На слабо

Глава 1

"На поезд до станции Пятницкое шоссе посадки нет!" - нудел голос по второму разу. "Просим освободить вагоны и отойти от края платформы. За нахождение в поезде, следующем в тупик, предусмотрена ответственность в соответствии..."

- Ну что, зассал? - спросил Шишак и слегка ткнул меня локтем в бок, под рёбра.

- Ничего не зассал! Видишь, машинист стоит?

Мужчина в синем кителе с красной фирменной буквой М на груди и впрямь стоял на платформе в конце поезда. Правда, до последнего вагона было приличное расстояние, а на нас он не обращал никакого внимания, но мне теперь годилась любая отговорка. Я и так уже сто раз успел пожалеть, что ввязался в эту историю, проклял себя за длинный язык, а Шишака и Гуню - за ехидство и хитрость, которыми они спровоцировали меня на враньё и подловили на нём же.

- Точно, зассал! - заявил Гуня и цыкнул зубом, сплëвывая прямо на пол. Какая-то тётка возмущённо вытаращила глаза и набрала воздуха в грудь для гневной отповеди, но Гуня зыркнул в её сторону и повернулся задом. Плевать ему было на недовольных окружающих, во всех смыслах.

- Не зассал! – прошипел ему я, - Пусть только машинист отвернется!

- Не надо, Миш! - сдавленным голосом пискнула Машка.

- "Ниня-дямись"! - передразнил Гуня. Я посмотрел ему в глаза зло, предупреждающе, но он только оскалился, довольный, демонстрируя свои редкие жёлтые зубы. На моё недовольство ему было тоже плевать.

А стоило мне повернуться к Машке, чтобы попросить ну хоть её-то не вмешиваться, ведь ради неё стараюсь! - Гуня толкнул меня в спину, да так, что я кубарем полетел прямо в пасть шипящего, закрывающего двери вагона.

Ориентация в пространстве вернулась не сразу. В кромешной темноте вагон раскачивался и громыхал так, что я ещё дважды приложился носом: сперва об стену, затем о металлический поручень - прежде чем сумел подняться на ноги.

- …М-м-мать!

Ни от боли, ни от ругани легче не стало. Глаз не различал даже пальцев на руке. Почему так темно? Обычно, когда на станции машинист гасит свет, намекая пассажирам на окончание поездки, в вагонах настаёт полумрак. Но как только все выйдут, плафоны зажигаются вновь.

Обычно. Только не в этот раз. Понятно конечно, что в тоннеле нет такого яркого освещения, как на станции, но не должно же быть совершенно темно, чëрт возьми? Как у таракана в брюхе!

Зря я подумал про таракана. Не люблю насекомых. Вот жаб, мышей, даже змей - любых гадов, вызывающих у обычных людей страх и омерзение, я воспринимаю спокойно, а безобидные мокрицы, двоехвостки и всякие там чешуйницы с самого детства наводят на меня совершенно иррациональный ужас. В одиночестве и абсолютной темноте - особенно.

Пол всё сильнее ходил ходуном. Я вцепился в поручни обеими руками, силясь удержаться на месте. Ну не должно же вагон трясти вверх-вниз, хоть он и пустой? Нет в метро таких ухабов и таких скоростей, на которых пассажир не в состоянии на ногах устоять!

При этом грохот колёс на стыках рельсов - пропал. Может, у меня просто уши заложило? Или галлюцинации? Когда это гул моторов сменился громким, но совершенно неуместным частым перестуком? Словно хруст суставов тысячи маленьких ног, словно трущиеся друг о друга хитиновые чешуйки…

Накатила тошнота. Поручень стал мягким и липким, захотелось немедленно отдёрнуть пальцы от той гадости, за которую я держался. Но одновременно захотелось вцепиться покрепче, потому что под ногами тоже стало мягко. Колени у меня подгибались, как у припадочного за секунду до обморока. В горле застрял горький комок – только потому и застрял, что в нос ударило страшное удушающее зловоние, не позволяя ни вздохнуть, ни даже просто открыть рот.

Наверное, я в конце концов упал бы, не выдержав, да только вдруг справа и слева промелькнули две узкие полоски света. Ну, знаете, когда заканчивается перегон между станциями, свет не должен ослеплять пассажиров. Для этого за несколько сотен метров до выезда в тоннеле вешают тусклые длинные лампы. Чем ближе конец пути, тем чаще мелькают они за стёклами.

Стёкла! В брюхе насекомого не может быть стёкол! Я поднял взгляд и облегчённо выдохнул. За вполне обычными квадратными окнами с закругленными углами мелькали вполне обычные стыки железобетонных плит тоннеля и вполне обычные чёрные бухты силовых кабелей. Я ехал в самом обыкновенном вагоне метро с равномерно покачивающимся полом, под которым гудели моторы и громыхали колёсные пары.

- Ничего себе, глюки! Такого со мной ещё не бывало! Надо что ли… Таблетки какие-то попить?

За окнами моргнули ещё две лампы и я опомнился. Лампы – значит, скоро конец перегона, появятся люди, а я ещё не сделал главное!

Трафарет и баллончик с краской лежали в рюкзаке за спиной. Гуня требовал, чтобы рисунок был нанесён обязательно на окна. На светлых стенах, дескать, чёрная краска будет слишком заметной, её тут же кинутся оттирать, а на стекле увидят не сразу и в первую очередь те, кому надо.

Ещё две лампы. Успеть бы нанести хоть один трафарет. Скажу потом честно, что не успел больше, перегон слишком короткий.

Я приложил листовку, придавил верхние углы пальцами, направил сопло баллончика, как по инструкции, на расстоянии около 30 сантиметров, перевёл взгляд на окно…

Девушка, смотревшая на меня снаружи, была однозначно, безоговорочно мёртвой. Глубокие царапины на рыхлой серой коже не кровоточили, зрачки заплыли подсохшими бельмами. А главное, свëрнутая под почти прямым углом шея склоняла голову на правое плечо. Девушка была мертва, но каким-то образом удерживалась на окне несущегося по тоннелю поезда.

Я заорал и отпрыгнул, и споткнулся о свой же рюкзак, и упал. А она – проследила за мной, чуть повернув голову. Совсем чуть-чуть, но я заметил, отличил это движение от мельтешения слипшихся прядей волос на ветру.

Эта тварь с высохшими глазами должна была быть совершенно точно слепой, но она совершенно точно меня видела!

Я заорал ещё раз и, не пытаясь даже встать, так на карачках и пополз к противоположной стене. В одной руке баллон, в другой – трафарет с рекламой, но вовсе не потому, что я хотел закончить дело, просто пальцы сжались судорожно. Если я чего и хотел, так это чтобы поезд скорее вынырнул на освещённую, полную людей станцию.

За спиной мертвячки мелькнула очередная лампа, просветив насквозь, словно тусклый луч на секунду перекрыло не человеческое тело в драной рубашке, а грязно-белая тушка медузы, вынутой из воды под солнце. Губы девушки дрогнули в злобной гримасе. Следующая лампа заставила болезненно исказиться всё её лицо. С третьей вспышкой она мгновенно исчезла вся, целиком.

Звук моторов сменил тональность с визгливого разгонного на бас торможения. Вагон залило светом, который показался мне на секунду нестерпимо ярким.

Я вскочил с пола и увидел, что поезд прибывает к станции. К той же, от которой уходил, только к другой платформе, во встречном направлении. И толпа пассажиров, и Машка, и Шишак с Гуней – всё осталось здесь совершенно таким же, как и несколько минут назад.

Я подхватил с пола рюкзак, сунул туда по-прежнему чистый трафарет и краску, подбежал к дверям. Входящие пассажиры не обратили на меня внимания, им единственный человек в пустом вагоне странным не показался, и они даже посторонились, давая пройти. Но Гуня и Шишак бесцеремонно подхватили меня за руки и силой втащили обратно.

- Ну, где? – спросил один, оглядывая окна вагона.

- А я говорил, он зассыт! - показал зубы второй.

- Да нет, я…

- Что? Что ты? Кинуть нас решил? – две пары рук придавили меня к двери с надписью «Не прислоняться». – Это хорошо, Гунь, что мы решили проверить, а то бы он лепил нам, что работа сделана.

- Да нет же, я…

- Слышь, козлина! – локоть Шишака весьма чувствительно въехал мне под ребро. – Ты деньги взял? А дело не сделал?

- Не трогайте его! – Машка попыталась оттолкнуть их, влезть в середину, что в общей толчее было бы не просто сделать даже здоровенному Шишаку, куда уж ей? – Миша, какие деньги, о чём они говорят?

- Маш, не лезь! Я потом тебе всё объясню.

- Да, не лезь, Маш! – Гуня не сильно, но уверенно отпихнул её.

- Не трогай её! Я верну вам деньги!

- Э, нет! Так дела не делают! Ты обещал? У тебя что, не слово, а тряпка?

- Во-во, мы на тебя понадеялись, время своё потратили. А работа не сделана. Хочешь вернуть – с тебя компенсация сто процентов.

- Да вы что, у меня нет…

- Тогда отрабатывай! – рыкнул Гуня, наклонившись так близко, что вонь от его нечищенных зубов заставила отвернуться.

- Только не в вагоне! – взмолился я – Где угодно! Но тут… Не могу, не получится у меня!

Я ждал, что они будут принуждать, заставлять, угрожать, что «поставят на счётчик». Но они быстро переглянулись и Гуня вдруг легко и даже как-то радостно согласился.

- Ладно, - кивнул он, скалясь, - Где угодно, так где угодно. Но смотри, никто тебя за язык не тянул!

Будильник в часах тихонько пискнул, показывая 01.00.

Меня трясло. Остекление ларька защищало от сквозняка, гулявшего по переходу туда и сюда в такт с прибытием поездов, но не могло спасти от холода. Под землёй всегда прохладно, а после захода солнца ветер выстудил помещение за каких-нибудь полчаса. Отопления в закрытой на ремонт торговой секции, разумеется, не было.

Сидеть приходилось без движения, чтобы не привлечь к себе внимание кого-то из пассажиров, пробегающих мимо пыльных витрин с одной ветки метрополитена на другую. Я сглупил, отправляясь сюда вечером в той же одежде, в какой ходил днём, теперь страдал.

Но не только от холода, нет, не только.

В давно пустующем ларьке было грязно, мерзко и противно. В мусоре, толстым слоем разбросанном по пыльному полу, что-то шуршало время от времени: то тут, то там. Разглядеть, что именно, можно было бы при помощи фонарика, но как раз его-то я и не мог включить, чтобы не привлечь внимание снаружи и не сорвать уже второй раз всё дело. Так что я сидел смирно и пытался убедить себя, что ничего страшного не происходит, просто шарят по углам вездесущие крысы. Крыс я не боялся, они твари умные и не полезут ко мне без причины.

Хуже стало, когда крыса на самом деле появилась. Выползла из щели под дальней пластиковой перегородкой, внимательно посмотрела в мою сторону. Не сочла за угрозу, пробежалась туда-сюда вдоль стены, опять замерла. Она тоже услышала это «шур-шур-шур». Подобралась, с быстротой пули бросилась под кучу скомканной оберточной бумаги, завозилась там – и вынырнула с добычей.

Вообще, я думаю, когда собираешься сделать кое-что противозаконное, любому нормальному человеку будет не по себе. В темноте в присутствии крысы – тем более. А уж от понимания, что всё это время ты находился не только в присутствии крысы…

Короче, когда хищница пробегала мимо, я разглядел, что именно она несла в зубах. Представьте себе охотничью сосиску, которая извивается в попытках вцепиться в морду врага сотнями маленьких тонких лапок!

Да, вот тут мне стало совсем нехорошо. Я сжался под прилавком ещё сильнее и шепотом умолял крысу вернуться. Потому что она ушла, а скрипы и шорохи остались. И самоуговоры, что мне показалось, в наших широтах не живёт такая мерзость, что сейчас для них слишком холодно, да и чем они могут питаться в пустом переходе метро? – все эти логичные резонные доводы рушились при очередном «шур-шур-шур».

В коридоре как будто бы стало темнее. Воображение нарисовало, что кто-то встал напротив ларька и заглядывает через стекло, смотрит прямо в мою сторону. Высунуться и проверить? А если там и вправду кто-то стоит? Например, тот здоровенный охранник в последний раз обходит станцию? А если… если там ОНА?

Наваждение исчезло, как только вдалеке послышались шаги и голоса. Я не утерпел, осторожно выглянул из своего закутка. Двое крупных небритых мужчин в оранжевых жилетах поверх серо-синей униформы покрутили что-то в стене, потянули в четыре руки – и поперёк коридора встала массивная перегородка. Света сразу стало вполовину меньше. Мужики остались по ту сторону перегородки и некоторое время еще брякали там ключами, фиксируя конструкцию. Это означало, что никто больше не пройдёт коридором до самого утра. Пока ещё можно спуститься на платформу через другой, дальний выход, но и там через каких-нибудь полчаса прогрохочет последний поезд. Не успеешь – останешься под землёй до утра.

Как только шум прекратился, а голоса окончательно затихли, я вылез из-под прилавка. Надо скорее делать дело и уходить. Осторожно сдвинув стекло, я пригнулся и выбрался из ларька в гулкий коридор. О видеокамерах, прикрученных под потолком, Шишак обещал вчера позаботиться. Надеюсь, не соврал. У меня с собой баллон черной краски, я мог бы и сам забрызгать объективы, но для этого надо подойти вплотную, а это значило - гарантированно попасть на запись.

Внизу, под полом, перестукивал колёсами набирающий ход поезд, один из последних. Невольно подумалось, что я буду делать, если, закончив дело, окажусь на платформе один? Нет, в пустой вагон не сяду ни за что, лучше уж поднимусь на поверхность и пойду до дома пешком…

Жирная сороконожка, неожиданно пробежавшая прямо перед ногами, заставила выругаться и замереть на полушаге. Где она? Нет, пол совершенно чист от стены до стены. Опять глюки. Бросило в жар, уши прямо-таки заполыхали. Когда вернусь домой, надо обязательно под каким-нибудь безобидным предлогом спросить у матери, какие бывают таблетки от нервов, чтобы всякая дрянь не мерещилась. Она фармацевт, она знает.

Медленно опустил ногу. Кровь стучала в ушах, но кроме этого в подземелье не долетало ни звука. Не слышно было ни шума машин сверху, ни гула эскалаторов снизу, в гулкой каменной кишке стояла просто гробовая тишина. И… шорох?

Я резко обернулся. Никого! Что же это такое, а? Надо успокоиться. Здесь никого нет. Вон там, всего в сотне шагов, за поворотом - стеклянные двери, там кассы и охранники у турникетов, том можно спуститься на платформу или подняться на поверхность. Хватит трястись, надо быстренько выполнить, что обещал, нанести с десяток трафаретов на стены, и скорее проваливать!

Скинув одну лямку рюкзака, я потянулся пальцами к застёжке и только тогда заметил силуэт за стеклом. Прямо перед лицом, в двух шагах. Она стояла там, за витриной, где минуту назад сидел я. Всё в той же белой рубахе, с заломанной на плечо башкой, она вперила в меня слепые глаза и улыбалась. И вот это хищное искривление тонких сухих фиолетовых губ выглядело ужаснее всего, хуже свёрнутой шеи и бельм на глазах.

Отшатываясь, я от неожиданности заорал. Да так, что короткий мой вопль должны были услышать даже у касс. Что у касс, он наверняка долетел и до другого конца платформы!

Мертвячку, казалось, нисколько не волновало, что на крик кто-нибудь прибежит. Нет, она улыбнулась шире, показав чёрные гнилые дëсны и острые тонкие зубы. Чуть шевельнула кистью руки, поманила пальцем, а когда я, мыча, замотал головой из стороны в сторону, протянула руки к витрине. Она знала, на какой секции стекло сдвигается в сторону!

У меня вряд ли было в запасе больше нескольких секунд, и терять их я не стал. Рванул со всех ног к выходу, бежал так, что через минуту кровь забарабанила в ушах, начало жечь горло, а перед глазами пошли разноцветные круги. Я даже не подумал в тот момент, что спуск к платформе не появляется в поле зрения слишком долго. Заботило только одно: стремление убраться поскорее и подальше.

Когда ноги одеревенели от напряжения и стали заплетаться, я позволил себе сбавить скорость и обернуться. И чуть снова не заорал. Мертвячка уже выбралась из витрины и стояла прямо по центру коридора, торжествующе скалясь. Нас разделяло метров десять, не более.

Взглянув в противоположную сторону, я не поверил глазам. Конец коридора, которого я давно уже должен был достигнуть, на деле не стал ближе ко мне, а вроде бы даже наоборот, отдалился.

Касаясь стены рукой, я пошёл вперед, вспомнил про чудовище, обернулся. Оно стояло на прежнем месте и вроде бы не пыталось преследовать, однако расстояние до него явно уменьшилось. Я заскулил, кусая губу, снова попытался бежать. Потом вдруг понял, развернулся боком – так, чтобы на ходу видеть мертвячку. Да, правильно, вот теперь она отдаляется! Когда на неё смотришь, можно отойти подальше!

Девушка недовольно заворчала, протянула в мою сторону руки. Я опять помотал головой. Расстояние всё увеличивалось. Но рано радовался: стоило мне проверить, далеко ли ещё до выхода, и повернуть голову обратно, жуткая тварь оказалась едва ли не на расстоянии вытянутой руки.

Я увернулся от длинных тонких пальцев, взвыл, уже не таясь, забыл про усталость и побежал снова. Полубоком, стараясь не выпускать мертвячку из вида, боясь даже изредка бросить взгляд за спину. Она не стала долго ждать: как только поняла, что я раскусил её фокус, оскалилась и заковыляла следом.

Осознание, что она может гнаться за мной на своих двоих, снова обдало меня ужасом. Похоже, бегать мертвая девушка не могла, при каждом шаге сильно подволакивала одну ногу, однако же шаркала следом размеренно и неотвратимо. И «нормальных» шагов её я боялся сильнее, чем совершенно мистических фокусов с коридором, конца которого я всё никак не мог достичь.

Там, куда доходила мертвячка, лампы гасли, погружая дальний конец коридора в непроглядную тьму. Я торопился, как мог.

Потом я поскользнулся. Ничего удивительного, если бежишь задом наперед по гладким гранитным плитам. Поднимая взгляд, я уже знал, что мёртвая тварь будет стоять надо мной, в какой-нибудь паре шагов.

- Отвали! – прокричал я, сумев проскользнуть буквально в сантиметре от обломанных чёрных когтей. – Отвали, слышишь! Что тебе надо от меня?!

Она шагнула вперед, мне пришлось поползти спиной вниз, словно перевёрнутый кверху лапками таракан, отчаянно толкаясь подошвами и ладонями в пол, только так можно было оставаться на расстоянии и при этом не спускать глаз с кошмара, воняющего гнилью и смертью.

Мертвячка щелкнула зубами, досадуя, что опять не дотянулась, потом тихо противно захихикала и пошла следом. Она не спешила, ей как будто нравилась игра в догонялки. По правилам которой, если я ошибусь ещё хотя бы один раз, наступит конец.

Ползти было трудно, очень мешал полуоткрытый рюкзак. После очередного судорожного рывка клапан на нём отогнулся и баллон с краской теперь громко брякал об пол. Еще через два-три рывка, когда я решил, что отполз достаточно, чтобы попытаться встать, он окончательно выпал и загрохотал по кафелю.

Я подобрал баллон без какой-то определенной цели, просто чтобы иметь хоть что-нибудь в руках. Брызнуть струёй в мёртвую морду, врезать по рукам в попытке сломать протянутые пальцы – такие идеи могут прийти в голову, когда дома в тёплом кресле строишь планы. А если зловонный мертвец прямо сейчас идёт по твою душу ночью в безлюдном коридоре, из которого к тому же невозможно убежать… В общем, я просто вцепился в баллон, вытянул руку как можно дальше, вдавил кнопку и провёл на полу между собой и мертвячкой жирную чёрную линию.

Успел отползти шага на три, когда она подошла к черте, остановилась и наклонила голову, хотя со свёрнутой шеей склонить её сильнее было, пожалуй, невозможно. Но она попыталась, будто бы и впрямь могла видеть что-то своими сухими бельмами.

Полоса на несколько секунд привела мертвячку в растерянность. Я воспользовался заминкой, чтобы сперва подогнуть под себя колени, потом встать, осторожно распрямиться. Неужели и вправду сработало?

Я отступил на два шага, зачем-то присел и провёл ещё одну жирную черту. Девушка повернула лицо на меня – вот теперь оно стало по-настоящему злым. Она издала жуткий утробный звук и шагнула вперед гораздо резвее, чем раньше. Я же, сделав пять шагов спиной вперед, нарисовал третью черту.

План был абсурдный, но по поведению мертвячки я сразу же почуял, что он должен сработать. Допустим, до поворота сто шагов, между двумя линиями – пять, за третьей – десять. Если я буду отмечать чертой каждый отрезок и считать их, я буду точно знать, сколько прошёл. После двадцатой черты коридор должен кончиться. А эта тварь, если не спускать с неё глаз, не сможет утащить меня обратно!

Мертвячка шипела, аж чёрные брызги из пасти летели, и шагала ко мне скорее. Из-за сломанной ноги она едва не заваливалась набок и нелепо взмахивала руками, чтобы держать равновесие. Это походило на самый ужасный танец, какой может придумать хореограф, если он наркоман и психопат одновременно. Но и таким макаром тварь двигалась очень шустро, у меня аж волосы на затылке вздыбливались, когда приходилось останавливаться ради очередной черной линии.

Я пятился и рисовал, пятиться и рисовал, молясь только, чтобы нога опять предательски не скользнула. Кажется, меня в тот момент окончательно накрыло истерикой, я что-то говорил ей, может быть даже кричал, не помню. Кричал, рисовал и пятился.

У девятнадцатой линии тварь вдруг остановилась. Я, ожидая очередного фокуса, очень осторожно сделал ещё шаг назад, и тут рука моя нащупала угол стены – долгожданный путь к спасению. Не смогу выразить, какое невероятное я испытал тогда облегчение. Немного злорадствуя, присел и нарисовал у ног последнюю, двадцать вторую чёрту. Совсем немного, выходит, ошибся в расчётах.

Очень хотелось взглянуть туда, за поворот, но наступать на грабли, по которым и без того прошёлся дважды, не хотелось. Глаз с умертвия я не спускал, даже старался не моргать лишний раз. Но и броситься за угол без оглядки тоже не решался, поэтому замялся на какое-то время.

- Ну что, съела? – спросил я, чтобы прервать возникшую паузу. Тупая шутка, вообще неуместная, но девушке понравилось. Она показала мне целую сотню острых как иглы зубов, ткнула в мою сторону длинным чёрным когтем и расхохоталась. Смех её перешёл в визгливый клëкот, истеричное бульканье, глаза вспыхнули кровавым огнём.

Ноги мои опять стали ватными, перестали слушаться. Казалось, что они вот-вот сами понесут меня обратно, прямо к этой твари. Вынести этот ужас ещё хоть минуту было бы выше моих сил, поэтому я сделал единственное, на что хватило фантазии. Швырнул в мертвячку баллон с остатками краски, и как только она замолкла, ухватился обеими руками за край стены, оттолкнулся и нырнул за угол. К платформе с людьми, к спасению.

Но вместо этого полетел в черноту.

Звонил телефон. «За-а-чем тебе горы вот такой вышины? За-а-чем тебе реки вот такой ширины?»

Это мой звонок. Наверное, утро уже, будильник сработал, надо вставать. Но я никак не мог разлепить глаза, проснуться не было сил. Ещё пятнадцать минут, оставьте меня в покое, пожалуйста!

Внезапно пришли воспоминания, все разом. Пробил холодный пот от понимания, что я вовсе не сплю. И я не дома в кровати, а где-то в холодном тёмном месте. Под спину больно давит твёрдое и острое, а звук телефона разносится многократным эхом, словно…

Посреди пустой станции метро.

Я сел рывком, сонливость рукой сняло. Место выглядело незнакомым, старым и заброшеным. Отбитый со стен кафель, ржавые потëки, пол в кучах мусора и чёрных пятнах. Даже если при помощи воображения убрать это всё и добавить немного света, определённо, на такой станции бывать мне никогда ещё не приходилось.

В тишине слышалось редкое капанье воды с высоты и тихие вздохи-шорохи в черных, ничем не освещенных арках, ведущих к платформам. Освещение в виде единственного надтреснутого плафона, покачивавшегося надо мной, выдавливало из мрака небольшое жёлтое пятно, настолько слабое, что сходило на нет уже в пяти шагах. Невдалеке подавала признаки жизни ещё одна лампа, длинная белая, но неимоверно грязная. Ртутная лампа так называемого «дневного света», в которой давно сгорел конденсатор, а потому она вспыхивала периодически, гудела-светила пару секунд и с лёгким щелчком гасла, оставляя только мерцающее розовое пятно на одном конце колбы.

Когда эта лампа горела, можно было разглядеть за ней глухую поперечную стену, выложенную светло-коричневой плиткой. Наверное, раньше стена была украшена барельефом, сейчас об этом свидетельствовал грязный контур на кафеле, дыры в местах креплений и куча каменной крошки на полу.

Я силился припомнить, как оказался на станции. Последним воспоминанием в голове оставалась всё та же темнота и пустота, чувство падения в пропасть. Что там было, эскалатор разобрали и не огородили, а я свалился внутрь? Нет, тогда я просто переломал бы руки-ноги, а то и убился бы, разбрызгав мозги по моторам и шестерням. По крайней мере, вывалиться сюда я никак не мог, потолок над головой цел, хоть и очень грязен.

В таком случае, куда я провалился? Кто подхватил меня и как перетащил в заброшку? Непонятно. А что понятно? Пока понятно только одно: с этой стороны выхода на поверхность нет, надо искать с другой.

Стоило так подумать, вдали, примерно в середине станции, засветилось зеленоватое пятно, а секунду спустя тишину разорвал тонкий детский голосок: «За-а-чем тебе горы вот такой вышины? За-а-чем тебе реки вот такой ширины?»

Тьфу ты, телефон. Почему он так орёт, я же, вроде, ставил его на беззвучный? Надо скорее выключить, пока… Пока что? Это наверняка мама звонит, надо скорее ответить, позвать на помощь, попросить…

Совершенно точно, звонила не мама. Я определил это еще до того, как подошел к темной куче, вблизи оказавшейся моим рюкзаком, бессовестно выпотрошенным и вывернутым наизнанку. Телефон лежал сверху, надрываясь: «А-а-а, крокодилы-бегемоты! А-а-а, обезьяны-кашалоты!..» - вот только ни имени, ни номера абонента, ни даже надписи «номер не определен» на экране не было. Только две кнопки: зеленая – принять вызов, красная – отклонить.

Да, и было еще одно. Батарея, которая лежала отдельно от телефона, в паре шагов. Она была отколота, а скорее даже вырвана из корпуса, так что куски пластика торчали острыми краями по бокам от элемента питания. Тем не менее, телефон верещал, экран его ярко светился, отчего сумрак со всех сторон казался темнее и жутче.

«Ну конечно, ну конечно! Если ты такой ленивый! Если ты такой пугливый!..» - песенка звучала издевательски. Да, я сам давным-давно установил её в качестве рингтона. Тогда мне казалось, что это весело, теперь же я буквально кожей ощущал, что звонящий, кем бы он ни был, с помощью этого куплета специально издевается надо мной. Так же Шишак с Гуней травили меня недавно, заявляя, что я зассу нарисовать граффити в вагоне.

Схватив трубку, ткнув в зеленую кнопку, я поднёс динамик к уху.

- Ал.. Ало!

Я старался, чтобы фраза прозвучала как можно более твёрдо. Вышло так себе, с панической запинкой. На том конце молчали.

- Ало, кто это? – я изо всех сил хотел произнести эту фразу зло и вызывающе, но когда уже открывал рот, в трубке послышалось негромкое бульканье, и голос мой сорвался, дал петуха. Я узнал этот смех.

- Ты?! Этого не может быть! Тебя вообще не может быть, ты же мёртвая!

Бульканье послышалось отчётливей и громче.

- Чего тебе надо от меня?! – заорал я тогда.

Смех оборвался.

- А тебе? – прохрипела трубка. – Что нужно тебе?

- Уйт… - я сглотнул и выговорил со второй попытки, - Уйти отсюда!

- Уйти? - Трубка захихикала. – Ну что ж, иди!

С громким хлопком, какой издаёт повёрнутый в темноте рубильник или магнитное реле в распределительном шкафу, дальний конец станции осветился. Не ярко, всего двумя плафонами, остальные давным-давно висели расколотыми, но всё же света теперь хватало, чтобы разглядеть блики на балюстраде уходящего ввысь эскалатора.

- Что, вот так просто? Или это какая-то ловушка?

Надтреснутый голос, словно через силу выдавливающий каждый звук, произвёл новую серию смешков. Да, действительно, мой вопрос звучал чудовищно глупо, с учётом окружающей обстановки. На кой чёрт устраивать мне ловушку, если я только что валялся тут на полу, беспомощный, в полной её власти? Воспаленная фантазия мигом нарисовала мне сразу несколько вариантов – зачем, но я решил не думать об этом и просто идти к свету.

Сначала показалось, что эскалаторы стоят. Было бы удивительно иное, посреди царящей здесь полной разрухи. Что ж, решил я, не самая большая на сегодня беда, выберусь и по стоящему. Только вблизи стало ясно, что дело куда хуже. В двух проёмах из трёх ступеней не было вообще, а в последнем они стояли криво, перекосившись на один бок. За вывороченными пластинками фанерной обшивки виднелись то ли цепи, то ли тросы внутренних механизмов.

Я попытался разглядеть что-нибудь вверху, опираясь на чёрную резиновую ленту-поручень, но и выше тьма царила непроглядная. Даже не разобрать, насколько длинный предстоял подъём.

Телефонная трубка мерзко забулькала.

- Здесь нет выхода, – признал я очевидное. – Ты же сказала, что отпустишь меня?

- Не-е-ет. Отпустить я не обещала. Это ты сказал, что хочешь уйти. Выбирай, какой дорогой?

Я ещё раз оглядел темные полосы между балюстрадами.

- Что тут выбирать, они же все одинаковые?

- Не совсе-ем! Один посложнее, другой попроще, а третий, мой любимый, – самый верный!

На этих словах сверху, из черноты в проход выпала толстая веревочная петля и закачалась взад-вперёд, словно маятник на часах в логове маньяка. Я невольно отшатнулся под сиплое бульканье трубки.

Внутри всё сразу сжалось, наивная надежда, что мертвячка сжалится и на самом деле выпустит меня, угасла быстрее, чем минутой ранее появилась.

Мозг лихорадочно искал какой-нибудь выход. Я потрогал обшивку между балюстрадами. Может быть, если поползти здесь, хватаясь за основание расколотых светильников… Но тонкий пластик предательски прогибался от нажима пальцев, а значит – никакой основы под ним нет и вес человека, даже такого худосочного как я, он не удержит.

Тогда я подошёл к крайнему проему и осторожно попытался наступить на перекошенные ступени. Они заскрипели и качнулись, а стоило надавить посильнее – с лязгом обвалились, цепляясь за что-то железное и грохоча обломками далеко внизу. Судя по звуку, громовым эхом прокатившемуся по всей станции, яма тянулась вниз этажей на пять.

Я повернул боком искалеченный телефон, вспомнил про кнопку на корпусе – чем черт не шутит? – надавил её, и о чудо, лампочка зажглась! Но толку от неё оказалось немного, ни до дна ямы, ни до вершины подъёма луч не доставал.

Грохот пометался ещё немного от стены к стене и окончательно стих, опять тишину нарушал лишь сдавленный смех в трубке. Накатила тоска и отчаяние.

- Ну чего тебе от меня надо? – голос едва не срывался в плач. - Ты сказала, что я могу уйти!

- От меня так просто не уходят, - раздался голос, неожиданно чёткий и громкий. Я обернулся и выставил перед собой луч фонаря, мою последнюю защиту.

Она стояла на расстоянии вытянутой руки, довольно скалилась во весь рот, острые иглы зубов далеко выступали за тонкие линии губ. Когда тварь говорила, губы и рот не шевелились, словно сдавленный голос шёл из-под искусно нарисованной маски.

- Я никого не заставляю приходить ко мне. Но уж кто стал моим, уйти не сможет!

- Я не твой! Я к тебе не приходил! – прокричал я, едва не срываясь на визг.

- Неужели? Тогда что ты здесь делаешь?

- Это не я! Я не сам! Меня… меня заставили!

- Не имеет значения. Ты всё равно мой.

- Нет!

- Да-а! Неизбежно! Ты можешь смириться или сопротивляться, но я всё равно тебя получу!

- Нет! Нет! Нет!!!

Я направил луч лампочки ей прямо в глаза, и мертвячка совсем по-человечески качнулась, отводя лицо в сторону. Тогда я нырнул мимо неё в темноту станции, побежал. Увидел впереди стену, свернул в сторону и чуть не полетел с края платформы на ржавые рельсы, покрытые толстым слоем грязи. В последний момент смог сгруппироваться и каким-то чудом приземлился нормально, всего лишь подвернув ногу.

Мертвячка дико, жутко, раскатисто хохотала наверху. Свет на станции погас, и только слабая лампочка телефона в нарушение всех законов физики продолжала светиться в моих руках. Я бросился к туннелю, подсвечивая путь и не оборачиваясь, чтобы не споткнуться о какой-нибудь кабель или торчащую из шпалы головку болта.

Отзвуки смеха через некоторое время пропали, их перекрыл другой звук. Он нарастал постепенно, заполняя собой тоннель.

- Поезд! – уверенно сказал я сам себе. – Это поезд! Надо подать знак машинисту. Он остановится, должен остановиться!

Состав, грохоча, показался далеко впереди. Наверное, очень далеко, потому что вместо яркого пятна фар я сперва различил лишь неясное свечение. Я выпрямился во весь рост и замахал руками, пусть даже на таком расстоянии меня могли ещё и не видеть.

Шум стремительно нарастал, а свет ярче не становился. Появилась мысль, что фары могут быть неисправны, но это была защитная мысль разума, не желающего принимать правду. Правда, и я это уже понял, заключалась в том, что никаких фар впереди не было.

Клацая тысячей суставов, гигантская сколопендра пронеслась по тоннелю, подхватив меня с путей острыми мандибулами и зашвырнув в чёрную зловонную пасть.

Гуня сидел на детской площадке, под турником, с двумя незнакомыми парнями, внешность которых оставляла впечатление о ярой приверженности популярным спортивным брендам и низком интеллектуальном уровне, как и у самого Гуни. Все трое смотрели видео на экране смартфона и дружно ржали, преувеличенно тыча пальцами в экран и хлопая себя по коленям ладонями.

Я подошел поближе. Гуня поднял глаза, натянул удивлённо-радостную улыбку, словно только что меня увидел, и воскликнул:

- О, а вот и наш герой! Тебя что, уже выпустили?

Не давая ответить, он вскочил, схватил мою руку и стал трясти ее своими ладонями, продолжая дебильно лыбиться.

- Ну давай, давай, колись, как отмазался? Почему не закрыли тебя? Что ментам сказал?

- Поч-чему не закрыли? – я заволновался, язык сразу же стал заплетаться. Я заметил это за собой пару дней назад, но мать успокоила, что это побочка от седативных таблеток, всё пройдёт постепенно. – Каким мен-нтам?

- А они что, до сих пор не приходили? – Гуня вроде бы удивлялся, но мне его гримасы казались не сочувственными, а скорее ехидными, словно вот-вот он отмочит какую-нибудь свою очередную подлость.

- А поч-чему должны?

- Да ладно, ты разве не знаешь? Ты же у нас теперь звезда интернета! Парни, харэ ржать, дайте ему зазырить!

Он выхватил смартфон и повернул ко мне экраном. На нём не сразу удалось разобрать происходящее из-за плохого качества съемки и необычного ракурса. Несколько секунд понадобилось, чтобы до меня дошло: на записи нелепая маленькая фигурка ползает по полу, дёргает ручками и ножками, истошно орёт. Иногда она с кем-то неразборчиво разговаривала, иногда падала на пятую точку, визжала и начинала крестить воздух. Потом вдруг спохватывалась, выставляла перед собой другую руку, в которой угадывался продолговатый металлический цилиндр – и на полу появлялись длинные полосы, нарисованные чёрной краской.

За счет расположения камеры сверху слева, под потолком, на записи просматривался почти весь коридор. Пустой. Никого, кроме несчастной фигурки, на экране не было. Ни души, ни живой, ни мертвой.

У меня перехватило дыхание. Кто-то наложил на видео издевательскую задорную музыку, на фоне которой метания человечка смотрелись еще более глупо. Когда он – я – снова плюхнулся на задницу, раздался примонтированный пукающий звук, и вся троица загоготала, едва не катаясь по земле.

- Видал, да? Видал? – Гуня утёр несуществующую слезу. - Миллион просмотров!

- Но Шишак же… Камеры… Обещал… - я от обиды и потрясения не мог сформулировать мысль.

- Ты не подумай, он не специально! Одну только пропустил! – заверил Гуня. – Зато какой зачётный видос! Я думал, ты теперь долго не появишься, после такого ведь всего два варианта: либо к ментам, либо в дурку! Слушай, где ты нашёл такую зачётную дурь, поделись адресом? Я буду лучшим покупателем, твой товар в сто раз лучше моего, зуб даю!

И он снова выдал серию громогласных «аха-ха!», но на высокой ноте оборвал смех и внезапно с совершенно серьёзным, даже каким-то побледневшим лицом посмотрел мне за спину.

Я не успел обернуться, нечто большое и холодное обхватило мою шею сзади словно стальными тисками. Я трепыхнулся, но ноги уже сами собой подкосились, а глаза обморочно закатились.

- Шишак, ты дурак что ли совсем? Ты зачем его придушил? – доносилось издалека, глухо, будто сквозь толстый слой ваты.

- Да ничего я его не душил! Он сам свалился!

- А нафиг ты его так напугал? Он же только что из больнички, мог и кони двинуть!

- Откуда я знал, что он нежный такой? В подвале каком-то три дня просидел, ничего не сделалось, а тут сразу с копыт!

- В коллекторе!

- Что?

- Не в подвале, а в коллекторе, возле очистных его бомжи нашли.

- Да один хрен!

- Давай, приводи его в норму, а то глянь, как трясёт!

- Может, скорую ему вызвать?

- Ну нафиг, так очухается. Осталась ещё таблетка у тебя? Сунь ему. Во, вот так, нормально. Не ссы, обморочный, сейчас попустит!

Зайдя за столб, перекрывающий обзор камере, я приложил трафарет к кафелю. Вдалеке послышались чьи-то шаги, но до них еще добрых метров пятьдесят, успею. В последний раз зыркнуть по сторонам, убедиться, что никто не видит, и надавить головку сифона. Две секунды, и можно тихо свалить, оставшись незамеченным.

На сегодня это последний. Даже фотографировать не буду, чтобы скинуть Гуне отчёт, он вечером поедет из училища домой и сам увидит. Осталось только одно дело, самое стрёмное, но самое выгодное, если считать по таксе. Если всё нормально пройдёт, можно будет считать аванс полностью погашенным, и даже какую-то копейку в гору себе записать.

Придётся, конечно, ради дела спуститься на станцию. Мне это давалось с большим трудом, при одном только упоминании метро начинали трястись руки. Ну да ладно, как-нибудь перетерплю. На худой конец… Нет, нельзя об этом даже думать, на сегодня уже всё! Всё, и точка!

В принципе, затруднений не возникло. Ненадолго замялся в дверях, но идущие следом пихнули в спину, поток пассажиров подхватил и втащил меня в вестибюль. Тогда я расслабился и таким же манером позволил своему телу проскользнуть через турникеты, на миг прижавшись сзади к одной нерасторопной тётке, обогнуть по широкой дуге контролёршу в синем кителе, игнорируя её окрик, и вскочить на эскалатор. Минуту спустя я уже был на платформе.

Час пик уже закончился, но народу внутри еще оставалось полно. Мамашка с коляской, трое парней с пивом, дед в смешной шляпе а-ля совдепия. Я прошел мимо них и плюхнулся на деревянную скамейку за первым же пилоном. Огляделся. Никто не смотрел в мою сторону, поэтому я не стал затягивать, быстро вынул из кармана свёрток, двумя пальцами просунул его между рейками и прилепил позади, с обратной стороны спинки. Поднялся, развернулся, внимательно изучил, не торчит ли край пакета между рейками. Нет, всё нормально. Не зная место, никто в своём уме не станет совать туда пальцы. А зная, легко найдёт, что нужно.

Сзади прогудел только что подошедший поезд. В потоке его пассажиров я и выйду обратно на поверхность. Всё сложилось как нельзя лучше, подумал я и повернулся.

На путях, у платформы, подрагивая то одной лапкой, то другой, вытянулась через всю станцию восьмидесятиметровая многоножка. Прямо передо мной её хитиновые пластины с хрустом разошлись, как двери, приглашающие внутрь, в черноту.

Закричать я не мог, побежать тоже. Пятясь, уперся ногами в скамейку и повалился на неё. Не может же этого быть? Все люди вокруг… Эта, с коляской… И эти, с пивом!.. Они что, ничего не видят?

Я вцепился пальцами в деревянный брус за собой, аж до боли, словно боялся, что меня подхватит поток воздуха и всосёт внутрь жуткой гадины. Мизинец что-то укололо, я тут же в панике выдернул кисть, но сразу понял – это не укус, это острый угол пакетика, только что спрятанного мной. А может?..

Нет, я ведь только что едва расплатился с Гуней… И Машка во время последней ссоры сказала… Но вот эта скользкая тварь, она такая огромная, такая ужасная! Как иначе я могу её прогнать?

Выдернув пакетик, я дрожащими руками принялся потрошить его, а потом с жадностью высыпал содержимое в рот. Вот так! Вот так, сейчас всё исчезнет!

Многоножка мигнула, засветилась изнутри. Я не удержался, посмотрел. Девушка с пепельно-белым лицом смотрела на меня, склонив голову на бок и чуть заметно улыбалась.

- Нет!!! – завопил я. Эта, с коляской, и эти с пивом, и тот со шляпой – все разом повернулись и посмотрели осуждающе, будто я спорю сам с собой и нарушаю их покой понапрасну. Я оглядел их всех, умоляюще протянул к ним руки, но они так же быстро утратили ко мне интерес и отвернулись, а та, что с коляской, даже выругалась и укатила от греха подальше.

Мне пришлось снова посмотреть в брюхо насекомого. Девушка со свёрнутой шеей уверенно кивнула и поманила пальцем. Указала на свободное место на кресле рядом с собой.

Я обнаружил, что уже стою теперь на самом краю платформы.

- Нет, нет, нет, не надо! Я не хочу! – сказал я и шагнул. Хитиновые створки с хрустом сошлись, врезав мне по рукам и по затылку. Я еще услышал, как кто-то кричал, как кто-то со стороны эскалаторов изо всех сил дул в свисток. В глаза ударил свет, по ушам - нарастающий гул, а потом всё прекратилось.