На грани сна

Мутные воды озера

Мутная вода у берега доходила до колен. Я чувствовала, как крохотные скользкие существа стремительно проносятся у ног, легонько касаясь лодыжек, но разглядеть их не получалось.

Вздрогнув от отвращения, я сделала попытку шагнуть к берегу, но едва шевельнула ногой, как почувствовала острую боль, будто невидимые существа вцепились в кожу сотнями крохотных зубов. Вода вокруг забурлила, показывая всю ярость тех, кто не желал мириться с моим присутствием в их обиталище. Несколько штук выпрыгнули из воды, длинные, мерзкие, похожие на червей с рыбьими плавниками и раздвоенными хвостами, они извивались и постоянно меняли цвет с ярко-бордового на фиолетовый и обратно.

Мне пришлось замереть, хотя внутри все переворачивалось от осознания, что эти твари касаются моих ног. До песчаного откоса было метра три, их надо как-то преодолеть, и при этом, желательно, не двигаться.

Сжав зубы от омерзения, я огляделась. Небольшое озерцо окружали громадные папоротники, высоченные, с листьями кислотно-салатового цвета. Они тихонько шевелились и шуршали, хотя не было и намека на ветер.

За ними возвышались голые стволы деревьев, без единого листочка. Длинные темно-коричневые плети, поднимались, казалось, к самым облакам, и все время находились в движении, будто ощупывая воздух вокруг себя. Они напоминали паучьи лапы, перебегающие по невидимой паутине.

Неожиданно на противоположном берегу озера кусты папоротника раздвинули детские ручонки, и к воде шагнул мальчишка в желтой футболке и синих плавках с белой полосой на боку. Он кончиками пальцев ноги коснулся воды, выдал радостный нечленораздельный звук, и, быстро стянув футболку через голову, прыгнул в воду.

Я вдруг совершенно позабыла о мерзких существах и стояла, вытянув шею. Появление мальчишки в этом месте казалось странным, неправдоподобным. Он звонко отфыркивался и снова нырял в мутную воду, которая бурлила и вспенивалась от быстрых движений его рук. Рядом с ним тоже кишели сотни бордово-фиолетовых существ, они появлялись и исчезали под водой синхронно с мальчишкой.

Он от души веселился и со смехом разбрызгивал вокруг мириады крохотных капель. Я не могла отвести взгляда от этого худенького тельца, так бесстрашно вспарывающего мутную воду. И в какой-то момент мне начало казаться, что после каждого погружения с телом мальчика происходят странные метаморфозы.

Сначала его бледная кожа приобрела зеленоватые оттенки, потом на локтях и коленях появились ороговевшие пластины, а между пальцев на руках расползлись тонкие полупрозрачные перепонки. На спине все явственнее проступали отдельные позвонки, которые постепенно перешли в удлиняющийся конусообразный хвост. И лишь лицо оставалось неизменным, теперь оно больше походило на маску с застывшей радостной улыбкой.

Вдруг мальчик вынырнул с такой силой, что взвился высоко над водой, сделал невероятный кульбит на фоне темно-фиолетового неба, разметав вокруг фонтан брызг, и без единого звука аккуратно ушел под воду. Моего лица коснулись мелкие капельки, и я инстинктивно зажмурилась. А когда открыла глаза, то увидела перед собой лишь непрозрачную гладь озера.

Во мне не было страха, лишь уверенность, что с мальчиком или с тем, кем он стал, все непременно будет в полном порядке. Но я ждала, с нетерпением ждала его появления. Легонько двинув ногой, я ощутила не жидкость, а что-то вроде студня, будто вода изменила свойства. Движения у моих ног прекратились.

Это был шанс выбраться из озера, но в этот момент снова зашевелились листья папоротника, и на берег шагнула женщина. Высокая, с бледной высохшей кожей, больше похожей на пергамент, обтянувший кости. Ее тело было обернуто плотной желтоватой тканью, закрепленной на поясе широким ремнем, выделанным из темно-зеленой чешуйчатой кожи.

На ладонях и стопах женщины между пальцами виднелись перепонки, в остальном же ее фигура ничем не отличалась от человеческой. Сложив руки на груди, она прищуренным взглядом наблюдала за тем местом, куда в последний раз нырнул мальчишка.

Вдруг она недовольно покачала головой и хлопнула в ладоши со звуком, больше напоминающим шуршание скомканной пергаментной бумаги.

Небеса озарила бледно-голубая вспышка, с гулом прокатился по небу грохот десятка барабанов, обтянутых тугой кожей. Деревья быстро-быстро зашевелили ветвями-плетями, заперебирали, задвигали и притащили откуда-то серо-голубые пушистые облачка, похожие на куски сладкой сахарной ваты. Они собрались воедино точно над центром озера и тут же разразились тропическим ливнем.

Студень оттаял, а я разглядывала собственную ладонь, по которой стекали грязноватые маслянисто-тягучие струйки. Существа в воде снова суетливо задвигались, и вода вокруг забурлила, вспенилась, закипела.

В тот же миг из мутной глубины вынырнул… Нет, это был уже не мальчик. Маска-лицо исчезло полностью, уступив место узкой длинной зубастой морде, над которой виднелись крохотные прорези глаз.

Теперь от него исходила опасность, гораздо большая, нежели от крохотных червеобразных существ. Я снова дернула ногой, но оказалось, что ступни засосало глубоко в ил. Не удержавшись, я качнулась в сторону, взмахнула руками, раз, другой, все же мне удалось устоять. В тот же момент я почувствовала, что все внимание приковано ко мне, и мальчика-каймана, и странной женщины.

Он мгновенно сорвался с места и поплыл прямо на меня. Странный стонущий звук слетел с моих губ, я снова дернулась изо всех сил, но ил крепко удерживал ноги, да и существа сейчас же среагировали на движение и вцепились в лодыжки. В каком-то замедленном действе наблюдала я за приближением мальчика-каймана, не в силах даже закрыть глаза от страха.

Вот он выскочил из воды с разинутой пастью и.. пролетел сквозь меня. Тело мое наполнилось необыкновенной легкостью, ноги сами освободились из ила, и я стала подниматься над водой, превращаясь в серо-голубое пушистое невесомое облако.

А вокруг зазвучала музыка, чарующая, волшебная, знакомая...

***

Чертов будильник, как всегда невовремя...

Кукольный домик

Руки мастера не могут без движения, они обязаны творить, что бы не происходило вокруг, в этом спасение, в этом надежда, в этом успокоение. Это говорю вам я, Инар, выживший житель Планеты.

***

Инар строил кукольный домик. На первый взгляд могло показаться, что его огромные руки не подходят для подобной работы. Но стоило приглядеться с какой аккуратностью и с каким мастерством он выпиливал, вырезал и прилаживал крохотные детальки, сразу становилось ясно, что это руки Мастера. Инар вязал оконные рамы, выпиливал миниатюрные резные наличники, сбивал махонькие двери, оклеивал стены остатками оберточной бумаги и ткани вместо обоев, укладывал на крышу малюсенькие кусочки картонной черепицы.

В трехэтажном доме получилось с десяток комнаток, в которые он мечтал расставить множество разнообразной мебели. Инар был уверен, что обязательно успеет сделать целую коллекцию кроваток и шкафчиков, столиков и стульчиков, диванов и креслиц.

Мастер тяжело дышал и было заметно как дрожат его руки. Воздуха не хватало, с каждым днем дышать становилось все труднее и труднее. Он со стоном распрямил спину и отложил тюбик с клеем в сторону.

Пара свечей давала не так уж много света. Инар выдвинул ящик и пересчитал жалкие остатки огарков, их оставалось не больше двадцати штук. Ну ладно, днем можно работать возле окна, а по вечерам вскоре придется зажигать лучину. Она даст гораздо меньше света, но других источников уже не найти. Только вот где бы раздобыть подходящей сухой древесины. С такой погодой и печку скоро станет нечем топить.

Он легонько тронул рукой чайник. Холодный. Ну конечно, заработался и совершенно забыл плеснуть кипятка в кружку. Инар поставил пузатый чайник на печку, и прихрамывая на одну ногу, подошел к громадному шкафу, сколоченному из неструганных досок. С протяжным скрипом отворив дверцу, оглядел скудные запасы – несколько жестянок с консервами, банка кофе, пара упаковок крупы. Продуктовых запасов не больше, чем свечей, а выходить за порог совершенно не хочется, да и путь не близкий.

Пока закипал чайник, Инар повернулся к окну. За стеклом моросил дождь, крохотные капли туманной дымкой висели над лесом много-много дней, он давным-давно сбился со счету. Возможно, где-то в долине уже начиналось наводнение, здесь же, на вершине холма, под ногами пока лишь хлюпала раскисшая земля.

Внезапно вдалеке, на линии горизонта, небо расцветила яркая оранжевая полоса. Земля дрогнула, скрипнули половицы и звякнули кружки на столе. Дом словно задрожал в приступе страха. Вулкан проснулся снова, в который раз он желал извергнуть наружу распирающие его потоки огненной лавы. Десятки вулканов по всей Планете проснулись в один миг, будто ее начало тошнить от людей, от их дел, от их злобы и ненависти, от их пороков. Лава изливалась наружу пламенными массами, чтобы снести, уничтожить, поглотить все, созданное руками человека.

За окном продолжал накрапывать мелкий дождик, но теперь к нему примешивались невесомые кусочки пепла. Они кружились в воздухе, будто хлопья черного снега и вскоре опускались на землю. Инар вздохнул, казалось, что дышать стало еще тяжелее, он чувствовал, как виски покрыли бисеринки пота.

Махнув рукой, Инар снял с плиты чайник, плеснул в кружку кипятка и бросил кубик сахара. С травами чай был гораздо вкуснее, но запасы сухого иван-чая и зверобоя давным-давно закончились, а новые теперь пойди, раздобудь. От переизбытка влаги сгнила практически вся растительность. Пусть будет так, кофе он побережет, пока побережет.

Мастер положил в рот размоченный в кипятке сухарь и, тяжело вздохнув, опустился на корточки, продолжив аккуратно прилаживать наличник к кукольному домику. За окном стало гораздо темнее, но свечи пока еще давали достаточно света, чтобы продолжать работу.

А что ему оставалось делать, только вырезать, клеить и надеяться, что он успеет закончить.

***

Руки мастера не могут без движения, они обязаны творить, что бы не происходило вокруг, в этом спасение, в этом надежда, в этом успокоение. Это говорю вам я, Инар, последний житель умирающей Планеты.

Моя прелесть

Я шел, озираясь, по темным улицам. Где-то на центральной линии гремели троллейбусы, шуршали автомобили, звенели трамваи. Шли толпы людей, потому что ничто не мешало в современном мире работать и отдыхать когда вздумается. Ночью ли, днем ли, какая, в сущности, разница, если ты сумел выделить себе несколько часов для сна.

Но мне было гораздо удобнее пробираться к месту назначения темными малолюдными переулками и дворами. Да, их осталось мало, но я четко спланировал маршрут и ни в одной точке не должен был пересечься с оживленной, освещенной тысячами огней магистралью.

Я улыбался и довольно жмурился, потому что еще немного, и я обрету мою прелесть. В кармане позвякивали блестящие монетки, я собирал и разменивал их где только мог. Они стали невероятной редкостью и требовалось приложить немало усилий, чтобы найти к предстоящему походу хоть десяток штук. Сегодня у меня их было двадцать пять, целых двадцать пять блестящих металлических пластинок. Это же самое настоящее богатство!

Вдруг показалось, что за мной кто-то идет. Я остановился в нескольких шагах от мусорных баков и принялся оглядываться по сторонам. Во многих окнах горел свет, но они были плотно зашторены. Того требовали правила жилого дома, если ты ведешь ночной образ жизни, то должен хорошенько занавесить окна и соблюдать тишину. Мне нравились эти правила, именно благодаря им в городе оставалось столько темных подворотен.

Так вот я замер. Невнятное шуршание раздавалось совсем рядом. Скорее всего его источник находился внутри мусорного бака. Кто-то забрался внутрь в поисках пропитания, больше в этих громадных контейнерах найти было нечего, все давно сдавалось на утилизацию. Вдруг в баке загрохотало, зашелестело, заурчало, а в окне второго этажа отодвинулась шторка и появилось недовольное женское лицо с взлохмаченной шевелюрой на голове. Я буквально вжался в стену, нельзя, чтобы она меня заметила. Вызови эта дамочка стражей порядка, они сразу бы схватили меня под руки, еще наподдавали бы от души и препроводили домой, а там…

Близкие не разделяли моего увлечения – я погладил в кармане пакет с монетками. Они читали мне нравоучительные лекции, прятали ключи от входной двери, даже таблетки специальные доставали, которые заставляли меня позабыть о моем пристрастии. Считалось, что нельзя тратить отведенное жизнью время зря, только с пользой, только в работе, только на благо всей страны и людей. Но каждый раз наступал такой критический момент, когда им надоедало заниматься мной, и они отставали. Тогда я приходил в себя, делал вид что моя прелесть меня больше не интересует, даже выполнял все поручения, но с одной лишь целью – раздобыть горсть вожделенных монеток.

Грохот в баке усилился и наружу выскочил черный кот. Повезло ему с камуфляжем, пойди-ка, найди его во мраке ночи. Тетка в окне все продолжала вглядываться в темноту, а кот уселся прямо посреди дороги и принялся вылизывать заднюю лапу. Я прямо-таки вжался в стену, желая изо всех сил стать невидимым, но наконец тетка исчезла, и я выдохнул с облегчением.

Идти оставалось совсем немного, еще через три темных двора и одну узенькую улочку, по которой в это время могли идти прохожие, а для меня было так важно, чтобы не заметила ни одна живая душа. Я заторопился, кулечек с монетами подгонял меня вперед, и в душе все замирало от предвкушения, что сейчас случится маленькое чудо, которое непременно перейдет в громадный восторг.

– Ну-ка стой, кому говорят! – неожиданно раздалось за спиной.

Я мгновенно оглянулся. За мной неслась та самая тетка с прической, которая торчала в окне, в длинном халате до пят. Это же надо, какая глазастая. Ведь специально напялил черную куртку и брюки, даже кепку темно-синюю откопал.

– Ты чего это тут делаешь один?

Вот ненормальная, все люди толпами что ли должны передвигаться. Я заоглядывался, оставалось проскочить темную арку и пересечь улочку.

– Вот я сейчас стражей порядка-то вызову! – уперев руки в бока, она подходила все ближе и ближе.

Мне надо было бежать, а ноги, они будто приросли к асфальту. Что за невезуха такая. Тетка достала из громадного кармана телефон, и его экран осветил вымазанную зеленым кремом физиономию. Меня даже передернуло от этой гадости, встретил бы такую на освещенной улице, перепугался бы до смерти, ну натуральный Халк.

Она поднесла трубку к уху и тут откуда не возьмись выскочил черный кот, не знаю, может быть тот самый. Он пронесся между мной и теткой, потом вдруг остановился и замер, вглядываясь в подсвеченную телефоном зеленую рожу. Шерсть на его спине вздыбилась, хвост превратился в толстый ершик, он ощетинился и завопил, оглашая округу пронзительным мявканьем. Тетка от испуга уронила телефон, взвизгнула, будто девчонка, и помчалась обратно. Кот за ней. Мне очень хотелось досмотреть, чем закончится это противостояние Халка с динозавром, но меня ждала моя прелесть.

Ноги снова стали послушными, и на узкой улочке не оказалось ни души. Хоть тут повезло. Впереди маячила неприметная дверца, ведущая в подвал нелегального казино. Вот туда-то мне и надо.

Я спустился вниз, но в основной зал не пошел, да меня бы туда и не пустили. Меня интересовала крохотная ниша, с двумя большими желтыми шарами на тонких стальных ножках. Достав из кармана кулек с монетками, я судорожно вздохнул, сейчас, вот сейчас оно произойдет, то самое маленькое чудо.

Монетка исчезла в специальном отсеке, я повернул ручку, чувствуя, как волнительно бьется сердце в груди, и вот он выпал мне на ладонь. Маленький круглый разноцветный мячик, попрыгунчик, моя прелесть. Я сжал его в ладони, и сунул новую монетку, и еще, и еще. Целых двадцать пять раз прокрутил серебристую ручку. Громадная горсть разноцветных шариков не помещалась в ладони, я прижал их к себе и ликовал в душе.

Сейчас меня не пугало, что их снова отправят на мусорку, они были в моих руках, они согревали мне сердце, радовали и наполняли восторгом. Я переступал с ноги на ногу и тихонько мычал себе под нос, мог бы и замурлыкать, будь я котом. Мои крошечные мячики, мои несметные сокровища, моя прелесть.

Из двери шагнул высоченный охранник в темных очках.

– Опять ты здесь, сказано же, что без взрослых сюда спускаться нельзя. Вот подрастешь, тогда и приходи.

Он вздохнул и протянул целлофановый пакет.

– На вот, держи, а то опять все порастеряешь.

Я молча кивнул и ссыпал шарики в пакет. В этот раз спрячу понадежнее, чтобы никто до них не добрался, ни мама, ни бабушка. Нет у меня никакой мании, и от работы я не увиливаю, просто как и все дети, хочу поиграть.

Зеркало

Земля стонала. Грохоты взрывов не прекращались ни на минуту. Не оставалось ни единого сомнения в том, что эта война нами проиграна. За окном вместо рощи – голые обожжённые остовы некогда прекрасных кипарисов. Они замерли, подняв к небесам чёрные поломанные ветви. Вместо изумрудно-зелёного луга – вывернутая наизнанку земля. Земля, покрытая уродливыми шрамами никому не нужной войны.

А так хотелось жить. Это желание не передать словами.

Я подняла голову к небу – крыши над замком не было. Погнувшийся флюгер жалостливо поскрипывал, ни в силах повернуть исковерканную погнутую лопасть. Громадные пушистые белоснежные облака торопливо уплывали на юг, даже им не хотелось наблюдать за творившимся на земле ужасом. В эту секунду мне показалось, что это не облака торопятся покинуть небосвод над полем боя, а замок уносится прочь.

Канонада не замолкала, пушечные залпы следовали один за другим, земля дрожала, тем самым усиливая ощущение движения в пространстве. Но это длилось ровно до того момента, пока мой взгляд снова не переместился на рощу.

Ухнуло где-то рядом с замком. В воздух взметнулась земля, мелкие травинки, камушки. Я невольно отшатнулась и попятилась вглубь комнаты, закрывая лицо ладонями.

В замке кроме меня не было ни единой живой души, все, кто мог защищать родную землю, находились на поле боя, которое не покидали ни живые, ни мёртвые. Первые из последних сил отстреливались от врага. Вторых попросту некому было унести и похоронить. Когда канонада на пару минут замолкала, тотчас в воздухе появлялись стаи чёрных воронов. Они гадко орали, своими криками будто призывая саму смерть, будто именно им нужны были горы трупов, будто именно их пугал надвигающийся на страну голод.

Ещё вчера я помогала в деревне. Перевязывала раненых и пыталась хоть как-то облегчить состояние умирающих. Стоны, крики, плач – они эхом отдавались в моей душе. В каждом взгляде застыли слёзы боли, заставляя моё сердце сжиматься от жалости и сострадания, от невозможности сделать сверх того, чем я могла помочь.

По полуразрушенной лестнице я поднялась наверх. Отсюда открывался чудесный вид на море. Бесконечное, синее, ленивое – оно лежало передо мной как ни в чём не бывало. Спокойные воды лишь едва заметно покрывались мелкими барашками. Море – оно было до войны, есть сейчас, и останется таким после. Оно будет помнить, но ничем и никогда не выдаст тех воспоминаний. Если только вынесет штормом на берег пуговицы от мундира или ржавый ствол орудия.

В полу гостиной зияла огромная дыра, обгоревшая по краям. Она походила на врата, разверзшиеся в пучины ада. Отвернувшись, я шла вдоль стены, изредка замирая у окон, в которых не осталось ни единого осколка от некогда роскошных витражей, пока не остановилась у двери, ведущей в мою комнату.

Сколько чудесных мгновений провела я в ней за играми, чтением, вышивкой. Сколько душевных разговоров слышали эти стены. Сколько прекрасных мелодий, издаваемых клавесином, разносилось под сводами замка.

Как же хотелось жить. Я хотела бы, чтобы снова шумели за окном кипарисы, чтобы плодоносил сад, чтобы носились по зелёному лугу дети, запуская в небо воздушных змеев. Война забирала всех, она не щадила ни больших, ни маленьких, ни молодых, ни старых, ни робких, ни смелых. Никого.

В конце комнаты стояло громадное трюмо, накрытое белой простынёй. Не знаю каким образом, но оно уцелело. Ни единой трещинки не было на блестящей зеркальной глади. Я закрыла его несколько недель назад, будучи не в силах видеть собственное отражение: грязные растрёпанные волосы, рваные лохмотья некогда шёлкового платья, следы копоти на коже, потухший взгляд. Это была не я – весёлая озорная девчушка с голубыми глазами и копной кудрявых рыжих волос, теперь оттуда на меня смотрел призрак непрекращающейся войны.

В эту секунду захотелось сдёрнуть простыню. Я знала, что выгляжу ужасно, но отчего-то хотелось взглянуть на себя, удостовериться, что я всё ещё существую, что всё происходящее реально. Мне было необходимо точно осознать, что это не очередной кошмарный сон, который не даёт вырваться из липких пут, не даёт проснуться.

Ухватившись за угол ткани, остановилась в нерешительности. Мной овладел безотчётный страх. За окнами вдруг стало так тихо, будто все вместе со мной замерли в томительном ожидании. Тишина давила, оглушительная, тревожная, зловещая. Наконец я изо всех сил рванула за край простыни. Она тут же с шорохом лёгкой волной опустилась к моим ногам, подняв в воздух частички пыли.

Зеркало по-прежнему оставалось совершенно целёхоньким. В нём отражалась спокойная сине-зелёная водная гладь за окном, белели стены с серыми ямами отвалившейся штукатурки, виднелись грязные лохмотья тяжёлых бархатных гардин и распахнутая настежь дверь, за которой зиял провал с чёрными обугленными краями.

А я… Моего отражения в зеркале не было. Больше не было… И не будет впредь...

Новый взрыв прогремел ещё ближе. Крохотный камешек, подобно пуле, влетел в окно и врезался в зеркальную поверхность. Мириады серебряных осколков со звоном осыпались на пол. В каждом из них отражались лучи солнца, разметав по стенам сотни солнечных зайчиков. Они весело перебегали с места на места, радуясь жизни. Солнце, как и море, никогда не вспомнит о событиях последних месяцев.

Чёрт возьми, а ведь так хотелось жить…

Старый дом

Покосившийся дом стоял у самого края леса. Лес с огромными столетними деревьями раскачивал длинными скрипучими ветвями, листья с шорохом трепетали на ветру, разгоняя тишину жаркого июльского утра. В спутанных зарослях слышались голоса птиц, трещали ветки под лапами животных, носились с жужжанием насекомые. Лес жил.

А дом, зарывшись по самую крышу в многолетние заросли полыни и крапивы, неподвижно замер. Забор давно упал и только заросли высоченных зелёных и засохших растений окружали строение со всех сторон. Казалось, будто пустыми тёмными глазницами окон дом пытается выглянуть из-за бурьяна и подсмотреть за лесными жителями, но это было невозможно: сорную траву не выпалывали уже много лет.

Иногда дом тихонько поскрипывал – просаживались трухлявые брёвна, разъезжались подгнившие половицы. Ветер играл с распахнутой настежь дверью, скрипя старыми проржавевшими петлями; трепал рваную ситцевую занавеску, чудом сохранившуюся на полусгнившей кривой раме окна. Краска облупилась, вздыбилась и дом походил на морщинистого дряхлого старика.

А ещё дом вспоминал.

Лето… Все окна и двери распахнуты настежь, ветер проносится по комнатам, наполняя их лесной свежестью. Солнце отражается от вымытых стёкол и ласково прогревает каждое брёвнышко. Дому тепло, уютно. Детвора босыми пятками ударяет о свежевыскобленные половицы, они гудят. Пахнет травами, развешенными сушится под крышей – мятой, тысячелистником, иван-чаем. Дом впитывает в себя тепло, ароматы лета, он вбирает их, сохраняя в памяти, чтобы окутать ими любого заглянувшего в гости.

Зима… Топится русская печь, теперь гудят и потрескивают поленья. Огонь пляшет за заслонкой, пытаясь вырваться наружу – да где ему. Пахнет свежими щами и сладкими пирогами. Вот дверь распахивается и с клубами холодного воздуха внутрь заносят пушистую ёлку. Она тает от тепла и начинает головокружительно пахнуть смолой. Суета, смех, снова босые пятки бегают по половицам, маленькие ладошки наряжают лесную красавицу стеклянными шарами и бусами. И про дом не забывают. Окутанный яркими лампочками гирлянд, он светится в темноте разноцветными огоньками. Во дворе ни души, только месяц, звёзды, ночь и дым над печной трубой.

Все спят. Дом слушает дыхание спящих, он чувствует, что охраняет покой, дарит ощущение безопасности. Ночью он с радостью отдаёт накопленное тепло, окутывает, согревает. Тихо, только где-то на потолке, возле тёплой печной трубы шуршит мышка.

Всё это было. А сейчас толстый слой пыли покрывал пол, доски потемнели, разъехались, в щели набился толстый слой мусора. Сквозь разбитые окна в дом нападала листва, и теперь листья прели, наполняя воздух увядающим запахом осени. С печки осыпалась штукатурка и некогда белая, нарядная, она стояла обветшалая, с выглядывающими наружу рыжими кирпичами. Солнечный свет не мог пробить дорогу сквозь бурелом и в доме царили полумрак и прохлада.

Звуки, голоса, запахи, прикосновенья – дом помнил их. Он держал их в памяти, надеясь, что всё ещё вернётся, повторится. Он изо всех сил пытался сохранить себя, старался не рассыпаться в прах, как мог удерживал расползающиеся стены и пол. Если этого не сделать, то настанет конец. Дом разрушится и умрёт, одинокий, никому не нужный, неспособный больше дать убежище и защиту.

Дом горевал.

Но однажды сквозь окно заглянул острый горячий солнечный лучик. Он пробежался по полу, заскользил по стене и замер под потолком. Во дворе послышался шорох, высокие кусты полыни раздвинулись, и из них с любопытством выглянуло любопытное детское личико. Пробив себе дорогу деревянным мечом, которым мальчишки всех времён побеждали непокорные травяные заросли, он шагнул на крыльцо и заглянул в дверной проём.

Дом замер, стараясь ничем не напугать долгожданного гостя. Он помнил, что дети пугливы и любопытны одновременно, и теперь важно было чтобы в душе мальчика перевесило второе чувство. А он стоял, продолжая заглядывать внутрь. И в его глазах, как и подобает, читались одновременно страх перед неизвестным и интерес перед таинственным и загадочным.

Скрипнула потолочная балка, и мальчик шагнул назад, прижав к себе меч. Дом напрягся изо всех сил, стараясь скорее заглушить этот противный звук, чтобы не напугать маленького гостя и предстать перед ним добрым защитником. Всё замерло, даже ветер стих, будто помогая дому, чувствуя его необходимость зазвать к себе мальчишку.

Наконец мальчик уверенно шагнул в дом. Он немного постоял на пороге комнаты, давая глазам привыкнуть к лёгкому полумраку, а затем с любопытством уставился на яркое пятно на стене. Не отводя взгляда, он аккуратно положил меч на лавку, засыпанную ворохом листьев, и подошёл ближе. На гвоздике, прицепленный лохматым мочальным хвостом, висел воздушный змей – большой, самодельный, собранный на каркасе из тонких гладко оструганных дранок, потемневших от времени. Только ткань местами порвалась, но ведь её было легко заменить. Мальчик бережно снял змея со стены, прижал к груди и засмеялся. Звонкий радостный смех заполнил пространство – дом ликовал, он был так счастлив, он ощущал, как возвращается жизнь.

А мальчик всё стоял, гладил змея и шептал: «Спасибо, я так мечтал об этом. Я поиграю и верну. Ведь можно?» И дом слегка скрипнул половицей: «Конечно, можно».

Взяв одной рукой меч, а другой всё так же прижимая к себе воздушного змея, мальчик вышел на крыльцо. Он повернулся и сказал дому: «Я вернусь, я приду к тебе еще много-много раз. Ты ведь будешь моим таинственным местом?».

Дом снова легонько скрипнул дверными петлями. Мальчик, продолжая улыбаться, махнул дому ладошкой и скрылся в коридоре, проделанной им в стене бурьяна.

А дом облегчённо выдохнул. Он верил, что жизнь обязательно вернётся. И пусть он уже не станет, таким как прежде, пусть никто не выскребет половицы и не вставит разбитые стёкла. Но он ещё сможет дать укрытие и защитить от непогоды, сумеет удивить и порадовать.

Он будет жить.

Танец под дождём

Оба ночных светила отливали серебром. Такая ночь случалась раз в столетие – на оба спутника в равном количестве падал свет далёкой звезды, и они зависали, круглые, яркие, в противоположных частях небосвода на одинаковой высоте.

Элия несколько лет жила в ожидании этого чуда природы. Загодя она вышла из дома, когда Звезда заливала тёплым светом всю округу. Исполинские бабочки в знойном мареве перелетали с цветка на цветок, поднимая в воздух мириады частичек разноцветной пыльцы. Шагать по лугу было приятно – полуметровые крылья точно опахала обдували свежим ветерком. Пузатые красно-чёрные лохматые насекомые о восьми крыльях с громким жужжанием проносились над головой. Они уступали бабочкам в размерах, но зато заднюю часть каждого из них венчало длинное жало, поблескивающее, будто металлическое шило. Местных жителей они облетали стороной, но вот если бы Элия собралась поймать одного из летающих шилоносцев – ей бы точно не поздоровилось.

Дожидаться заката и появления ночных светил лучше всего было под раскидистой кроной стуже-дерева. Его листья, плотные, жёсткие и чуть шероховатые умели создавать зимнюю прохладу. Даже в дни невыносимого зноя листья нижней части кроны были покрыты тонким слоем морозного инея, поэтому под деревом всегда ощущалось прохлада осеннего вечера.

Привалившись спиной к корявому тёмно-бордовому стволу, Элия дремала, прислушиваясь сквозь сон к жужжанию насекомых, бормотанию жуков-землепашцев, к пению пернатых обитателей леса. Вскоре Звезда начала проваливаться за линию горизонта. Вечерняя синева потихоньку гасила яркие краски дня, добавляя фиолетовых оттенков.

Но вот и этот оттенок начал угасать, пространство залилось серебряным светом спутников. Элия вышла, восторженно вздыхая, и направилась прочь от кромки леса, чтобы как следует насладиться шикарным видом и волшебным небесным светом.

Вдруг откуда не возьмись в вышине появилось пушистое облако. Подгоняемое ветром, оно довольно быстро проплывало над головой, точно по центру между светилами. Но неожиданно оно замерло, будто ветер устал и решил передохнуть над лугом. Показалось, что облако наползает на одно из светил.

– Нет, пожалуйста, не надо, – прошептала девушка.

Облако снова замерло. Пока Элия наблюдала за ним, что-то изменилось в окружающем пространстве. Девушка не сразу поняла, что в один миг разом исчезли звуки насекомых. Она огляделась по сторонам. Казалось, будто лёгкая тревожность повисла в воздухе, так бывает перед грозой, но облако совсем не походило на грозовую тучу.

Но тишина длилась недолго. Откуда-то со стороны леса, где как раз находился край лохматого облака, послышался едва заметный шорох, постепенно он стал нарастать, приближаться, будто кто-то невесомый быстро-быстро бежал по сухой траве. Пространство над лесом подёрнулось лёгкой рябью, запахло свежестью.

Сначала Элии захотелось убежать, найти укрытие, спрятаться от непогоды под стуже-деревом. Но пока она размышляла, небо над головой разверзлось, будто там наверху нерадивый мальчишка перевернул садовую лейку.

Сначала на обнаженные плечи упало несколько крупных капелек, тёплых, летних, ласковых. Травинки и листики расправились, распрямились, потянулись вверх. Следуя их примеру, Элия раскинула руки и подняла лицо к небу, навстречу летящим каплям. Струйки воды тут же побежали по щекам, по волосам, и спустя пару минут ситцевый сарафан прижался, прилип к телу, будто из последних сил старался защитить от всепроникающей влаги.

Приподняв длинную юбку повыше, Элия побежала. Мокрые травинки захлестали по щиколоткам, оставляя на них чёрные точки семян. Она смеялась, нет не смеялась, хохотала как ребенок, позабывший все правила приличия и отдавшийся воле захлестнувших эмоций. А потом поняла, что кружит на месте, притопывает, подставляет ладони падающим каплям. Она танцевала!

Элия танцевала под дождём в серебристом свете двух круглых светил, и это дарило непередаваемое блаженство, будто машина времени перенесла её в век шаманства и колдовства, во времена полного и гармоничного единения с природой, в то место, где не надо соблюдать правила приличия, где можно побыть самой собой.

Это длилось несколько минут или часов, а может больше – время потеряло свою суть. Только тёплые капли, бесконечное пространство и яркий свет. Остальное – неважно. Миг, час, день, столетие. Первозданное счастье нельзя измерить в каких-то там единицах, присущих людям.

Элия танцевала. Безостановочно. Неистово. Страстно. Волнистая дождевая рябь и призрачный свет, проходящий сквозь неё, создавали магическую картину, нереальную, будто перенесённую в этот мир из другого пространства, где всё ещё царил век колдовства и чародейства.

Вскоре потоки стали ослабевать, дождь уходил прочь. Облако всё-таки выбрало путь, лежащий ровно между светилами, давая возможность девушке дальше наслаждаться красотами ночи. Тяжело дыша, Элия остановилась, замерла на краю обрыва – она даже не помнила как луг остался позади. Девушка любовалась, как вспыхивают на травинках и листьях деревьев капли-бриллианты, как переливаются радужными оттенками драгоценных камней.

Яркая ночь, чарующая. Хотелось, чтобы она не заканчивалась, чтобы длилась вечно. Хотелось ощущать свободу каждой клеточкой души, кружиться в счастливом танце, сливаться с гармонией природы.

Казалось, даже небосвод стал чище. Звёзд на нём заметно прибавилось и теперь самоцветы сверкали повсюду: и на небе, и на земле. Откуда-то налетел свежий ветерок, он принялся трепать подол сарафана, словно старался высушить его поскорее и загладить свою вину. Ветер расправлял складочку за складочкой, бережно сдувал прилипшие к ногам семечки, выгонял влагу из прядей волос.

Элия устало улыбалась.

А на востоке уже розовело небо, первый солнечный лучик осторожно выбирался из-за горизонта. Ещё немного и свет спутников начнёт угасать, придёт новый день. И такая ночь повториться лишь через долгие, да-да, через долгие, сто лет.