На Дзяды в Сутоках

Глава 1

В темноте деревенской хаты на высокой железной кровати, свернувшись калачиком, спала Анна. Маленькая и тощая, она всю жизнь сильно мерзла, поэтому спала в теплой кофте, штанах и шерстяных носках под пуховым одеялом. Волосы, когда-то каштановые и густые, собирала в тонкую седую косу. Старость и одиночество сделали ее сон тревожно-чутким — любой шорох мог его прервать, и тогда Анна просыпалась испуганной и, затаив дыхание, прислушивалась.

Вдоль дома пробежал дворовый пес по имени Собака — деловито, коротко рыча, будто собираясь гавкнуть. Анна открыла глаза, прислушалась — сердце напряженно билось. Снова наступила глухая тишина.

Анна натянула на голову тяжелое одеяло с вышитым ромбом на пододеяльнике, такие уже не продают. Задолго до смерти мужа — пять лет назад — она перестала покупать новое и с бережливостью хранила то, что было: отбеливала, штопала, крахмалила. Муж Семен научил ее так относиться к вещам — и к жизни.

Анна выходила замуж влюбленной девчонкой, за высокого, статного взрослого мужчину. Ее переполняло и ослепляло счастье, настолько сильное, что трудно было усидеть на месте. Семен был ученым человеком, приехал к ним в деревню по распределению ветеринаром в колхоз — важная и уважаемая должность. Потом были солнечные беззаботные дни, запах сирени, свадьба… Волнение первой брачной ночи и осторожная нежность теплых, уверенных рук Семена.

Анна надеялась, что сегодня умрет, поэтому бесконечные мысли о прошлом крутились и крутились в голове, мягко убаюкивали, успокаивали и снова погружали в сон. Ночь перед Дзядами была тихая, задумчивая.

Между сном и явью Анна видела себя молодой в белом платье с короткими рукавами и рюшами на горловине. Рядом мужественный Семен в темно-сером костюме, с галстуком — она сама заколола ему на лацкан булавку с белым цветком. А впереди гордо шла свекровь, высоко подняв икону.

Незаметно Анна провалилась еще глубже в сон, в котором стояла по колено в холодной речной воде. Подол юбки был подсунут под пояс, чтобы не намочить.

Она шла босыми ногами по илистому, вязкому дну и всматривалась в бегущую, щекочущую ноги воду, в камни, пыталась найти свое отражение, но вода не давала — только журчащая рябь и блеск над камнями, будто ее и не было.

Анна быстрее перебирала ногами, и каждый шаг давался все труднее. Рвалась из последних сил, но стояла на месте. Устала, плакала — так и не увидела себя.

Она проснулась от страха и удушья. Убрала прилипшие волосы со лба и перевернулась на спину. От влажной кожи знобило, в груди давило, мешая вдохнуть. Всего лишь кошмар. Ей часто снилась журчащая вода, ведь всю жизнь прожила в междуречье Гайны и Цны.

Вдруг хруст под окном. Анна дернулась, задержала дыхание, слышала свое испуганное сердце. Раздалось рычание, фырканье — Собака на что-то охотится.

На улице только начинало светать, деревня еще спала. Анна лежала не шевелясь, старалась успокоиться, отдышаться. Знала, что сны про воду — нехорошие.

Пора подниматься, но хата за ночь совсем вымерзла, очень не хотелось вылезать из-под одеяла, полежать бы еще минутку.

Много лет назад она думала, что брак — это сказка, в которой живешь не касаясь земли. Первое время так и было: забота, нежность, переезд в свой дом, в другой поселок.

А потом родился ребенок — стало больше забот, некогда было валяться в кровати. Семен много работал и требовал того от семьи. Почти на все ее просьбы и желания был один и тот же ответ — подумай о ребенке.

Анна стиснула зубы — все же высунула ноги из-под одеяла и села. Во сне она всегда ощущала себя молодой и легкой, но стоило подняться — накатывала старческая тяжесть и боль в суставах. Она просунула ноги в шерстяных носках в укороченные домашние валенки, потянулась и накинула на плечи колючий шерстяной платок.

Спала она в проходной каморке между комнатами. Там висело небольшое зеркало, на котором уже появились мутные пятна от старости. Глядя на себя Анна распустила косу, причесала гребнем и быстрыми привычными движениями заплела новую, такую же тугую.

Через шторки в проеме прошла на кухню взяла из стопки рядом старую газету «Край Смалявіцкі», скомкала и закинула в печь на растопку. Сверху положила несколько крупных поленьев. Спичками подожгла бумагу, подула, чтобы разгорелось посильней. Закрыла дверцу и открыла заслонку. Хата успела наполниться терпким запахом сгоревшей бумаги.

Подошла к окну, выходящему на песчаную деревенскую дорогу. Шторы почти всегда были открыты, чтобы видеть заранее, кто подходит к дому. Анна отодвинула тюль и чуть приоткрыла форточку, теперь душа умершего могла войти свободно. Ведь Дзяды особый праздник, когда граница между мирами живых и мертвых становится тонкой, почти неощутимой. Так говорили старики: любовь сводит близких вместе. Анна последние пять лет ждала этот день особенно, как, последний свой день.

Ловко замешивая тесто для блинов, смотрела, как светает за окном. Сегодня она особенно много думала про мужа. В памяти всплывал тот страшный год, когда муж простыл, но все равно не сидел дома, тянулся в колхоз. Как он любил повторять: день год кормит! Семен сгорел меньше чем за неделю…

На дворе залаял и протяжно заскулил пес — почуял еду. Анна поставила готовое тесто на стол, а миску с объедками — на выступ печки, чтобы подогрелась.

Она была одна, когда Семен умирал. Дочку не звала помогать — у нее был на руках грудной ребенок. Заходила только близкая подруга — соседка Маня, привозила лекарства, поддерживала.

В тот вечер жар держался, кашель не проходил, изматывал мужа. Свет резал глаза Семену, поэтому Анна жгла свечи, сидела рядом в потемках. Бессонные ночи давали о себе знать, сознание притупилось.

Семен запретил вызывать врачей, говорил, отлежится. Анна боялась, что он разозлится и осудит. Но всё‑таки ушла в дальнюю комнату и тайно набрала номер, говорила шепотом. Пока ждала скорую, сидела рядом с кроватью и слушала, как он хрипло, тяжело дышит.

Вдруг Семен нащупал ее руку своей горячей ладонью и неожиданно крепко сжал. Анна испугалась и боялась пошевелиться. Задыхаясь от кашля, сухими, потрескавшимися губами он сказал: “Прости меня, любимая! Я клялся, что не брошу. Я приду за тобой! Приду осенью, ты только не бойся! Будем вместе.”

Голос его был слабым, будто через него говорил кто-то другой. Глаза смотрели куда-то в темноту, зрачки не двигались. Он невнятно шевелил губами, словно молился, что вернется, и от этого у Анны текли слезы.

Семен затих… Последний вздох вышел из его груди, он успокоился, будто расслабился. Анна сидела еще долго слушая треск свечи, держала Семена за руку, которая уже остывала. Боялась его отпустить.

После его смерти дом стал звучать иначе: каждый скрип, каждый шорох отзывался пустотой.

Анна вытерла слезы кухонной тряпкой. Через старые деревянные рамы посмотрела на серого дворового Собаку, который весело крутился восьмеркой под окном и глупо вилял хвостом. "Может так и надо жить, — подумала Анна — просто ждать еды и радоваться каждому утру.

Покормив собаку, она погрузилась в тщательную уборку. В Дзяды особенно важно вымыть весь дом, прежде всего пол — это особый ритуал очищения перед приходом душ умерших. В ведро Анна добавила святую воду из храма. С дальнего угла, на четвереньках, прошла всю хату, даже протерла входную дверь, чтобы выгнать из дома все плохое. Сначала мокрой тряпкой, потом сухой, чтобы не развести сырость. Семен считал, что швабра — не дело. И если он находил где-то невымытый уголок — бурчал, пока Анна не сдавалась. В памяти у нее вспыхивало множество событий, и хороших, и не очень, которые скопились за тридцатилетний брак. Не могла решить, чего в ее жизни было больше. Сколько ни думала, все равно приходила к тому, что все же хорошего. И жить без Семена она не могла, будто и не жила последние годы. Застыла: ждала смерти. Дочка звала к себе, но куда она уйдет от мужа, он же за ней вернется.

Анна будто провалилась во времени. Думала о Семене, пока стелила новые скатерти, чистила половики, протирала полки. Забыла про тяжесть, про старость, делала работу так, как нравилось мужу, будто он сейчас зайдет и проверит. Как и раньше, когда он одевался на работу в колхоз, подготовила для мужа свежую одежду в спальне, разложила ее на их общей кровати. Ей даже казалось, что в хате стало теплее, что кто-то только что прошел мимо.

Сегодня граница между мирами ссорятся, и души мертвых придут к живым. Семен будет рядом, сядет с ней за один стол, вот и еда для него стоит. Подошла к образам в углу, перекрестилась и зажгла свечи, чтобы осветить ему путь. Они будут гореть сегодня весь день, очищать хату от злых духов. Вначале она попросит Семена о защите и прощении, потому что боялась и не звала. После пойдет вслед за ним, как тогда в молодости, не сомневаясь, потому что должна слушать мужа, такая ее судьба. Жить дальше одной казалось невозможным. Холод пробежал по ее спине.

Анна поставила на белоснежную скатерть кутью с медом и изюмом — размешала, разровняла аккуратной горочкой и вытерла бортики тарелки, заботливо накрыла салфеткой. Затем ровненько нарезала хлеб, положила в мисочку и тоже накрыла. Поставила на печку чайник, а на стол — графин с водой. Анна радовалась дождливой погоде — вода в Дзяды всегда считалась добрым знаком.

Из холодильника достала кусочек сала, бросила на сковородку и поставила ее на печку. Довольно скоро сало поджарилось и пустило жир. Вилку воткнула в кусочек сала и щедро смазала сковороду. Потом взяла отстоявшееся тесто, перемешала и начала выпекать нежные, тоненькие налистники.

Не успела Анна приготовить и половину запланированного, как услышала радостный лай Собаки. Глянула в окно — к калитке, тяжело ступая резиновыми сапогами, подходила Маня. Она была в лакированной фиолетовой куртке, накинутом на голову цветастом платке и пакетом из Евроопта под мышкой. Глядя, как тяжело переваливается подруга, Анна подумала, что годы брали свое: Маня уже не была такой бойкой, располнела, часто грустила и уставала. Конечно, она не потеряла природный задор и жизнерадостность. Сдержанность — совсем не про Маню, которая, сколько Анна ее помнила, любила веселье, сладости и алкоголь, бывало не зная меры. Маня по-хозяйски открыла калитку, коленом оттолкнула Собаку, который хотел выскользнуть со двора и двинулась к крыльцу.

Анна расстроилась, что не закончила дело, но обрадовалась гостье. Выложила блин и отставила в сторону сковороду. Успела открыть дверь еще до того, как Маня поднялась на ступеньки крыльца.

После объятий Анна помогла подруге снять куртку. Маня стянула платок на плечи. Она была солнечная, еще не сильно седая, хоть уже лет шесть как на пенсии. Кучерявая, в веснушках, с носом-картошкой и широкой улыбкой. Маня прошла в хату и опустилась за стол. Она запыхалась и тяжело дышала. Анна поставила перед ней свежие блины. Достала мачанку, сметану, варенье. Налила три стопочки, на одну положила кусочек хлеба — для Семена.

— Сейчас, подожди, дай отдышусь! — Маня вытерла лоб платком. — С утра закрутилась, дел — тьма. А мой со вчерашнего в дрова… Ты ж знаешь его: пришел ночью на рогах, орал. Давление мне поднял. А теперь, бедолага, сам лежит, стонет.

Анна смотрела прямо в глаза с любовью и жалостью. Работала Маня всю жизнь в колхозе со скотом, крутилась, а если удавалось — брала дополнительные смены. Муж сильно ревновал, потом кричал. Несколько раз даже приходилось прятать Маню в хлеву. Анна пыталась говорить с ее мужем, уверяла, что он выдумывает глупости, что знала бы — не покрывала ее. Но он не верил и называл дурой. Манин муж всех баб дурами обзывал.

— Ой, Анюта, золотой у тебя мужик был! Не пил, не бузил, все для семьи! Не то, что мой, зараза… Давай, помянем Семена!

Подруги выпили по рюмочке, помолчали. Анна сложила вилкой верхний блин уголком, положила Мане, и еще один — на тарелку для Семена, полила медом. Убрала салфетки с хлеба и кутьи.

— Всю жизнь маюсь, Анюта. Счастья на пару лет хватило, и все… — сказала Маня, потом посмотрела на подругу и улыбнулась. — Но я не ною! Тут тяжело, намаешься, там легче будет. Правда?

— Правда, дорогая!..

Щемило у Анны сердце за подругу до боли, но не могла сообразить, что сказать. Бессилие угнетало… Чужая боль тяжелее своей, потому что и хочешь помочь, да не знаешь как. Быть рядом, слушать и знать, но не влиять. Несмотря на все внешние различия, подруги были очень похожи, много слез они пролили друг за друга.

Маня была одна — муж постоянно пил. Анна — потому что муж много трудился. Уходил в колхоз утром, возвращался, когда уже пора было спать. Без сил и желания. И пусть часто было обидно, логика подсказывала Анне, что надо быть благодарной его труду и бережливости: крепкая хата, сбережения, дочка в большом городе в своей квартире.

Так и не найдя слов, Анна привычно взяла холодную, тяжелую ладонь подруги и сжала так, будто могла отогреть. Маня с благодарностью посмотрела в ответ, подмигнула и сказала:

— Ай, что это я… Сегодня не про то день.

Маня подцепила еще пару блинчиков вилкой и плюхнула себе на тарелку, полила обильно сметаной, потому что все ела со сметаной. И хоть Анна почти не ела молочное, она всегда держала в холодильнике пару пакетов для подруги.

Анна, уже чувствуя слабость в ногах от алкоголя, пошла и поставила вариться яйца, как положено на поминальном столе. Вернулась к столу и налила еще по стопочке.

— Эх, Анюта… Рано Семен ушел! Жил бы да жил еще… — сказала Маня, жуя блин и облизывая сметану с губ. Слезы проступили на глазах, и она вытерла их тыльной стороной лодони.

Анна сжала зубы, чтобы не заплакать. Она знала, что еще много дел, нельзя было сильно раскисать.

Их прервал грохот, стук крыльев о металлический подоконник и скрежет когтей. Анна замерла и побледнела, выпучив глаза, пристально смотрела на синицу, которая настойчиво стучала в деревянную раму, будто хотела войти. Маня повернулась к окну и перестала жевать.

Синица стучала. Соскальзывала, махала крыльями и продолжала стучать.

Маня не выдержала, прервала молчание:

— Так, о чем это я?

— Дорогая, именно сегодня! Это знак, — сказала Анна, еле ворочая губами.

Она медленно села и закрыла похолодевшей ладонью рот, не моргая и не отрываясь от синицы. Анна почувствовала ком в горле, который не могла проглотить.

— Ай, не городи. — Маня вернулась к блинам. — Птица жрать хочет, вот и долбит. Похолодало же, жуки в хату лезут. Нашла знак, как дите малое.

— Я в библиотеке читала… Да, всегда на селе говорили, что птица в окно стучит к смерти. Синица — символ души.

Маня крепко сжала пухлые губы. Громко выдохнула и с расстановкой сказала:

— Да не стучит она! Жуков из рамы ковыряет! — Маня шумно втянула воздух, привстала и хлопнула по стеклу. Синица улетела. — Не знаю, поставь уже пластиковые окна что ли. Ты каждый год трясешься, сама себя накручиваешь. Помнишь в первый год у меня пряталась, спать не давала, ревела всю ночь? Ванька мой смеялся, хотел в психушку звонить. Начиталась у себя там…

Маня достала из пакета пару книг в мягких ярких обложках, выдающих любовные романы. Положила на стол, пододвинула к Анне и сказала:

— На вот лучше, почитай и в библиотеку закинь, а? — И уже более ласково: — А новое пришло чего? Может детективы? Говорила в этом месяце пополнение будет?

— Ждем, — ответила Анна, посмотрев на подругу и убирая руку ото рта.

Постепенно нарастал шум — закипели яйца и начали навязчиво биться о стенки сотейника. Вода бурлила, возвращая Анну к делам, она глянула на часы и засекла десять минут. Перевела взгляд на выцветшие фотографии на стене: Анна в белом платье под руку с красивым мужем на свадебной фотографии, дочка в атласном выпускном платье. И новые забавные — с внуками.

Тем временем Маня налила еще по стопочке. После тех двух Анна чувствовала притупленность и торможение, но решила, что третья символична. Она понимала, на самом деле нечего ждать и держаться не за что. Уговаривала себя, что глупо бояться и привязываться к земному, что живые держатся за жизнь, а мертвые — за тех, кого любят. И если зовут, значит пора.

— Тяжело что-то, кружится голова, — сказала весело Маня выпив стопку, и закусывая блином, — наверное, мне уже хватит.

Анна соглашаясь кивнула, выпила свою стопку. Теплота в груди успокаивала, притупляла чувства. Ей хотелось закрыть глаза и прилечь. Лежать и не шевелиться.

Не любила Маня суеверия, злилась, и Анна старалась не расстраивать ее. Хоть хорошо знала, в деревне старухи всегда говорили, что покойники приходят за теми, кому пора, и провожают. И она знала, что Семен придет, рано или поздно. Старухи зря не скажут. Что говорили — то и есть.

Говорили, если слышишь шаги ночью, собака воет — значит, душа рядом. И может кого-то выбрали и повели. Иногда это предки, иногда те, кого любили при жизни. А бывает, что любовь сама зовёт. Анна думала, может надо звать, но не поворачивался язык, откладывала. Любила, но боялась. Ей было страшно последние пять лет, страшно до жути. А еще она стеснялась, что подумает Семен про нее, потому что находила каждый раз какую-то мелочь — недоделанное, недосказанное, случайно забытое.

Вода в сотейнике на печке бурлила, навязчиво проникала в голову Анны. За окном медленно, как тени, односельчане тянулись в сторону кладбища, несли корзинки с продуктами для освящения в часовне — маленьком деревянном здании среди могил, в котором собиралась поминальная служба. Анна поежилась, быстро поднялась и сняла с печи сотейник. Слила воду и на мгновение задержала взгляд на горячей влаге пара, поднимающейся к потолку.

Пока Маня рассказывала деревенские сплетни, доедая скорее сметану с блинами, чем наоборот, Анна упаковала в корзинку, с белой салфеткой на дне, кутью, яйца, хлеб, налила в бутылку воду. Уже в простой пакет закинула тяпку, тряпки, старую щетку — все, что нужно для уборки могилы.

— Ну что, пошли? — уверено сказала Маня, опершись руками о стол.

Когда они вышли из хаты, Собака плясал возле них, надеялся вырваться со двора. Анна придержала его за ошейник, пока тяжелая Маня протискивалась через калитку. Потом отпихнула псу морду и шустро прошла следом. Собака поставил лапы на забор, заскулил, просунул нос в дырку забора, но никто не сжалился.

Женщины шли мимо деревенских хат, оставляя следы на грязи. Маня, пьяноватая и запыхавшаяся, шла медленно, все время сбивалась на болтовню.

— Ох, Анюта, сегодня как не своя… — говорила она, хватаясь за бок.

Анна торопила ее — надо было успеть к началу службы, чтобы освятить еду. Дорога шла чуть в горку, и Маня все чаще останавливалась перевести дух.

— Давай под руку, — сказала Анна, подставляя локоть. Маня благодарно оперлась.

Когда показалась часовня — дощатая, темная от морилки, с зелёной крышей и маленьким позолоченным куполом — Анна перекрестилась. Часовня была новая, построенная уже в двухтысячных, но стояла на старом кладбище, среди сосен и памятников.

У входа толпились люди. Дверь была открыта, и изнутри тянуло теплом, ладаном и воском. Анна поправила платок, перекрестилась еще раз и вошла внутрь.

В часовне было тесно. Люди стояли плечом к плечу, кто-то шептался, кто-то молчал, кто-то смотрел в пол. На столике у стены уже лежали кутьи, яйца, хлеб, мед — каждая хозяйка плотненько ставила свою корзинку или миску, чтобы не мешать другим. Кивком здороваясь со знакомыми, Анна тоже прошла к столику.

Священник читал неспешно, мягким, но уверенным голосом, будто не только пришедшим людям, но и тем, кто невидимо был в этот день рядом.

Анна слушала, но внимание быстро ускользало. Она поймала себя на мысли, что в часовне пахнет землёй — сырой, рыхлой, как на свежей могиле. Посмотрела под ноги: действительно, грязи было много, люди натоптали, проходя через кладбище. Запах был таким явным, будто земля испарялась.

Анна закрыла глаза. Вспоминала, как еще не старый Семен стоял рядом — не вплотную, но близко. Его тихое, ощутимое присутствие. Он сосредотачивался на молитве, не шевелился, не отвлекался. Иногда Анна завидовала ему, потому что сама больше глазела по сторонам, чем молилась.

Когда священник начал петь, Анна поставила свечку за Семена, за родителей, за всех, кого уже нет. Пламя дрогнуло от дуновения и чуть не погасло. Потом она стояла, слушала, и сердце то сжималось, то расслаблялось. Служба текла, как вода, — неумолимо двигаясь к концу.

Когда подруги вышли из часовни, воздух показался Анне еще холоднее, чем был утром. Пасмурное небо висело низко, словно касаясь верхушек сосен. Ветер свистел среди ветвей, и от этого казалось, что они плачут.

Кладбище в Сутоках всегда было особенным. Не пугало, а будто умиротворяло и дышало. Деревья росли так близко к могилам, что корни выпирали из земли, пытались выбраться наружу. Старые кресты наклонялись в разные стороны, как будто разговаривая друг с другом. Памятники тоже стояли неровно, и между ними тянулись узкие тропинки, по которым ходили десятилетиями — и живые, и, как говорили старухи, те, кто приходил ночью.

Запах земли стал еще навязчивей, сырость поднималась к коленям. Анна посмотрела под ноги — листья липли к сапогам. Покрутилась, но не заметила свежих могил. Где-то недалеко глухо стучал дятел.

— Слушай, Маня… а может, поле пашут?

Маня посмотрела на подругу, сначала не понимая, к чему это она клонит. Потом спросила:

— Поле? В ноябре? Да кто ж такой дурной?

Могила Семёна была недалеко от часовни, под молодой березой. Анна считала, что дерево выбрало его само: корни уходили глубоко, а ветви стояли над памятником, как крыша.

Она остановилась, положила сумку на лавку и на мгновение закрыла глаза. Хотелось что‑то сказать, но слова не приходили. Только тишина. Анна не могла с ним говорить, знала, что это только памятник.

Потом она взялась за дело. Протерла столик, постелила целлофан, разложила освещенную на службе еду. Убирала тщательно, как всегда: обтерла памятник, поправила еще хорошие искусственные цветы, выгребла тяпкой пожухлые листья и траву. Лампадка давно погасла, и Анна зажгла ее дрожащее пламя.

Резкий порыв ветра. Листья закружились, и на мгновение показалось, что они движутся не от ветра, а будто кто‑то идет между могил и разбрасывает их ногами. Она прислушалась.

Анна почувствовала на плече руку Мани. Подруги посмотрели друг на друга, помолчали о своем.

— Хороший Семен был мужик, — сказала она тихо. — Пойду своих проведаю.

И поплелась между могил, тяжело хлюпая по мокрой земле, к могилам родителей и дедов.

Анна осталась одна. Смочила тряпку и сосредоточенно протерла медальон на сером гранитном памятнике. Лицо Семена было молодым, важным и строгим, как всегда. Это была любимая фотография Анны.

Выбрали надгробие с Маней. Анна сомневалась, такой медальен он хотел, такой ли камень. Не заходила речь про это, да и кто про такое спрашивает. Анна вообще мало знала и понимала мужа. У Семена на все было свое мнение, знал как правильно, и почти никогда Анна его не угадывала.

Ветер снова подул сильнее. Огонь в лампадке дрожал, но не гас. Листья закружились возле могилы, будто воронка. Анна встала, поежилась от холода, и накинула капюшон. Пасмурные вязы с темными стволами, почти лысыми кронами качались. Они возможно тоже ее ждут здесь. Глянула на могилу Семена и прикинула, поместится ли ее могила рядом. Прорастет ли береза и в ее могилу, тем самым объединив их навечно.

Земля дышала под ногами — голова кружилась, глаза слезились на ветру. Анна думала, что это последний ее день, когда она дышит и старалась запомнить свои ощущения, как это дышать. Волнение вырывалось наружу: сердце замирало, давило в груди, а потом начинало резко дрожать и колотиться. Она повторяла себе, что для нее это замечательный день. Запах земли, вой ветра отдавался в голове. Анне казалось, что мир сузился до могилы Семена и нет больше ничего.

Анна посмотрела на памятник и поняла, что лампадка погасла, растрепались цветы. Ветер воронкой кружился по кладбищу разгоняя листья. Анна села на корточки, собираясь снова зажечь огонь. Знаки его прихода были очевидны и не удивляли, душа Семена уже рядом с ней. Она жалела о том, что прожила рядом несколько десятилетий, но так мало знала о нем. Только и знала, что он любил есть и надевать…

Маня грузно плюхнулась на лавку. Подышала и начала жаловаться:

— Надо мне, Анюта, на диету сесть… Устаю, суставы не держат. Голова закружилась, посижу с тобой.

— Посиди, отдышись, — сказала Анна и налила ей воды. — Разложи тут пока, пойду гляну что там у вас.

Подруги давно понимали друг друга без лишних слов. Анна, прихватив тряпки, тяпку и все необходимое, пошла к могилам Маниных родных. Их захоронения казались темнее, древнее — вязы и березы росли гуще, и даже после листопада свет плохо пробивался. Старые голубые кресты с фигурными краями стояли неровно, краска облупилась, на табличках не было фотографий, только имена и даты. На кресте бабушки Мани висела паутина, блестящая от мелких капель дождя. Анна смахнула ее, тщательно протерла крест, сгребла листья. Бабушка лежала одиноко, потому что ее муж погиб и был в братской солдатской могиле. Анне было интересно, встретились ли они на том свете. Представляя, как они искали друг друга, Анна выгребла листья с могил рядом, поправила цветочки, зажгла лампадки, положила на каждую блюдечко с яйцом и рюмочку водки. И вдруг подумала: кто из них придет за Маней в ее время? Она раньше казалась слишком живой, чтобы думать о смерти. Сейчас же Анна испугалась этой мысли.

Когда она вернулась, Маня, уже разложив продукты, сидела тихо, глядя куда‑то в сторону, будто слушала что‑то или думала о своем. Анна посмотрела на нее неподвижную и спокойную, такую родную, отвернулась, чтобы не выдать свои мысли и промолчала. Собрала березовые листья в большие пакеты и потянула на край кладбища.

Анна решила, что, если что, сама придет за Маней, когда-нибудь не скоро, растянет время как можно дольше, не будет спешить. Она благодарила Бога, что уходит первой.

Вернулась и положила освещенные продукты на могилу Семена. В душе выругавшись на его знаки, вновь зажгла лампадку. Они посидели, помолчали.

— Знаешь, я не помню лицо мамы, — вдруг сказала Маня, — странно, я только сейчас об этом подумала.

— Это ничего, я тоже забываю, — сказала Анна и обняла подругу, — дома фотографию посмотришь.

— Ты правильно делаешь, что на стену их вешаешь, — пошутила Маня и чуть толкнула подругу плечом.

Они посмеялись, Анна почувствовала, как по щеке потекла слезинка. Стерла ее рукавом и сказала:

— Умеешь ты довести до слез.

Подруги немного перекусили. Ветер стих, листья перестали кружиться. Кладбище стало тихим, люди разошлись.

Анна поднялась первой.

— Пойдем, дорогая. Холодно.

И они пошли обратно — медленно, под ручку, уже не спеша, так как им хотелось. Они много лет прожили отдельно, но Анна ощущала всегда Маню, как родную сестру. Если одна шла в магазин — то обязательно покупала и соседке продукты. Дочка могла свободно забежать к Мане на обед, или сидеть с ней, когда хотелось.

Анна боялась завести разговор о знаках, хоть теперь они были на каждом шагу. Знала, что Маня разволнуется и начнет ворчать, раскраснеется и уйдет злая домой, скорее всего, плакать. Она не хотела слушать, что Семен ее не обидит, что он всегда был справедливый и честный. Что даже когда сосед Иван распускал руки и называл Анну дурой, Семен его не бил и не оскорблял. Когда даже сама она хотела ударить. Семен пользуясь силой только чтобы, взяв дебошира за шкирку, увести и успокоить, не вмешивая женщин. А потом уходил спать и разрешал им сидеть допоздна за бабской болтовней на кухне. Всем сердцем Анна хотела, чтобы у подруги был муж похожий на Семена.

Подходя ко двору, Анна обратила внимание на распахнутую форточку и разозлилась, что остыла хата, а так хотелось согреться. Войдя же внутрь на нее внезапно налетело что-то резкое и хлопающее. Она закрыла руками лицо.

— Ох ты ж… — выдохнула Маня, входя следом. — Господи!

Анна замерла. Подглядывала через пальцы, как синица летала по кругу и билась по углам, в стекла, но не могла попасть в форточку. На столе был перевернут графин, вода стекала на стул и пол, растекаясь вдоль досок. На полу валялся портрет Семена — стеклом вниз, рамка чуть треснула.

Анне стало дурно, казалось, ее сейчас вырвет. Она с грохотом бросила у входа корзину. Села на лавку у окна, не снимая куртку. Вся сжалась. Потекли слезы.

Страшно ощутить смерть, осознать конец пути. В хате был сырой ноябрьский воздух, будто Семен уже прошел по кухне и оставил за собой след земли и сырости. Анна старалась успокоить сердце, замедлить и прийти в себя.

Сколько вдохов осталось? Сколько часов?

Она знала — сегодня ночью, в полночь придет Семен. Говорили, что непременно в полночь.

Тем временем Маня распахнула дверь настежь и гоняла вокруг стола синицу веником: громко топала и чуть не убилась, поскользнувшись на луже. Справившись и захлопнув за ней дверь, стянула платок, расстегнулась. Тяжело дыша и причитая, села на сухой стул.

Наступила тишина, только поскрипывала форточка и капало со стола.

— Маня только не кричи, — тихо сказала Анна. — Сегодня придет Семен… Я уверена…

Маня наклонилась и подняла его портрет, обтерла юбкой.

— Анюта, нет. Несешь глупости. Успокойся.

Помолчали. Маня опустила глаза на портрет. Грудь ее часто поднималась, а руки дрожали. Она бегала глазами, хотела вразумить подругу, но сдерживалась.

— Знаешь, дорогая, — начала Анна, — я сильно боялась раньше, молилась чтоб не сразу. А вот когда точно знаю, хочется плакать... Семен мне тогда сказал не бояться, а я боялась.

Маня сжала губы от напряжения в одну линию. Подбородок сморщился и начал дрожать. Потекли слезы. Она тихо сидела, пока Анна говорила про последний путь, про то, что все приготовлено, просила помочь дочери на похоронах. И не забыла про книги, которые придется занести в понедельник, сказала что и как передать на работе. Не забыла и про Собаку.

Маня только всхлипывала, утирая глаза платком.

Анна чувствовала себя легкой, невесомей, будто на самом деле над ней раньше висела неопределенность, тревога, а теперь все ушло. И времени до полуночи еще полно. Он придет, он ее любит, он не обидит… Это долг и судьба. Анна сидела и старалась улыбаться, глядя на подругу… Не заметила мельтешение и шум во дворе, тявканье Собаки.

Тихо скрипнул порог, Анна увидела входящую в хату дочку Катю. Дверь за ней хлопнула, и на пару секунд женщины замерли. Даже Маня затаила дыхание. Катя поставила тяжелый пакет на пол, из него торчал багет, выглядывали апельсины, какие-то лекарства, новая упакованная кофта. Она расстегнула пальто и заметила бледную маму в куртке и уличной обуви на лавке под открытой форточкой.

— Мам… Это я!.. — начала она, но осеклась, увидев краснощекую Маню в слезах и разлитый кувшин. — Да что у тебя тут…

— А это так… Ты одна? — спросила Анна.

— Да, подскочила на электричке ненадолго, — говорила Катя, пока снимала пальто, — привезла продуктов, ты ж говорила, лекарства закончились. И вот кофта теплая, похолодало совсем. Примеришь?

— Не надо, доченька. Мне уже… не пригодится.

Маня снова всхлипнула, повернулась вполоборота и уставилась на портрет Семена. Катя молча подошла к окну и резко захлопнула рамы форточки.

— В смысле, не надо? — будто не понимая, все же спросила она, стоя прямо над матерью.

Анна посмотрела на строгое лицо с покрасневшими от ветра щеками, глаза еще слезились с улицы. Она вдруг почувствовала, что не может выдержать этот родной, требовательный взгляд.

— Катя, не спорь… — сказала Анна тихо. — Сегодня… уже все. Я знаю.

Катя, показывая всем своим видом, что держится из последних сил, так же, как всегда делал Семен, глубоко вдохнула и выдохнула.

— Мам, ну что ты опять? — сказала она, стараясь говорить медленно, с расстановками. — Я просила тебя про это не говорить! Не мучить меня! Ты живая! Вот сидишь передо мной. Хватит! Я тебя прошу!

Анна отвернулась.

— Сегодня ночью, — настойчиво сказала Анна.

Делая вид, что не слышала, Катя вытерла воду, поставила графин. Притащила пакет и начала распаковывать, пытаясь вернуть дому порядок.

— Вот еще теплые колготки, носки. Таблетки твои на месяц… — Она говорила про вещи, которые не нуждались в пояснении, голос дребезжал.

Анна хотела обнять дочку, прижать к себе, как когда-то в детстве, погладить по голове, успокоить. Попросить поверить, остаться, просто побыть рядом. Но слова застряли внутри за ненадобностью: хорошо знала своенравный характер дочки, которая не будет слушать.

— Мне не надо. Едь домой, Катя, — сказала Анна. — Отдохни. Я… все подготовила… Не хочу сегодня ругаться.

— Отдохни? Что подготовила? — громко спросила дочка. — Ты живая! Слышишь? Ты должна хотя бы попробовать пожить!

Анна опустила голову, сложила руки на груди и решила не продолжать. Хотела быть честной, попрощаться и спокойно встретить судьбу, но будто билась о стену.

— Анюта… Ну зачем ты так?.. Она ж твоя… — захлебываясь выдавила Маня, разрыдалась в голос, бросила портрет на стол и, закрываясь платком, поспешила уйти.

— Мама, хватит! — почти закричала Катя. — Зачем ты доводишь тетю Маню? Я тебя люблю, но если эти твои навязчивые идеи продолжатся, ты поедешь жить в город принудительно. Я больше не могу хоронить тебя…

Катя быстро собиралась, отворачивалась от матери, чтобы та не видела слез. Чтобы не обидеть ее. Небрежно накинула пальто, не заметив, что рукав перекрутился, и ушла, почти бегом.

Ближе к вечеру в хату начали приходить люди. Сначала Маня и Иван, который постоял неловко, сказал пару слов про здоровье и ушел. Потом подтянулись близкие соседи, заходили тихо, будто к больной, и говорили про Анну только хорошее — про доброту, аккуратность, правдивость. Она слушала, кивала, благодарила.

Анна дарила свои вещи — кому платок, кому полотенца, кому новую теплую кофту. Показывала, где что лежит, просила прощения за всё, что могла когда‑то сказать не так.

Когда люди разошлись, остались только Маня и старая Нина — маленькая, сухонькая и очень важная.

Анна достала новую одежду — белую нижнюю рубашку, праздничное платье, туфли-лодочки.

Когда начали надевать платье, Нина сказала:

— Надо швами наружу. А то Семён запутается.

— Что ты выдумываешь? — удивилась Маня. — Никогда у нас так не делали!

— Всегда говорили, что там всё наоборот, — упрямо ответила Нина. — Я мать свою так хоронила.

— Ну и как она лежать будет? Смотри, изнанка какая… Решат, что мы чокнутые.

Анна слушала и не вмешивалась. Она думала, когда Семен увидит швы наружу, будет долго смеяться. Женщины, казалось, забыли про нее и были готовы поругаться, выясняя, чьи суеверия правильней. Все же решили, что Анна наденет нижнее швами наружу, а платье на лицевую.

Женщины легко накрасили Анне глаза и губы, тщательно расчесали волосы, заплели косу. Нина напевала тихие песни, в основном про дорогу и прощание, — протяжные, грустные, прошедшие через сердца многих поколений. Маня больше молчала, иногда хмыкала и терла глаза.

Вскоре Нина ушла. Было уже около десяти, но Маня пила чай и даже не смотрела в сторону дома.

— Может, я с тобой останусь? — вдруг сказала она. — Я не боюсь.

— Нет, дорогая! — твердо сказала Анна. — Ты за меня не переживай. Иди.

Маня сидела, как хомячок, держала двумя руками платок, и вытерала нос. Анна подошла, обняла ее за плечи и сказала:

— Знаешь, только сегодня я поняла, легенда про предков — это все про любовь. Иногда простую мысль приходится говорить тысячу раз и не дойдет. Любовь зовет. Любовь приводит. Не говорила тебе… Я сомневалась, что любила мужа, почти сорок лет сомневалась. Вдруг просто восхищалась? А теперь уверена, что до сих пор люблю. И дочку люблю. И тебя люблю! Мы все будем вместе. Лучше, конечно, не скоро. Не плачь, пожалуйста! Я жалею только о том, что слишком долго готовилась к смерти, а не жила с вами.

— Как же я без тебя? — всхлипнула Маня. — Столько лет… как сестры. Аня, может не ходи! Может показалось?..

Погладив ее по спине, Анна обняла крепче. Потом с трудом, мягко, но настойчиво, выпроводила подругу за калитку. Маня ушла не сразу, непривычно долго преодолевала дорогу до соседнего дома: поворачивалась, всматривалась то в окно на Анну, то на кладбищенскую дорогу.

Анна осталась одна. Зажгла новые свечи под образами. Еще пару поставила на столе и выключила электрический свет, чтобы душа Семена пришла на огонь. Потом остановила часы на кухне и прикинула, не забыла ли чего. Подумав, достала из комода деньги на похороны и документы, и положила для дочки на видное место.

Села за стол и начала ждать полночь. Думала о Семене, как они купались в речке. Он стоял по плечи в воде и придерживал хрупкую Анну за талию и крепко прижимал к себе, потому что она не доставала до дна ногами. Смеялись… Это было много лет назад, в молодости, когда Анна была красивой, а он — живой… Анна задремала.

Ее разбудил протяжный, тягучий вой Собаки. Началась беготня вдоль забора. Скрежет. Тишина.

Было душно, будто пропитанный свечами воздух стал густым. Анна поднялась из-за стола. Спросонья ноги были ватные, но она медленно дошла до окна и стала так близко, что почувствовала холод от стекла. Снова раздался собачий вой. Анна закрыла уши, отдышалась и убрала руки.

Пес замолчал. Пробежал вдоль забора, поскуливая. Прислушалась. Прижалась к холодному стеклу, пытаясь рассмотреть: улица была освещена фонарями, и только дорога к кладбищу — темная.

Вой. И тишина.

Прислушалась — шаги. Медленные, тяжелые.

Поначалу ничего не разглядеть. Да и тяжело было отличить глухой стук своего сердца, от шарканья мертвых ног за окном.

Постепенно она смогла различить устало приближающуюся тень. Холодок пробежал по спине. Сначала до боли знакомый силуэт. Потом — фигура. Потом в свете фонаря можно было различить лицо.

Семен…

Такой, каким она его помнила, — строгий, молчаливый, упрямый. Только в похоронном костюме. Кожа его была бледнее, руки неподвижно висели вдоль тела. Он шел, не поднимая головы, уверенными шагами к дому… совсем как раньше.

Анна не дышала.

Вот оно… Сейчас.

Семен все ближе подходил к окну. Анне же хотелось отступать.

Он остановился перед калиткой, в нескольких метрах.

За спиной у Анны погасли свечи, она осталась лицом к лицу с мужем.

Семен поднял голову. Посмотрел мутными, впалыми глазами прямо на жену. Взгляд этот был тяжелым, давящим, печальным. Совсем не злым, скорее, понимающим, но не человеческим.

Анна почувствовала, как ноги подогнулись, больше не держали ее.

Она вцепилась в подоконник, чтобы не повалиться, и ударилась коленями о лавку под окном. Слезы потекли по щекам. Не отводя взгляда, из последних сил впилась ногтями в крашеное дерево.

Анна плакала не по тому, что пришло ее время, а по тому, что больше не увидит Катю… Не обнимет ее… Не побалует внуков. Не выслушает Маню. Много мыслей крутилось в голове, казалось, она вспомнила всю жизнь за мгновение.

Семен не вошел к ней. Не постучал. Ничего не сказал. Он стоял в свете фонаря, глядя на Анну в темной хате. Потом медленно повернулся и пошел дальше по улице. Мимо дома. Мимо Анны, которая стояла, не чувствуя тела.

Семен шел к соседнему двору, к дому Мани.

К Мане?.. Почему?..

Не замедлялся. Не оглядывался. Свет фонаря моргнул и погас за его спиной.

Но почему к Мане?.. Анна помнила каждое слово в его последнем обещании: "Прости меня! Я клялся, что не брошу..."

Так значит... он клялся Мане?.. К ней обещал прийти?.. Потому что...

Внутри все сжалось, глаза защипало от обиды. Судорога плача, проскочила по телу. Анна закрыла лицо руками. И долго так сидела, пока внутри не родилось понимание: они были рядом всегда. Сердце Семена всегда было с Маней. Анна просто не хотела замечать. Она действительно была дурой.

Выдохнула.

В груди как-то стало пусто, бесцельно. Она отпустила их. Решила не обижаться на мужа, потому что сердце его было с Маней. Не винила подругу, что та не могла устоять против дополнительных смен в колхозе…

Любовь зовет душу. Но Анна Семена никогда не звала. Как и он ей никогда не клялся.

Утром Анна долго лежала под теплым одеялом не открывая глаз, слушала, тишину и беготню Собаки вокруг хаты. Маня конечно же умерла. Теперь она наконец-то с Семеном — и это правильно. Никто, кроме Анны, про них не узнает, не подумает, не осудит.

Она перевернулась на бок, спиной к окну, подтянула одеяло к подбородку. Анна больше не боялась гостей. У нее вдруг оказалось много времени — целая жизнь.

Думала о Кате, как поедет сама в гости, погуляет по городу. Купит новую теплую кофту. А может вообще переедет.

Раздался стук. Анна нехотя выбралась из-под одеяла. Долго возилась с одеждой. Стук становился все настойчивей, даже истеричней. Когда она толкнула незапертую дверь, на крыльце стояла растрепанная и заплаканная Катя.

Увидела маму — и сразу кинулась ей на шею, так крепко, будто боялась, что та призрак. Анна сильно прижала ее к себе, по-настоящему.