На болотах

Глава 1

Чуть блеснул вечер. На болотах тишина. Час, другой, и вот – ни звука: ни зверя, ни человека, ни даже букашки – пелена затишья сменилась плотным кожухом полуночной глади и тиши. Уже вечереет – Солнце лениво укрылось за лесистым горизонтом и отдало долину ночи. Бессточные речушки, как канальцы, бегущие из одного болота в другое, несущие живые, зеленоватые водорослевые, воды. По кругу, изо дня в день, в дремлющем царстве Сибири ничего не меняется. Нигде и никогда. Всё предусмотрено, всё предсказано и выверено до миллиметра и минуты.

Отдалённый сруб; окружённый несколькими коренастыми, уже состаренными соснами, глядит он в мир мутноватыми оконцами, щурится ими и тычется в слепой и глухой лес. Приземистый, крепкий, висится как маяк – это и есть обиталище Рубакова. Рослый, мощный – не лачуга, но и не хоромы, добротное жилище – под стать обитателю.

А внутри, в тёмном углу, укрытый и согретый от своенравной тайги и душащей серости и прохлады топей дремлет сам богатырь – Микола «Детина» Рубаков. Чуть поодаль покоилась старая берданка – верный друг и главное оружие в диком краю. Брат, правая рука – чего только она не знала, как титул к имени своему. И над ней, на стене, припыленная шашка. Первое оружие в беде и вытертая временем память давних подвигов Восточной войны. Как давно она, лихо скользя меж пальцев мастера, улыбалась солнцу, светилась от лучей и счастья, быть снова нужной и полезной? Когда-то знали её грозную славу все, но прошли те времена безвозвратно, как проходит удалая младость. И ныне покойна она на своём месте, молчит и больше травленным, закалённым полотном солнцу не подмигивает, не видит мира.

Смеркается. Уже совсем темно: густая ткань тревожного мрака обволокла собой всё – затмила и утопила редкие огни. Близится время, близко, совсем рядом. По небесной дали уже потянулись сетью звёзды, взошла Луна. Окропила прохладным, серебрённым светом раскиданные, как девичьи слёзы по томной земле, малые озёрца, лужицы, болотца – блестят они, зажигаются как огоньки – манят к себе и зовут. И вот, вздрогнули спящие гиганты, взорвались раскатами птицы – рванули в сторону, унося за собой тревожный крик: пришли! Пришли! Пришли!..

И снова ничего. Зовут на помощь в яркой от водных зеркал, кричат усталому путнику: беги, глупец! Не снести тебе головы, если останешься хоть на минуту в этой бренной, двуличной земле!

Но тщетно – кто поймёт, о чём гаркают они несносные? – Поди разбери эту птицу – чего хочет, кого зовёт. Издавна только неудачу призывает: горе селенью, если ворон в небе кружит! Скоро быть войне…

Возле полатей зажглась свеча: крохотный огонёк враз объел тьму вокруг и рассеял пелену. Темень. Ни на метр видимости. Рубаков, полусонный, прислушался: за окном, снаружи – шорох, треск.

– Значит… пришли. Встретим дорогих гостей! – Решил «Детина». Нацепил старую кирасу, захватил винтовку и с шашкой наголо вырвался на улицу. А сруб уже окружили: десятки блуждающих огней – зеленоватых, иссиня-белых, бледно-красных – наступали со всех сторон. Как вспышки – то слева, то справа. И лишь склонившие свои вершины к обители Миколы сосны безучастно, но, казалось, с холодным интересом глядели на грядущее сражение. Покручивая бренчащей шашкой одной рукой и прижимая к себе ствол верной Берданки другой, Рубаков готовился к бою.

Огни, огни, огни – даже на полысевших головах и стволах вековых деревьев – и там они свили своё гнездо. Приготовились, обнажились мириадами диких стай побратимов, а за ними, там, поодаль, скалились надломанными в давнишней борьбе клыками и зубьями Болотники. Подступают – медленно, кружат, грозно рыча утробным рокотом.

– Господи помилуй… – Проронил казак и разом развалил бросившегося к нему Огневика. Ошиперенный, он дёргался, тянулся в агонии языками пламени во все стороны – норовил вцепиться в рукавицу. Но крепким ударом он добил его. Жар и резкий дух обдал «Детину» – на мгновение, всё вокруг застелил мутный, цветастый газ. Стало тяжело дышать – сердце забилось как взведённое, а к голове прилила кровь.

– А, не пропадём! – Тяжёлыми шагами, сопя от духоты и спёртости, рванул в сторону. Глаза слезились от боли – мир вокруг поплыл. Только искры и смазанные всполохи бликов. Закрыв лицо, он, едва разбирая дорогу, побежал обратно, как удар по голове…

Тишина. Последние мгновения боя – как и тогда, при Шипке – пушечный залп, свист, рёв и всё. Война закончилась. И снова повторилось.

Очнулся он утром. Всё повторялось. Придерживая, кажется, хлипкую, но упругую, тонкую, словно гордую младую лиственницу, голову, он осмотрелся. Зачиналось утро и по пятам убегающей тьме шествовало занимающееся Солнце.

– Огневики… Болотники… Черти… Турки! – Рассмеявшись вспыхнувшему в памяти подвигу Рубаков рассмеялся. Взгляд прояснился, муть ушла. Вокруг иссечённые напополам, а где-то и разорванные туши – залитая побагровевшей, пульсирующей кровью былых дней военная подруга шашка. И Берданка, штыком пригвоздила к расколотому камню чернявую волчью голову.

Подойдя к растерзанному и пронзённому зверю, казак упёрся ногой в хребет и дёрнул на себя оружие. С хрустом ломающейся кости штык выскользнул из разбитого черепа. Над полем стоял жгучий запах сырости и разлагающихся туш. Перекрестившись, «Детина», отвернувшись от зловонной бойни, вернулся в сруб.

Оглядевшись, Микола почувствовал, где-то внутри, чувство, что всё повторяется. Давящее чувство опостылости нахлынуло, будто волна. Ударила и смела всю радость. Разболелась рука – глубокие и широкие следы от их зубьев, помятая и исцарапанная кираса. Он снял шлем – в алых пятнах, измятый и переливающийся на свету от проломов – ни одного целого места.

Выдохнув, казак сложил своё нехитрое снаряжение обратно и сел за стол. Скрипящий, из дуба, когда-то резной, сейчас он стал шероховатый, потемневший – ни одного напоминания о бывшей когда-то роскоши. На нём потушенная свеча и несколько исписанных листов. На краю отложенная ручка и надломленный карандаш.

– Пора вести запись… – Протянул он и сел за работу. На ранних листах суровые сводки: истерзано, замучено столько-то людей, повешено столько-то… Болотников перебито столько-то, столько-то… Столько-то деревень перебито … – Ручка, чуть ёрзая, легко описывала масштаб разорения края. Спустя час-полтора, дело кончилось. Всё выписано. Качнув головой, он вынул из печи, покрытый сажей журнал. Старый, измятый – на его жёлтых страницах, Рубаков, когда-то залихватский воин и ловкач, теперь – «посаженный сторож». Сколько таких разбросано по всей огромной подтопленной округе? – Никто уж не считает. Но, письма писать надо, отсылать в Петербург тоже. Кто их прочитает и когда – суть ли важно? Есть долг и его надо чтить. Поведя плечами и мысленно согласившись с доводом, «Детина», смахнул летопись старой жизни и начал с чистого листа:

«Сызнова ударили Болотники и Огневики. Срубил одного – потом ничего. Проснулся утром. Побиты все. Стали чаще нападать. Сильные, злобные. Орудую «сестрицей», – отвлекшись от письма, он любовно оглядел повешенную на стене шашку, – пуль мало, пороху тоже. Да и пропали куда-то разъезды. Надо будет идти до заставы. Вёрст так с десяток. Думато беда. Списаться бы отсюда. На волю – на Балканы. Да что во мне человечьего сталось… Живу со зверьём и такой же стал. Господи прости… На одну икону надежда – гляжу на неё и помню, что звать меня Микола! Что казак, что русской крови! Что Царю служу… Да только помнит ли он о своём верном служаке? Бред это всё. Идти надо, пока не смяли. Не держу броска. Идти, идти…».