Мужчины не боятся темноты

Глава 1

День 1

Тихая ночь. Очень тихая. Такая тишина бывает только в удалённых, забытых местах. Камни и песок пустыни Негев, на юге Израиля, хранили своё тысячелетнее молчание. Ни шелеста травы, ни звука зверя, ни даже писка насекомого. Полноприводный джип, катившийся по неожиданно хорошей дороге, был единственным источником звука в этом безмолвии.

Водитель молчал, как и единственный пассажир. Наконец впереди показалась цель их поездки — дом, едва заметный со стороны, будто вросший в скалу. Подъехав к широкому въезду, перегороженному глухими металлическими воротами, джип остановился. Водитель посмотрел в камеру наблюдения, но ничего не сказал. Через несколько секунд ворота раскрылись, и машина въехала во двор, обнесённый стеной.

Двор был велик — пара акров. Владельцу удалось разместить на них несколько деревьев, небольшой бассейн и даже вертолётную площадку. В глубине двора виднелся высокий двухэтажный вход из стекла и стали — прямые, строгие линии резко контрастировали с грубой скалой, в которой, казалось, и был вырублен сам дом. Джип остановился у огромной стеклянной двери, похожей на вход в дорогой бизнес-центр.

Пассажир вышел, держа небольшой чемодан и поправляя на плече сумку с ноутбуком. Пистолет — старая привычка — лежал в кармане куртки. У входа его уже ждал хозяин дома.

— Шалом! — с радушной улыбкой приветствовал гостя пожилой мужчина в инвалидной коляске.

Лицо у него было лицом человека, привыкшего улыбаться: лукавые глаза, лучистые морщины, глубокие складки у губ, растянутых в вечной доброжелательной усмешке. Радость эта казалась почти вызывающей — мужчина был безногим. Из-под аккуратно подвернутых штанин выглядывали пустые складки ткани, закреплённые зажимами. Судя по скованным движениям левой руки, затянутой в чёрную перчатку, вместо неё был протез.

Джип, тихо развернувшись, уехал обратно в ночь. Моня — так звали хозяина — лихо взревел электромоторчиками своей коляски и покатил внутрь дома, махнув протезированной рукой, приглашая гостя следовать за ним. При этом он, не переставая, говорил:

— Все уже собрались, но вы не думайте — мы почти не успели вас подождать! — русский язык для него явно был не родным.

Поздний гость, Рудольф, шёл за ним, улыбаясь. Он знал: Моня не нуждается в собеседнике — только в слушателе.

— Вы знаете, у меня есть мадера! А вы знаете, как она помогает, когда ждёшь? Я помню, однажды в... — Моня хмыкнул. — Хотя, об этом потом. Да, и Рудольф: на людях — будто мы только что познакомились. Просто потому что я так прошу.

— С одним условием, Моня, — усмехнулся Рудольф. — Объясните наконец, что у вас в кресле.

Моня остановился, вздохнул и посмотрел на него с лукавым видом.

— Давайте в этот раз скажу чистую правду. Ну, то есть как всегда! — сказал он с привычной интонацией их старой шутки.

Кресло Мони и впрямь выглядело так, будто в него напихали всякого добра: выступы, угловатые выпуклости, массивные подлокотники — особенно левый, под протезом. Рудольф когда-то не выдержал и спросил, не возит ли тот с собой сейф с бриллиантами. Моня поддержал шутку, и с тех пор вопрос стал традицией.

— Что у вас в кресле?! — неизменно спрашивал Рудольф при каждой встрече.

— Пистолет для подводной стрельбы! — отвечал Моня. В другой раз — «фосфорный факел, вы же знаете, как я боюсь темноты!» — и оба смеялись.

Сегодня же Моня торжественно заявил:

— Химический лазер! И поверьте, Рудольф, он стоил мне, как пара хороших брильянтов!

С этими словами он снова покатил вперёд, посмеиваясь. Рудольф не отставал.

— Ну, давайте уже познакомимся с остальными и будем укладываться отдыхать с дороги, — громко заговорил Моня, чтобы все его услышали. — А то нам, таки, ещё завтра надо работать! Он усмехнулся. — Все меня зовут Меир, но вам можно просто Моня.

Моня проехал прихожую — надёжно отделённую от пустыни огромными стеклянными стенами, — покатился по кондиционированной прохладе широкого коридора, который можно было бы переоборудовать в гараж для двух внедорожников, и, наконец, вкатился в большую, неестественно ярко освещённую комнату. Она отделялась от коридора только цветом пола.

Свет — резкий, белый, как в операционной, — лился из потолочных светодиодных панелей. При этом сама комната была обставлена в классическом стиле: тёмные деревянные панели на стенах, кожаные диваны, ковры на паркете, массивный бар из дорогого дерева. Окон не было, вместо них — картины, старинные даже на вид. В углу стоял бильярдный стол, аккуратно забранный зелёным сукном. Всё это выглядело странно на фоне стеклянно-металлического фасада, но Моня, впрочем, и сам был человеком странным.

Рудольф оглядел присутствующих.

На широком кожаном диване сидел человек с густыми, взлохмаченными тёмными волосами и неопрятной бородой. На вид — за пятьдесят; в волосах мелькала седина. Взгляд чёрных глаз за толстыми линзами дорогих очков был внимателен и твёрд. Он поставил бокал на низкий журнальный столик, поднялся и, протягивая руку вошедшему, заговорил на иврите:

— Зай гезунд! Ну и это всё, кто тут будут? А я скажу, что больше и не надо — больше людей, больше слов, меньше правды.

Он говорил на иврите, с лёгким восточноевропейским акцентом. Не выпуская руки Рудольфа, очкарик повернулся к сидевшему у стойки полноватому, низенькому человеку.

— А это, таки, наш генератор бреда, Беня Заяц!

— Зайнц! — возмущённо крикнул тот от стойки. У него было добродушное лицо с аккуратной бородкой и большими, по-детски наивными карими глазами.

— Рудольф, — представился вошедший и, чуть помолчав, добавил: — Нойманн.

Очкарик выдернул руку, словно его ударило током. Немного постояв, хмуро плюхнулся обратно на диван и, по пути, судорожно схватил стакан.

— А это Михаил Цемель, — пояснил подъехавший Моня на русском и радушно добавил: — А теперь давайте сядем. Я уже сижу, так что могу и немного сказать, почему мы тут.

— Азохн вэй, он что, не понимает иврит? — недовольно пробурчал Цемель на русском, но достаточно громко, чтобы все услышали. — И нам что, теперь говорить на немецком?

— Я не совсем хорошо говорю на иврите, — спокойно заметил Рудольф.

— А я просто не совсем говорю на иврите, — с тем же тоном добавил Беня Зайнц, усаживаясь в кресло рядом. — Может, по-английски?

— Ой, зачем эти сложности, — замахал рукой Моня и улыбнулся. — Давайте по-русски, раз никто не слышит. Подождите говорить, дайте я скажу сначала.

Он театрально вздохнул и продолжил: — Уважаемый Михаил у нас профессор, историк, регионовед и просто человек удивительно больших знаний. Поэт среди экспертов! Он будет всё знать, всё объяснять и всем всё рассказывать.

Цемель неопределённо махнул рукой — то ли отрицая, то ли призывая продолжать.

— А Беня Зайцен...

— Зайнц! — рявкнул тот из кресла. Нос у него уже раскраснелся от выпитого.

— ...очень хороший, продаваемый писатель с интересными теориями. Пишет под другим именем, в Америке, но это он сам расскажет, когда захочет, — невозмутимо продолжил Моня, а в глазах у него зажглись лукавые искорки. — А вот Рудольф, — повернулся он к Цемелю, — как и мы все, из России. Только он сначала уехал в Германию, где женился на девушке из хорошей еврейской семьи. Удивительно, но, хоть он и атеист, не постеснялся подумать как следует и принял иудаизм. А потом, в отличие от нас всех, немного повоевал в ЦАХАЛе. До сих пор состоит в резерве — так что, тут все свои.

— Хватит уже всем говорить, что я хам! Я же ещё ничего и не начал, — возмутился Цемель.

— Я не хочу вводить никого в заблуждение, — спокойно вмешался Рудольф. — Я скорее агностик. История с иудаизмом — это, строго говоря, из-за родителей жены. Нет, ребе говорил со мной как полагается, поручители есть, и да — я искренне хотел на ней жениться, так что все условности соблюдены.

— Я сам это слышу?! — театрально возопил Цемель. — Условности! Но уже без прежнего жара. Он встал, поднял пустой стакан. — Пойду себе чего-нибудь налью. Рудольф, что вы будете пить? Тут много хорошего, и Моня, между прочим, за это не берёт денег!

— Водку с колой, — сказал Рудольф после короткой паузы.

— Как стриптизёрши в Лас-Вегасе! — хохотнул Беня.

— И вы, молодой человек, думаете, такие знакомства помогут вам в жизни? — с серьёзным видом отозвался от стойки Цемель.

— О чём вы спорите?! — внезапно рявкнул Моня. Голос у него стал жёстким. — Вы не о том спорите! Да, я вам плачу, чтобы вы спорили, но не об этом!

— Так за что вы нам платите? — уже без улыбки спросил Беня, отставив бокал.

Цемель замер у стойки, не желая мешать. Моня постучал пальцами здоровой руки по подлокотнику своего странного кресла.

— Ну, давайте так, — сказал он наконец. — Я скажу, что мы должны сделать, а вы скажете, как вам лучше. Так уж случилось, что именно вы, господа, имеете отношение к вопросу, который я задам завтра.

— Какому вопросу? – тут же спросил Миша.

— Который я задам завтра, — невозмутимо повторил Моня. — И вы все знаете, что есть такая полезная вещь, как мозговой штурм. Вот этим вы и займётесь.

— Нас маловато для штурма, — скептически заметил Беня.

— Так я вам с Мишей помогу, — радостно заявил Моня. — А Рудольф у нас будет судья.

— Не совсем понимаю, — сказал Рудольф, — почему именно я?

— Потому что я думаю, что так правильно, — отрезал Моня. Голос его стал сухим, с металлическими нотками. Он поднял руку, призывая к тишине, — и Миша, и Беня одновременно попытались что-то сказать, но осеклись. — Замрите все! На сегодня хватит. Я уезжаю спать. Давайте будем спокойными людьми. Познакомьтесь тут со всеми, спальни вам покажут. Вот кнопка для вызова домработников. Всё, что нужно, скажу завтра. У вас будет ещё две недели, чтобы со мной наговориться.

И, больше никого не слушая, Моня действительно укатил.

И, больше никого не слушая, Моня и в самом деле укатил. Вместо него зашел человек в удивительно строго выглядящем на нем мешковатом свитере и какими-то неуловимыми армейскими повадками. Он представился домработником Игорем. Игорь показал гостям их комнаты, где они будут жить, и помог отнести багаж. Под гостевые спальни отводилось целое крыло. Спален было целых шесть, но под строгим взором Игоря даже Миша не решился выбирать, поэтому они заселились, как в армии. От входа по порядку и старшинству – Цемель, Нойманн, Зайнц. Игорь был немногословен, небрит и угрюм, а кроме того имел совершенно славянскую внешность. По дороге он объяснил, что свет в доме горит круглые сутки, и выключить его нельзя. Таковы уж причуды Меира. Для того, чтобы гости могли уснуть, в прикроватной тумбочке находилась целая коллекция масок для сна. Сами комнаты напоминали номер отеля. Большая кровать, нейтрально серый цвет стен, неброские украшения на стенах. И невероятно яркие светодиодные светильники, утопленные в потолок. Немного обескураживало отсутствие окон. Неприметная дверь, которая вела в отдельный санузел, в котором помимо унитаза и большой раковины уместились биде и душевая кабина.

Рудольф разложил вещи, немного подумал и выложил пистолет в ящик тумбочки. После чего, поскольку на часах было всего лишь начало восьмого, вернулся в гостиную, где тут же был встречен Беней и Мишей. Оба были слегка пьяны еще до того, как приехал Рудольф, и сейчас продолжали банкет. Обследовав холодильник Меира и разграбив его бар, они играли в бильярд, попивая алкоголь. Но если Миша еще себя сдерживал, то Беня, похоже, не знал своей меры. Или, как сказала бы теща Рудольфа — «Запланировал напиться совсем пьяным». Рудольф был усажен в кресло, обласкан, вооружен стаканом с хорошим и дорогим алкоголем и под звонкое «Лехаим!» напоен. После нескольких порций и десятка анекдотов и случаев из жизни Рудольф понял, что с ним проводят «мягкий» допрос. Миша с Беней выспрашивали Нойманна о его родителях, жене, родственниках, месте службы, учебе, любимых фильмах. Рудольф к этому привык, такое происходило каждый раз, когда ему приходилось встречаться с родственниками его жены. Но сейчас он был не настроен на это, поэтому встал и, попрощавшись, отправился к себе в спальню. Он принял душ, почитал перед сном и ровно в десять ноль-ноль лег в кровать, натянув на глаза повязку. Обычно он ложился чуть позже, но сейчас планировал выспаться как следует, чтобы завтра быть бодрым, энергичным и трудоспособным. Но его планам помешали.

Примерно в час, когда Рудольф уже спал, в его комнату ворвался Беня. Двери в гостевых комнатах не закрывались, только захлопывались. Но открывались с ужасным лязгом.

— У вас тоже нет выключателей? – с порога спросил Беня и начал бесцеремонно обшаривать стены. – И у меня! Дикость какая-то! – от Бени тянуло алкоголем, и он слегка пошатывался. В руке у него была крохотная бутылка Хеннеси. По-видимому, писатель добрался до минибара. Он подошел к лежащему на кровати Рудольфу и бесцеремонно уселся рядом. А потом придвинулся ближе, заставив Рудольфа подумать о писателе всякую гнусность, но оказалось, что Зайнц просто решил посекретничать:

– Я вас уверяю, – горячо зашептал он, – нас снимают! Я не нашел камер, но зачем тогда этот постоянный свет?! Мы в каком-то реалити-шоу! Они нас снимают и смеются! Даже в туалете! У вас еще остался коньяк в минибаре?

Рудольф вздохнул, высвободился из-под одеяла, в свою очередь явно смутив Беню своей пижамой. Потом поднял подвыпившего Зайнца с постели, и молча, но аккуратно, придерживая за локоть, вывел из номера.

— Поговорим об этом завтра, – сказал он американцу и закрыл за ним дверь. Так как двери в комнатах, к несчастью, не запирались, Рудольф немного подождал. Убедившись, что Беня не попытается повторить вторжение, Рудольф вернулся в кровать.

Улегшись в постель и натянув на глаза дурацкую маску, он уже начал засыпать, когда его снова разбудили странные звуки. Видимо, еще не совсем проснувшись, он на автомате взял пистолет из тумбочки и прокрался в соседнюю комнату, где жил Беня Зайнц. Дверь была закрыта, но, разумеется, не заперта. Рудольф мягко и насколько сумел тихо открыл дверь и увидел Зайнца, стоящего с ножом у стены, которая отделяла комнату от туалета. Рудольф осторожно зашел и убедился, что кроме Зайнца в комнате никого нет. Спрятал пистолет в карман пижамы и спросил:

— Что вы делаете, Зайнц?

Беня вздрогнул от неожиданности, испуганно обернулся и увидел Рудольфа.

— А! А, это вы… — сказал он, успокаиваясь. – Я вас разбудил? Дико извиняюсь!

Рудольф заподозрил, что Беня пьян, как ВДВшник в фонтане. То есть ровно настолько, чтобы быть решительным и энергичным, хотя и немного неуклюжим. Это было не очень хорошо, так как кто-нибудь мог пострадать. Пока пострадали только трое – дикция и координация самого Зайнца и стена дома Меира. В стене под странным углом торчал широкий кухонный нож.

— Понимаете, Рудольф, – сказал Беня, – вы можете пописать, когда на вас кто-то смотрит? Я, например, нет! Не говоря уже о чем-то более… кхм… серьезном. Я тут изучил стены и выяснил, что либо наш хозяин не всегда так боялся темноты, либо этот дом изначально построен не для него. Тут есть замурованные выключатели, и сейчас я просто аккуратно вскрою гипсокартон и выключу свет в туалете… — с этими словами он нажал на широкий кухонный нож, торчащий из стены. Лезвие с неприятным шорохом прорезало несколько сантиметров.

— Вы не боитесь неприятностей с Моней? – удивился Рудольф.

— Я даже на них надеюсь, – ответил Беня, выдергивая нож и переставляя его к следующей точке. – Если сейчас сюда примчится Игорь и будет кричать, я узнаю, что у них есть камера в моей комнате!

— У них есть камеры в наших комнатах, – утвердительно сказал Рудольф. – Вы что, не знали, куда едете?

— И они за нами наблюдают? Даже в туалете?! – возмутился Беня.

— Вот это вряд ли, – не согласился Рудольф. Неожиданно под ножом Бени что-то с характерным хлопком заискрило. Зайнц с испуганным вскриком отскочил. Искры прекратились. Свет моргнул, но не погас. В комнате. Свет в туалете пропал.

— Кажется, я перерезал провод, – сказал Беня и жалобно посмотрел на Рудольфа. – Надо что-то сделать!

Рудольф понял, что теперь Беня собирается найти спасителя, на которого можно спокойно возложить ответственность за свои действия. Беня не первый знакомый Рудольфа, у которого была еврейская мама. Но Рудольф не нянька, а Беня взрослый мужчина.

— Да режьте хоть все и делайте что хотите! – неожиданно для себя рассердился Рудольф. – Я не буду в этом участвовать. Но вы, Зайнц, прямо сейчас прекратите шуметь, я пытаюсь уснуть!

Беня удивился, но потом пожал плечами и, оставив нож в стене, немного покачиваясь, подошел к Рудольфу.

— Конечно, конечно! – горячо заговорил Зайнц, кивая, и, схватив Рудольфа за руку, потащил к выходу. – Не смею вас задерживать. Тем более что, наконец, пришло время мне как следует насладиться плодами трудов своих и расслабиться в уединении, – на последних словах он выставил Рудольфа за дверь своей комнаты. Рудольф послушал, как Зайнц запирается, пожал плечами и пошел в свою комнату. Честно говоря, его тоже всерьез начало раздражать, что в доме Меира такая яркая и постоянная иллюминация. Но это же не повод бросаться с ножом на стены.

День 2

День 2

Утром, ровно в девять, они снова собрались — но уже в другой комнате. Помещение для совещаний, как и спальни, кухня и вчерашняя гостиная, находилось на том же этаже. Без окон, разумеется. Обстановка, по сравнению с гостиной, была почти убогой — то есть деловой. Комната напоминала переговорку в захудалом офисном центре: скучные белые стены, проектор, овальный чёрный стол. На одной из стен — картина, чья цена наверняка была безумнее, чем изображённые на ней абстракции.

Рудольф предположил, что Меир просто ненавидит ступеньки — и потому построил огромный одноэтажный дом. В пустыне. В скале. Без окон.

Все это было довольно странно. Он осмотрелся.

Миша Цемель принял вид серьёзного учёного: расчесал пятернёй шевелюру, достал ноутбук и блокнот и сделал сосредоточенное лицо. Беня Зайнц попытался выглядеть не менее деловым, но безуспешно. Рудольф зеркально повторил движения Михаила — разве что у него была настоящая расчёска и выбритый до синевы подбородок. Он был уверен, что смотрится куда представительнее лохматого профессора.

Наконец вкатился Моня.

— Все на месте. Ну, так к делу, — сказал он. — Беня, ничего, что я вас так называю? Вы ведь совсем молодой человек? Дождавшись утвердительного кивка, продолжил: — Михаил? Наша с вами задача проста. Рассказать и доказать Рудольфу, что случится, если вдруг, удивительным и совершенно неожиданным образом, в наш мир вернётся магия. Как в сказке. И главное — что будет с нами после этого. А Рудольф должен сказать, если заметит, что мы несём чушь.

Моня посмотрел на всех с тем самым выражением, каким банковские служащие объявляют условия кредита: — Если выстроим стройный и интересный сюжет — сто тысяч шекелей Бене и Михаилу, и пятьдесят тысяч Рудольфу. Если же Рудольф нас разнесёт — наоборот.

— Это как-то нечестно, — начал Беня.

— Это было в договоре, — жёстко оборвал его Моня. — Двойная оплата при успешной работе. Не заставляйте меня быть грубым — я вам не гой. Не пытайтесь выкрутить мне гонорар. Лучше займитесь делом.

В комнате повисло неловкое молчание.

— Волшебства нет, — спокойно произнёс Рудольф. — Потому что если бы оно было, у вас, Моня, уже сидели бы эксперты с рекомендациями и расценками в таблицах. Я победил. Давайте деньги.

— Ха! — фыркнул Беня. — Вот теперь я понял, зачем я здесь! Послушайте. Я писал книгу — хорошую книгу, под именем Артура Рида. Вы, может, слышали? «Происки богов»?

— Никогда не слышал, — признался Рудольф.

— Так это вы?! — Михаил Цемель оторвался от ноутбука. — Боже мой, я думал, вы хоть немного приличный человек. А вы — тот самый ужасный человек, который компрометирует археологию!

— Ах, оставьте, Михаил, — отмахнулся Беня. — Я написал одну плохую книгу, которая хорошо продаётся. Я заработал денег, теперь буду вкусно есть и писать хорошие книги, которые никто не купит. Кстати, помню, как вы, уважаемый профессор, разбивали мою книгу в пух и прах. Целый коллектив учёных — и ваша фамилия среди них! И знаете, мне было приятно. Приятно, что серьёзные, умные люди читают мои глупости. И немного стыдно за них. Ведь если кто-то всерьёз верит в то, что я написал, то он идиот. И чем вы ему теперь поможете?

— Вы отвлекаетесь, — напомнил Моня.

— Да, сосредоточимся! Мне надо покурить, можно, Моня? — Беня вскочил, достал сигареты и начал расхаживать по комнате. — Так вот, всё сходится. В книге я выдвинул гипотезу: боги действительно существовали. Легенды ведь похожи у всех народов, правда? И есть отличное высказывание… как же там было… Ах да! — он остановился и продекламировал, словно школьник на конкурсе: — «Достаточно развитая технология неотличима от магии!» Не помню, кто это сказал, но наверняка был из наших.

— Зато я точно датировал момент, когда она исчезла! — не сдавался Беня. — Смерть великого бога Пана! В свидетелях — сам император Тиберий!

— Это у Плутарха, — хмыкнул Цемель, поворачиваясь к Рудольфу. — Он пересказал местечковую легенду. Подтверждений современников нет.

— Вы на чьей стороне?! — возмутился Беня. — Почему может умереть бог? Только потому, что магия исчезла! Но теперь у нас есть дата — это же важно! Когда это было, Михаил?

Он сел, так и не закурив. В этот момент вошёл Игорь и молча поставил перед ним пепельницу.

— Не суть важно, когда, — вмешался Рудольф. — Важно, что если это было — как мы узнаем, что магия вернулась? Мерлин с Артуром приплывут в Англию и предъявят претензии на трон королевы?

— Это смешной разговор, господин Меир, — сказал Михаил Цемель, поворачиваясь к Моне. — Думаю, не скажу ничего неожиданного, если предположу, что все мы трое уже имели с вами или вашей организацией дела. И вполне серьёзные. А теперь вы вдруг зовёте нас обсуждать сказки. Давайте, доставайте ваши государственные и секретные жёлтые папочки на съедобной бумаге — и начнём серьёзный разговор.

— Я представляю частную организацию! — возмутился Моня, замахав здоровой рукой.

— Вы ещё не начали, а я уже сказал — хватит! — неожиданно веско произнёс Беня. — Мы ведь все знаем, как это бывает с «частными организациями». Это они ловили нацистов. Это они поубивали тех поцов с Мюнхенской олимпиады. Мы вас уважаем, мы воспитанные люди. Мы же не кричим вслух слово Моссад — но, ради Бога, давайте и вы будете говорить с нами уважительно.

Меир продолжал улыбаться — мягко, устало, как человек, который привык, что его путают с дьяволом. Он сделал рукой короткий приглашающий жест, и через минуту в комнату вошёл крупный мужчина, похожий на Игоря — словно брат-близнец, чуть моложе и шире в плечах.

— Это Юра, — представил его Моня. — Мой второй домработник.

Юрий молча разложил перед каждым по электронному планшету и вышел.

— Скажу сразу — в них почти ничего нет, — сказал Моня. — А то, что есть, я поясню сам. Вы, наверное, слышали, тут недалеко, в Ираке, случилась заварушка. Примерно тогда всё и началось.

Он сделал паузу, будто решал, с какой стороны начать историю. — У нас в Багдаде были дела. В музее. Надо было кое-что проверить… может, даже прибрать, чтобы не потерялось. Хорошие люди, надёжные, ждали начала штурма Багдада — чтобы, пользуясь хаосом, проникнуть в музей. И что бы вы думали? Нас обошли.

Какие-то удивительно организованные мародеры взяли Национальный Музей Ирака и навели там беспорядок. Украли золото — конечно. Но не только. Вывезли всё. Ну ладно, почти всё. И самое интересное: этих мародёров в арафатках через пару часов сменили американские солдаты. А когда воровство приобрело цивилизованный вид — стало совсем интересно. Мы начали смотреть, кому это было нужно. И не нашли. То есть нашли, конечно. По документам выходило, что американские военные действовали по просьбам археологов — американских и английских. Такой, знаете ли, красивый ложный след. А мы не любим, когда нас водят за нос. Поэтому дали делу ход, выделили ресурсы.

Решили разобраться: зачем, в осаждённом городе, кто-то первым делом грабит музей. Начали с простого — посмотреть, что украли. Из пятнадцати тысяч экспонатов уцелело всего четыре. Но похищенные артефакты начали всплывать. Некоторые — в частных коллекциях, некоторые — в европейских музеях. Даже золото Нимрода нашлось! Но кое-что исчезло без следа. — Вот, — Моня взял планшет у Рудольфа, пролистал несколько снимков и положил устройство в центр стола. — Посмотрите. Прекрасный образец.

— Что это? — спросил Рудольф.

— Пазузу, — ответил Цемель. — Точнее, статуэтка, изображающая его.

— Демон древнего Шумера, — кивнул Беня. — Говорят, на его совести разрушение Урука.

— Кто говорит? — искренне удивился Миша.

— Позавчера в аэропорту одна бабка, — раздражённо буркнул Беня. — Да, я знаю, что вы эксперт. Простите. Впредь буду сдержаннее.

Цемель снисходительно кивнул, повернулся к Рудольфу и пояснил:

— Это изображение Пазузу. Пазузу часто изображали с человеческим телом и звериной головой — льва или собаки. Иногда с двумя парами крыльев, когтями на ногах, с жалом скорпиона и… — он кашлянул, — с фаллосом в виде змеи. Наиболее распространённая поза — правая рука поднята, левая опущена: жизнь и смерть, созидание и разрушение.

Михаил задумался и добавил уже ровным, профессорским тоном: — Он считался демоном юго-западного ветра, приносившего засуху и голод в сухой сезон и потопы — во влажный. Но, странным образом, именно его изображение использовали в амулетах, чтобы отгонять злых духов — особенно Ламасу, опасного для женщин при родах. Так что, строго говоря, Пазузу был и злым, и защитником. Один из тех, кто отпугивает зло самим своим присутствием.

— Статуэтка довольно распространённая, — заметил Цемель, помолчав. — Не понимаю, что вы в ней нашли. Таких по музеям мира больше семи сотен.

— Было, — уточнил Моня. — В основном в запасниках. Сейчас вы сможете найти около сорока. Мы выборочно проверили тридцать девять — и все оказались подделками.

— Вот как? — искренне удивился Рудольф. — И кто же у нас такой фанатичный коллекционер?

— А вот этого мы и не смогли выяснить, — сказал Моня. — Что нас, поверьте, очень удивило. Мы, знаете ли, любопытные. Мы и не такое узнавали: пароли от счетов, имена любовниц, подпольные операции. А тут — пусто. — Он развёл руками. — И вот это нас и задело всерьёз. Очень странно, когда кто-то умеет быть невидимым. В нашей работе мы не любим секретов без подписи. Когда понимаешь, что есть такие люди, но не знаешь, кто они и что прячут, — это неприятно. Очень неприятно.

— Это понятно, — кивнул Беня, ковыряясь в планшете. — А что там со статуей?

— Статуей Пазузу? В Лондоне. На крыше современного института, заметьте, — пояснил Моня.

— Какой неожиданный выбор, — покачал головой Михаил. — И вы теперь скажете, что это часть ужасного плана, и нам всем следует бояться?

— Не то чтобы да, — пожал плечами Моня, — но и не совсем нет. Те, кто утверждал проект, были подкуплены. Это видно даже невооружённым глазом — посмотрите на это тепличное стеклянное недоразумение, и как нелепо прикрутили Пазузу. Он явно не на своей тарелке.

— Крыше, — поправил Беня.

— Конечно, крыше. Странно, что выбрали именно точную копию поддельной статуэтки из Лувра. И я опять повторюсь — мы не нашли, кто подкупил. А вот это уже странно по-настоящему.

Он замолчал, чуть понизив голос: — Когда в уравнении появляются деньги, это уже решение. Деньги — это не просто след, это дорога. Дорога с люминесцентными указателями, на которой почти никогда не бывает темноты.

На последнем слове его голос дрогнул. Моня прочистил горло, отпил воды и продолжил: — Но тут мы не нашли владельцев. Счета на пару миллионов всплыли из ниоткуда. Деньги, которых словно бы никогда не было. А это уже уровень правительств, крупных корпораций — и тех, кто любит оставаться в тени. Тогда мы решили скормить всё аналитикам и посмотреть, что они скажут.

— То есть нам, — хмыкнул Беня, прикуривая. — Ну что ж, я могу вам сказать…

— Нет же, настоящим аналитикам, — перебил Моня. — Тем, которые действительно умеют думать. Они накопали немало любопытного, о чём мне лень сейчас рассказывать, и выдали солидное заключение на двадцать страниц.

— Которое мы, конечно, никогда не увидим, — понимающе заметил Цемель.

— Ну конечно, — охотно согласился Моня. — Если коротко — с вероятностью девяносто девять и шесть десятых процента это дезинформация.

— С ними я согласен, — вмешался Рудольф. — Какая-то мутная история. Но меня удивляет, кто будет так заморачиваться для такой нелепой дезы? Это тоже звучит сомнительно.

— А вот очень похоже на правду, — возразил Беня и, размахивая сигаретой, оживился: — Некоторые игры разведок просты с виду, но последствия у них — как у землетрясения. Вот взять, например, СССР. Они ведь прекрасно умели весело дурить голову американцам.

Он взглянул на Рудольфа, будто на ученика: — С Аполлоном же знаете? Советы первыми запустили спутник, первыми вывели человека в космос — и объявили, что теперь построят базу на Луне.

— «Станцию на Луне, яблони на Марсе», — вставил Моня.

— Именно! Американцы, перепуганные до икоты, бросили на лунную программу четверть военного бюджета. Русские тем временем занимались тем, что умели — ракетами и орбитальными станциями. Это был блестящий развод на деньги, мощности и умы. Вторая великая операция была уже перед самым развалом Союза — и она была просто прекрасна.

Он сделал эффектную паузу. — Паранормальщина. КГБ слил американцам, будто в СССР есть десяток спецучреждений, где сотни экстрасенсов читают мысли американских генералов и узнают коды запуска ракет.

— Ха! — рассмеялся Цемель. — Я помогал одному студенту с дипломом по этой теме. Там вскользь упоминалось: американцы в восьмидесятые выделяли на телепатию и прочую чепуху больше денег, чем на исследования рака!

— А потом пришла гласность, — подхватил Моня. — И оказалось, что все эти «сверхсекретные лаборатории» реально существовали — но не имели даже грифа секретно. В стране, где засекречивали устройство копировального аппарата! И, разумеется, все доказывали одно: ничего не существует. А в США целые институты всерьёз пытались догнать русских и их загадочную «пси-технологию». Такого плевка американцы не ожидали. До сих пор в узких кругах смеются.

— Надо сказать, по русским это ударило бумерангом, — добавил Цемель. — После перестройки всяких полусумасшедших «экстрасенсов» начали изучать всерьёз, и народ перестал воспринимать их как мошенников. Дальше вы знаете: банки с водой перед телевизором, и прочие чудеса самовнушения.

— Чем безумнее ложь, тем охотнее в неё верят, — кивнул Рудольф. Прежде чем сам понял, кого цитирует.

Сидящие за столом резко помрачнели. Впрочем, на Рудольфа даже не посмотрели. Что взять с немца?

— И всё это, — сказал Беня, мрачно глядя на Меира, — всё равно не объясняет, зачем мы здесь. Если это просто очередная утка, разведывательный мусор — проект должен быть закрыт. Значит, было что-то ещё. Почему мы — такие, как мы — здесь?

Моня посмотрел на него спокойно и сказал:

— А дальше был труп.

Никто ничего не спрашивал, все просто смотрели на Моню. Тишина сгущалась.

— У человека была отличная работа, — наконец продолжил он. — В Моссаде, в самом центральном офисе. В теплом архиве, где не стреляют. Прекрасный парень — ум, внешность, мама, папа, жена, любовница. Перспективный сотрудник. Он бы далеко пошёл.

Беня подался вперёд, в глазах блеснуло любопытство: — А как он умер?

— А мы не знаем, — словно сам удивляясь, развёл руками Моня. — Мы его так и не нашли.

— Но как же вы знаете, что он умер?! — возмутился Беня. — Может, просто сбежал. Вы же сами говорите — мама, папа, жена, любовница…

— Полтора литра его крови. Прямо на рабочем месте, — ответил Моня. Поднял руку, чтобы пресечь реплики. — Да, да. Кровь его, проверяли. Всё странно. Он ночью остался на работе, спрятавшись от охранников. Потом кто-то перерезал провода на этаже. Потом — крик. Потом прибежала охрана. — Моня чуть понизил голос. — И вы же понимаете, это место, где охрана прибегает очень быстро. Он откинулся в кресле и продолжил: — Вокруг кровь. Человека нет. Все нервничают, не знают, что делать. Ну и, видимо, наверху решили имитировать бурную деятельность. — Моня улыбнулся, обводя рукой присутствующих. — Растолкали меня, старого дурака, и велели устроить адвоката дьявола. Как будто мне делать нечего.

Он сделал паузу, потом добавил уже мягче: — Вы, наверное, догадались, молодой человек занимался нашим делом. В порядке хобби, знаете ли, искал Пазузу в интернете. Книжку даже написал. Не такую популярную, как у Зайнца, но кое-кто купил. А в ней — всё то же: древний демон, мегакорпорация, заговор. Смешно, если бы не одно «но»: это единственное, за что его могли убить. Диагноз от аналитиков прежний — нас кормят дезой. Но теперь я должен сыграть адвоката дьявола.

— Почему мы тут? — спросил Цемель.

— Давайте я объясню, — вмешался Рудольф. — Видите ли, «адвокат дьявола» — это термин. Взяли его из практики Римской церкви. Когда Папа канонизирует святого, есть человек, который обязан найти все доводы против. В Израиле этот термин прижился после Войны Судного дня, когда разбирали провал разведки. Тогда решили создать подразделение, которое работает по принципу «вероятной противоположности» — подвергать сомнению всё, даже собственные выводы, и готовить командование к худшему сценарию.

Он замолчал, оглядел остальных.

— Вы не поняли, — сухо сказал Цемель. — Я спросил не что мы тут делаем, а почему мы.

— Вы тут, потому что я вам плачу, — просто ответил Моня.

— Если бы вы были тем, кого мы не называем, — вмешался Беня, — вы бы собрали десяток студентов, задали им кучу вопросов, ничего не объяснили, а потом всё, что они наговорят, проанализировали бы настоящие аналитики. — Он затянулся сигаретой, выпустил дым и добавил: — С нами будет сложнее.

— С вами, Беня, всегда сложнее, — с лёгкой улыбкой согласился Моня.

— Ладно. Мотив вызова Пазузу довольно очевиден, — сказал Миша, сцепив пальцы. — Тут всё просто.

Он помолчал, глядя в пол, потом поднял голову:

— Разумеется, никто точно не знает, кроме Меира, но он молчит. Единственная причина, по которой можно вызвать древнего демона, несущего засуху, болезни и разрушение, — это другой демон. Хуже. Демон тьмы. Ламашту. Или Ламасу. Демон, который убивает детей.

— Клин клином вышибают? — хмыкнул Рудольф.

— Можно и так сказать, — кивнул Михаил. — Или из двух зол выбирают меньшее.

— Хорошо, — вмешался Рудольф. — Допустим, есть древний демон. Что это вообще такое? Чем он отличается от бога? Нет, стоп, тогда нам придётся сначала определить, что есть бог, а это куда труднее.

— Скорее полегче, — задумчиво пробормотал Михаил.

— Полегче с датами, но потруднее по сути, — пояснил Беня, закуривая новую сигарету и тут же гася её. — Всё это похоже на телешоу. Даже мне не хочется говорить глупости на людях. А Мише это может карьеру испортить.

— Поэтому мы и подписали договор о неразглашении, — спокойно сказал Моня. — Я прослежу, чтобы всё тут и осталось.

— Я не боюсь, — ответил Цемель. — Я просто не хочу скандалов. Я серьёзный человек. Всё это похоже на розыгрыш.

— Я вас понял, — твёрдо сказал Моня. — Их не будет.

— А если меня поняли, — вмешался Михаил, уже взвинченный, — то я скажу просто: мы говорим об одном боге, которого все знаем. И вы ничего о нём не знаете! — он вскочил и начал ходить по комнате. — Сейчас Бога нет, поэтому ждём Мессию. Будем исходить из предпосылки Зайнца: боги были, но ушли. Или умерли. Когда это случилось?

Он говорил всё быстрее, словно не сдерживая накипевшее:

— Был Ковчег Завета. Первосвященник говорил от имени Бога. В храме — место для Бога, а за перегородкой, во Святом Святых, стоял Ковчег. Но в какой-то момент всё изменилось — священник начал говорить за Бога. А Бога уже не было. И уж точно Его не было, когда нас пленили вавилоняне.

— Примем крайней точкой Вавилонский плен, — кивнул Беня.

— Нам не нужен Вавилон, — вмешался Моня. — Нам нужно знать, что будет, если…

— Подождите, — перебил Цемель. — Сначала давайте определимся, когда Бог был. Тогда поймём, что случится, если Он вернётся.

— Ай, молодцы, — заулыбался Моня и повернулся к Рудольфу. — Принимаем как отправную точку: до пленения Бог был.

— Подождите, — сказал Рудольф. Он не успевал за разговором. — Стоп. Что мы делаем?

— Определяемся с магией, — удивился Беня, — что же еще! Сейчас узнаем, что было, когда она была, и быстро поймем, что будет, когда она будет! Вы успеваете за моей мыслью?

— А. Эм. Может по датам, когда это было? Я же сказал, я не очень…

— Ай, тут все не очень! – перебил его Беня. – Если верить Торе, это было…

— Давайте верить археологии, — перебил его Миша и схватил из Бениной пачки сигарету. — Это было при Навуходоносоре с 598 по 539 год до нашей эры. У нас есть хорошие доводы что это так. Но это не важно. Важно, что с вами, Рудольф, тяжело об этом говорить, вы же ничего не знаете!

— А что мы знаем сами? — возмущенно воскликнул Моня. — Что я могу знать кроме того, что говорит мне ребе?

— Ай, много чего, — замахал руками Беня. — Смотрите на меня, я все расскажу. Мы знаем, что Яхве пользуется в бою луком, у него есть лучники, его войска ездят верхом…

— Откуда мы это знаем, – искренне удивился Моня.

— Послушайте, – нервно прикуривая, сказал Миша. – Тора — сложная книга, и давайте посмотрим прямо, её писали люди. К тому же со времен Моисея часто переписывали. Там можно найти всякое, вот, например, Вот, например, книга пророка Амоса: «Господь стоял на отвесной стене, и в руке у Него свинцовый отвес», — Миша ещё раз затянулся и яростно затушил в пепельнице окурок. – Типичный пример. Для иудея или христианина это может показаться странным, но в библии, особенно в допленной, бог довольно человекоподобен. Он сам участвует в битвах, он лично принимает дань, он принимает парады и участвует в постройке храма. Хотя при этом, чуть позже, он же называется невидимым, вездесущим… Этому за последние две тысячи лет придумали сотни объяснений. Нам нужны теологические споры? — Миша внимательно посмотрел он на Моню. Тот отрицательно помотал головой.

— Хорошо, — сказал Рудольф, — я попробую прояснить ситуацию. Для нашего уважаемого хозяина мы должны представить, что семь веков до нашей эры, по крайней мере у евреев, Бог был. И были демоны. Особенно Пазузу. Хорошо, принял как исходные данные. А теперь, через две с половиной тысячи лет, они возвращаются. Ладно, пусть. Пока что я вижу так: появляется мужик с колоссальным чувством собственного достоинства, на коне, с луком и свинцовым отвесом в руках, и требует построить ему храм. Его, скорее всего, запрут и окажут психологическую помощь. Соберитесь, господа, формулируйте предположения.

— Вам так хорошо жить, вы никогда не читали Тору, — сказал Беня, выдыхая дым. — Я бы всю жизнь смеялся, будь я на вашем месте. Но давайте я начну. Что требовал Бог, когда Моисей вывел народ из Египта? Миша, вы же помните, что Он требовал?

Миша, я понимаю, вам это сложно, но давайте, растрясите вашу энциклопедию в голове.

— Все, — емко сказал Миша, который в этот момент что-то набирал на клавиатуре своего ноутбука. — Шкуры, скот, людей…

— Людей? — удивился Рудольф.

— Ну да, у вас ещё нет детей, — сказал Моня. — Скоро узнаете об одном нашем обряде. Он называется выкуп сына — pidyon ha-ben. Один из 613 законов иудаизма. Совершается на тридцать первый день после рождения первенца. Вы, как отец, обязаны отдать ребёнка Яхве — в лице когена, жреца. А потом выкупить обратно за пять шекелей — около ста граммов серебра. Родственники жены уже дарили вам серебро?

— Какой неприличный вопрос! — возмутился Беня. — Так дарили?

— Ну вот, книга Чисел, наставления Аарону, — задумчиво сказал Цемель, глядя в ноутбук. — Почти дословно: «Всё, открывающее утробу у всякой плоти, которую приносят Яхве, из людей и из скота, да будет твоим; только первенец из людей должен быть выкуплен… А выкуп за них, начиная от одного месяца, — по оценке твоей, пять сиклей серебра. Но за первородное из волов, овец и коз выкупа не бери — они святыня; кровью их окропляй жертвенник и тук их сожигай в жертву, в приятное благоухание Яхве».

— Скорее стоит вспомнить Исход: «Отдавай мне первенца из сынов твоих; то же делай с волом и овцой», — вставил Беня. — Но мы уходим не туда. Яхве нужно всё! Боже мой, как же он обдерёт бедных евреев, когда вернётся — вы не представляете.

— Как именно? — спросил Рудольф.

— Хм. Ну, система побора, по-видимому, шла по родам. Тогда ведь был общинный строй. Старейшины, вроде скандинавских бондов или китайских патриархов, — они и были административной единицей, — рассудительно сказал Михаил. — Бог требовал не только скот и людей, но и золото, серебро…

— Вы не поняли вопроса, — сказал Рудольф, — все эти древние истории, конечно, ужасны, кровавы и жестоки, но что может заставить современных, разумных людей подчиниться таким требованиям?

— Вот сейчас вы хорошо сказали, я бы конечно мог лучше, но не успел, — оживился Моня. — И как он нас заставит?

— Явится в славе своей, — хмыкнул Михаил Цемель, задумчиво глядя на пачку сигарет, так и валяющуюся на столе рядом с Беней.

— Вы не совсем понимаете, Рудольф, — сказал Беня Зайнц, убирая пачку в карман, — с чем вы будете иметь дело. Как правильно подметил мой коллега, он придет в славе своей, и у нас просто не будет выбора.

— Нашлет на нас змей? Сожжет серой с неба? — предположил Рудольф.

— Давайте сейчас я скажу, как будто умный, – сказал Зайнц и, порывисто поднявшись, начал расхаживать по комнате. — Сейчас мы можем прыгнуть в мутное философское болото теологии и утонуть в спорах о природе бога. Но вам повезло, у вас есть я, я вас спасу, вам даже понравится, — Цемель попытался что-то сказать, Зайнц решительным жестом остановил его. — Не надо меня сбивать, я и сам смогу сбиться. Итак, давайте возьмем самую суть, то, что вас так интересует, именно физическое проявление божественности Яхве. И тут, как ни странно, у нас есть хороший, годный материал, с которым можно работать. Да-да, Рудольф, я о библии. У Яхве есть Слава. Но это слово из синодального перевода библии не корректно.

— В оригинале это звучит кхабод, – подхватил Миша, – огненно-световой ореол, окружающий собственный образ Яхве. Это слово, образованное от глагольного корня с первичным значением «быть тяжёлым», начиная с Септуагинты традиционно переводится на европейские языки как «слава»…

— Сама природа Яхве полностью соответствует месопотамским представлениям о природе богов, — отмахнулся от Цемеля Беня. — Месопотамских богов окружает ослепительный нимб, — он очертил круг над своей головой, — который приводит созерцающих его людей в состояние смертельного ужаса. И поэтому при встрече с нами боги скрывают свой подлинный вид в тумане или облаке или принимают образ человека.

— А вот это мне знакомо, — отметил Рудольф. — И вел он по пустыне в столпе облачном…

— А нам не интересно, что вам знакомо, – перебил Беня — Дальше я хотел сказать… Я сбился!

— И тут надо кое-что пояснить, – поднял указательный палец Михаил.

— Всё это не отвечает на мой вопрос! — повысил голос Рудольф. — Что нам мешает его просто пристрелить?

— Тише, — сказал Моня. — Мы все устали. Мне надо было дать вам подготовиться. Мне только что позвонили — я должен уехать. Но вы можете посидеть, поговорить. Может, даже изложить свои соображения на бумаге. Завтра продолжим.

В дверь сразу вошёл Игорь. Или Юрий — Рудольф до сих пор путал их. Прожив пятнадцать лет в Израиле, он с удивлением обнаружил, что теперь все славяне для него на одно лицо. Похоже, один из «домработников» постоянно находился рядом с Меиром — может, вообще подпирал дверь спиной. Моня развернул кресло, покатился к выходу, на ходу бросая последние фразы:

— Поговорите. А меня ждут дела. Хочу завтра услышать пару ответов, а то вы свернули куда-то не туда. Когда проголодаетесь — идите на кухню, берите, что хотите. Только не забудьте убрать за собой. Встретимся завтра, обсудим всё на свежую голову.

Он выехал в коридор. Домработник молча закрыл за ним дверь.

— Я немного забыл, — сказал Беня. — А какой был вопрос?

— Магия, — ответил Михаил. — Что будет, если в мире появится магия.

Вечер этого дня Рудольф провёл у себя в комнате, разговаривая по скайпу с женой. Вообще эта явно гостевая спальня и в самом деле ужасно напоминала номер неплохого отеля. Был регулятор температуры и даже влажности, минибар, телевизор. Но отсутствие выключателей электричества и окон создавало странное чувство неправильности. Благодаря скайпу и минибару вечер мог бы даже считаться сносным. Но весь вечер Рудольфа преследовало неприятное ощущение пристального взгляда. А ночью, вдобавок, ещё и приснился кошмар.

День 3

Следующий день принёс с собой неожиданное открытие — оказывается, бассейн недалеко от входа в дом был в рабочем состоянии. То есть наполнен водой. А рядом — небольшие столики и шезлонги. Всё это пряталось в удивительно густых зарослях, кажется, декоративных папоротников. Рудольф не разбирался в растениях. Но, как ему казалось, он немного разбирался в людях. И то, что сегодняшняя встреча проходила под открытым небом, сильно его удивило. Видимо, Моня хочет наладить с ними неформальный контакт. Ну что ж, по всей видимости, подозрения Миши оправданы: это мало похоже на обычную работу. Хозяин дома хочет с ними сблизиться, оценить то, как они ведут себя в расслабляющей обстановке. По-видимому, это собеседование. Моня-Меир ещё только собирается предложить им работу — но какую, и зачем нужно всё это представление со странными вопросами и круглосуточным светом, — совершенно непонятно.

Михаил сидел в тени, в ослепительно белой рубашке, рядом со своим неизменным ноутбуком. Остальных пока не было.

— Как вы спали? — спросил Миша у Рудольфа. — Я вот не очень.

— Я тоже, — кивнул Рудольф. — Ночью приснился кошмар, долго не мог уснуть.

— Ахаха, — засмеялся Миша. — Значит, вы слышали, как ночью ко мне пришёл этот цуцик, Беня, и пожаловался, что ему страшно спать одному!

— Доброе утро, — сказал появившийся из кустов Беня. В руках он, помимо ноутбука, держал две сшитые степлером пачки распечатанных листов с изображениями. Ветер листал страницы, и Рудольф поморщился, рассмотрев фотографии каменных и нарисованных чудовищ и химер. Беня плюхнулся в свободное кресло и агрессивно заявил Михаилу: — Мой цуцик в вас не поместится.

— Ай, простите, я просто не мог дождаться, когда вы придёте, Беня, и начал рассказывать! Но вы правы, я всё равно должен был дождаться! — замахал руками Миша.

— Что он вам наговорил? Что я ввалился пьяный ночью и попросил воспользоваться его туалетом?

— Нет, он уже напридумывал своего, — ответил Рудольф. — Но ваш вариант даже смешнее. А вы что, напиваетесь каждый день?

— Конечно, нет! — возмутился Беня. — Вы превратно обо мне думаете! В первый день просто немного переволновался, но вы же видели — я пил по чуть-чуть! Просто хотелось попробовать всё, а у Меира богатый выбор! Ну, я попробовал разные напитки, а так как я мало пью, вся эта мешанина сыграла со мной злую шутку. В голову ударило уже в номере, тут-то я и нашёл коньяк. Дальше вы знаете.

— А что с Цемелем?

— Ахах! — опять засмеялся Михаил. — Он пришёл ко мне и попросился в туалет! Представляете?

— Так и было? — серьёзно спросил Рудольф у окончательно смутившегося Зайнца.

— Ну, в общем, да. Всё началось с того, что я проснулся ночью от того, что в туалете что-то булькало. Или даже чавкало — не знаю, как описать. Хлюпало, в общем, довольно отчётливо. А тут мне ещё как назло остро захотелось в туалет. Но зайти туда почему-то было очень страшно. Казалось, что там кто-то есть. Жуткий ужас. Ну, я не стал себя заставлять — я и так слишком часто себя заставляю — и пошёл по соседям. К вам я стучаться побоялся, помня ваш буйный нрав и пижаму, а вот у этого эксперта по Пазузу думал найти понимание. Но он меня выгнал. И тут я понял, что остальные спальни-то свободны. Там я сходил в туалет и даже остался спать. В общем, вернулся к себе только утром и чуть не проспал — будильник-то был в телефоне у моей кровати.

— И как? — оживился Цемель. — Нашли характерные следы выползня из канализации?

— Нет, — отмахнулся Беня, — я даже спокойно почистил зубы. — Он немного помолчал и добавил: — Но вот ночью… Вы знаете, я даже уже взялся за ручку двери, чтобы посмотреть, что там хлюпает. Хлюп, хлюп, так монотонно… И не смог себя заставить открыть дверь.

— Приступ паники? — понимающе кивнул Рудольф.

— Ну так уж прямо приступ, — опять засмущался Беня.

— Я вас прекрасно понимаю. Со всей этой чертовщиной у меня тоже начали шалить нервы, — похлопал его по плечу Рудольф. — Мне вчера вечером тоже стало не по себе. В какой-то момент возникло стойкое ощущение, что я не один. При этом я говорил с женой. Она спрашивает: на кого это ты там оборачиваешься? А я даже не знаю, что сказать. Вы, кстати, Цемель, ведь не знаете, а Беня ещё в первый день нашёл способ, как выключить свет в туалете. Так что у него там за дверью было темно. Но вы же, Беня, не ребёнок, надо держать себя в руках и пересиливать страхи. Или хотя бы быть достаточно взрослым, чтобы брать на себя ответственность. Когда вы собираетесь сказать Меиру, что у вас в санузле нет света?

Цемель хмыкнул, а потом попросил:

— Беня, угостите сигаретой. И я вам честно скажу, у меня всё было нормально. Сантехника вела себя пристойно, дыхание за спиной не слышалось. Но мне и не привыкать. Тематика-то почти профильная, — он закурил Бенину сигарету от Бениной же зажигалки и продолжил: — Вы, Рудольф, кстати, говорили про кошмар. Расскажите подробнее.

— Вы зря смеётесь, Цемель. В моей профессии много зависит от инстинктов, потому что думать бывает некогда. Вот, например, вы знали, что снайперов учат при отслеживании целей не смотреть прямо на человека, а как бы немного мимо?

— Что, правда? — удивился Беня. — А почему?

— Вам случалось ловить на себе чужой взгляд? В общественном транспорте или кафе? Поднимаете глаза от странного ощущения, что на вас смотрят, и безошибочно находите того человека, кто вас разглядывал? Часто именно так и вычисляют снайперов. Жертва нередко смотрит в сторону своего убийцы прямо перед выстрелом. Тут, видимо, похожий механизм, — Рудольф вздохнул. — Если бы у меня было такое чувство на задании, я бы велел отряду остановиться и залечь. И в девяноста случаях из ста это оказалось бы не зря.

— Мистика какая-то, — покачал головой Михаил. — А я-то думал, в нашей странной компании вы столп здравого смысла.

— Я столп, да, — легко согласился Рудольф. — Но я же живой человек, вы меня не переоценивайте. Как и во всяких сложных ситуациях, люди ищут себе психологические костыли. Лётчики, например, крайне суеверны — никогда не говорят «последний» вылет, говорят «крайний». Так и со мной. Ну и плюс всё же момент с подсознанием: мелькнул вдалеке блик на оптике, но сознание это отметить не успело; или чужие следы пересекают маршрут следования — в сознании загорается красный огонёк тревоги. Важно уметь себя слышать и такие сигналы не пропускать. Остановиться, оглядеться. Поэтому этот сигнал опасности, на удивление сильный, в момент, когда я лежу в тёплой кровати, в довольно безопасном месте, сильно выбил меня из колеи, — Рудольф замолчал.

— Вы говорили, что вам приснился кошмар, — напомнил Миша. — Расскажите, какой.

— Да. Ничего внятного, — отмахнулся Рудольф. Это было правдой: кошмар был какой-то непонятный. Ему снилось, что он стремительно, но дёргано, рывками, от тени к тени несётся по ночным улицам к своему дому. Серые пятна фонарей ему неприятны, отталкивающе омерзительны — он избегает их, находя тёмные проходы и закоулки. Наконец, он видит свой дом. Он долго прячется в тени чахлых кустов перед своим домом, ждёт, когда там погаснет свет. Рывком преодолевает расстояние до окна, где, как он знает, находится их с женой спальня. Его жена спит на кровати. Он подкрадывается к ней, стелясь по полу; он знает, что со стороны выглядит просто густой тенью. Он знает, что сейчас его почувствуют, и поэтому бросается на ещё спящую супругу. Его любимая женщина просыпается, её лицо искажается от ужаса, она открывает рот, чтобы закричать — и он ныряет в темноту её горла, и в этот же момент просыпается в доме Меира. Идиотский и глупый сон, который так разбередил ему душу, что Рудольф долго не мог заснуть. Он даже хотел позвонить домой, чтобы убедиться, что с женой всё в порядке, но было уже два часа ночи, и он ограничился текстовым сообщением.

— Мы же знакомы всего пару дней, — говорил тем временем Михаил. — Сделайте вид, что вы рассказываете свой сон незнакомцу. Знаете, такой способ выговориться…

— Не имею такой привычки, — отрезал Рудольф. От дальнейших уговоров его спасло появление Меира. Обменявшись со всеми приветствиями, он предложил начать. И тут у Михаила неожиданно зазвонил телефон. Он скривился и объяснил:

— Ай! Это я должен был позвонить своей маме, — все понимающе покивали, и Миша встал со стула и недалеко отошёл.

Беня выдал по подшивке принесённых с собой листов Меиру и Рудольфу.

— Тут, в общем, отсылки, цитаты и прочая дребедень. Но я вам коротко резюмирую, — говорил Беня. Сегодня он был в аккуратной белой рубашке. — Если всерьёз принять, что существует некое пятое фундаментальное взаимодействие, приходится признать, что центром такого взаимодействия становятся живые существа, — он посмотрел на стоявшего поодаль Михаила, и тот поощрительно кивнул, не отрываясь от телефона. Он уже несколько раз повторил: «Да-да, мама». Верный признак, что разговор подходил к концу. Или только начинался. Беня продолжил:

— То есть все живые существа, не только люди. Всякие там немейские львы и каледонские вепри. Чтобы убить последнего, потребовалась половина полубожественного пантеона древних греков — и то всё прошло не очень уж гладко. Аналогичные истории есть у всех культур, чьи мифы дошли до нас: от саг скандинавов до вед индийцев.

— А суровые челябинские хомячки? — лениво отозвался Рудольф.

— Что, простите? — растерялся Беня.

— Рудольф, это же удар ниже пояса, — вступился за Зайнца Михаил, который наконец положил трубку и теперь подошёл к ним.

— А вы молодцы, — отметил Меир. Он уже успел полистать подшивку, которую выдал ему Беня. Оказывается, пока Рудольф валялся в своей кровати, эти двое и в самом деле подготовились к сегодняшней встрече — и теперь даже пытались изложить наскоро сформированную теорию. Миша спрятал телефон и уселся на своё место, тут же приняв от Бени эстафету докладчика:

— И мы же сразу оговорились, что вступили на скользкий путь домыслов. Разумеется, всем этим мифам нельзя верить. Если там и была хоть крупица правды, она уже давно полностью искажена. Но мы можем сделать некие обобщающие выводы…

— Тогда перейдём к ним, — сказал Моня. — Не будем тратить время, у меня, к сожалению, обнаружились дела.

— Это плохо, — сказал Михаил Цемель. — А я вчера до трёх ночи собирал интересные примеры…

— Мы бы вам могли не меньше часа нести псевдонаучную ахинею про эфир древних греков, прану и прочее, — поддержал его Беня.

— До тех пор, пока вы не предложите стройную физическую теорию, которую можно доказать экспериментами, это всё так и останется просто словами, — отмахнулся Моня. — Давайте нести чушь, которая хотя бы ближе к сути вопроса.

— В том-то и дело, — сказал Беня, — что это очень сухо, а я пытался раскрыть это с серьёзной, можно сказать, неожиданной стороны. Понимаете, у наших предков было достаточно ума. Миша мне вчера рассказал об одном древнегреческом философе. Этот человек жил так давно, что тогда не то что интернета — даже школ не было. И вот как-то, за чашкой вина, он с собутыльниками предположил, что Луна вертится вокруг Земли. И придумал способ не только доказать это, но и измерить расстояние от Земли до Луны. Из инструментов у него была только палка и разум, — Беня постучал себя по голове. — И вы будете смеяться, но он справился. То есть ошибся совсем ненамного. Вот мы, эрудированные люди, мы учились дольше, чем половина древних греков вообще успевала прожить. Попробуйте решить эту задачу! Только не ищите сразу в интернете. Дайте себе труд подумать, — он немного подождал. — И эти люди рассуждали о магии как о чём-то само собой разумеющемся.

— Более того, — вставил Миша, — у них есть десяток терминов, описывающих то или иное магическое явление.

— Фольклор, — фыркнул Рудольф. — Зайдите в любую компьютерную игру, и вы там найдёте сотню наименований для магии. Людям было скучно, вот и выдумывали фантазии…

— И да, и нет, — сказал Беня. — Им было чем заняться. Да и выдумывали они только до определённого момента.

— В какой-то момент мировоззрение древних резко меняется. Становится похоже на наше. Боги из конкретных существ, которые требуют строительства себе домов-храмов, еды и денег, вдруг превращаются в некие невидимые и неощущаемые силы. Духи и чудовища — в неких бесплотных гениев, и так далее, — добавил Миша.

— Всё это прекрасно укладывается в исходные данные. Ну то есть магия была, а потом пропала, — продолжил Беня Зайнц. — И, отталкиваясь от этого, мы можем нарисовать, что нас ждёт, если она вдруг вернётся.

— Хаос, — сказал Миша.

— Тут надо просто понимать, что этими вашими героями, или святыми, или даже, возможно, богами, не становятся, — сказал Беня. — Ими рождаются.

— Лучшее описание есть в Библии — рождение Ноя, — опять перебил Миша. — Там такой лютый ужас, если задуматься. Ной появляется из родового отверстия со светом, исходящим из глаз и рта, и дальше творится вообще какой-то сюрреализм.

— То же самое со всеми известными нам персонажами. Они либо сразу боги, либо родились от них. Но смысл в том, что они странные и необычные с рождения.

— Хорошо, — неожиданно поддержал их Моня, — я бы привёл пример Кришны, который даже цветом отличался от обычных людей. Но вот о животных было интересно.

— Вы сейчас рассказываете мне о древних богах или мутантах из американских комиксов? — Рудольф не улыбался. — Думаю, в древности вряд ли придумали что-либо более оригинальное. Если вы пытаетесь рассмотреть это с социальной точки зрения, то я бы просто мог полистать комиксы…

— Нет. Если смотреть серьёзно, то комиксы совсем другие, — хмуро сказал Моня. — В них нет правдоподобия.

— Что? — искренне изумился Рудольф. — Какого правдоподобия?!

— Ну представьте, Рудольф, — сказал Беня, — человека, имеющего некоторые преимущества над другими. Больше возможностей. Ну, например, сына богача. Вы ведь не удивитесь, если такой человек проявит эгоизм, безразличие к страданиям других людей и так далее. В комиксах же истории в основном о том, как такие люди вдруг начинают помогать незнакомцам, рискуя при этом жизнью. И ещё, конечно, воюют с суперзлодеями. Согласитесь, мало правдоподобно. Правдоподобно было бы, если бы Человек-паук добыл денег и потом постарался сделать так, чтобы его близкие ни в чём не нуждались. А далёкие — боялись, уважали, восторгались. В общем, все бы хотели быть Тони Старком. А Тони Старк, в свою очередь, уже давно бы стал президентом. Это неизбежное развитие событий. Вот в мифах — это довольно правдоподобно. Герои древних греков и аватары индийцев нагромождают вокруг себя горы трупов по прихоти, капризу или просто когда в плохом настроении. Очень быстро становятся типичными тиранами — за редким исключением. Это не мешает им быть положительными персонажами, кстати.

— Сосредоточьтесь на совсем уж сверхъестественных существах, — сказал Моня и улыбнулся. — Вы же не забыли, что всё началось с Пазузу.

— Собственно, тут становится очевидным то, о чём я хотел сказать, — продолжил Беня. — Мы столкнёмся с существами с деформированной психикой. Психопатами, проще говоря. Психопатами, которые не просто прячут нож в рукаве, а могут нанести существенный урон множеству людей — и будут с наслаждением этим пользоваться. Это будет приобретённая особенность характера.

— Профессиональная деформация, — улыбнулся Моня. — И плюс ещё немного других ископаемых персонажей из мифов. У них будет большая конкуренция, как я себе это представляю. Можно будет их стравить между собой, а самим тихонько постоять рядом и посмеяться.

— Вы не совсем себе представляете, насколько это не смешно, — возмутился Беня. — Вот вы все, наверно, знаете про Купидона? Пухленький такой мальчик с луком? Вот это ваши представления о богах и героях. Миша, скажите им!

— Оригинальный Аполлон в «Кносских табличках» бронзового века выглядит как львиноголовый летающий демон, до жути похожий на вашего Пазузу, повелевает крысами и волками, любит человеческое мясо, — устало сказал Михаил. — Серебряными стрелами насылает чуму, золотыми — сжигает. Один из титулов — Убийца Городов. Другой — Пожиратель Влюблённых.

— Вот как видят богов древние! Некая абсолютно жестокая, необоримая сила, которую, однако, можно задобрить, — взволнованно продолжил Беня. — Помните миф о Мидасе? Он был любимцем богов. А знаете почему? Он их кормил. В буквальном смысле — закатывал пирушки. Изначальные мифы от Индии до Америки именно так и описывают поклонение богам: это жертвы и подношения, в том числе и лучшей еды. Примитивненько, но похоже на правду, — Беня вздохнул. — Если же вернуться к современности, то можно предположить несколько вещей. Нас ждёт нашествие маньяков с неопределёнными, непонятными силами и возможностями. Последствия будут, очевидно, аналогичными, — Беня устало взмахнул руками, призывая на помощь Михаила.

— Аналогично тому, как это описывают в мифах греки или шумеры, — тут же включился Цемель, — они захватят себе по куску земли, желательно густонаселённому. Подчинят себе город, например. Как в Шумере. Ну или производство. В древнем мире это были плодородные равнины и копи, как в Индии. Сейчас — даже не знаю, — Михаил пожал плечами, — нефтяные поля саудитов, например. И единственное, что может им противостоять, — такие же чудовища. В общем, это будет некий неофеодализм.

— Скорее архаичная теократия, — хмыкнул Моня.

— Прекрасно, пусть так, — сказал Рудольф. — Но я не поверю, что в современном мире мы не найдём способов, чтобы их убить.

— Вот! Тут-то мы и подбираемся к главному! Если верить древним текстам, их нельзя убить. Все древние авторы на половине земного шара сходятся на том, что боги бессмертны!

— Только половине земного шара? — тут же уцепился Рудольф.

— На другой половине в то время не умели писать, — отмахнулся Беня.

— Хотите, я вам прочитаю угаритский эпос, где рассказывается об убийстве бога? — вмешался Миша.

— Нет, — замахал рукой Моня, — я прочитаю его сам. Потом.

— Вы, верно, подозреваете, что он труден для восприятия, — Михаил хохотнул. — Так я его перескажу, как вы выражаетесь, вкратце. В двух словах: речь идёт о борьбе богов. Один, небезызвестный вам Ваал, погибает от рук, вернее пасти, некоего Мота. Мот съедает Ваала. «Как козлёнка его положил в пасть к себе, и больше нет Ваала», — Миша развёл руками. — Так заявляет сам Мот в мифе. После чего Мота убивает жена Ваала. Или сестра, не совсем понятно.

— Ну вот же! — победоносно поднял палец Рудольф.

— Дослушайте, — отмахнулся Миша. — Там всё довольно подробно: она закалывает его мечом в шею, рубит на куски, сушит, сжигает и засевает им поле.

— Дайте догадаюсь, — хохотнул Моня. — Помогло, но только на год.

— Ну да, да — земледельцы, объяснение смены времён года, — закивал Беня. — Или более поздние наслоения. А что насчёт железа?

— А что насчёт железа? — удивился Моня.

— А мы раскопали тут кое-что про железо, — гордо улыбнулся Беня.

— И это целиком Бенина заслуга! — заявил Миша. — Он навёл меня на интересную мысль, и я смог подтвердить его доводы. В общем, боги — ну и логично предположить, демоны, — Миша хмыкнул, — сказать по правде, границы между ними сильно размыты, — он безнадёжно махнул рукой, — боятся железа. В египетских текстах рассказывается о войне Гора с Сетом, и прямо говорится, что Гор вооружил две сотни людей железным оружием, и именно эти люди навели шороху. В глиняных табличках Шумера железом сковываются чудовища, железом оковываются колесницы. Античные мифы греков пестрят подробностями: Прометея прибивают к скале опять-таки железными костылями. Серп Кроноса, кстати, тоже железный. В Книге Судей Яхве не может уничтожить местные племена, «ибо железные колесницы были у них».

— То есть всё довольно просто? — удивился Рудольф. — Они боятся железа?

— Скорее железо нейтрализует их кхабод, — хмыкнул Моня. — Но и тут, я думаю, нам не помешали бы наглядные эксперименты.

— Вообще да, — кивнул Моня. — Всё запутанно и непонятно, что вы хотите. Фольклор.

— Кстати, о фольклоре, — хлопнул по столу Беня. — Я думаю, Рудольф, на ваш вопрос есть ответ. Помните сказку о Кощее Бессмертном?

— Какую из них? — спросил Рудольф.

— Если вы про советские экранизации, тогда никакую. Меня тут Михаил снабдил материалом, я пробежался по верхам и расскажу вам, а Цемель меня поправит — ну или просто перебьёт, когда посчитает нужным, — Беня вздохнул. — В общем, этот смешной старик с лысой башкой — собственно, бог. Сын, опять-таки, небезызвестного вам Вия. Того самого, «поднимите мне веки». И что бы вы думали? В оригинальном фольклоре Кощей — очень даже ничего себе мужчина. Внешность высокого измождённого, почти скелета — это следствие его образа жизни, — Беня хохотнул. — Мало ест, знаете ли. Собственно, само слово «Кощей» — это кличка, означает «пленник». От Прибалтики до Перми кормящиеся в СССР бездельники-фольклористы записывали за старыми и пьяными деревенскими жителями сказки, которые те якобы ещё в детстве от бабок слышали. Несмотря на весь мой скептицизм, сюжеты в них похожи. Даже не знаю, как сказать… В общем, Кощей собирал драгоценные металлы. Коллекционировал, так сказать. Ну и, в общем, доколлекционировался. Как это бывает в России — за ним пришли. Так как убить его нельзя, они приковали его, опять-таки, железными цепями в крепком срубе и насыпали сверху курган. Когда Кощей выбрался, хоть это и случилось не скоро, он начал мстить. И требовать назад своё золото. Его можно понять, конечно. Но и местных тоже, надо сказать, проняло. Представьте себе: вы живёте, никого не трогаете, брюкву выращиваете, и тут выкапывается из-под земли человек, на вид мёртвый, и кричит: «Где моё золото?!» Люди пугались, разбегались, потом собирались снова и опять-таки с помощью железных «палок» и «ухватиц» загоняли бедолагу Кощея.

— Ну этот бедолага перед этим успевал погулять как следует, вплоть до обезлюдивания некоторых областей, — вставил Цемель. — Это, конечно, если таки верить сказкам.

— Поэтому вариантов, как прикопать Кощея на подольше, было много. Заваривали в железный гроб, придавливали гранитными плитами. Но это уже, наверно, вам не интересно. Смысл в том, что вот вам типичный пример. Злой и страшный древний бог. Но ничего. Как это говорится по-русски? Окоротили?

— Сходные мотивы просто на каждом углу. Далеко ходить не надо — все знают про Тартар. Да-да, замурованная пещера, в которой титаны на железной цепи. Но есть, конечно, и куда менее повреждённые в пересказе источники. Тут можно упомянуть о глиняных табличках Древнего Шумера…

— Я, конечно, дико извиняюсь, всё это очень интересно, но мне уже и в самом деле пора, — вздохнул Моня. За его спиной тут же появился Юрий. Моня засобирался.

— Ну что же, мне было интересно про этого вашего Кощея, — повторил Моня Бене, кивнув Рудольфу. — И ваш вопрос тоже не нужно оставлять висеть в воздухе. Действительно, ну неужели никак не убить бога?

С этими словами Моня укатился. Беня с Михаилом тут же перебрались внутрь дома — в гостиную, в прохладу кондиционированного воздуха, как сказали они, и поближе к неиссякаемому бару Мони, как подозревал Рудольф. За Моней заехала машина, но прежде чем сесть в неё, Моня подозвал к себе Рудольфа, который всё ещё оставался у бассейна.

— Рудольф, мы вас утомляем? — спросил его Моня прямо. И тем вывел Рудольфа из состояния некоторой отрешённости.

— Вы знаете, нет, — ответил Рудольф. — Вы меня вполне устраиваете как работодатель, к Михаилу Цемелю я проникся уважением, думаю, мы бы даже могли подружиться. Беня неплохой человек, хотя иногда и бывает опрометчив в действиях. Немного раздражает спать в маске, но это дело привычки. Мне хорошо, это было бы отпуском, но как приличного человека меня мучает совесть, что я ничего не делаю. Миша с Беней исходят тут потом, чтобы рассказать вам что-то, что вы уже знаете. Да, Моня, судя по тому, как вы снисходительно киваете, вам наплевать, что говорят Миша с Беней…

— А вот и нет! — возмутился Моня.

— А вот и да, — поддержал Рудольфа Беня, который, как оказалось, уже стоял в дверях. — Я тоже это вижу!

— Но самое главное — это я. Что я тут делаю, Меир? — Рудольф впервые назвал Моню по имени.

— Хороший вопрос! — согласился подошедший из глубины дома Михаил. — Я дико извиняюсь, но хотел бы спросить у вас, Рудольф… Вы ведь до сих пор военный? — и, видя, как Рудольф замялся, добавил: — Не отвечайте. Я так понимаю, какие-то спецвойска. Вы уехали из Союза когда, в двадцать? Сейчас вам не меньше сорока пяти. Вы не могли сделать карьеру, но могли много повоевать, раз вам хватает на такой хороший костюм.

— Давайте не будем тут делать догадки, — поднял руку Моня.

— Подождите меня перебивать, пока я не договорю! — рассердился Михаил. — Я что хочу сказать? Я хочу сказать, что вы, Рудольф, наверно, умеете быстро думать и принимать верные решения. То есть вы можете обыграть меня в шахматы на скорость и уж наверняка куда лучше справитесь с командованием боевой группы. Но тут, сейчас, разбирать пыльные завалы древнего бреда?! — Михаил повернулся к Моне.

Моня привычно улыбался. Он внимательно посмотрел на Михаила. Потом — на Рудольфа. Рудольф внезапно почувствовал беспокойство. То самое чувство опасности, о котором он рассказывал недавно. Словно вражеский стрелок заметил тебя издалека. Если бы это было на войне, то это щекочущее, едва уловимое чувство заставило бы Рудольфа искать укрытие. И исходило оно от безногого улыбающегося человека в инвалидной коляске.

Моня перестал улыбаться — и чувство опасности пропало.

— Хорошо, — сказал Моня, — поговорим о деле. Так уж случилось, что все вы имеете отношения к нашим делам, — слово «нашим» он выделил интонацией, — я тут почти ни при чём. Вы же понимаете, всё решается наверху. И было принято решение привлечь вас к новому проекту. Вас всех. И так уж случилось, что мы планировали использовать вас по полной, на руководящих постах. Вот вы, Беня, например, отлично работаете с агентурой, — Моня наклонился вперёд и похлопал по руке Зайнца. — Его книга — всего лишь фикция. Мираж. Способ, которым он отмыл деньги. Основное его дело — это огромная сеть контрабандного пиратства, организованная с помощью программного обеспечения, гарантирующего анонимность. Но ведь всё равно нужны посредники, какие-то там серверы, в общем, поставщики. И тут Беня безупречен. Не вставая с кресла, он сможет изучить любого современного подростка по их социальным сетям, переписке и не знаю, чему ещё, — Беня молчал, опустив взгляд: можно было подумать, что он смущается, но его выдавала гордая улыбка. Моня продолжил: — А потом, поговорив с нужным человеком пару часов, заставить работать на себя. На нашем языке это называется «вербовка», мистер Зайнц, и вы в этом хороши как никто. По крайней мере с вашей целевой аудиторией. А вот вы, Михаил, — он насмешливо кивнул Цемелю, — вы великий манипулятор и превосходный лидер. Подумайте только, друзья мои: у этого человека двадцать крупных работ и ещё две сотни в соавторстве. Но ни в одну из них он не вложил своего труда. Да-да, Цемель, вы, конечно, направляли, управляли и советовали, но признайте: несмотря на вашу удивительную эрудированность, все отчёты, что вы мне показали, писал Зайнц, не так ли? Вы — прекрасный лидер команды, мы преступно долго не использовали ваш потенциал, — Михаил стоял с на удивление спокойным лицом и молчал. Моня повернулся к Рудольфу:

— А вот вы, Нойманн, в нашей компании самый приличный человек. Хотя, конечно, вы хладнокровный убийца, ну да кто тут не без греха, — он кивнул на Михаила. — Возможно, вы и проиграете Цемелю в шахматы, но если вам обоим дать сыграть в игру, требующую быстрых и продуманных решений и в которую вы оба не умели играть до этого, вы разгромите нас всех. Удивительная способность мыслить и планировать в стрессовой ситуации, интуиция на принятие верных решений — всё это делает вас идеальным командиром боевого крыла.

Меир посмотрел на каждого из них своим цепким, опасным взглядом и снова начал улыбаться. А затем продолжил:

— Я собрал вас, чтобы посмотреть, сможете ли вы работать вместе. И хотя времени прошло всего ничего, вы уже неплохо притёрлись друг к другу. Впрочем, это не важно: важно то, что вы уже не можете отказаться, а времени у нас, как оказалось, нет. Вы приняты на работу. Детали я расскажу вам завтра. Юрий! — домработник и по совместительству телохранитель Меира взялся за ручки коляски и покатил своего хозяина на жёлтую ступеньку подъёмника машины.

— Маски сброшены, масок больше нет, — сказал Михаил. — Скажите, Беня, я действительно вас так уж использовал?

— О, заговорил поэт менеджмента и художник бюрократии, — тут же отозвался Беня. Он был неожиданно весел. — Ай, бросьте, Цемель, мы же все понимаем, что вы слишком умны, чтобы ещё и работать!

— Не совсем понимаю, что вас так развеселило? — нахмурился Рудольф. Честно говоря, он воспринял монолог Мони как выговор.

— Ну, во-первых, больше не надо нести этот дикий бред про доисторические спецэффекты, и это уже немало! Мы прошли собеседование, — объяснил Михаил, — нас взяли на хорошую работу, с большим соцпакетом, — Михаил потер руки. — Сделаю себе новые зубы, а маме — операцию на почках.

— И мы таки имеем хорошие шансы заиметь замечательных знакомых, — добавил Беня.

— Ну не мы, так наши дети. Мы же буквально только что устроились в жизни, улыбнитесь, Рудольф. Это же Моссад, а не КГБ. Тут умеют уговаривать, но и умеют говорить «спасибо». Я ещё не видел еврея, который бы жаловался на то, как здесь платят, или что тут плохие пенсии. А вы ведь знаете евреев?

Рудольф немного помолчал. А потом в свою очередь широко улыбнулся:

— Вы просто пытаетесь меня обмануть. Но я же вижу вас насквозь — вы просто жалкие патриоты. Азохн вэй, чем вы думаете, вам что, не дорога шкура? — последнюю фразу он сказал, по мере сил подражая говору своей тёщи. Миша и Беня расхохотались и, помахав уезжающей с Моней машине, троица отправилась в дом. Отмечать назначение. При этом никто ещё не знал, куда это назначение, и, что совсем ужасно, никто не спросил, сколько платят. Рудольф отвлечённо подумал, что Мишина и Бенина мамы наверняка были бы совсем против, но вслух ничего не сказал.

Они выпили. Немного сыграли в бильярд. Выпили. Позагорали. Сплавали в бассейне. Выпили. Вернулись в дом. Выпили.

— Видите ли, — говорил уже совсем пьяный Михаил, — я вам так скажу: если бы не мы, евреи, ахаха, то где бы вы были?! — Рудольф лениво отмахнулся. На улице уже давно опустились сумерки, но время было ещё сравнительно не позднее. Час назад вернулся со своих дел Моня и обнаружил Михаила, Рудольфа и Беню в гостиной, катающих шары на бильярде. Все были явно нетрезвы. Зайнц даже перебрал, и Юрий отвёл Беню в его спальню.

Моня попросил себе виски и присоединился к вечеринке. Игоря и Юрия, как всегда, видно не было. Моня улыбался и, против обыкновения, молчал. Михаил в явно приподнятом настроении рассказывал Рудольфу банальщину, но Рудольфу было лень спорить.

— Вот вы всё ищете правильное мнение, а я так вам скажу, что ещё Моисей сказал — всё есть тут, — Миша постучал себя по лбу. — Хотя, конечно, Христос сказал, что всё дело в этом, — Михаил показал на грудь, видимо, намекая на сердце. — Но Маркс убедительно показал, что впереди всего деньги, — Цемель вздохнул. — Но вы же слышали об Эйнштейне? Он математически доказал, что всё относительно! Ой, он слишком умный, чтобы с ним спорить, — Миша на минуту задумался и пожал плечами. — Сколько евреев, столько и мнений.

— Моня, а ничего, что мы тут у вас выпиваем и ничего не делаем? — спохватился Рудольф.

— Ну, можете посуду помыть, — хмыкнул Моня. — Не надо беспокоиться, я вас ещё заставлю поработать, прямо завтра и начнём. А что там говорил Беня, когда уходил? Что-то про то, что он не ребёнок и всем покажет?

— Ахаха, — захохотал Цемель. — Этот цуцик пошёл не бояться в туалет, — и он заговорщицки подмигнул Рудольфу. — Думает, что теперь он докажет, что больше не боится темноты, но сколько ему пришлось для этого выпить?

— Что? — напряжённо переспросил Моня. — Чего он не боится?

— Да тут смешное дело, — Михаил Цемель доверительно наклонился к Моне поближе и громко зашептал: — Беня выключил свет у себя в туалете и теперь боится туда заходить! — и Миша расхохотался. Моня не разделил его веселья. Рудольф попробовал вступиться за молодого недотёпу:

— Ну, его разбудили странные звуки в туалете, вот он и перепугался вчера спросонок. — Рудольф осёкся. Лицо Мони стремительно бледнело. Хозяин дома выхватил откуда-то из-под своего кресла огромный фонарь и закрепил его на спинке кресла в специальном зажиме. А потом в руке Мони появился не менее огромный револьвер, извлечённый из замаскированной кобуры. Все эти вещи хозяин дома проделывал с ловкостью, выдающей часы тренировок. Одновременно, с влажным звуком взводимого револьвера, Моня громко закричал в потолок:

— Красная тревога, красная тревога! Юра, я в гостиной!

Опешившие Рудольф и Михаил не успели никак среагировать, как в комнату ворвались оба «домработника» Меира. В руках — автоматы с невероятно широкими магазинами, на голове и груди — мощные фонари, которые слепили даже в наполненной ярким светом гостиной.

— Комната Зайнца. Подозрение на прорыв! — заговорил Моня. Оба его телохранителя явно отработанными движениями развернули коляску и, прикрывая друг друга, двинулись к выходу. От дверей Игорь крикнул:

— Вы двое, не отставать! Оставаться в поле зрения! Бегом, б…! — и добавил пару оборотов народного фольклора на великом и могучем.

— Какая грубость! — возмутился стремительно трезвеющий Михаил и засеменил за тройкой вооружённых людей даже раньше, чем Рудольф опомнился. Рудольф встал и пошёл за остальными, не выпуская стакана. Они стремительно пересекли коридор, отделяющий «гостевое крыло» от остального дома, и остановились у комнаты Михаила. Юрий с Меиром остались у входа, Игорь молча рванулся по коридору, заглядывая в двери по обе стороны. Он дошёл до комнаты Бени, заглянул туда и тут же отскочил, нацелив на проём автомат, вполголоса доложив:

— Есть затемнение. На полу кровь, предполагаю следы контакта, ориентировочно пять минут назад. Объекта не наблюдаю, — он снял с бронежилета тонкий цилиндрик, в котором Рудольф с удивлением узнал световую гранату, и бросил в комнату Бени.

— Рудольф! — неожиданно громко рявкнул Меир. — Знаете, что это? — он показал Рудольфу свой револьвер с очень длинным барабаном, который держал в руках.

— Пистолет для подводной стрельбы? — рискнул предположить Рудольф.

— Сможете обращаться? — и, дождавшись кивка, отдал оружие Рудольфу. — На вас — Миша. Стрелять во всё, что движется, держаться света! — и, прежде чем Рудольф успел что-то ответить, укатил вместе с Юрой к Игорю. Тот уже успел кинуть вторую световую гранату в комнату Бени. Меир остался у порога, а оба бойца ворвались внутрь. Сквозь приоткрытую дверь Рудольф видел, как они, не жалея патронов, поливают огнём из автоматов санузел, стенные шкафы и даже не поленились прострелить огромный Бенин чемодан. Пули из их автоматов, длинные, похожие на стальные стержни, усеивали всю комнату, втыкаясь в стены и мебель под разными углами.

— Чисто! — заорал Юрий. Они стремительно развернулись и побежали по коридору. Посередине катился Моня, помогая себе руками и сжимая в зубах цилиндр световой гранаты. Доехав до Рудольфа с Цемелем, он выхватил изо рта гранату и крикнул:

— На улицу, ждём эвакуации! Из светового пятна не выходить!

И в этот момент внезапно погасли все светильники и наступила темнота. Оглушающе полная после столь яркого света. И тут же эту темноту прорезали лучи фонарей. Рудольф удивился их количеству: только на коляске Меира их было не меньше восьми.

— Двадцать секунд до включения аварийного генератора, — отрапортовал Юрий.

— Он в электрощитовой! Разрешите… — заговорил Игорь, но его оборвал неожиданно тонкий, Рудольфу даже показалось — испуганный — голос Меира:

— Не он наша проблема! В мой кабинет! Бегом! Бегом! — и они побежали. Помня приказ, Рудольф тащил за собой пыхтящего, но молчавшего Михаила, который, похоже, успел стукнуться об каждый предмет мебели на их пути. Рудольфа кольнуло чувство опасности, и он разглядел смутный силуэт в узком луче одного из фонарей. Не думая, он выстрелил, уверенно отметив, что попал. К нему тут же присоединились оба автоматчика. Тёмная фигура стремительно метнулась мимо них и скрылась в гостиной. Вслед полетели световые гранаты.

— Потом! Бегом! Не останавливаться! — кричал Меир и, словно показывая пример, разогнал свою коляску на полную скорость, даже помогая себе руками. Они пробежали несколько поворотов и ввалились в уютный, обшитый деревом кабинет в английском стиле. Игорь и Юрий заняли места у двери, Меир метнулся к массивному письменному столу и, видимо, нажал скрытую кнопку, потому что из неприметных пазов в дверном проёме с шелестом опустился толстый стальной лист, отрезавший их от остального дома.

Меир уже суетился у большой картины, висевшей за письменным столом. Рудольф почти не удивился, когда картина разделилась пополам и раскрылась створками, обнаружив за собой большой экран. Михаил с мучительным вскриком повалился на странно низкую кожаную тахту в углу.

— Резервный генератор заработал! — радостно сообщил Меир. — А вот и объект! — он сделал несколько движений на панели управления под экраном. — Почти прямо за дверью, — уже шёпотом добавил он.

Картинка на экране сменилась: вместо нескольких десятков маленьких окошек с камер наблюдения осталось лишь четыре. Эти камеры, судя по стальной стене в одном конце, передавали изображение с коридора, по которому они только что пробежали. И по этому коридору медленно крался Беня. Рудольф догадался об этом по одежде. Лицо же его напоминало маску из молодёжного фильма ужасов — очень белое, уродливо деформированное, с тёмными провалами вместо глаз и рта. Рудольф видел, что существо прихрамывало, в плече и скуле виднелись раны с белыми обломками кости. Кровь не шла.

— Что это за тварь? — хрипло просипел Михаил.

— Как, вы не узнаёте? — весело отозвался Моня, не отводя взгляда от монитора. Юрий и Игорь перезаряжались, нервно посматривая на сталь, за которой к ним двигался Беня. — Ну же! Ну давайте, напрягитесь, вы же таки эксперт на этот счёт!

— Боже мой, боже мой, — запричитал Миша, — бедный Беня, такой молодой…

— Это же упырь, как их называли славяне. Он же гуль, как их называли арабы. Он же гиксос. Помните за гиксос, профессор?

— Они захватили Древний Египет, — машинально ответил Миша. — Мне надо прямо тут позвонить маме.

— Подождите отвлекаться, смотрите, что сейчас будет, вам понравится! — всё так же, с неестественной веселостью ответил Моня. — Смотрите здесь, сейчас будет фокус! Видите вот эту картину? Когда наш бывший Беня дойдёт до неё, я нажму вот эту кнопку, и у нас будет прекрасная, почти не повреждённая тушка для высоколобиков, и вы даже не представляете, как это… Ну куда же ты?

Тварь на экране остановилась, словно услышав Меира. Некоторое время она стояла, вперившись в стальную мембрану, а потом, противоестественно выворачивая суставы, побежала назад.

— Как услышал, — хмуро прокомментировал Юрий. — Нешто чуткий такой?

Моня раздосадовано крякнул, листая виды с камер. Потом повернулся к Мише, явно намереваясь что-то сказать, но замолк на полуслове.

— Откуда эта тахта в моём кабинете? И почему у неё отломаны ножки?

Он посмотрел на замерших у стального листа автоматчиков, а потом, выудив из безразмерной своей коляски ещё один револьвер с характерным длинным барабаном, навёл его на Мишу и немного подрагивающим от волнения голосом сказал:

— Михаил, подойдите ко мне!

Цемель сидел на тахте, бездумно пялясь в телефон. Услышав своё имя, он нервным, дёрганым движением поднял голову. Его глаза были чёрными от огромных, расплывшихся зрачков, почти закрывающих радужку.

— Она говорит со мной, — сказал Цемель тусклым, страшным голосом.

— Та не, не сможет он, — вмешался Юрий. — Сами побачьте, прихватили вашего головатого за лапку. Валить надо, несправжний чоловік он теперь.

Рудольф посмотрел на ноги Цемеля и увидел, что одна из ног историка по самое колено была скрыта под тахтой. Что было решительно невозможно, поскольку между тахтой и полом оставалось пространства, чтобы разве что ладонь просунуть. И прямо на глазах Рудольфа нога Цемеля с едва слышным, мясным звуком рывком зашла ещё на несколько сантиметров в неестественно тёмную тень. По ковру расползалось бурое пятно.

— Стрелять только по команде! — рявкнул Моня.

— Цемель, ну-ка на меня смотреть! Я тут не собираюсь ещё и вас терять. Рудольф, дёргай его на себя, Юра — гранату, Игорь — прикрой! — Меир ещё не успел закончить, как автоматы начали стрелять, дырявя кожаную тахту длинными, похожими на стрелы пулями. Юра с Рудольфом подскочили к Михаилу, Рудольф схватил его отработанным движением поперёк туловища и рванул со всей силы. Что бы ни держало Цемеля, оно держало его крепко. Единственное, чего Рудольф добился, — это то, что он упал на спину, уронив Цемеля на себя. Рудольф понял, что его ноги в опасной близости от темноты, в которой застрял профессор. Рудольфу стало страшно, и он засучил ногами, стараясь упереться ими в тахту и оттолкнуться. Цемель повернул к Рудольфу своё бледное, неестественно спокойное лицо с огромными тёмными глазами. А потом его рот распахнулся. Рудольф слышал, как челюсть профессора с хрустом сломалась, открывая огромный чёрный провал рта. Рудольф с криком сбросил с себя Цемеля и, оттолкнувшись, отполз обратно к столу.

Цемель рывком, как марионетка, вскинулся вверх, и из раззявленного его рта понеслись глухие, давящие звуки, от которых заломило виски и перед глазами поплыли тёмные круги. Рудольф не знал языка, на котором сейчас говорило через Цемеля, но он понимал. Понимал смысл, не понимая слов. Понимал, что он и все они — лишь жалкие, беспомощные насекомые, пыль перед взором невыразимо древнего и ужасного существа, которое поглотит их сущность. Понимал и верил, что сопротивляться бесполезно, что они обречены. За ними пришла смерть. Наступил их последний миг ужаса…

— Русские не сдаются! — прохрипел Игорь и, подбежав к истерзанной, изрешечённой пулями тахте, нагнулся, бесстрашно просунул руки под неё и с рёвом рванул вверх. Тахта приподнялась ещё на ладонь от пола. Цемель обмяк, голос, исходивший из него, утих.

— Гранату! — крикнул Моня, но Юра уже и так выполнял приказ. Одной рукой он помогал Игорю удерживать тахту, которую явно с силой тянуло вниз, а другой закатывал в такую же непроницаемую тьму под ней одну световую гранату за другой.

Словно издалека зазвучал похожий на рычание тысяч зверей рёв, тахту отбросило с силой вверх. Что-то огромное, непостижимое вырвалось из пятна тени на полу, которое не рассеялось после того, как пропало рождающее его укрытие. Рудольф вспомнил о своём задании и, схватив Цемеля, потащил его к себе. Одна нога профессора была словно съедена — белела розовая кость, и за профессором, как жуткая бахрома, волочились сухожилия и ленты мышц. В сравнительно тесном помещении стоял чудовищный грохот от выстрелов, всё было затянуто синеватым пороховым дымом. Стрелял отброшенный к двери Игорь, стрелял, прижавшийся спиной к столу, Юра. Стрелял из своего револьвера Моня с перекошенным от ярости лицом, толкая после каждого выстрела коляску всё ближе к плотной тьме, в которой шевелилось нечто невыразимо прекрасное. И бесконечно ужасное.

Иногда — не всегда — бывает так, что в самом страшном бою наступают длинные секунды затишья. Плотная тишина окутывает тебя в этот момент. Так вот сейчас Рудольф снова пережил похожее ощущение. Тварь, вырвавшаяся из тьмы, лишь обретала форму, и в какой-то звенящей тишине Рудольф видел, что пули не наносят ей вреда. Он увидел, как Моня подъехал к прямоугольнику расползающейся тьмы совсем близко и закричал прямо в этот чудовищный сгусток неестественной, похожей на клубы дыма, тьмы:

— А евреи — не проигрывают!

В этот момент из его левого подлокотника под искалеченной рукой вырвался ослепительный белый луч. Моня крутанулся на своей коляске, рассекая живую тьму.

Рудольф почувствовал крик. Отчаянный. Жалобный. Полный боли — крик бога.

И тогда наступила тишина.

Тьма опала, нехотя развеялась, как сигаретный дым в комнате, истекая тёмными линиями и растворяясь без следа. Но не всё пропало бесследно. На том месте, где она вырвалась из тени на полу, осталась статуя настолько белая, что глазам было больно смотреть. Неоконченная, немного размытая, расколотая пополам статуя прекрасной девушки. Рудольф никогда не страдал чопорностью, но даже в мыслях он не мог назвать это трупом. Нет, это было произведением искусства, чем-то большим, чем человек. Образ, идея, олицетворённая страсть.

— Морду в сторону! — орал Игорь и пытался загородить Рудольфу обзор. У него получалось плохо. — Не смотри! Не смотри!

Рудольф смотрел на линии, изгибы, намёки на черты и просто не мог поверить в свои чувства. Знаете ли вы любовь, сильную настолько, что вы чувствуете её физически? Вас бросает в жар, как в песках раскалённой пустыни, а ваше тело не слушается, вы потеете как никогда, становясь мокрым, вы тяжело дышите, но в то же время вам безумно холодно, ваша кожа покрыта мурашками, сердце словно съёжилось от холода, волосы встали дыбом. Вам больно до наслаждения, и вы не можете оторвать взгляд от красоты, что важнее всего в мире, что важнее, чем сам мир. И в то же время, в эти же самые мгновения, когда Рудольф переживал этот невероятный чувственный экстаз беспредельной любви, он видел и ужас. Страшный, непередаваемый ужас. Ужас, отдающийся болью в каждом ударе сердца. Ужас, который никогда не понять. Возьмите нож, воткните его в свои конечности и поскребите свои кости — и только тогда вы сможете получить представление о том чувстве, что захлёстывало в этот момент Рудольфа. Рудольф закричал — от боли, от страха, от счастья и от любви. А потом он потерял сознание.

День 7

— Что бы вы мне сейчас ни сказали, я вам скажу лучше, – монотонным механическим голосом заявил Михаил. Прозвучало это из ларингофона у него на шее. Михаил уверял, что проникся благодарностью к Рудольфу за спасение и оттого приезжает к нему в палату поболтать и поддержать. Он не мог ходить и передвигался на кресле с электроприводом. В прошлый раз Рудольф кинул в него планшетом после того как тот просидел у койки Рудольфа больше двух часов. Михаил не умел молчать, и к тому же собеседник, который не мог ответить, его вполне устраивал. Особенно ужасно было, когда Цемель пытался рассказывать анекдоты. К счастью, сегодня пытки общением не будет. Сегодня приезжает Моня. Вернее, Моня приедет к вечеру, но и Цемель раньше обеда не появлялся.

— Цемель, неужели вам мало порвать пасть чтобы заткнуть, — вяло ругался Рудольф.

— Рудольф, как вы себя чувствуете, только честно? — с участливым взглядом спросил Цемель, не обращая внимание на тон Рудольфа. Хотя, и его тон робота из древней фантастики тоже был далек от человеческого. Голосовые связки Мишы были повреждены, если не сказать — разрушены. Да и высокая, жутковатая металлическая конструкция, фиксирующая развороченную челюсть, тоже не способствовала ораторскому искусству. Но Миша за полдня овладел искусством говорить через ларингофон, не разжимая губ, и теперь его было не остановить. Рудольф холодно подумал, что раз у Цемеля разрывы мышц в ротовой полости, то у него наверняка довольно болезненная процедура перевязки. Скорее всего, у Цемеля ежедневно утром меняют тампоны и ещё обрабатывают раны внутри рта антисептиком. Трудно сказать, насколько это больно, но приятной процедуру уж точно не назовёшь. Поэтому показная бодрость даётся Михаилу нелегко.

— Я тут немного поговорил с врачами — вы не поверите, они думают сохранить что-то в секрете, в Израиле! — И так вот, моя бабушка учила папу местного мозгоправа. И что бы вы думали? Он был последним троечником! А сейчас ходит, как будто важный. Впрочем, я не о том. Вы знаете, вы насмотрелись странного, и теперь вам пророчат эмоциональное отчуждение, глубокую депрессию и суицидальные срывы. Но, к счастью, сейчас есть такие таблетки — вы от них будете бегать и смеяться как ребёнок!

— И так же пускать слюни, — добавил Рудольф.

— И я тут перекинулся с вашим психологом парой слов. Он сказал, — Цемель наклонился и понизил громкость динамика, — вам можно даже кокаин. Он обещал поговорить с Моней, чтобы немного достать. Я практически обо всём договорился, но вы же не забудете о благодарности для старого друга…

— Цемель, я не в настроении. Дайте мне спокойно полежать. Не можете молчать — уйдите! — прохрипел Рудольф. — Вы мне надоели.

— Хорошо, ладно, хватит кричать, я посижу молча, — замахал руками Цемель и замолчал. Его хватило минуты на две.

— А ви знаете, как они удачно устроили с нашими родными? Они сказали, что мы разбились на вертолёте. Моя мама, конечно, чуть не умерла и сильно просила меня видеть, но им удалось её остановить на подступах к госпиталю. Наверно, подняли резервистов, — Цемель с шумом попытался сплюнуть слюну. Хотя, может, это был смех.

— Хватит делать такое лицо, Рудольф, это я должен лежать с таким лицом, а вы должны меня уговаривать, чтобы я не обижался. Поимейте совесть, это же мне досталось больше всех! Я как всегда самый пострадавший. Хорошо, кое что я немного пропустил и не все помню, но представьте себе мое удивление, когда я открываю глаза, а у меня нет одной ноги и сломана челюсть. А тут еще этот здоровенны гой бьет вас автоматом по голове. — Цемель замолчал, и молчал на этот раз довольно долго. А потом сердито завизжал электромоторчиками своего кресла и начал ездить взад-вперед по палате.

— Хватит делать такое лицо, Рудольф, это я должен лежать с таким лицом, а вы должны меня уговаривать, чтобы я не обижался. Поимейте совесть, это же мне досталось больше всех! Я как всегда — самый пострадавший. Хорошо, кое-что я немного пропустил и не всё помню, но представьте себе моё удивление, когда я открываю глаза, а у меня нет одной ноги и сломана челюсть. А тут ещё этот здоровенный гой бьёт вас автоматом по голове. — Цемель замолчал и молчал на этот раз довольно долго. А потом сердито завизжал электромоторчиками своего кресла и начал ездить взад-вперёд по палате.

— А вообще эти поцы, как всегда, перемудрили со своей секретностью! Если бы они сказали всё сразу, многое можно было бы избежать. Беня остался бы жив, я бы не свешивал ноги где попало, вы бы не стали смотреть куда не надо… Они, кстати, поймали то, что было раньше Беней, — Цемель выжидающе посмотрел на Рудольфа. Рудольф молча смотрел в потолок.

— Там много интересного, вы даже не представляете! Вы знали, что клетки рака бессмертны? Так вот, эта дрянь в нём похожа на рак кости. Оно жрёт всё вокруг, оставляя только кое-что необходимое. Ну или только необходимое для себя. У него уже нет почек и сердца — вы можете поверить? А ещё он сильно изменился. Удручающе сильно. Так эти цуцики думают, что это отгадка, а я им говорю — нет! Вы все идиоты, слушайте меня, я скажу вам правду, это же… — Цемель осёкся. Потом подъехал к Рудольфу и положил руку ему на плечо. — Я, в общем, тут не за этим. Я приехал сказать, что Моня вас выпускает сегодня. Вам оформили больничный на полгода, хороший больничный, боже мой, если бы я знал, что тут такие условия, уже бы давно тут работал! Ну и, конечно, болел бы по два раза в год. А вы знаете, какой я больной?! Так я опять не туда. Я хотел сказать, чтобы вы отдохнули. Нам, мне и Моне, будет нужна ваша помощь. Вы же видите, с кем приходится работать… И обязательно пейте все таблетки, что даст вам врач, это важно. Я постараюсь зайти к вам, когда немного поправлюсь — если меня не убьёт мама. До новых встреч, Рудольф.

С этими словами Михаил, величественно поскрипывая колёсами коляски, удалился из палаты. Правда, не с первой попытки вписавшись в дверь.

Рудольф лежал, не шевелясь. Он почти не замечал времени, поэтому не мог сказать, сколько прошло до появления Мони. Тот ворвался в палату, излучая оптимизм и уверенность. Один из его бессменных телохранителей тихо стоял у входа, пока Меир буквально расталкивал Рудольфа. И, хотя Нойманн упорно отделывался односложными предложениями, он был вынужден переодеться, поесть, собраться и погрузиться в машину Меира. Сам Рудольф чувствовал себя нормально. Просто ему хотелось покоя — вплоть до того, что не хотелось шевелиться в принципе. Правда, таблетки, выданные доктором, помогали. Рудольф с удивлением отметил, что к нему возвращаются эмоции. То есть раньше он и не понимал, насколько пуст был внутри. Он немного ожил и даже смог сосредоточиться на словах Меира.

Они ехали в его машине. Меир — в коляске, пристёгнутой к полу машины, спиной вперёд, а Рудольф — на удобном диванчике. Он не обратил внимания на марку, но это, несомненно, был крупный внедорожник — в лучших традициях спецслужб, сильно тонированный и чёрный. Меир добивался от Рудольфа по-военному чётких ответов на его пожелания, высказанные приказным тоном. Да, бассейн и прогулки. Обязательно провести время с женой. Конечно, родственники, пляж, кино. Вот этот ваш новый револьвер — с длинными стальными стрелками вместо пуль — положите в легко доступном месте. Это световые гранаты, держите под рукой. Ешьте больше сладкого. Будьте спокойны: мы с вами в любом случае свяжемся, предложение в силе. Ваше состояние временно, как правило, проходит в течение нескольких месяцев практически без последствий. К тому же современная фармацевтика творит чудеса.

Между домами, мелькавшими за окнами, залегли длинные тени. Как это обычно бывает в пустыне, вечер наступил резко — как будто кто-то притушил свет. Моня заметил, что Рудольф настороженно всматривается в тени, и сказал:

— Насчёт одной нашей знакомой можете не волноваться ещё год. Тут я, так сказать, опираюсь на экспериментально подтверждённые данные. Не уверен, что она мертва, но, исходя из предыдущих контактов, новых проявлений не будет минимум год. Хотя, конечно, могут быть поправки. Например, до инцидента в моём доме мы считали, что она не способна вести успешный поиск людей. С этим надо разобраться по возможности быстрее.

На город опустилась темнота, но к этому времени они наконец подъехали к дому четы Нойманн. Рудольф вышел из прохлады машины с кондиционером в душный израильский вечер и с помощью Юры перетащил сумки ко входу. Сердечно попрощался с украинцем, вышедшим из переделки без единой царапины (даже Моня где-то успел рассадить себе лицо), и открыл дверь своим ключом. В прихожей было темно, но горел свет на кухне. Нойманн лихорадочно нащупал переключатель и включил все светильники в прихожей.

Он позвал жену, но никто не откликнулся. Возможно, она была в магазине. Или с подружками. Рудольфу было всё равно. Видимо, пришло время выпить следующую порцию таблеток. Он оставил сумки в прихожей, прошёл на кухню. Нашёл стакан, налил воды и проглотил таблетки. А потом постоял так, с полным стаканом, несколько минут, бездумно глядя на воду. Доктор сказал, что эти, как он выразился, «залипания» должны со временем пройти. Рудольф выпил воду — и вдруг понял, что на кухне неприятно пахнет испорченной едой. Он осмотрелся. Грязная посуда в раковине, остатки упаковок от полуфабрикатов на полу. Грязно. Его жена никогда бы не допустила такого бардака.

Рудольфу послышались шаги в прихожей. Он снова громко позвал жену. Никто не ответил. Внезапно Нойманн понял, что не чувствует уютную тяжесть пистолета в кармане. Как и всё остальное, что дал Меир, он оставил у входа, в сумке.

Все окна были плотно закрыты. Рудольф тихо вытащил из стойки большой кухонный нож. Он осторожно подошёл к окну и открыл его. В отличие от остальных домов, лужайка перед домом Нойманна не была освещена, и деревья давали густую тень. Рудольф нервно отступил от окна, прямо под свет люстры.

Немного подумав, он пошёл в спальню и, проходя через прихожую, увидел жену. Она стояла у входной двери, спиной к нему, в грязном халате и сильно сгорбившись.

— Милая? — растерянно позвал Рудольф. Он не привык видеть её такой. Жена не повернулась. Он тихонько шагнул ближе — и тут увидел, как она подняла руку. То, что раньше было рукой. В первый момент ему показалось, что она одета в странные белые перчатки с пышными разноцветными лентами, но тут же понял: это кость, с которой свисают обрывки мышц, куски кожи и жёлтого человеческого жира. Деформированная, уродливая костяная лапа потянулась к выключателю света.

— Милая?! — растерянно повторил Рудольф.

Словно услышав, существо слегка повернуло голову. Рудольф увидел страшные длинные зубы на оголённых лицевых костях, покрытых мерзкими, похожими на бородавки наростами. А потом оно выключило свет.

И наступила тьма.