На берегу

На берегу

Облака внизу расступились. Волны тихо перекатывались как живые. То там, то здесь на поверхности лежали пятна солнечных лучей, пробившихся сквозь плотную пелену. Но они быстро тускнели и исчезали, и вновь всё погружалось в угрюмую полутьму.

Сперва ничего не было видно, кроме моря и неба.

Но вскоре у горизонта вспыхнула и засверкала, бросая повсюду желтоватые и розовые отсветы, яркая искра. Сквозь слепящие лучи проступили незнакомые очертания. Не беспокойная чернильная пучина, не облака или тучи — неподвижная полоса.

Освещённая мягким тёплым сиянием, она приближалась. Это пятно среди ледяного сине-серого пространства казалось чужим. Но оно манило, призывало коснуться, приблизиться к прекрасному неизведанному.

Волны метались и шумели, как бы посылая зловещее предостережение. Может, им хотелось скрыться от солнца, которое будто бы жгло их.

Земля приближалась. И чем отчётливее проступали силуэты холмов и деревьев, тем тише звучал голос моря, тем покорнее становились волны.

И наконец они остались позади. Теперь кругом царствовал свет. Он оставил отпечаток везде: на потемневшем от влаги песке, на склонах холмов, на изогнутых стволах сосен, чьи кроны отбрасывали узорчатые тени.

Там впереди всё выглядело интересным и новым. И песок, и сосны, и сухие травинки, и… И некто, явившийся из-за нагромождённых друг на друга валунов.

* * *

Уже много дней подряд небо плотно скрывали тучи, не пропуская ни единого луча, но сейчас над горизонтом появилась голубая полоса. Тёмные волны мерно и тихо набегали на песок. Чайки непрестанно кружили над ними между копнами света, пробивавшимися сквозь облака.

Сегодня хотелось погулять подольше, прежде чем идти в школу.

Город совсем рядом, но берег всегда пустует. Тут никогда не встречались следы, не появлялась вдалеке чья-нибудь фигура, не раздавались голоса, не лежали наполовину зарытые в песок банки и прочий мусор. Иногда казалось: тут другой мир, о котором никто, кроме меня, не знает.

Я побрела у кромки воды, глядя вдаль. Всё вокруг сливалось в тусклую картину: трава сухая, жёлто-серая, будто вылинявшая, песок коричневатый и влажный, море угольно-синее, с грязно-белыми гребешками. Низкие облака сами были как огромная волна, накрывшая всю землю и грозившая обрушиться на голову. Может, начнётся дождь?

Море вдали вздыбилось. Тут же налетел порыв ветра, распахнув незастёгнутую куртку. Волна приближалась, за ней ещё и ещё…

Вокруг ни души. Всё также плещется море, также шуршит под ногами песок и хрустят сломанные жёсткие стебли. Кажется, ничего интересного, но от этих однообразных, пустынных видов не отвести взгляд. Иногда я ловлю себя на том, что пытаюсь найти что-то в одиноком пейзаже впереди… Но пора идти обратно, уроки начнутся через сорок минут.

Хоть и приближался звонок, учителя и ученики собрались во дворе, никто не спешил раньше времени заходить в классы. Я поднялась по лестнице на последний этаж, слыша только свои шаги. В кабинетах тихо переговаривались, двигали стулья, протирали доски и смеялись.

Из окон в коридоре видно только высокие деревья и огороженную сеткой спортивную площадку. Через неё ко входу шёл, размахивая руками, учитель физкультуры. Вроде обычное дело. Но почему-то все, кто стоял во дворе, окружили его. Может, что-то случилось? Или он опять жалуется на что-нибудь? Тётя говорила, что он много раз просил заменить старое покрытие… Но звуки не проникали через закрытые окна.

Я зашла в класс и заняла своё место у стены, которую почти полностью закрывали фанерные щиты с изображённой на них периодической таблицей химических элементов. Над доской висел выцветший старый плакат со схемой электромагнитного спектра и видимого света под ним. Подписи «гамма лучи», «ультрафиолет» и другие едва читались. На одном из подоконников засыхал цветок. На полках шкафа, стоявшего у дальней стены, пылились учебники по разным предметам: по литературе, информатике, краеведению, географии… В общем, ничего интересного.

За окнами виднелись последние этажи двух ближайших домов. В их стёклах отражалось голубое ясное небо. Через несколько минут их залил яркий белый свет: из-за облака показалось солнце. Стало видно, как пыль кружит над партами.

Может, стоит открыть раму и проветрить?

Тут в коридоре послышались шаги, в дверях появилась Лина. Сперва мне показалось, она очень бледная, даже испуганная, но, стоило ей заговорить, и я об этом забыла.

- Видела, что во дворе творится?

- Нет.

- Вадим Борисович с ума сходит, - Лина улыбнулась напряжённо. - Кричит что-то, ругается. Ему скорую вызвали…

Зазвенел звонок. Через несколько минут стали собираться одноклассники. Все возбуждённо переговаривались. Прошло всего ничего, а я уже десять раз слышала с разных концов класса версии произошедшего, мало чем отличавшиеся друг от друга.Лина, необычно тихая, сидела рядом.

От непрестанного гула голосовв ушах зазвенело.Хотелось, чтобы поскорее начался урок и хоть ненадолго стало потише. По сути, ничего такого не случилось. Но, видимо, в небольшом городе, где всего одна школа, даже странное поведение учителя — целое событие. Мне это непривычно. Но, возможно, скоро я тоже буду хвататься за каждый повод и обсуждать любую мелочь.

-Так, тишина в классе, - раздался слабый голос. Мы не сразу заметили, как вошла учительница — она была невысокая, в сероватом костюме, сливавшемся со стенами.

Кажется, её звали Наталья Георгиевна, вела она математику. Оставив папки и тетради на столе, учительница подождала, пока все займут места, обвелакласс взглядом неярких глаз, как бы раздумывая.

- Ребята, успокаиваемся, - сказала она. - Садитесь, записывайте дату, тему…

Раздались шорохи, скрипы, возня — вокруграссаживались и открывали тетради. Но не прошло и нескольких секунд, как кто-то — я ещё не запомнила всех одноклассников — поднял руку и, получив разрешение говорить, спросил:

- Наталья Георгиевна, скажите, а что случилось с Вадимом Борисовичем?

Учительница как раз доставала очки из футляра и, протирая их, произнесла таким тоном, что каждый почувствовал: она терпеть не может физрука(да и всех остальных заодно), но очень хочет показаться деликатной:

-Ребята, алкоголь, да, алкоголь — великое зло. Разрушает нервную систему, печень, вредит всему организму. Его употребляют люди несчастные, да, несчастные… Я бы сказала — потерянные.И им помогают, вытаскивают их, а толку-то.И мало того — они ещё и жалобщики. Им одним плохо!Ещё он был школьником — я говорила:ничего хорошего из него не выйдет. Вот, и вот результат, - и тихо прибавила: - А ещё учитель физкультуры. Какой пример подаёт, а?

Урок прошёл быстро. К счастью, Наталье Георгиевне не хотелось больше разговаривать, и мы минут двадцать писали конспект ирассматривали примеры самостоятельно, пока она то разглядывала засохший цветок, качая головой, то перебирала бумажки и тетрадки, совсем забыв про нас.

По всей видимости, Наталья Георгиевна не планировала собирать наши работы, ия бросила примеры. Лина старательно переписывала уравнения, остальные занимались кто чем: заданием, записками друг другу, тихими разговорами.

На чистом тетрадном листе я провела изогнутую линию. Потом ещё и ещё. На бумаге быстро появились очертанияводорослей, которые изгибало течение. Рядом с ними на дне лежали камни, а сбоку, позади и сверху плавали рыбы.Чернила из ручки ложились неровно, где-то стержень царапал бумагу, а где-то оставались растекающиесякапли. Штрихи и линии получались некрасивыми. Явырвала лист и только тут поняла, что Линанаблюдает за мной.

-А ты хорошо рисуешь, - только и сказала она.

-Спасибо.

Почти весь оставшийся день Лина молчала. Даже когда подходила Вероника или Соня,они перебрасывались всего лишь несколькими фразами.

-Ты не болеешь? - Вероника, перегнувшись через парту, приложила ладонь ко лбу Лины. - Может, тебе к медсестре сходить?

-Нет, всё хорошо.

-У нас соревнования через неделю. Если заболеешь — нам конец.

-Я не болею, - немного раздражённо ответила Лина. - Сегодня репетиция, кстати.С пятницы перенесли.

- Ага, мне Соня сказала.

Вот самый долгий разговор Лины за день в школе.

Я успела нарисовать ещё ската и кита под конспектами по истории, пока слушала. Ни тот, ни другой не получился, и я выбросила страницытетради в мусорку, стоявшую в конце коридора.

Прошло три дня. Утром я проснулась из-за звонка в дверь. Тётя открыла и немного поговорила с кем-то. Не знаю, кто приходил и зачем, но взволнованные голоса, чьё эхо разносилось по подъезду, окончательно разбудили меня.

На холодильнике в кухне работал небольшой телевизор, по экрану которого постоянно бежали помехи. Тётя смотрела прогноз погоды, доедая завтрак.

- Доброе утро, - торопливо начала она, - я сейчас ухожу: коллеги попросили помочь с поисками. Вадим Борисыч не чужой человек как никак, работали вместе всё-таки. Да ещё и мать его волнуется: ходит, ищет, у людей спрашивает… Хоть и экстрасенс — всё равно не справляется одна. Жаль её очень…

Как можно пропасть в городе, где все друг у друга на виду? Если его никак не найдут, скорее всего, он уже где-то далеко. Вот о чём я думала.

Тётя несколько раз тяжело вздохнула, а потом неожиданно резко повернулась ко мне.

- Может, ты тоже пойдёшь?

Мне не хотелось. Всё же поиск людей — дело для профессионалов. Будет ли толк от толпы учителей, которые бродят по городу?

- Как раз познакомишься с кем-нибудь не из школы, а то всё одна до одна.

- Ладно.

Тётя одобрительно улыбнулась и вышла собираться.

Я не стала есть и сразу оделась. В конце концов, через минут сорок я просто вернусь домой.

У школы стояла «волонтёрская» палатка, которую нещадно трепал ветер. Часть листовок с информацией о пропавшем разлетелась по двору. Половину слов, которыми наставляли собравшихся, было не слышно. Зато среди незнакомых лиц я заметила Лину и Наталью Георгиевну, которые о чём-то говорили.

Когда все стали расходиться, тётя присоединилась к группе учителей, забыв обо мне. Она выполнила свой долг — привела ещё одного человека на поиски — и ушла обсуждать проблемы и предстоящие трудовые дни. Лина тоже заметила меня. Наталья Георгиевна куда-то делась, и я с облегчением выдохнула.

- Не думала, что увижу тебя тут, - сказала Лина.

- Я и сама не думала. Тётя настояла.

- А, ну да, - она немножко помолчала. - Куда пойдём?

- Просто вперёд.

- Постой. Я всё прослушала… Группы идут туда, - она указала на школьные ворота и дорогу за ними, поднимающуюся на холм. - А потом расходятся? Нам бы к кому-нибудь присоединиться…

- Ты и правда думаешь, что это принесёт результат? Все просто изображают активное участие.

Мы обогнули школу и стали спускаться по лестнице. Ветер стих. Листья падали с веток, плавно раскачиваясь. Напоминанием о сильных порывах, обещанных в прогнозе, были только стук веток и шелест листвы тополей, которые росли выше по склону.

- Не знаю. Но я хочу помочь. Хочу сделать хоть что-нибудь.

Я решила оставить своё мнение при себе. Мелькнула мысль, что можно прямо сейчас домой, но Лина начала разговор. Я подумала и пошла с ней. Хуже от этого не будет, верно?

- Вообще, - Лина оборвала свои рассуждения, - ты обычно только молчишь. Почему ничего не рассказываешь о себе?

- Спроси, что тебе интересно, - я пожала плечами.

- Чем занимаешься в свободное время? Есть хобби? Кроме рисования.

- Хобби — гулять и рисовать. Скучно, да?

Лина неловко улыбнулась. Кажется, мой ответ ей не очень понравился.

- А где, с кем гуляешь? Что рисуешь?

- Гуляю за городом, по берегу. Знаешь, там, где конец Восточной улицы. Если пройти дальше, там как раз будет проход между холмами.

- Поняла.

Справа и слева от дороги, по которой то и дело проезжали машины и автобусы, возвышались новые дома. Они упирались прямо в белёсое небо, задёрнутое тонкими слоями облаков, которые плыли на разной высоте, с разной скоростью. Но нам приходилось больше смотреть под ноги: плитка на тротуаре шаталась.

- Ну, ещё мы пару раз с тётей ездили подальше на природу, в лес. Но пока я тут мало мест знаю.

- Ну да, ты же только переехала. А раньше жила в большом городе?

- Угу. Но я не жалею, что пришлось оттуда уехать.

Лина замолчала. То ли обдумывала следующий вопрос, то ли мой ответ. И я решила поддержать разговор.

- А ты чем занимаешься обычно?

- О, я записалась на танцы, на уроки пения, в книжный клуб и кружок по фотографии. Пока хватит, а то времени на школу не останется. Кстати, нас в книжном клубе всего двое, не присоединишься? Наталья Георгиевна будет очень рада.

- Нет, спасибо.

- Как хочешь.

Лина широко улыбнулась, и для меня навсегда останется загадкой: шутила она в тот момент или нет.

- Вот кстати, - я снова вернулась к теме прогулок, - давай свернём здесь, и как раз посмотришь, где я гуляю.

Лина немного замедлила шаги.

- Но поиски… Не думаю, что идти туда — хорошая идея. На берегу его искали в первую очередь.

- Разве? Пройдёмся там, не помешает посмотреть ещё раз. Идём.

Лина сдалась, но неохотно.

- Если честно, я немного боюсь воды, - сказала она тихо. - Мы же не будем подходить близко, да?

- Не будем.

Меня кольнула совесть. Если бы Лина сказала сразу, я не настаивала бы. Но теперь уже поздно. С неприятным и тяжёлым осадком на душе я шагала вперёд по дорожке, проложенной по склону.

Наконец впереди между холмами показалось море. На обычно чистом песке что-то чернело. Мы шли дальше и дальше, пока Лина внезапно не схватила меня за рукав и не потянула вниз. Я обернулась. Она прижимала ладонь ко рту, широко раскрытыми глазами глядя вперёд. И причиной лининого страха было не море.

Нечто, черневшее у кромки воды, оказалось телом. Мы подошли не настолько близко, чтобы рассмотреть его в подробностях, но одно только осознание заставило Лину осесть на песок.

- Лина. Лина. Лина! - мне пришлось крикнуть, чтобы она услышала. - Давай, вставай. У тебя телефон с собой?

Она дрожащей рукой полезла в карман куртки. Сперва из него выпал красный плеер, и только потом Лина достала телефон.

Звонок в полицию длился недолго. Мы с Линой вернулись на другую сторону холмов.

- Тебе не страшно? - спросила она, сжимая в ладони плеер.

- Не очень. Я не рассматривала.

- Но это же… мёртвый человек…

Я задумалась. По сути, я видела только чёрное пятно на фоне моря, и только по форме догадалась: это человек. А по тому, что он не двигается, лежа в холодной воде, и по ужасу в глазах Лины я поняла: перед нами труп. Думаю, если бы я подошла ближе и увидела его чётче, тоже дрожала бы от ужаса и отвращения, как Лина.

После недолгого разговора с полицией нас отпустили. Я проводила Лину до дома, где её встретили родители, тут же разволновавшиеся при виде дочери с бледным, как бумага, лицом и глазами, полными слёз.

Из новостей, которые опять передавали по телевизору на холодильнике, я узнала, что найденное тело принадлежало Элеоноре — матери Вадима Борисовича. Теперь, увидев её фотографию, я почувствовала, как по спине бегут ледяные мурашки. Но я отогнала мысли и воспоминания.

- Какова вероятность, что пропажа сына и смерть матери связаны? Разбирались наши корреспонденты…

Действительно, связано ли это? Если Элеонора убита — мог ли постараться её сын? Или же она умерла по другим причинам? Утопилась от горя? В любом случае, история трагичная.

Тётя вернулась поздно и сразу же пошла в свою комнату. Я решила её не беспокоить. Для неёэти происшествия— огромное потрясение. Она же знала семьюЭлеоноры.Даже бывала унеё — пользовалась услугами экстрасенса.

Я стояла и смотрела в окно из своей комнаты. Вдалеке плескалось море. Ветер сминал гладь воды и странно изгибал её. Казалось, волны не подчиняются никаким законам и борются с собственной природой: разбиваются друг об друга, об берег, о небо, исчезают и вновь появляются, взлетают, накрывают одна другую… Я задёрнула штору. Появилось странное чувство, онемение от смеси чувств восторга и ужаса. Подумалось: эти волны— живые и поглотили Элеонору. Я бы посмеялась над своими наивными мыслями только для того, чтобы развеять их, но, как ни старалась, навязчивые образы и не думали пропадать. Перед глазами живо стояла сцена, как женщина прогуливается у воды, а волны накатывают прямо на неё и поглощают, тащат, хватая за платье. Оно намокает, становится всё тяжелее, Элеонора сопротивляется, но не может отбиться: как побороть то, что даже схватить невозможно? А потом она просто сдаётся и раскидывает руки. Волны на миг замирают, а потом накатывают, будто обрадовавшись, и ненадолго на берегу ничего не остается… Лишь через время море выталкивает Элеонору обратно, будто что-то ненужное, бесполезное.

* * *

Я стояла во дворе школы и болтала с Соней. Она показывала мне фотографии костюмов для танца.

- Лин, ну как тебе?

- Может, мы купим другие рубашки? - я скривилась.

- Я согласна. Главное, чтобы нас остальные тоже поддержали. Скажем Анастасии тогда.

- Угу.

Вокруг группками стояли ученики и учителя. Мимо как раз прошла тётя Али, Валерия Игоревна, которая работала учителем биологии. Я поздоровалась.

- Доброе, доброе, - бодро отозвалась она, смерив взглядом из-за очков и меня, и Соню. - Как настроение? Как первые учебные деньки?

- Хорошо, - Соня натянуто улыбнулась. - Я пойду в класс.

- Надеюсь, тему повторять, - сказала ей вслед Валерия Игоревна. - У вас сегодня самостоятельная! Напомни всем!

Соня не услышала или сделала вид.

- Не видела Алю ещё? Она так рано ушла сегодня.

- Не знаю. До урока есть время, она успеет, не опоздает.

- Надо быть ответственнее, экзамены скоро. А у неё — ветер в голове да…

Учительница замолкла, глядя мне за спину.

Я обернулась. Со стороны спортивной площадки приближался Вадим Борисович. Его шаг был неровным, он не опускал глаза, чтобы смотреть под ноги, и постоянно крутил головой, как бы ища что-то. Его губы шевелились, и сперва мне показалось, что он просто хочет нас разыграть и напугать, но…

- Вернись! - закричал он вдруг громко, и все обернулись. - Вернись в море! Море! Я море!

Он кричал то сипло, то не своим, каким-то тонким голосом.

- Что с ним?

- Он сошёл с ума?

- Вадим Борисович, - к нему направилась завуч. - Что с вами? Вам плохо?

- Верн!.. - только и ответил он.

- Вызовите ему скорую!

Пока все отвлеклись на физрука, я постаралась поскорее забежать в школу. Скорее. Скорее. Подальше от него.

Я взбежала по лестнице, перепрыгивая по несколько ступенек и рискуя разбить колени. Дышать стало тяжело. Ноги болели. Я ощутила, будто между позвонками воткнулись холодные иглы боли.

Остановившись в коридоре, чтобы немного отдышаться, я увидела в окно, как толпа расступается перед физруком, который с прежним безумным видом двинулся к воротам. Раз он не вошёл в школу, значит, бояться нечего?

Немного успокоившись, я пошла в класс. Там на своём месте сидела Аля, которая подняла на меня безучастный взгляд.

- Видела, что во дворе творится?

Учительница математики заявила, что физрук был просто пьяным. И это меня чуть-чуть успокоило.

День тянулся долго. В каждом шорохе мне слышались крики: «Вернись! Вернись!» Прислушиваясь ко множеству шагов в коридоре, я ждала, что вот-вот раздадутся нетвёрдые, не размеренные, тяжёлые…

Впервые я не радовалась, когда ко мне подходили Вероника или Соня, мне не хотелось говорить с ними. Напряжение не отпускало. Внутри будто собрался ледяной комок, поглощавший всё больше сил и чувств.

Аля как всегда была тихой и неразговорчивой. Рисовала что-то. Глядя, как размеренно она наносит штрихи, как она погружена в своё занятие, я задышала ровнее, мои мысли постепенно отступили. Верно, не стоит волноваться раньше времени.

День тянулся долго. Хотелось понять, что происходит. Правда ли, физрук всего лишь напился? Хотелось надеяться, но что-то внутри говорило: «Не обманывай себя. Не ври себе».

Вернувшись домой, я сразу легла в постель. Пришлось написать Соне: «Прости, температура поднялась, я не приду на репетицию». Пусть думают, будтоя болею. А я пока постараюсь успокоиться.

Но неожиданно завибрировал телефон — пришло сообщение. Нет, это не ответ Сони.

Элеонора никогда не писала мне. Да, я звонила ей, но не думала, что однажды она первая свяжется со мной. С нарастающей тревогой я прочитала сообщение: «Надо поговорить, приходи послезавтра ко мне».

Как и просила Элеонора, вечером назначенного дня я постучала в калитку старого, с дырами забора, который в сумерках казался чёрным. За ним бурно рос бурьян, закрывавший дом почти до самой крыши. Сквозь него из маленького окна лился свет.

Пахло сыростью. Дом стоял совсем рядом с морем, и я непроизвольно поёжилась, слыша плеск воды.

Свет в окне потух. Дверь распахнулась. Показалась высокая фигура Элеоноры, одетой в длинное платье, расшитое серебристыми блестящими нитями. Её волосы были уложены в причёску. На фоне неряшливого участка и покосившегося дома она выглядела изящной статуей, забытой в зарослях старинного парка. Кто бы мог подумать, что Элеонора — эта внешне красивая, хоть и пожилая, женщина с гордой осанкой — живёт в таком убогом домишке. Так посмотришь и не поверишь, что Вадим Борисович — низенький нескладный мужчина с проплешинами в волосах и унылым лицом, работавший учителем физкультуры — её сын. Но иллюзия рухнет, стоит взглянуть внимательнее.

- Пришла, - бросила она скрипучим голосом. На лице женщины застыло непроницаемое выражение. Точнее, так показалось бы тому, кто впервые встретил её. На самом деле Элеонору переполняли эмоции, и уже через секунду с неё постепенно сползла маска напускного благородства.

- Мой сын… Я знаю, знаю, что с ним случилось. Случилось из-за тебя.

Я не успела понять, что произошло. Только почувствовала, как твёрдые пальцы Элеоноры впились мне в плечо.

- Появилась ты — и всё пошло не так.

Я слегка усмехнулась.

- Не делай вид, что совсем ни в чём не виновата.

- И это гложет меня каждое мгновение! Я жалею, что помогала тебе… Но сейчас мне всё вернулось. Я потеряла его. Из-за тебя мой сын пострадал. Он ушёл куда-то… Где он сейчас? Где?

Я скинула ослабевшую руку Элеоноры с плеча. В голове, как птица в клетке, билась мысль: «Чего она хочет? Что ей нужно?»

- Я знаю, как всё исправить. Просто вернись туда, где тебе место, - вновь твёрдым голосом велела Элеонора. - Вернись. Я уже заплатила за ошибку, а теперь пришло время исправить её. Будь благодарной и помоги мне.

В голове зазвенело. Мысли, будто сухие листья, поднесённые к огню, загорелись и испарились от внезапно вспыхнувшей ярости.

- Найдут твоего сына, всё с ним в порядке. Не трогай меня больше. Я уже здесь, живу так, как мне хочется. Не хочу слышать твои бредни. И больше ни о чём тебя просить не стану!

Глаза Элеоноры заблестели. В них отражался оранжевый свет только что зажжённого фонаря.

Несколько мгновений мы стояли друг напротив друга. В нарастающем шуме волн слышался шёпот: «Вернись!», и мне стало не по себе. Я развернулась, собираясь уйти, и даже сделала пару шагов, как вдруг что-то с силой схватило меня за воротник куртки и потащило назад.

- Нет уж. Ты не имеешь права жить здесь! Жить как человек! - раздавался голос Элеоноры. - Ты украла чужую жизнь.

Я попыталась вывернуться, но безуспешно: она перехватила ворот так, что захватила в кулак волосы. Мне пришлось, согнувшись, следовать за ней. Несомненно, она тащила меня к морю. Плеск становился громче. Вокруг не было ни души — в частном секторе и так осталось мало жителей, почти все дома расселили. Никто не поможет. В темноте всё сливалось, только по движению бликов я понимала, где вода.

Я дождалась, когда мы сошли с ровной дороги на песок, и снова дёрнулась. Не чувствуя твёрдой опоры, Элеонора не удержала равновесие и ослабила хватку. Наверное, я оставила в кулаке ведьмы немного волос, зато освободилась.

- Если хочешь принести кого-то в жертву, чтобы найти сыночка, - крикнула я, чтобы заглушить шум прибоя, - так выбери себя! Ты помогала мне? Ты? Но не ты ли сказала, что я украла чужую жизнь? Даже твои советы и «ритуалы» — пустышка!

Элеонора снова приблизилась, но из-за тяжёлого платья и рассыпающегося под ногами песка стала совсем медленной и неповоротливой. Я стала обходить её, приближаясь к воде. Страх сжимал всё в груди, море тянуло к себе. Казалось: сделаю ещё шаг к нему — и меня затянет в чернильно-чёрную пучину. Элеонора, наверное, не думала, что ей что-то грозит. Она явно чувствовала себя уверенно. Может, даже ликовала, радовалась, думая, будто загнала меня в угол.

- Эй! - крикнула я, сделала шаг к Элеоноре и схватила за руку, заставляя женщину податься вперёд.

- Что ты делаешь? - завопила Элеонора.

- Эй, море, я дам тебе кое-что! Это не я, но даже лучше — разве ведьма не лучше меня? Забирай! И оставь меня в покое хоть ненадолго!

Я отпустила её руку. Женщина не удержалась на ногах и упала. Раздался плеск. Издалека раздался нарастающий гул — огромная чёрная волна на мгновение закрыла полнеба и, не успела Элеонора даже вскрикнуть, как вода накрыла её и схлынула.

На берегу не осталась даже следа.

Я тяжело дышала. Волны также набегали на песок. Также блестели блики на их гребнях. Но меня уже не так сильно тянуло в этот простор. Кажется, море согласилось принять от меня эту «жертву».

Я дошла домой как в тумане. Родители ужинали, когда я вернулась.

- Привет. Кушать хочешь? - спросила с кухни мама.

- Нет, спасибо! - как ни в чём ни бывало ответила я. - Пойду уроки делать.

- Если передумаешь, салат в холодильнике.

- Хорошо!

Я зажгла свет в комнате и закрыла дверь. Сейчас мои мысли занимали только последние события.

Между мной и морем будто ослабла натянутая нить. Значило ли это, что теперь я могу продолжить жить спокойно? Не знаю. К тому же меня слегка кололо чувство вины: Элеонора, наверное, погибла. Сперва её сын пострадал, теперь она. Всё же неприятно знать, что ты причина чьих-то бед. Но… Вернись я на час назад, не изменила бы решение.

Несмотря на не самые радостные мысли, я спала спокойно и утром проснулась в хорошем настроении.

Наступили выходные. Пусть на улице дул сильный ветер, а небо опять заволокло, я отправилась бродить по городу. Не помню точно, о чём я рассуждала, может, ни о чём. В конце концов я пришла к школьным воротам. У главного входа поставили палатку, вокруг собрались люди.

Я решила послушать и посмотреть, что происходит.

- Ищут-ищут, - говорила Наталья Георгиевна, стоявшая ко мне ближе остальных, - нигде нет его. Небось, свалился пьяный и утоп. Или сбили его на трассе. Ещё он был школьником — я говорила, что ничего хорошего из него не выйдет. Вот, и вот результат.

Итут она заметила меня.

- А ты кто у нас? Давай я тебя запишу в журнал.

-Полина…

-Полина, значит.Ты новенькая у нас, да? И как? Уже со всеми подружилась?

-Пока не со всеми. Пока осматриваюсь…

-Главное не затягивай, себя особняком не ставь.Тянись к людям — и они к тебе потянутся.

Якивала, улыбаясь и раздумывая, что бы ей ответить.

-Да я пока осваиваюсь… Новый город, новая школа, новые люди…

- Привыкнешь, привыкнешь. Человек есть существо ко всему привыкающее.

Она поправила очки.

-Знаешь, чья цитата?

Я покачала головой. Я слушала её вполуха, потому что заметила Алю, и отвечала как попало.

-Классику знатьнеобходимо. Надо читать, думать. У нас в школе и книжный клуб есть, знаешь ведь?

- Да, я видела объявление на доске новостей. А как туда записаться, вы, случайно не знаете?

-Очень просто. Приходи в понедельник в школьную библиотеку. Там как раз начнём разбирать план чтения. Пока мы будем вдвоём, но, думаю, к нам ещё кто-нибудь присоединиться.

-Я предложу своей подруге. Она тоже новенькая, вы, наверное, помните её.

- Обязательно предложи. Уроки литературы — это хорошо, но мало, мало их для понимания всей глубины мысли…

- Наталья Георгиевна! Подойдите к нам!

Иучительница, передав журнал кому-то из коллег, удалилась. А я подошла к Але. Сделав вид, что присоединились к поискам, мы вышли с пришкольной территории.

Пока разговаривали и шагали вперёд, я думала о том, что совсем перестала ощущать ту самую связь с морем. Даже когда Аля вдохновлённо заговорила о прогулках по берегу, я ничего не почувствовала.

Интересно,как отнеслась бы Аля, если бы знала больше? Я не удивилась бы, если бы она сказалакак Элеонора вчера: что я украла чужую жизнь. А если бы она стала свидетелем того, как кого-то поглощают волны?Стала бы злиться? Упрекать?

Впрочем, неважно. Она не узнает. И никто не узнает. Море не вернёт то, что забрало.

Когда Аля предложила повернуть и пойти на берег, я впервые заметила воодушевление в её взгляде. Может, я мало за ней наблюдала, но всё же… Разве ей не интересно хоть что-то, кроме моря и рисования моря?

Хотя, не мне судить. Я слышала, как Валерия Игоревна говорила кому-то в учительской: «Таня, моя сестра, биолог. Они с мужемоба постоянно в экспедициях или ещё где. Нет бы о ребёнке подумать — их несёт не пойми куда! Будто у меня своих интересов и жизни нет…Но приходитсяпомогать, семья как никак».Связано ли это с тем, что море — алин единственный интерес?

Пока я рассуждала,холмывпередирасступились. Впервые я смогла взглянуть на бесконечную гладь воды, не ощущая себя стоящей на краю пропасти.

Но чем ближе мы подходили, тем беспокойнее билось сердце.

Элеонора.

Элеонора лежала у кромки воды и не шевелилась.

Я причина её смерти. Я.

Сама не заметила, как ноги стали ватными, а Аля, будто ничего не замечая, шла дальше. Я схватила её за рукав, подавляя рвущийся из горла крик и закрывая рот ладонью.

Теперь и Аля поняла. Она что-то говорила, а я слышала только прибой.

Что происходило дальше? Я плохо помню.

Первая после этого перерыва мысль: «Я причина её смерти». Она кружила в голове, множась, как эхо. Она не стихала ни на минуту. Она не давала мне спать. Она не позволяла слышать что-то еще: ни голоса людей, ни шум проезжавших машин, ни гулкие шаги на лестнице в подъезде. Лежа в кровати в полной темноте, я смотрела в потолок. Я в тот момент ничем не отличалась от мебели или покрывала — просто предмет.

Яперевела взгляд на стены. Там висели фотографии в рамках, рисунки, плакаты.

«Ты украла чужую жизнь».

Вэтом есть смысл. Но лишь отчасти. В кармане кофты лежалкрасный плеер. Он не работал, наверное, из-за вмятины на корпусе, но я всегда носила его с собой. Когда мне было одиноко или грустно, я касалась его пальцами, и мне становилось легче. Но только не сейчас.

Сейчас он, как мегафон, усиливал и без того громкие мысли.

С фотографий на стенах и на комоде на меня смотрели люди. У некоторых было снаряжение, походные рюкзаки. Или они сидели у костра, в палатках,в лодках.И среди них стояла я. Только у меня не осталось воспоминаний о тех днях, о тех местах, о тех людях.

Якопила воспоминания только последние два года жизни. Точнее, два первых года моей жизни. И я не хотела с ней расставаться.

Ничто не заставит меня с ней расстаться.

Через неделю Вадима Борисовича нашли.

О нём и его материтихо говорилив коридорах в школе, в столовой, в учительской, в кабинетах.

Из разрозненных отрывков я узнала подробности: сразу после того, как сбежал со школьного двора, Вадим Борисович скрывался в заброшенном лодочном сарае. Почему его там не искали? На самом деле, искали, только он тихо сидел, обессиленный,в щели между дальней стеной и шиферным листом, когда-то оставленным там неизвестным хозяином.

Наталья Георгиевна снова высказалась откровенно.

-Он сошёл с ума. Вот до чего доводит, ребята,нетрезвый образ жизни.

Другие говорили: «Он своими руками утопил мать, потому что обезумел». Третьи утвержали: «Он обезумел окончательно (на фоне и так нестабильного состояния) из-за потери матери».

Но вообще-то истинная причина никого не интересовала. Им нравилось обсуждать. И я поддерживала разговоры, чтобы не выдать свою тайну. Ведь истинную причину знаю только я.

На соревнования по танцам я не поехала. Да и никто не поехал — в тот день отменилиавтобусные рейсы из-за плохой погоды. Соня и Вероника очень расстроились. Меня же больше беспокоили Элеонора и море.

Да, оно перестало притягивать, но проблема осталась нерешённой.Как долго продолжится спокойствие? Можно ли как-то спастись? Раз и навсегда оторваться от него?

Много дней подряд я мало что замечала вокруг. Все рассуждения приводили меня к одному выводу: нужно кому-нибудь рассказать обо всём.

Я спрашивала себя: «Кому?» И, перебрав все возможные варианты, снова и снова думала об Але. Почему-то мне казалось, что если она не поймёт меня, то и никто не поймёт.

Прокручивая эти мысли, я наконец решилась и без предупреждения пришла к алиному дому. Мне открыла Валерия Игоревна.

-Здравствуйте, - сказала я. - Аля дома?

-Нет, в магазин вышла. Но ты иди, иди сюда, подожди в её комнате.

-Ладно.

Комната оказалась просторной, на стенах, пришпиленныек обоям, виселирисунки. Кровать застелена пледом. Вот и всё. Как-то былопусто. Я присела на стул, придвинутый к чистому столу.

- Располагайся, - в дверь заглянула Валерия Игоревна. -Будешь чай?

-Нет, спасибо.

-Ещё есть кофе, печенье… Точно не хочешь?

-Нет, я только подожду Алю.

-Я рада, что вы общаетесь. Как она вообще? В классе её приняли?

Ярастерялась. Как можно отвечать за целый класс? Пусть там всего девятнадцать человек — у каждого своё отношение.

- Приняли, - сказала сулыбкой, чтобы успокоить Валерию Игоревну.

-Ну и славно.Приходи к нам почаще. Я знаю, ты девочка активная, много чем увлекаешься — растормоши Алю, а то уж очень она зажатая.

Я не успела ничего ответить. Послышалсяскрежет ключа в замке и скрипвходнойдвери.

-А вот иАля, - она выглянула в коридор. -Привет. Всё купила?

Послышалсятихий голос Али.

-К тебе там Полина пришла. Иди, я сама разберу.

Было немного неловко. Я встала, потом опять села. Аля зашла в комнату.

- Привет, - сказала я.

- Привет. Что ты тут делаешь?

-Захотелось зайти, поболтать.

- Позвонила бы.

-Это личный разговор. По телефону — не то.

Явыпалила то, что первое пришло в голову — хотелось успокоить Алю, чтобы она не сердилась за вторжение, но по сути эти слова — чистая правда. По телефону о таком никто не говорит. Если такие случаи встречаются где-то ещё.

-Ладно. Но тогда нам лучше пойти куда-нибудь.

На кухне гремела посуда, шумела вода.Валерия Игоревна включила телевизор или радио и, кажется, напевала под него.

-Всё равно, - сказала я. - Хоть куда-нибудь.

-Пошли.

Пока я сидела у Али, на улице прошёл дождь. Асфальт блестел, в воздухе чувствовалась свежесть. Мы свернули во двор и забрались в беседку. Дождь собирался снова, а под крышей было сухо. К тому же рядом никого — на заброшенной площадке, тем более в такую погоду, никто не играл, а от окон соседних домов нас загораживали ещё не облетевшие кусты сирени.

-С чего бы начать…Наверное, с самого начала: я не родилась человеком. Я родилась бестелесым существом на дне моря. Не знаю,когда это случилось. Кажется, очень давно, но время бежало незаметно. У меня ещёне было способности думать, я не умела управлять собой. Сменялись сезоны, сменялась погода, дни… Но, оглядевшись, ничего не увидишь до горизонта, кроме неба и моря. И наконец я начала чувствовать. Чувствовать скуку. Ветер переносил меня туда-сюда, но ничего не менялось: один и тот же пейзаж вокруг. Я же хотела увидеть больше. И наконец в один день я оказалась на берегу.

Тогда появилось новое чувство: радость. Я нашла то, что хотела: место, которое пестрело новыми красками, которое наполняли незнакомые прежде предметы и… люди.

Первая, с кем я познакомилась, — это Элеонора. Тогда она была немного моложе, носила обыкновенную одежду, а её сын только-только закончил школу.

-Я думала, её способности — враньё, - неожиданно сказала Аля.

Рассказывая, я смотрела на стол перед собой, и только сейчас подняла голову. Она шутила или нет? Но по лицу Али, как всегда, я мало что поняла. Тем лучше. Верит или нет — неважно.

-Почти враньё.Она и правда увлекалась магией, гаданием, но сама в них не верила. Налаживать связи с потусторонним никогда не умела и даже не пыталась. И если бы не я — странное существо, которое само заговорило с ней — Элеонора сама себя считала бы шарлатанкой.

Аля нахмурилась, но не заговорила, ия продолжила.

-Элеонора решила, что я буду «жить» в её доме. Она не разрешала его покидать: боялась, наверное, что я вернусь в море. В то время мы проводили много времени вместе. Элеонора расспрашивала меня о «другом мире», а я её — о людях. Не знаю, осознанно или нет, она многому меня научила.

В то время Элеонора стала гораздо увереннее в своих силах. Считала, что, раз ей явился кто-то вроде меня, значит, она и впрямь ведьма. Прошло несколько лет. Я бы сказала, хороших лет. Но потом Элеонора решила, что я должна быть «духом-компаньоном». И даже готовилась провести ритуал, заключить какой-то «контракт». Но у меня уже была своя мечта: стать человеком и жить среди людей. Когда Элеонора узнала, очень рассердилась.Не знаю, что именно ей не понравилось: то, что у меня появились желания и то, что я от неё больше не зависела, или то, что теперь она не сможет говорить клиентам, что способна связаться с духами.

Иоднажды я покинулаеё дом, решив проверить одну теорию… Вот как я рассуждала: «Когда человек умирает, его душа покидает тело, но что, если я успею занять её место?» Ив итоге я оказалась права.

Так я получила тело Лины. Она сорвалась с обрыва и погибла бы, если бы не я.

По крыше стучали капли дождя. Яненадолго замолчала. Аля в упор смотрела на меня с выражением, которое я не понимала и не смогу описать.Оно было как выцветшая надпись: знаешь, что перед тобой буквы и слова, но какие — не разберёшь.

-Осуждаешь меня?

-Нет. Я не думаю, что оценивать «бестелесое существо» моими мерками верно.

-Вот как. Ну спасибо.

-Не за что.

-Когда я смогла пошевелиться, первым моим ощущением стала боль. Падая, тело получило множество повреждений, и мне пришлось провести первое время своей жизни в больнице. И знаешь, даже эта боль казалась бесценным сокровищем. Она постепенно проходила, и я стала ярче ощущать всё остальное: прикосновения к разным материалам, разный вкус еды, разные запахи. Кажется, я выглядела слишком счастливой для человека, побывавшего на грани жизни и смерти… Но праздновать новую жизнь было рано.

Это случилось сразу после того, как меня выписали из больницы. Однажды ночью я проснулась от того, что чуть не упала. Не как бывает во сне,когда проваливаешься в черноту и просыпаешься, нет. Я помню те ощущения до сих пор…

Когда наступаешь на песок, чувствуешь, как немного проваливаешься, как он расползается под твоим весом. Такой неустойчивый, что-то между непостоянной, ускользающей водой и твёрдым, надёжным камнем. Но почему-то идти по нему так приятно. Или мне так казалось из-за полусна? Море тоже лишь казалось спокойным? Этот тихий плеск — всего лишь иллюзия?

Вдруг я почувствовала холод и опустила голову. Я стояла в воде. Кругом — лишь море. Стало страшно, но я сделала ещё шаг. Уже по колено. Шагать стало тяжелее. Вот уже моих рук коснулась волна. Почему я продолжала идти? Ноги довольно глубоко уходили в мокрый песок на дне. Он так и затягивал. Море так и звало.

И тут наконец я очнулась. Не знаю, почему, но голова вдруг стала ясной, и я быстро выбралась на берег. К счастью, родители не заметили моего отсутствия. Или стали бы волноваться…

С тех пор я постоянно чувствовала связь с морем, которое тянуло к себе. Меня охватил страх. Я только-только обрела новую жизнь и не хотела терять её. Поэтому решила снова пойти к Элеоноре. Я надеялась на помощь, но она лишь язвительно хмыкнула и вручила мне свою визитку со словами: «Я провожу ритуалы по средам, свяжитесь со мной позже». По ночам меня мучили кошмары, днём я слышала чаек и ощущала, как слабеет воля: я уже готова была сдаться и погрузиться на дно… Поэтому позвонила Элеоноре. Она провела «обряд». Я сперва решила, что не поможет, тем не менее, мне полегчало. На две недели море стихло и успокоилось. Но потом вновь стало затягивать… Мне пришлось обратиться к Элеоноре. Позорно. Я чувствовала её взгляд, полный злой насмешливости.

И вот сейчас оно стало настойчивее и желает унести меня обратно. А я хочу остаться.

Я перевела дух. Аля задумчиво смотрела на меня. Кажется, она серьёзно задумалась, но при этом больше не хмурилась. Будто размышляла о чём-то приятном.

- Ну, вот и всё, что я хотела рассказать.

Если она уже не слушает, то и не надо. Я встала.

- Разве это всё? - неожиданно спросила Аля тоном следователя. - Мне кажется, ты забыла упомянуть: Элеонора умерла. Разве ты ни при чём?

У меня даже мурашки по спине побежали. Зачем она спрашивает? Я себя выдала? С каких пор её интересует чья-то жизнь?

- Я почти ни при чём. Если бы Элеонора сидела тихо и не пыталась меня убить — осталась бы жива. Мне пришлось… То, что она стала жертвой, — лишь её вина.

- Понятно. Значит, теперь ты исчезнешь? Если никто не будет проводить обряды, ты не справишься…

- Не справлюсь, - признала я, возвращаясь на место. - Но, в любом случае, я сказала всё, что хотела. Наверное, мне не стоило…

- Нет. Я думаю, твоя история довольно печальная. И я хочу тебе помочь.

Аля с улыбкой посмотрела на меня. Дождь уже закончился, и среди облаков показались клочки чистого неба.

- Если я поняла правильно, получается, что море желает вернуть тебя, однако примет «жертву». Ведь после смерти Элеоноры тебе стало легко?

Аля говорила слишком спокойно о том, что осуждалось всеми законами.

- Ты о чём? Я не хочу, чтобы ещё хоть кто-то уме…

- А что, если «жертва» будет добровольной?

- Нет, я не хочу, чтобы кто-то пострадал. Хватит. Да, мне не очень-то жаль ведьму, но всё же… Пусть это будет единственная моя ошибка.

- Но что, если «жертва» — не ошибка? Что, если кто-то хотел бы иметь ту жизнь, которую имела ты до того, как обрела тело?

Последние слова повисли в воздухе. У Али заблестели глаза и даже щёки покраснели, настолько её воодушевила эта жестокая и странная мысль. И только тут я стала понимать.

- Нет. Нет ни одного человека, который бы поддержал твою идею. Она… она неправильная!

- Но то, что ты теперь живёшь как человек, тоже неправильно.

Воцарилось молчание. Я не понимала её. Не понимала, зачем отказываться от того, что имеешь. Променять наполненный жизнью мир на мрачные просторы? Какая глупость…

- А я бы хотела посмотреть, как дрожат лучи рассвета на волнах внизу, как кружат рядом чайки и как расступаются вокруг облака. И не чувствовать холода ветра, не морщиться от солёных брызг. Не знать, где ты. Не знать ничего. И быть среди ничего. По-настоящему ты не понимаешь, что именно потеряла. Лёгкость, свободу ото всего, независимость от… да опять же — ото всего! Да и…

Кажется, как я не понимала её, так она не понимала меня. Аля заметила это и замолчала, хотя, кажется, хотела продолжить свою речь.

- Нет. Я не хочу так поступать. Зря я тебе рассказала.

Аля с обидой отвернулась. Мы просидели так некоторое время. Дождь кончился, даже с крыши больше не капало.

- Ладно. Тогда я помогу найти другой способ, - наконец сказала Аля.

В тот момент я подумала, что всё хорошо. Что завтра или послезавтра мы и правда подумаем о том, какие ещё есть пути… И я долго не признавалась, что тогда намеренно обманула себя. Что намеренно не замечала: Аля по-прежнему воодушевлена и не вернулась к своему обычному меланхоличному настроению.

На следующее утро я получила сообщение: «Привет. Думаю, другого пути нет. Но подумай, разве нам обеим не станет лучше? Если можешь — навещай тётю, пожалуйста. И наслаждайся новой жизнью! Пока!»

* * *

Я и не заметила, как солнце опустилось и по гребням волн побежали разноцветные блики, будто россыпью брошенные искры. Небо сегодня весь день было чистое. Но теперь из-за горизонта надвигались облака.

Вдали вода казалась тёмной и напоминала чёрные чернила.

Я смотрела туда, чувствуя, как усиливается ветер. И шла вперёд.

Надеюсь, Лина получила моё сообщение.

* * *

Песок, сосны, сухие травинки и силуэты холмов казались такими далёкими и чужими. Свет, оставивший отпечаток на потемневшем от влаги песке, на склонах, на изогнутых стволах сосен, чьи кроны отбрасывали узорчатые тени, стал тускнеть.

Берег отдалялся, и чем бледнее он становился, чем больше размывались его черты, тем громче звучал голос моря, тем выше поднимались волны.

Берег тонул в закатном мягком свете. Он отдалялся. Это пятно среди ледяного сине-серого пространства казалось чужим и уродливым.

За линией, разделявшей небо и землю, скрылся солнечный диск.

Последние лучи растворились.

Теперь ничего не было видно, кроме волн.

Наконец облака внизу сомкнулись, будто кто-то задёрнул шторы, и всё погрузилось в спокойный прохладный полумрак.

Ничего

Сквозь плотную пелену тумана проступали огни соседней многоэтажки. Издалека, через завесу мелких капель они казались очень далекими. В тишине ночи растворялись звуки: и свист ветра, и шепот листвы клёнов где-то внизу, и кашель соседа сверху, и железный скрежет перил балкона.

Едкий запах сигарет висел в воздухе. От сырости и холода ничего не спасало. Хотя весна давно наступила и уже распустились почки, здесь температура едва поднималась выше пяти градусов.

Ева зашла в темную комнату. Пальцы едва разжимались от холода. Не зажигая свет, Ева забралась под одеяло. Ей не спалось. Она слышала все звуки: как ворочается сосед, как гудит на кухне холодильник, как где-то далеко идут поезда, как что-то щелкает за стеной в соседней комнате… Мысли, перетекая одна в другую, вереницей проходили перед ней, и прочий шум служил для них аккомпанементом.

Дни, недели, месяцы — всё слилось в однообразный поток. Каждый ли день она спит? Каждый ли день ест? Не пропустила ли какой-нибудь праздник? Не пора ли платить за квартиру? Какая два дня назад была погода? На прошлой неделе шёл дождь? Ева не знала.

У неё глубоко в груди ворочалось беспокойство, но его надёжно придавливало другое чувство, более властное, тёмное, похожее на чудовище: в каждой из тысячи рук оно сжимало евины чувства и желания. И у него всегда хватало сил, чтобы захватить их покрепче, не выпустить на волю.

Ева лежала, уставившись в стену. На стыке обои давно отклеивались и рвались. Под ними показался старый слой, грязно-желтый, с крапинками плесени.

Прошло немало времени, прежде чем полупрозрачный голубой сумрак окрасился розоватым светом. Взошло солнце. Ева села на кровати и осмотрелась. Кругом в беспорядке лежали вещи: одежда, книги, декоративные статуэтки. Дверцы шкафа распахнуты, на столе — грязная посуда. Это её комната? Ева даже чуть удивилась.

Глядя из окна, Ева видела туман внизу. Точнее, не туман, а облака, которые никогда не рассеивались. Улицы под ними круглые сутки освещали фонари, хотя на верхних этажах высоток окна горели, как раскалённые капли металла, под белыми лучами солнца. Но их блеск не виден снизу.

Ева погладила блузку, оделась, расчесала и завязала в хвост волосы и вышла в подъезд. Как и делала каждый день вот уже четыре года. Лифт спускался неторопливо, со скрежетом. Кабина угрожающе вздрогнула и закачалась. Одна из дверей лифта уже давно открывалась только наполовину.

Ева шла по улице, ни о чём ни думая. Вереница странных мыслей осталась запертой в квартире над облаками. Здесь всё было понятно: делаешь шаг — двигаешься вперёд; пропускаешь автобусы и редкие автомобили, потом переходишь улицу; расходишься с людьми на узком скользком тротуаре — и наконец оказываешься перед деревянной раскисшей дверью, которая никогда не закрывается, так что сквозняк постоянно мотал её туда-сюда. За этой дверью располагалась небольшая контора, где и работала Ева.

Она пришла сюда, будучи семнадцатилетней девочкой, и её приняли в качестве помощницы. Ева хорошо справлялась: заучила фразы и легко отвечала на звонки, запоминала детали и мелочи, выполняла небольшие поручения, подавала документы и заказывала канцелярию. При этом оставалась равнодушна к повышению зарплаты или к продвижению.

Начальник, его секретарь и семеро сотрудников — вот и весь штат конторы. Если спросить, чем она занимается — никто не ответит. Ева и вовсе не задумывалась об этом.

Ева поднялась на второй этаж и заняла обычное место: за маленьким столом в углу. Напротив Евы было несколько рабочих столов. На них стояли компьютеры — массивные и неудобные машины, в работе которых Ева ничего не понимала, — лежали канцелярские принадлежности: степлеры, дыроколы, ручки, карандаши, блокноты с заломленными уголками, скоросшиватели и исписанные листы бумаги. У самой Евы на столе были только телефон, блокнот и календарь.

Вскоре стали собираться остальные работники. Последней прибежала секретарша. У неё имелся свой «кабинет» — угол в другой части комнаты, отгороженный невысокой ширмой.

Она шумно поздоровалась со всеми и суетливо стала располагаться на рабочем месте. Остальные переговаривались кто о чём: о погоде, автобусах, новом кино, мировых вестях, ценах на молоко… Компьютеры уже давно шумели, но работа не начиналась, пока все не выговорятся. Наконец голоса утихли — и заклацали клавиши.

Ева ответила на пару звонков, помогла секретарше рассортировать документы для архива и только взялась за планер, чтобы сверить некоторые даты, как снова позвонили.

- Слушаю Вас, - проговорила она, не задумываясь.

На том конце раздался странно знакомый строгий голос.

- Здравствуйте, Ева. Я вынужден звонить на Ваш рабочий номер, так как домашний недоступен…

- Чем я могу Вам помочь?

- Я директор интерната, где проживает… проживал Ваш брат.

- По какому вопросы Вы звоните? - перебила Ева.

- Ваш брат погиб.

Ева отодвинула трубку от уха и приложила к другому.

- Погиб? - повторила она, и в комнате тут же повисла тишина.

- Да. Приезжайте, пожалуйста… Попрощайтесь хотя бы. Адрес я…

- Я на работе. Я не могу приехать.

Голос замолчал, а когда снова заговорил, Ева ясно услышала едва сдерживаемое негодование.

- Разве Вам не хочется увидеть его в последний раз? Конечно, Вы мало интересовались им, но всё же…

- Вы отвлекаете меня от работы. По личным вопросам связывайтесь со мной вне рабочего времени, пожалуйста.

Ева положила трубку и вернулась к планеру.

- К-кто погиб? - раздался голос секретарши совсем рядом. Её рука неожиданно легла на плечо Евы.

- Брат.

- У тебя есть брат? - воскликнула она, присаживаясь на стол. - Что с ним произошло?

- Не знаю. Сказали просто: погиб, - Ева вычеркнула из планера один пункт.

- Тебе нужен выходной? Поезжай, узнай — что случилось! Почему ты сидишь как ни в чём не бывало? Давай,идем, я тебя отвезу.

Еве ничего не оставалось, кроме как сесть в машину секретарши. Та тактично молчала. Но её лицо было напряжённым. Глаза прищурены, губы сжаты. Ева смотрела на женщину с непониманием. Та же, видянетронутое ни печалью, ни отчаянием лицо Евы, списала всё на шок. В конце концов, разве не такой же потерянной и разбитой Ева выглядела после смерти родителей?

«Сколько бед выпало на её долю», - вот о чём думала она, глядя, как Ева идёт к моргу по дорожке, по обе стороны которой росли раскидистые кусты, тянувшие навстречу друг другу темные от влаги ветви. Думая о том, как, должно быть, глубоко горе Евы, женщина смахнула слезы.

Ева неторопливо прошла к двери и скрылась за ней.

В тесной комнатке её тут же встретил хмурый человек, наверное, санитар. Короткий разговор — узкий коридор, выложенный кафелем — и вот они входят в большой зал, где даже здоровый человек перестаёт подавать признаки жизни. Металлический скрежет, открытый гроб — вот перед Евой её брат. Лицо у него казалось восковым. Отросшие волосы лежали неряшливо. Странно. Ева склонила голову набок. Что ей нужно делать? Чего от неё хотят? Перед ней незнакомый подросток.

Они не виделись четыре года. Ева не узнала бы его, если бы встретила на улице.

Ева и не заметила, что осталась в белом зале одна. Сквозь большие окна лился мутный свет. Двор больницы выглядел серым и пустым. Ева постояла рядом с братом, которого, по сути, не знала. У подростка перед ней и двенадцатилетним мальчиком, сжимавшим её руку на похоронах родителей, не было ничего общего. Может, его черты до неузнаваемости исказила смерть?

В груди у Евы, как накануне ночью, что-то поднялось, но затихло, стиснутое в хватке чёрных пальцев. И она стояла, бледная, отстранённая, не понимая, что здесь делает.

Но, раз я здесь, так надо, думала Ева. И продолжала стоять. Она не шевельнулась бы, если бы её наконец не потревожили.

В зал вошли двое человек. Один — тот же санитар, как подумала Ева, — второй — седеющий мужчина в костюме, явно старом: ткань потёртая, одна пуговица ярко-красная, остальные — чёрные матовые; на лацкане темнело прожжённое пятно.

- Здравствуйте, Ева. Приношу соболезнования, - сухо, но осторожно проговорил человек, вошедший за санитаром. - Я воспитатель…

Ева подняла на него стеклянные глаза и невпопад бросила:

- Мне пора.

- Разве вам неинтересно, как и почему погиб ваш брат?

Каждое слово воспитателя коротким точным ударом разбивало тишину зала. Ева не посмела сделать и шагу к двери.

- Давайте сперва выйдем отсюда.

Воспитатель вывел Еву на улицу через другой выход. Там под козырьком высокого крыльца он закурил. Редкие тяжёлые капли падали с неба и разбивались об асфальт.

Из-за угла показалась группа подростков. Воспитатель махнул им.

Бледные серьёзные лица детей, их одежда, нервное поведение: переглядывания, покусывание губ, покашливания — на всё это Ева смотрела с прежним равнодушием и спокойствием.

Воспитатель тихо переговорил с подростками. Те не обратили внимания на Еву и послушно скрылись за дверями морга. Так, наверное, велел им воспитатель. Отпустив их, он вернулся к Еве.

- Вы и впрямь довольно холодная и безразличная, - прямо в лоб начал воспитатель. - Так что, даже не спросите о последних годах жизни своего брата?

Ева на него не смотрела. Она прислонилась к стене и ждала, пока ей не позволят уйти.

- Вы даже на порог его не пускали всё это время, - воспитатель выдохнул и снова затянулся. - Вы понимаете, как сильно ранили его? Нет, я знаю, что не он один потерял родителей, что и Вам пришлось нелегко… Брат тянулся к Вам, ждал Вас, хотел Вашей поддержки…

- Чего Вы хотите? Мне нужно извиниться?

Воспитатель сделал шаг к ней. Еве пришлось встретиться с ним взглядом. Что он видел? Кого он видел в тот момент?

Её глаза — два зеленых омута, ничем не потревоженных, глубоких и тихих. Там нет жизни. Там нет отражения. Там нет ничего.

Сам воспитатель, напротив, не сдерживал себя: все эмоции тут же читались на лице. Плотно сжатые губы, сдвинутые брови, морщины. Движения резкие, рваные. Все воспитанники интерната знали: этот человек в отчаянии. Он всегда был уравновешенный и справедливый, никогда не позволял себе резких слов или криков на подопечных. Сейчас же вид воспитателя пугал их. Вместо терпеливого человека, которого они уважали, воспитанники видели человека, потерявшего нечто важное.

Ева же хотела только одного: чтобы ей позволили вернуться к рутине. Воспитатель, который был готов броситься к ней, схватить за плечи и встряхнуть, казался ей странным, почти что сумасшедшим. Откуда он вообще взялся?

- Умер человек! Умер Ваш брат! А Вам это совершенно безразлично!

Воспитатель отбросил окурок, в ярости сделал несколько шагов туда и обратно. Еве почти стало страшно, когда он обернулся. У него даже лицо потемнело — может, от прилива к нему крови, может, от тени, может, Еве просто показалось. Он снова закурил.

- Что Вы тут стоите?! - в отчаянии спросил он через несколько минут. - Уходите! Давайте! Уходите!

- Вы почему кричите? - вдруг раздался знакомый голос. По ступенькам быстро поднялась секретарша. - Вы кто такой, чтобы кричать на человека, только что потерявшего семью? Как Вы смеете?

Воспитатель, кажется, смутился. Он отвёл глаза, но что-то прошипел сквозь зубы. Он отошёл и встал у перил с мрачным видом.

- Кто. Кто — она потеряла семью? Для меня, для ребят… Для нас он стал семьей!

- Ева, идём в машину.

Воспитатель остался на крыльце в одиночестве, еще более мрачный и удрученный. Оглянувшись мельком, он проводил отъезжающий автомобиль взглядом, полным сожаления.

Пока ехали по трассе, секретарша сердито вздыхала и неодобрительно бормотала что-то. Ева молчала.

Машина остановилась у подъезда дома Евы.

- Ладно. Иди, отдохни сегодня, телевизор посмотри, книжку почитай… Завтра тоже возьми выходной.

- Спасибо. Так и сделаю.

Ева ни с кем не спорила.

Она вошла в подъезд и поднялась в квартиру. Дверь за ней захлопнулась. Ева остановилась в коридоре и огляделась. В воздухе, пронизанном мягким светом, плыла пыль.

Расчёска лежала на полке под мутным зеркалом. Рядом с ней валялись шпильки, заколки — всё покрывал слой грязи. Кажется, Ева не трогала их очень давно. Обувь ровно стояла на полке, серая, давно неношеная. Только туфли, которые Ева надевала ежедневно, остались чистыми. Наверное, она так привыкла их чистить, что не помнила и не замечала, как это делает.

Ева вздохнула. Ей велели отдыхать, и она послушно направилась к телевизору. Экран и крышку она отряхнула лежавшей рядом салфеткой (когда-то она была белой и накрахмаленной, кажется, а теперь превратилась в серую тряпку).

Ева с усилием нажала на кнопку. Раздался щелчок, за ним — помехи, похожие на шебуршание, и экран зажёгся. Ева не знала, что делать дальше. Что ей хотелось посмотреть? Да ничего.

Она наугад нажала на кнопку поменьше, справа от «старта». Из проигрывателя, спрятанного на полке под телевизором, раздался характерный звук: перематывалась кассета.

Ева сидела на полу, уставившись на экран.

Наконец звук стих, появилось меню. Ева снова нажала на кнопку. Запустилось видео.

На экране было нечёткое, «замыленное» изображение: на покрывале среди травы сидел ребёнок.

- Вот так, посмотри на меня, - раздался сквозь помехи женский голос.

Ребёнок недоуменно посмотрел в камеру, но тут же отвернулся и снова стал трогать мягкие, ускользающие из пальцев травники. На фоне появились тощие ноги, обутые в сандалии.

- Ма-ам, а что ты делаешь?

- Ев, не становись на плед. Сделай вправо шажок, хорошо?

Ноги в сандалиях исчезли из кадра. Дальше видео стало динамичным: ребёнок играл с мячом, обнимался с кошкой на крыльце старого деревянного дома, рисовал в альбоме, лежавшем на порванной клеенке…

Видео оборвалось — началось следующее.

В тускло освещённой комнате за столом, заставленном салатниками, стаканами, тарелками, сидела девочка с длинный волосами, украшенными ободком. Она смущённо улыбалась, посматривая то в камеру, то вбок. Её губы шевельнулись, но ничего не было слышно. Через несколько секунд перед девочкой поставили торт со свечками.

- С днём рождения! Загадывай желание.

Она, улыбаясь, закрыла глаза и задула свечки. К девочке подошёл высокий мужчина и обнял. Вслед за ним к ней подбежал мальчик. Забравшись к ней на колени, он потянулся к вазочке с мандаринами.

Снова началось другое видео.

Это снова была та же девочка, но повзрослевшая. Она снимала себя сама, держа камеру в вытянутой руке. Изображение раскачивалось, свет то слепил, то тускнел.

- Мам, пап, привет! Я хочу послать вам поздравление, раз вы сейчас так далеко. Вот. Я поздравляю вас с Новым годом! Мы… - Помехи побежали по экрану. - … усть у вас на работе всё будет хорошо! Возвращайтесь скорее!

Камера развернулась, промелькнули стол, ковёр с узорами на полу, стулья, шкаф со статуэтками.

- ...ередашь что-нибудь маме с папой?

- Да… Мы бу… ждать!

Видео оборвалось, кассета опять зажужжала. Ева нажала на кнопку выключения.

Что за странные видео?

Откуда здесь эти кассеты? Кто все эти люди?

Ева встала с пола и легла на кровать. В свете, льющемся через грязные серые окна, комната казалась заволочённой туманом. Через полуприкрытые ресницы она смотрела вперёд, снова не думая.

Да, наверное, в глубине души, до которой пока не достало многорукое чудовище, Ева понимала. Всё понимала. Что у неё была когда-то другая жизнь. Что рядом с ней присутствовали люди. Кажется, она что-то чувствовала и чего-то хотела? Или же это случалось не с ней? Но постепенно и этой нетронутой глубиной завладело чудовище.

Через месяц Ева упала в обморок на работе. В больнице врачи настаивали на лечении, но Ева круглыми стеклянными глазами смотрела на них и отказывалась. Коллеги не подозревали этого. Они не обращали внимания на нее и считали, что она такая же бледная и болезненная, как и прежде.

С каждым днём ей становилось всё труднее вставать утром и ходить на работу. И вскоре Ева просто не смогла подняться с кровати.

Она лежала, глядя на отрывающиеся края обоев, на окно. За ним опять сгустился туман, так что казалось, будто по перилам балкона плывёт белоснежная и мягкая, как шёлк, река.

Наблюдая за её движением, Ева не заметила, как прошло время. Что она чувствовала? Чего хотела? Что из себя представляла её жизнь? А жизнь других людей чем была для неё?

Укутанный покровом тумана город больше не увидит солнечных лучей. Его жители не взглянут друг на друга при ясном свете дня. Они не прорвутся наверх, даже строя высокие здания. В конце концов туман охватит всё, погребёт под собой надежды, желания, скроет так, будто их никогда и не было.

И тогда уже точно ничего не останется.