Муравейник

Глава 1. Муравейник

Тяжёлые капли падали с листьев и разбивались в брызги об оранжевую ткань детской курточки. Замызганная, грязная, с налипшими ошмётками прошлогодними листьями, она всё равно оставалась яркой и хорошо заметной, даже среди набрякшей тьмой и холодом громады орешника.

Артём подцепил рацию с жилетки, нажал тангету и выдохнул в эфир:

- База, это лиса восемь-девять. Лиса восемь-девять. У нас муравейник. Повторяю - му-ра-вей-ник. Как поняли. Приём.

Эфир в ответ шипел, трещал, исходил помехами, словно закатывал истерику, которую Артём не мог позволить себе.

- Лиса восемь-девять. У нас муравейник… - повторил Артём и выдохнул бессильно: - Да что б тебя!

Командный пункт не услышал. Зато услышали те, кто шёл параллельными курсами рядом. Услышали и поняли сразу, нутряным знанием - поиск закончен. И вместо того, чтобы, как положено по протоколу, дождаться команды руководителя, сорвались со своих мест, оставив шеренгу идти дальше…

Ксюшка, идущая слева, сошла со своей линии движения и теперь подходила к нему. А с другой стороны торопился Игнат с позывным «Леший». Его, в отличии от девушки, слышно не было - привычный к лесу здоровый мужик двигался тише мыши, - но шипящая рация его выдавала. Хороший переносной агрегат, плюющий на все законы физики и творящий магию воздуха, доставая, как фокусник, радиоволны из любой чёрной дыры. А при необходимости туда их засовывающий.

Коллеги по поиску неотвратимо приближались и ничего не оставалось, как закурить.

Артём нервно передёрнул плечами и сунул в губы сигарету, которую сберегал последние два часа. Когда уже стало ясно, что поиск нужно продолжать, а новых добровольцев в эту паскудную погоду прочёсывать лес нет и не будет, когда стало понятно, что “поставлены когда-то, а смена не пришла”, что на исходе силы и выдержка, тогда последняя сигарета была забэкаплена на этот самый - сволочной - случай. Теперь - можно.

Он бестрепетно сел на поваленное мокрое бревно - штаны всё равно уже были насквозь промокшими, а тело и задубевшим и привыкшим к этому, одеревенелому, состоянию. Сел, стиснул холодные ладони меж колен, нахохлился и задымил. Рация шипела и плевалась на неизвестном матерном языке радио-чертей, но это уже стало таким привычным фоном за последние полчаса. Глушь. Тишь. Дрожь. «Муравейник».

Он закрыл глаза и не отозвался, когда подвалившая слева Ксюшка хрипло выдохнула:

- Где? Что нашёл? Я что-то слышала… Ты звал? Мне показалось, ты говорил про какой-то муравейник? Что за муравейник?

И, когда зачавкали рядом добрые горные ботинки Игната, он тоже не отозвался.

Сами увидят. Взгляды за последние четырнадцать часов бесконечного поиска утомлены, но совесть треплет уставшее сознание, взяв за грудки и брызжа слюной в рожу - найти! успеть! - и потому глаз цепко выхватывает из окружающей осенней тоски неожиданное, беспричинное, неуместное. Час назад нашли у тропы заколку. Розовый цветок на золотистой булавке. А теперь. Вот.

- Мамочки! - всхлипнула Ксюшка и отбежала, ломясь сквозь кусты.

Артём тяжело вздохнул, махнул по лицу ладонью, собирая с кожи дождевые капли, выплюнул дочадившую мокрую сигарету и открыл глаза.

Игнат сидел на корточках над маленьким трупом, то сосредоточенно рассматривая тельце, лежащее ничком, с неестественно подвёрнутой ножкой в грязных колготках, то шарил звериным взглядом вокруг.

А Ксюшка… Ну, да. Рвало девочку. То ли напряг сказывался, то ли с непривычки. Шутка ли - первый поиск. Совсем зелёная. Даже сленга простейшего не знает. Вся на эмоциях, вся на драйве, на надежде, на адреналине с кофе. И вдруг - так…

Леший обернулся, угрюмо глянул, скорчил рожу лютого ночного кошмара и мотнул головой на Ксюшку. И он, конечно, был прав. Ксюша - девочка юная - курса второго-третьего, наверное, - восторженная, до самозабвения готовая трудиться во имя всего человечества, и вообще его больная совесть… И, когда вконец желудок очистит и наревётся вдоволь, то станет снова замечательной душой компании, которая целыми днями готова разносить по дежурным радистам и координаторам чай с конфетами, подносить бумажки-телефоны-ручки, заботливо укутывать шарфами и скромно заглядывать в глаза, напрашиваясь на поиск. Хотя нет, наверное. Больше она не попросится в поиск. Хватит с неё этого дерьма. Теперь будет помогать собачка-кошечкам в приютах и переводить законные копейки с зарплаты на дурнопахнущие благотворительные фонды, зазывающие публику видами несчастных больных детей. Артём тускло вздохнул и поднялся. Игнат прав. Мёртвой уже не поможешь, а живые - вот они. Со всеми их проблемами.

Он стряхнул со спины рюкзак и сразу холодом дохнуло в поясницу. Даже качественная куртка в эту промозглую экспедицию не спасала. Каково же тем, неподготовленным восторженным дурачкам, которые на голом энтузиазме, без снаряжения, в туфельках-джинсиках-дольчегабанах тут прыгали первые часы поиска?! Конечно, больше, чем на часик-другой погулять в лесу, благородно убедив себя, что ищут несчастную девочку-потеряшку, их и не хватило. Но за эти несколько часов успела прибыть на место нормально подготовленная команда. Вот только… и группа небольшая и несколько восторженных дурочков и дурочек остались. Ксюшка - среди них. А на восьмой час поиска и напросилась в команду, ведущую непосредственный поиск. Координатор, Валерий Рост, угрюмо мямля, привёл в группу Артёму и попросил взять. А тут… Допросилась, называется.

Артём вытянул из недр рюкзака термос, выудил фляжку с коньяком, на глазок создал в титановой кружке нужное зелье и пошёл к тихо всхлипывающей за буреломом девчонке.

Она - мокрая, взъерошенная, словно попавшая под хлещущий пожарный гидрант городская ласточка, сидела на пеньке и, кусая костяшки, ревела. И судя по злым и отчаянным глазам, тут ещё рано было хлопать по плечу и говорить, что с каждым бывает и всякое в жизни случается. А по другому Артём не умел. Потому поставил кружку на ближайший лишайником утянутый пригорок, и снова свалил за бурелом - с глаз подальше. Когда у человека ещё вовсю пылает в сердце вторая стадия принятия неизбежного, то лечит только время и работа. Но работы - хоть ты тресни - не то, что для Ксюшки, но и для себя найти был не в состоянии.

Сел на бревно и замер, нахохлившись и смотря на мир остекленевшими глазами. Наверное, со стороны казалось, что пьян в доску. Но лучше бы был пьян…

- База, как слышите, приём? У нас му-ра-вей-ник. База, как слышите? База, перехожу на резервный, приём. Приём, база. Лиса восемь-девять. В квадрате тридцать один обнаружен муравейник, - рация на плече разгрузку шипела и кряхтела голосом Игната. Спокойным, немного даже замедленным, словно здоровый мужик размышлял над чем-то, не связанным с делом. Но увы – кроме эха сквозь бурление помех в своём динамике, Артём ничего существенного в ответ не слышал.

Игнат замолчал, подошёл и сел рядом на бревно так, что подтрухлявленный снизу ствол просел одной стороной.

Не открывая глаз, Артём поёжился и сообщил в прохладу перед собой:

- Надо по сотовому пробиться до Роста.

Игнат отозвался без задержки:

- Уже. Тухло.

Значит, связи сотовой у него нет.

Артём сунул руку за пазуху. Его техника ещё держала заряд, но уже едва теплилась. Всё-таки смарт – это тебе не аппарат товарища, специально созданный китайским многостаночным гением для работы в условиях, которые Леший называет коротко «из негра», толерантно не конкретизируя, из какого-такого тёмного места тёмного человека его мобильный смог дозвониться. Смарт – это так, поиграшечки. Пусть и добротный, водозащищённый и с огромным бампером-рамкой, но всё равно для леса – ненадёжно. Только глянул на экран и сразу понял – можно даже не пытаться. Связи – ноль. В общем, она самая… та, которая «из негра». Только, кажется, в этот раз пасует техника даже у Игната…

Сунул смарт обратно в чехол на теле и замер, сберегая остатки тепла.

- Ребята уже должны были до конца квадрата дотопать…

- Минут пять как, - угрюмо отозвался Игнат.

Артём вздохнул. В общем-то, протокол на данный случай предписывал обеспечение визуального контакта или выход на точку сбора одному из группы. Но идти очень не хотелось. И оставлять тут Игната с Ксюхой - тоже. Девчонка ещё не в себе и незнамо как поведёт себя, оказываясь рядом с маленьким трупиком в сообществе Игната, явно её пугающего. А сам Игнат… Он мужик серьёзный и такими вещами не пронимаемый, с ним в любой кипеш и даже без страховки не глядя, но один изъян у него был и в этот момент – решающий. Игнат весьма не любил общаться. На встречах стоял, отмалчивался. И даже когда выпивали по стакашеку-другому, а где и третьему-четвёртому и начинали горланить песни, Леший только сидел лыбился и молчаливо кивал всем, распространяя волны добродушия и радости. В общем, не самый сейчас будет хороший собеседник для Ксюши… Но куда деваться? Ксюху не пошлёшь – заблудится, Игната… Игната посылать не чувствовал себя настолько командиром. Всё-таки здоровый детина схожего возраста в «летучем отряде» имел стаж не меньший, хотя и до того мало пересекались. Ну и что-то такое было в Игнате особенное. То ли рано поседевшие, выцветшие глаза, то ли удивительно доброе, сродни монашескому, отношение к людям, а может и что-то иное, неуловимое, что сразу заставляло осознать – непростой он судьбы мужик и вот так просто командовать собой не даст. Даже если тебе выпал в этот раз сомнительный козырь и тебя назначили ведущим в недоукомплектованной «лисе». В общем, сплошная задача для дурака – волк, коза, капуста.

Артём снова вздохнул и встряхнулся. Надо брать себя за шкирку, подниматься, давать распоряжения остающимся и самому двигать за поддержкой.

Не успел.

Игнат встал первым. Так, что бревно яростно скрипнуло и хрустнуло с одного конца.

- Пройдусь, - коротко сообщил он, засовывая рацию в петлю на разгрузке.

И потопал в нужном направлении.

Артём облегчённо выдохнул. Хорошо, что Леший сам решился прогуляться. В том, что он легко пройдёт маршрут в оставшиеся метров триста и выйдет на нужную точку, Артём и не сомневался. Значит, надо готовиться – через минут двадцать-тридцать подскочат ребята из «лисы», а после ещё нужно будет дождаться приезда полиции. Скорой тут делать давно нечего… А вот пару дел уладить до прихода и тех и других стоило бы.

Когда Ксюха вернулась к полянке с орешником, Артём уже работал фотокорреспондентом. Земля, кусты, подходы. Для того, чтобы после не возникало вопросов. Всё-таки подходили они к телу довольно близко. Могли и затоптать следы. Могли и случайно вдавить в землю улики. Фотография в этом деле – первый помощник, дополнительная «внешняя» память и объективный свидетель. В этот раз «объективный свидетель» пусто и грустно фиксировал грязь, грязь, грязь и практически непотревоженный почвенный покров. Даже следов самой девочки, как ни странно, не было. Уж что говорить о чём-то большем.

Ксюша села на бревно, сунула руки в карманы своей кожанки, и сгорбилась. Если бы так прилегла на бочок – была бы один-в-один кошка, пытающаяся согреться. Только взгляд другой. Тугой, будто пружина сжатая. Тронешь – развернётся и отхватит тебе полпальца острым концом!

За спиной зашуршало и Артём удивлённо вскинулся: неужели всё-таки радиосигнал пробился и их кто-то услышал и пришёл? Обернулся.

Игнат.

Леший только что протопал через островок густого подлеска, встал на самой границе пяточка маленькой полянки и замер. Взгляд пустой, будто у обкуренного. И ладони суетятся – сжимаются кулаки, отпускаются, снова стискиваются. Здоровые, как кувалды.

- Ты чего? – нахмурился Артём.

За это время дойти до конца маршрута и вернуться, Леший точно не мог.

Игнат тяжёлым шагом протопал к бревну и устало сел рядом с Ксюшей. Стянул с себя куртку и набросил девчонке на плечи. Ксюшка вздрогнула и чуть не слетала с бревна от испуга, но тут же сжалась под нагретой тканью. А Игнат сгорбился, сберегая тепло, и угрюмо покосился:

- Ты это… сам пройдись.

Артём открыл рот отозваться и тут же понял – нельзя. Замёрзшими руками сунул фотоаппарат в чехол и подтянул утяжки на рукавах. А мысли заметались хаотичными вихрями: с чем Игнат столкнулся там, дальше по курсу, что это его остановило? Почему не хочет, чтобы Ксюха об этом знала? Что там? Ещё один труп? Кишки новогодними гирляндами по веткам?

Он резко оправился, подтянулся и двинулся в нужном направлении. Тут всего-то до точки окончания пути – метров двести-триста. И либо там уже стоят ребята, сообразившие, что потеряли в дороге троих из шеренги, либо они уже идут навстречу, если поняли, что рация не берёт.

Когда пробрался через бурелом и густой подлесок, полянка с оставшимися Игнатом и Ксюшкой скрылись за листвой. Начал оглядываться, боясь случайно наступить на что-то нехорошее, или влететь лицом, не заметив. Но лес был обычен. Только начинающиеся сумерки медленно стискивали его, словно сжимали в кулак. Солнце ещё светило где-то над кронами, но тут, внизу, у самых корней, свет рассеивался, истончался, и воздух становился мутным, как запотевшее окно. А подчас казалось, что лицо облепляет паутиной, ты вдыхаешь её и она продирается по ноздрям в грудь и там сворачивается змеёй-паскудницей – ни туда - ни сюда.

Артём откашлялся, с трудом выдавив мокроту из лёгких. Сплюнул, зло придавив вылетевший ошмёток подошвой горных ботинок, и понял, что, двигаясь по курсу, снова упёрся в заросли орешника. Вот неудача! Обойти бы, да терять направление движения и времени – не дело. И будто ещё не закончен поиск, будто прошивка в мозгу осталась – он решительно раздвинул тонкие стволы куста и шагнул сквозь подлесок.

И замер.

Впереди открывалась полянка.

Знакомая до боли.

Вот орешник. Вот под ним рыженькая курточка мёртвой малышки отсвечивает мокрыми бликами. Вот бревно. Вот Ксюшка в Игнатовской куртке, вот и Леший – сидит, ждёт, угрюмо смотрит.

Артём вдохнул-выдохнул, сделал ещё шаг, чтобы не держать ветки и, когда за спиной сомкнулся ряд орешника, как испуганная куропатка замахав ветками-крыльями, а сверху зачастили капли с поникших листьев, пошёл к знакомому бревну. Игнат потеснился, давая посадочное место.

- Скоро придут? – подрагивая, спросила Ксюха.

Артём не ответил.

Сел, помял пальцами костяшки и спросил товарища:

- Курево есть?

Знал, что Игнат не курит, но – вдруг?

Леший молча потянулся за спину, к подсумку. И вытащил из него тонкий школьный футляр для циркуля. Только вместо инструмента там покоилась четыре сигареты. Обрывок тёрки со спичечного коробка, приклеенный к днищу, и пяток спичек, завёрнутых в фольгу. Ясно-дело – НЗ для особых случаев и товарищей, у которых курево вместо валидола. Жаль, что для таких, как Ксюха, Игнат с собой ванну валерьянки не таскает. Сейчас бы не помешало…

Он затянулся, благодарно кивнул и сунул драгоценный футлярчик себе под куртку.

- Костёр, - флегматично сообщил Леший.

И Артём согласился:

- Костёр.

Нет, это совсем не значило, что они сдались. Попробуют ещё. И ещё. И столько, сколько нужно. В разных направлениях, с разными мыслями в головах. Но обогреться сейчас и снять напряжение просто необходимо. И подумать. Это тоже не мешает. Потому жадно затянувшись так, что с ходу сожрав жаром полсигареты, Артём поднялся и пошёл к ближайшему подлеску – валить сухостой.

Не впервой. Научены горьким лесным опытом десятков спасэкспедиций да и просто туристической жизнью. Стали специалистами. Даже в этом. Кто-то, вон, кашу из топора варит, а кто-то без топора валит лес. Руками. Обхватил покрепче, потянул, раскачал, от души, как ломовой битюг и – хрясть! Корни сухостоя лопаются, сдаваясь – не силе, не знанию, а упрямству. И Артём давно знал: человек вообще – тварь упрямая и хитрая. Он не сэволюционировал, он просто всех переупрямил. Переорал, пережал, передавил. Даже козлов, быков и прочих сохатых. Упёрся своим единственным рогом во весь мир и – хрясть! И стоит теперь на вершине пищевой пирамиды, балансирует, свалиться боится, за небо и нафантазированных божеств в нём держится, а вниз спускает новопридуманные законы для подтверждения своей крутизны. Но сам Человек, как был дурак дураком, так и остался. И лежит меж ним и другими живыми существами на земли единственное это «хрясть!» - лежит, как меч положенный, как начало войны, которая теперь уже не кончится. Потому что человек не готов признать своё упрямство, а живой мир… Мир уж настрадался от человеческой безграничной тупости.

Глава 2. Костёр

У Лешего валить деревья руками и ломать получалось всё-таки лучше. Здоровый мужик, он даже не напрягался, когда подтаскивал к полянке сухостойные деревца. А потом так же деловито, ненапряжно их ломал на дровины – с лёгким кхеканием каратиста об колено. И Артём махнул рукой и оставил здоровяку заготовку. И занялся костром.

Собрал дровины, веточки, приготовил для огонька уютный домик-шалашик. Дёрнул с кармана зажигалку. Чирк! Огонь заплясал на наломленной осиной мелкашне, черня её копотью и… никак. Пробовал и так, и эдак. Поискал глазами берёзы – с хорошей бересты костёр разойдётся на раз! – и не нашёл рядом. Вот как так-то?! Поднялся, всмотрелся в темнеющий лес. Осины. Осины и орешник. Это заставило напрячься. Лесок-то должен быть обычный, средневолжский, смешанный. Да и по пути полно видели берез, тополей, сосёнок, ясеней, да даже дубок, помнится, был по дороге…

Артём передёрнул плечами. Как проклятье. Кругом по верхам – осины, а по низу стелется орешник.

Леший подошёл, свалил рядом ещё одну охапку наломленного и угрюмо поинтересовался:

- Огня забыл?

- Нет, - Артём поднял и покачал меж пальцев зажигалку. И не абы какую. Хорошая добротная, работающая как мини-газовая горелка. Такой обычно поджечь можно ветки даже в насквозь промокшем осеннем лесу.

Игнат хмуро посмотрел на зажигалку, потом на костёр, на чёрные, почти истлевшие, но так и не занявшиеся ветки.

- Спирту бы… - задумчиво резюмировал Леший.

И непонятно – то ли и впрямь решил, что только с сухим спиртом разведёшь костёр, то ли понял, что без сто грамм тут уже не разберёшься. Но почему-то Артём в этот миг был с ним полностью согласен. Спирту бы. Водочки. Коньячку. И домой. В лёжку. И – забыть. И лес этот проклятый, и рыжую курточку под мокрым орешником…

- Вот, возьмите!

Ксюха появилась из-за спины неожиданно и неловко – чуть не навернулась на брошенных ветках, едва удержалась, но огромную куртку Игнатовскую с плеч потеряла. Пришлось и подхватывать саму за локоть, и куртку ловить, возвращать.

Ксюха только благодарно кивнула и протянула страницу полиграфии и как-то слишком звонко, отважно, будто обрезая часть души, сказала:

- На растопку!

- О! – обрадовался Артём. – Верно! Это – дело!

И снова присел над костром. С вершиной человечьей мысли – бумагой – всё, конечно, получится. Это же магия такая: бумага из дерева, загорается, пылает, зовёт за собой и дерево идёт за ней, как грешник за святым по воде, как домашняя утка за диким селезнем…

Развернул бумагу и замер.

С квадратика фотографии в рыжей кайме смотрела детская мордашка.

«Срочный поиск! Лиза Савичева, 8 лет. В последний раз видели в районе…»

Милая девчуля прижимала к пухленькой щёчке серого зайку с красным бантом. Зайку не бросила хозяйка, под кустом остались вместе…

Он сглотнул и резко смял лист. И остервенело зачиркал курком, добывая огонь.

Синий лепесток пламени только тронул лист – и тот занялся. С шипением, с плеском огня по краю, с искрами! Будто бенгальской пылью осыпан! И, теряясь, Артём швырнул лист на ветки. То ли руку спасая, то ли душу…

Лист корячился на ветках, раскрываясь, как кувшинка на воде – распрямляясь, перегибаясь краями, взлетая сердцевиной, фотографией навстречу взгляду. И личико улыбчивой девочки в оранжевой кайме жадно стискивали невидимые ладони огня, сжирая чернотой безвременья и безнадёжности. В глазах девочки танцевали рыжие всполохи…

Артём очнулся, когда Игнат махнул на горящий лист охапку тонких веток.

Чёрными линиями зачеркнуло фотографию.

Сразу будто вынырнул. Дыхание дёргано восстановилось. Но потребовалось время, чтобы проморгаться, всматриваясь в мир.

Леший сидел возле костра на кортах и сосредоточенно подкладывал ветки. Ни слова не говоря о произошедшем, ни словом не попрекая. И Артём чуял – возможно, не только у него сейчас пошатнулась крыша. Только Лешему хватило сил удержать – и свою, и его. А Ксюха… А что – Ксюха. Она уже слишком примёрзла сознанием к увиденному трупику. Такое не всякое уже перебьёт. Вот она, как сидела на бревне, нахохлившись под тяжёлой здоровой курткой, так и сидит. И нет бы подвигаться, согреться! Да хоть к костерку поближе подсесть. Пусть и невесёлый ещё пламень, неохотно сжирает влажные ветки, но всё-таки уже каким-никаким теплом веет. А девчоночка нет - сидит. Как воробей намокший – глупый и недоверчивый.

Артём вздохнул и потянул с рюкзачка сидушку. Сам, как уже понятно стало по влажным штанам, и так перекантуется, а вот девчонку нужно спасать.

Но не успел предложить.

Игнат хрустнул об колено ещё одним тяжёлым стволом и кинул дровины в сердцевину – для жара и, угрюмым взглядом посмотрев на студентку, хрипло скомандовал:

- Подъём!

Ксюха вскочила, как разбуженный сигналом тревоги солдатик, и, испуганно сжавшись, уставилась на Лешего.

А вот тот уже на неё не смотрел. Приглашающе мотнул головой и Артём согласно подошёл к бревну с другого края. Вдвоём перетащили ближе к костровищу, потеснив девчонку, и положив с разворотом. И Артём запоздало для себя отметил, что Игнат был совершенно прав. Теперь оранжевая курточка, уже едва блестящая в вечернем тягучем свете леса, будет оставаться за спинами сидящих. А это и необходимо, когда так хреново – не видеть, забыть на время, забыться. Так проще вдохнуть-выдохнуть и восстановиться. Ксюхе это и нужно.

Положил ей сидушку на бревно, усадил, сунул в руки фляжку. И следуя взгляду Игната, оставил и отошёл в сторонку. Тут, возле огня, девчонка успокоится, обогреется, в себя немного придёт. А им – думать и действовать.

- Погуляем? – мотнул головой Леший.

Конечно!

Не сговариваясь, метнулись в разные стороны. Нале-напра-во, разойдись!

Артём преодолел густой орешник и сосредоточенно двинулся, чуя направление – перпендикулярно предыдущему движению. В тишине и влажной гулкости удивительно пустого леса. Десять метров, двадцать.

Орешник. Стеной. Не обойти.

Влез.

Здравствуй, дом! Милый, сумасшедший…

Сумеречная полянка. Костерок, пляшущий на веточках. Нахохлившаяся фигурка Ксюшки у огня. Рыженькая курточка влажно светится в темноте под орешником.

А ровно напротив стоит Игнат, смотрит настороженно.

Артём молчаливо кивнул и взглядом показал направление, в котором ещё можно попробовать. Леший показал своё. И снова разошлись.

Орешник. Влажный лес. Тишина. Гулкость. Сумрак. Орешник.

Поляна.

Игнат уже стоял там. Смотрел в рваный кружочек неба над головой и ждал. Подальше от Ксюшки, чтобы не мешать, чтобы не выдавать… Самое дальнее место от Ксюшки и оказалось над тельцем…

- Двадцать метров, - когда нужно, Леший умел говорить так тихо, что только по шевелению губ, распознаешь.

- Аналогично, - отозвался Артём.

Игнат привалился к кривой осине и взглянул выжидающе:

- Что скажешь?

- На долго не готов, - честно признал Артём. – И ты, судя по рюкзаку, тоже. Значит, нужно думать, как выйти…

Леший кивнул и задумчиво посмотрел мимо, на костёр и сгорбленную фигуру Ксюшки рядом с ним. Напряжённую фигуру. Сразу чувствуется, что ничерта девчонке не помогло то, что убрали труп из поля зрения – она его кожей чует, она его себе воображает, она его постоянно осознаёт за спиной.

- Про Лизу Колюжко слыхал? – внезапно спросил Игнат.

Артём нахмурился. Со скрежетом провернул шестерёнки памяти, пытаясь зацепить и вытащить из внутреннего болотца хоть обрывочные сведения – кто такая, откуда, как. Но колесо прокрутилось вхолостую.

Леший понял, флегматично кивнул и ровно сообщил:

- Поиск под Нижним. Я там был. Восемь лет девчонке. Ушла из школы и до дома не добралась. Нашли через шесть дней в лесу. Холодной.

Артём кивнул. Сколько их таких, холодных, уже нашли по стране. А сколько ещё не найдено! Потому когда-то и делали отряды добровольцев, чтобы искать и находить, не теряя время на волокиту тяжёлой бюрократической государственной машины.

- И что?

Леший окинул его удивительно спокойным туманным взглядом:

- Ничего, - пожал он плечами. – Просто похоже…

- Что похоже? – не понял Артём.

- Всё похоже. – Леший зацепился взглядом за ветку осины и продолжал ровно и пусто: - Возраст. Обстоятельства. Имя. Место обнаружения. И похожи события обнаружения.

Это уже заставило напрячься. Что-то такое звучало в ровном голосе Игната, что прямо вопило о том, что сейчас этому тёртому мужику весьма неспокойно на душе.

- Чем?

Леший поморщился, как закусивший лимоном, но продолжил так же ровно:

- Там тоже нарушили протокол и ряд распался, когда обнаружили тело. И связь прервалась. К тем парням, что девочку обнаружили, быстро вернулись. Но они в ступоре были, их сразу пришлось на скорую и в город. Что с ними было - не знаю, но ребята реально поехавшими стали.

Артём задумчиво оглядел мир вокруг. Сумеречно, влажно. И очень тихо, будто в лесу, как в густоте, вязнут звуки. Все. Что отсюда – туда, что обратно. И, может быть, там уже носятся по лесу свои, ищут, кричат, а ощущение, что даже надрыв глоток не услышишь – будто прикрыли тройным стеклопакетом. Была когда-то такая инсталляция у отряда – стеклянные песочные часы, в низу которых склонённая фигурка ребёнка, а сверху на него земля сыпется, засыпает, хоронит. Как напоминание о том, что время нельзя терять, если человек пропал. Вот сейчас со всей ясностью Артём прочувствовал эту старую инсталляцию. Наверняка, свои ребята времени не теряют и уже частым гребнем проходятся по лесу. Но ты тут реально как под прозрачным, но глухим колпаком. Землей сверху не сыпет – уже хорошо. Но если всё так, как есть, продолжиться, то окажется не на много лучше.

- Хреново, - мрачно оглядывая лес, подытожил Артём. – Радует, что всё-таки нашли…

Леший поморщился:

- Хотелось бы «до».

О, да. Очень хотелось бы, чтобы ребята нашли их до того, как крыши поедут. Впрочем, пока ехать им было не особо с чего. Только вот это чувство тоскливой тревоги, постоянно сжимающее сердце – напрягало. А так… Объективно – ничего такого. Ну, лес. Ну, трупик. Ну, придётся обустроиться по максимуму, чтобы переночевать. Ну, снаряжения мало. Не впервой.

Кивнув, Артём пошёл к костру и оставленным рядом с Ксюшей вещам. Игнат согласно двинул следом. И, не сговариваясь, оба стали потрошить свои рюкзаки. Вытаскивать, молча раскладывать на бревне, сравнивать, показывать, убеждаться, что оба не бакланы, что снаряжения хватит, чтобы выжить и устроиться тут с некоторым комфортом. Да, всё относительно, и Артём хотел бы, чтобы в рюкзаке вдруг оказалась палатка, да хоть бы даже одноместная, ультрооблегчённая! Но будет только «спасодеяло» и несколько свежих сухих шмоток. Хотел бы, чтобы был набор котлов для костра и запас продуктов, ан нет - есть только пара банок тушёнки на двоих, шоколадки, протеиновые батончики и по мелочи сухой закуски. Ну и вода – отдельный суровый вопрос.

- А это что? – Ксюшка, сидящая рядом и тускло смотрящая на снаряжение, потянулась к блестящей упаковке.

- Дождевик, - улыбнулся Артём. – Хочешь примерить? Классный! И теплее сразу станет!

Девочка растормаживалась!

Ксюша смущённо пожала плечами. Вряд ли уж действительно хотела устраивать тут модное дефиле, но тоже, видно, поняла, что сидеть приморожено на месте нельзя.

В здоровом силиконовом дождевике она смотрелась, будто белка-летяга. Вот сейчас распахнёт руки – и готова в полёт!

- Мне нравится, - наконец сказала она, снова усаживаясь и подбирая полы. – В нём тепло ногам. И вот, - и смущённо протянула куртку Игнату – возвращаю…

Игнат глянул на неё исподлобья хмуро и отозвался глухо:

- Хозяин-барин.

Ксюшка осеклась и сразу стала как мышка, увидевшая кошака - замерла, сжалась. Впрочем, теперь это было уже не так важно. Горел костёр, а над бревном Игнат и Артём растягивали полотнище случайно оказавшегося в рюкзаке Лешего спас-одеяла. Полотно было мало, но для троих сидящих хватит. Прикрыть от ветра, от мороси с веток, от ощущения взгляда в спину. А главное – набрать воды…

Взгляд – с рыжими искрами, с лёгким прищуром – чудился уже постоянным. И Артём уговаривал себя, что это только раскачка сознания от усталости. Усталости настоящей - физической и ментальной. Несколько дней пахал на работе, потом по тревоге сорвался сюда, в область, на поиск, добрался и сразу включился в полевую работу. И честно топал квадрат за квадратом восемь часов. Весь световой день. Сутки не спамши, толком не емши, и ни на минуту не расслабляясь уже столько времени. Сам себя не обманешь – тело в любую свободную минутку норовило впасть в режим гибернации и не отсвечивать, а сознание муторно крутило перед взглядом одну и ту же шарманку – личико на плакате о поиске… Как её там? Лиза… Савичева, да? Фамилию мог и перепутать, а вот имя не забудешь. Ведь и с Лизы всё когда-то и начиналось. Давно, ещё до него. Когда так же пропала девчуля-тёзка сегодняшней и так же рванулись люди в лес – прочёсывать, искать. И так же нашли уже остывшую…

И теперь, остервенело вскрыв банку каши с мясом перочинным ножом, держа её над огнём, он думал – а те, первые, нашедшие ту, первую, Лизу – они тоже чувствовали рыжий пляшущий взгляд в спину?

- А почему «муравейник»?

Артём вздрогнул и чуть не выронил банку в огонь.

- Что?

Ксюшка прилежно, как ученица у доски, стала объяснять:

- Ну, ты когда по рации вызывал, сказал, что у нас муравейник… Это ведь она, да? Она? Но зачем ты так её обозвал? Это же… ну… очень несправедливо! Она такая… крохотная, беззащитная…

Артём пожал плечами:

- Потому что так давно принято среди поисковиков. Чтобы не пугать родственников, если те вдруг окажутся возле базовой радиостанции. Если прямым текстом сказать, то там и сердечники могут быть и просто какой-нибудь инсульт схватить. А муравейник и есть муравейник. Вроде как ничего такого группа и не нашла, просто наткнулась на выдающуюся груду. И всё. Свободные группы будут ещё имитировать поиск, а на место уже выедет группа с полицией и врачами. И родственникам тело потом отдадут в нормальном виде. А то мало ли как можно найти… Иногда лучше и не видеть.

Ксюша расстроенно сжалась и тихо сказала:

- Всё равно. Несправедливо. Можно же было как-то иначе… Девочка же. А её так назвали… бездушно.

Артём задумчиво помешал кашу соструганной палочкой. В голове разливалась звенящая тишина.

Игнат хмыкнул и скупо отозвался:

- Мёртвые гордыни не имеют.

Ксюша на него смотрела остро и болезненно, будто вот-вот расплачется. И Артём торопливо сунул ей в руки ложку и кашу:

- На. Пока горяченькое.

И занялся костром.

Но напрасно думал, что «больная совесть человечества» успокоится. Ксюша поджала губы, стиснула в руке ложку и банку и замерла, сгорбившись. Прямо грозовая туча, что вот-вот разразиться ливнем. И этого только не хватало!

- Муравейник, Ксюша, - торопливо выдохнул Артём, — это неоскорбительно. Совсем. Это даже совсем не о погибшей, – мысли бешено, как белки в колесе, бежали по кругу, пытаясь найти удобное объяснение.

Ксюша смотрела внимательно, обжигая острым тусклым взглядом.

– Ты помнишь песню, а? – откашлялся Артём и запел, хрипло фальшивя: – «Муравейник живёт, кто-то лапку сломал – ни в счёт, ведь до свадьбы доживёт, а помрёт так помрёт». Помнишь, да? Дело как раз в этом. Это такая…, - он натужено выудил из закромов памяти нужное слово и выдохнул: - аллегория. Мы – человечество – как огромный муравейник. И в нём всегда что-то происходит. Но иногда плохое. Иногда кто-то из муравьёв остаётся в лесу, не возвращается домой. Погибает, бывает. Но муравейник – живёт, понимаешь? Он не оставляет попыток помочь, спасти, но, если не получается – мы можем только скорбеть и делать во имя ушедших что-то большее. Но муравейнику нужно жить дальше… Слышишь? Муравейник – это значит, мы живём дальше. Значит, мы должны помнить, должны вкладываться в общее дело ещё больше – за себя и за того, кто не вернулся домой. Понимаешь? Все мы. Мы – муравейник.

И выдохнул удовлетворённо. И себя в глубине души похвалил «ай-да-сукиным-сыном» – эдак вывернуть наизнанку привычный код и закрутить такую философию! Сам от себя не ожидал! Покосился на Игната – тот уважительно поджал губы и кивнул, но посмотрел с пляшущими чёртиками в глазах. Явно много чего мог бы сказать об его умении «в философию», но по привычке промолчит.

А Ксюшка глядела так восторженно и ясно, что, показалось, снова на грани плача. Только теперь от растроганности. Будто его слова зажгли в ней новые небывалые чувства. Восхищения неофита. Это даже будило гордость. Недолго. Быстро осознал – от пережитого девчонку корячит. От усталости. Да от чувства смерти рядом. Непривычного, пугающего чувства.

Так же, как и его самого…

Взгляд в спину никуда не исчез. Так же искорками с рыжиной гулял по хребту, словно выискивая точку для всаживания когтей. А то, что у него окажутся именно когти – эдакие полуметровой длины и бритвенной заточки – как-то даже не приходило в голову засомневаться.

Он вытащил из пакета помятый домашний бутерброд и кивнул Игнату, задумчиво сидящему с другой стороны от студентки:

- Что не ешь?

Игнат глянул исподлобья и снова упёрся взглядом в угли:

- Чтобы потом не.

И договаривать не стал. Видно знал, что поймут и так.

Тот, кто мог, тот и понял. Артём прямо физически ощутил, как схватило напряжением брюхо. Это Ксюшка могла без удовольствия копаться в банке с кашей, но продолжать механически жевать после неясных ей слов Лешего. Девчонке после освобождения желудка и кофе с коньяком, хоть что-то туда забросить – уже в радость. А вот у него желание поесть и погреться пищей пропало сразу.

Игнат не потому свои запасы выложил и оставил, что по-джентельменски отказаться от еды в пользу женщины, и не потому, что его смутил трупик недалеко или недавние события, нет. Он вполне рационально и серьёзно готовился к выживанию по самому худшему сценарию. Когда из еды – только лещина, из воды – то, чем небеса одарят и тент наберёт, а из тепла – люди рядом и костёр. И неясно, когда тебя отсюда, из-под незримого щита, выколупают. В такой ситуации проще не тянуть остатки пищи долгое время по чуть-чуть, заставляя желудок страдать и обливаться горючим соком, а разом начать голодовку – так организм быстрее акклиматизируется и без больших проблем переживёт несколько дней, отключив пищевой тракт и врубив систему аварийного питания от запасов. И стало понятно, о чём таком важном не досказал Игнат недавно. Видно, реально тех парней, что нашли ту, вторую, Лизу, и тронулись крышей, нашли очень нескоро…

В такой ситуации действительно – нужно дать по максимум Ксюхе, как самой малоподготовленной. Это оставит ей хотя бы шанс без последствий для здоровья – хрупкого женского здоровья – пережить происходящие. А сами… А что, впервой, что ли?

Артём кивнул понимающе, сунул бутерброд Ксюшке под руку, и увидел, как Леший удовлетворённо отводит взгляд. Вот и поговорили.

Сумрак сгущался. А лес всё ещё оставался таким же безжизненно-мокрым. Ни ветерок шелохнёт ветки, ни птица вспорхнёт. Даже дым от костра возносился ровно ленивыми клубами. И оставался всё так же ощутим безжизненно рыжий взгляд в спины…

Глава 3. Рыжина

Влажность доканывала. Изматывала напряжением сил и духа. Изводила вкрадчивым холодом, способным медленно, но верно пробраться во все закутки, пробиться сквозь все слои высокотехнологической туристической экипировки… А уж через Ксюхины хлопок и дермантин – тем более.

Как костерок ни подстёгивали, а он теплился еле-еле, лениво пожёвывая осиновые дрова. И это удивляло – обычно осинки горят ровным жаром, почти без искр, добротным пламенем с тонким дымом. А здесь – постоянно пощёлкивало в углях и дым плёлся широким шлейфом. Хорошо, хоть, что полное безветрие заставляло его тянуться вверх, неторопливо, но всё-таки не стелясь у земли.

Сумрак сменялся ночью. Часы уже показывали за двадцать один по местному, но ощущение было странным – будто ты не в Поволжье в конце августа, а где-то под Питером в самом начале лета. Белёсо всё, без признаков ночи, но и без вида светил на небесах. Артём, пару раз отходя в кусты по надобности, посматривал в небо. И каждый раз убеждался – хреновое небо. Туманное, будто облака спустились и замерли, зацепившись за кроны осин. За такой влажной подушкой не видно было ни солнца, ни луны, ни звёзд. Пожалуй, если их с вертолёта будут искать, то они тут, снизу, бортовой прожектор даже не заметят.

Ксюшку, посаженную по середине бревна, уже давно клонило в сон – тепло спереди, тепло по бокам, тепло внутри. И Игнат, заметив это, начал выгружать свой отощавший рюкзак, передавая вещи Артёму. Тот молчаливо принимал и набивал ими свой – всё не придётся без дела объёму простаивать. Идею Лешего он сразу понял и молчаливо одобрил – место для сна было необходимо. Его и создали из двух сидушек и рюкзака. С одной стороны – костерок, с другой – бревно.

- Укладайся, - угрюмо приказал Леший.

Ксюшка испуганно сжалась, глянула на Артёма в поисках защиты, но тот в ответ только успокаивающе кивнул. Девчонке хватило. Ломко и неуверенно она села на рюкзак, потом легла на бочок, подтянула ноги под дождевик и сунула локоток под голову. Вот и ладушки.

Головой она легла к Артёму. А вот ногами к Игнату. И тут же подскочила. Леший, ни слова не говоря, взял её за кроссовок и стянул его с ноги.

- Что вы?! – пискнула «больная совесть человечества» и попыталась взять низкий старт с места.

Про себя чертыхнувшись, Артём дёрнул девчонку за пояс и усадил обратно. А то и сама навернётся, и костёр разворошит, и вообще – чёрте-куда усвистит в таком состоянии.

- Не надо! Пожалуйста! – тонко, но удивительно тихо заверещала Ксюшка, сжимаясь со страха. – Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста-а-а!

Игнат угрюмо огрызнулся:

- Цыц! В сырой обувке не спать! - И стянув кроссовок со второй, активно сопротивляющейся, пихающейся во все стороны, ноги, и рыкнул: - Живо носки поменяла!

Ксюшка замерла и хлюпнула носом – видно, нету сухих. Но Игнат ругаться не стал. Вытащил из кармана клубок смятых носков и кинул ей в руки:

- Натягивай!

Ксюшка, всхлипывая и испуганно косясь, дёрганными движениями принялась распутывать собранную пару добротных бивачных носков. А потом натягивать. Из Игнатовского по меньшей мере сорок шестого размера у неё получились отличные гетры.

Когда успокоенная видом замершего с задумчивым видом Лешего Ксюшка снова легла, Артём выразительно глянул на товарища. Тот пожал плечами. Ну да. Один-один. Сперва Артём по глупому не обрезал девчонку, не отослал её с места находки, а теперь Леший напугал. И так же – не желая, просто не подумав. Надо ж было сразу девахе отдать носки, которые так заботливо переложил из рюкзака в карман. А забыл.

Артём покосился на девчонку. То ли её и вправду срубило после тяжёлого дня и впечатлений, то ли успешно маскируется под спящую. Но лежит такая тихая, словно кошка, что прямо вызывает желание снять с себя куртку, прикрыть ей плечи, подтолкнуть, чтобы тепло не уходило. Остановился. Ей сейчас более-менее, а сам – на последнем рубеже, что говорится. Удержаться бы.

С другой стороны, Артём ощущал какое-то неодолимое раздражение на Ксюхину беззащитность. Вот – скажите – если ты такая тонкая ранимая натурка, то зачем ты лезешь в поиск? Тут, ведь, не в приюте с собачками фоткаться! Тут не инстаграммчики про больных деток заполнять! Хочешь заниматься благотворительностью – иди в Интернет, пой там про бедняжечек, собирай деньги и вещи, ходи по домам и раздавай! Фоткайся и улыбайся, как лошадь – все будут только счастливы! А тут… нервы нужно иметь. И ещё руки-ноги, и непростые, а крепко сбитые. И яйца стальные. В такие дни, как сегодня – весьма пригождается. А Ксюха… А что – Ксюха! Ксюха - из восторженных, из секты позитивистов, для которых надежда всегда заканчивается положительным результатом – по вере так положено. И уж, конечно, она не ожидала, что в этот раз закончится совсем иначе! Их там, на занятиях в секте, явно не учили такое принимать…

А ещё была обида. Не за себя. За Игната. Нормальный мужик - с головой, с руками. Ей, дурёхе, куртку свою отдал, жратву, обустроил как-никак быт. Да и вообще оберегает её тонкие девичьи нервы от страшного – вон как ловко подстроил, чтобы она не поняла, в какой ситуации находятся – до сих пор ещё Ксюшка даже не спросила – чего сидят, чего никуда не идут, полицию не вызывают! Молодец Леший, короче. А она. Такое подумать! Тьфу. Вот откуда такое?

- Норм, - проворчал Игнат, покосившись. – Не думай. Это у всех баб так. В подкорку вшиты любовь и страх…

Артём, вытаращив глаза, зашикал.

Но Леший только усмехнулся:

- Да, спит, спит она. Срубило вчистую. С перенапряга. От работы и кони дохнут, а тут мелкая поняшка.

Артём весело фыркнул – Леший как-то очень точно назвал Ксюшку. Вот и вправду розовенькая милая мини-лошадка из девчачьего мульта. Пусть даже и утянута в чёрные джинсы и куртяшку. Но по сути – точно розовая поняшка. Тонкая, изящная, с хлопающими ресницами и улыбкой-бантиком. Соплей перешибёшь. Если рука поднимется обидеть. Такие, как она, и без брони носят на себе двойную защиту – собственной беззащитности и совестливости окружающих. Божий одуванчик. А с другой стороны – натуральный «бессмертный пони». Все те, кто вместе с ней сутки назад на поиск выехали – уже давно у себя дома сны смотрят в тёплых кроватках. А эта – отпахала, словно двухжильная. Нашла. И даже теперь соплями не раскисает. Доверчиво спит. А завтра наверняка так же спокойно пойдёт дальше, пробиваться сквозь лес, на все объяснения кивая как понятливая школьница с синдромом отличницы…

Артём пересел вниз, ближе к огню, прижался к бревну поясницей, и достал из кармана схему. Такие раздавали всем, кто шёл в поиск. На скорую руку расчерчёнка по квадратам, намеченные точки входов-выходов, сборов, прикидки возможных маршрутов потеряшки и места, где были найдены артефакты поиска. Ну и маршруты группы «гребёнки», естественно.

Стоило только ближе к костру придвинуться и начать разглядывать, как Леший откуда-то добыл мелкий фонарик и, настроив свет на узкий пучок, чтобы не помешал спящей, подсветил. Да и сам спустился ближе.

Артём благодарно кивнул и ткнул пальцем:

- Мы – тут. – Леший молча согласился. – Местность не ах. Воды нет. Горок абы-каких нет. Дорог нет. Планета Шелезяка, - задумчиво высказал Артём.

Леший снова не стал оспаривать.

- Переночуем и с рассветом надо опять пробовать. В этом направлении где-то километра четыре получается, - Артём прочертил ногтем направление от точки до места сбора. – Если попробовать пройти цепочкой…

- Нет, - оборвал Леший. – Сюда, - и решительно провёл пальцем в другую сторону, по направлению к ближайшей дороге. – Выберемся – свяжемся – сообщим. А не выберемся – смысл?

Направление было странным. От людей - дальше. Единственный плюс – точка предполагаемого выхода из леса на дорогу и относительную залысину в лесном массиве находилась не в четырёх километрах, как база, а всего в трёхстах метрах. Правда, если барьер останется не прошибленным, то – что километры, что метры – разницы не окажется. Как с поездом, на который опоздал – а на сколько опоздал, рояля не играет.

- Можно и так, - пожал плечами Артём. На самом деле это было неважно – куда выбираться. Более важным было – как. Мыслей на эту тему не возникало, вот и молчал. Но чем дальше, тем тревожней становилось это молчание…

Убрал карту, достал смартфон, проверил сеть и зарядку. И убедился – ничто не поменялось. Заряда, как и было, на половину, а сети – ноль и без вариантов.

Ночь уже сваливалась на окружающий мир и казалась неправильной, странной. Поляна делалась тёмной, а лес будто покрыт белёсым туманом, за которым где-то далеко находятся источники света. Не сразу, рядом, тут, а чуть за границей клубящегося орешника, в осинах, он стоял ровной стеной – невозможный, пугающий. Ходить в такой лес до колик не хотелось. Но Артём прекрасно понимал – того, что заготовили на ночь для растопки, точно не хватит. Пробакланили, не подумали, два тупаря! А значит придётся цеплять налобный фонарь и тащиться в эту нереальную белёсую тьму, чтобы заломить ещё ствол-другой. Благо, он ещё по свету приметил, где расположился сухостой. Рядом совсем! Но иди – вот не хотелось. И, косясь на Игната, Артём прикидывал – а у того такие же чувства или ему безразлично? Судя по тому, как безучастно глазеет в костёр и лениво подбрасывает ветки – он из тех, кому сам чёрт не брат. Но тут же Артём сознавал – вот именно поэтому, он пойдёт за сушняком сам, а Лешего оставит тут, рядом с Ксюхой. Так безопаснее для группы.

И когда уже пришёл к этому выводу, вдруг услышал едва приметный треск. Едва слышимый, но на фоне безупречной тишины мира леса – пугающе откровенный!

Игнат напрягся, развернулся от костра, хмуро оглядываясь за свой край тента.

И Артём, подтянув ближайшую дровину, сделал так же.

Не видно было ничерта. Но звук – единственный, невероятный в этой глухой вязкой тишине влажного леса – звучал от лежащего под орешником тельца. Звук больше всего похожий на примятие травы и веток небольшой ногой.

Игнат поднялся и пошёл на звук.

И Артём, конечно, отсиживаться не стал. Подскочил, тоже шагнул за тент.

Игнат врубил фонарик.

Возле орешника стояла лиса.

Худющая, ободранная. Перетаптывалась на лапах, скалилась, уши прижимала и нервно дергала губами.

- Тьфу, - Игнат с силой запустил в неё подхваченной дровиной.

И Артём не задержался.

Не попали оба.

Лиса отпрыгнула на всех четырёх, перемахнула через мёртвое тело, и суетливо сунулась в кустарник, убегая.

Игнат сплюнул и вернулся к костру. Правда, сесть уже не пришлось – спящая Ксюха за короткие мгновения, что его не было, вытянула ноги и разлеглась с большим комфортом. Во сне у тела нет понятия, что скоро станет холодно от такого положения.

Но Леший ничего менять не стал. Аккуратно присел с края, поддёрнул на Ксюшкиных ногах штанины и снова уставился в костёр.

- Зверьё, - угрюмо подытожил он. – Осень.

Артём покачал головой:

- Да, по осени звери, бывает, и падалью не побрезгуют, но лисы не из таких.

Игнат пожал плечами.

А Артём продолжил думать вслух:

- Может, лисе просто любопытно, может, заинтересовали запахи или попросту, это её территория и она привычно делала обход. Только вот…

Игнат на него посмотрел так же выразительно – понял.

Если она сюда, под этот колпак, зашла, то… выйдет или нет?

Подскочили с места оба разом.

Артём дёрнул с рюкзака налобник, Игнат скинул куртку, прикрыл ей спящую и потянул с пояса тяжёлый фонарь. Экспедиция собралась за мгновения.

Рванули за лисой – успеть перехватить, успеть заметить – где прошла?

И замерли почти сразу.

В свете двух мощных фонарей место, где лежал трупик девочки, стало хорошо видно.

Может быть, даже слишком хорошо.

Потому что Артём совсем не хотел так явно и чётко видеть происходящее.

Над телом девочки, склонившись, сгорбившись, свернувшись, будто раненная гусеничка, сидело человекообразное… Назвать существо человеком он бы не мог. Длинные руки, висящие плетьми. Лопатки острыми костями чуть не протыкают кожу на спине. Толстые ляжки, длинные голени и колени вывернутые назад. Рожа скрытая под длинными рыжими волосами, но видно – хищная, долгая. И шерсть. Цвета осенней листвы – где темнее, где ярче. Кусками, ошмётками по голому тощему телу. Дрожащему от натуги так, что под кожей ходят ходуном рёбра.

- Епанча-те-в-зад, - хрипло протянул рядом Игнат.

Тварь в ответ закашляла, затряслась, будто её кто за выступающий хребет взял и начал встряхивать.

Молнией пронзила мысль! А что если тварь уже нажралась мертвечины и теперь блюёт на неё же?!

У Артёма самого тошнота подскочила до глотки, горькой слюной опаляя гортань.

- У! – рявкнул Игнат рядом, замахиваясь.

Но тварь не убежала, а, наоборот, вскочила и выпрямилась на свет фонарей.

Белёсая кожа цвета мертвеца местами с лохмотьями грязной рыжей шерсти.

Морда как человечья, только нос широкий, а под ним заячьей губой – треугольник рта.

На худющей грудной клетке – шесть сосков на оттянутых тощих грудях.

А ниже, между ног… рыжая шерсть сплошняком.

И поджилки дрогнули. Так, что чуть назад не сдал.

Не сдал.

Потому что Игнат как стоял, так и стоял. Только сгорбился сильнее и кулаки собрал – вот-вот пойдёт в рукопашную на нежить.

Та щёлкнула зубами, вскинула морду и затряслась, будто за ниточку её сверху дёргать стали. Крупной волной, содрогаясь всем телом.

Но удар за ударом, она словно утончалось и вырастала, и теряла свою пугающую сущность, становясь привычнее.

Втягивалась под кожу шерсть.

Руки становились короче.

Ноги выправлялись, с хрустом колени вставали в нужную сторону.

Пасть выравнивалась.

И в дрожащем свете фонарей появлялось человеческое существо…

Женщина.

Маленькая сухенькая старушка. Такой бы как раз по возрасту внуков качать. А она стоит голая, без единой тряпки на морщинистой дряблой коже. Ни грудь обвислую не прикрывает, ни срамной лысый в тёмных складках треугольник меж ног. И стоит так, что видно – ей нипочём ночной сырой воздух, и нипочём взгляды. Это их, двоих мужиков, потряхивает, пробирая холодком и жутью.

- Что за… - тихо, но угрожающе протянул Игнат знакомое начало, но закончил неожиданно: - хула-хуп на палочке?!

«Хула-хуп» зыркнул злым взглядом и, раскачиваясь, тихо завыл:

- Дети… дети… дети-и-и… дети-и-и!

И с каждым разом долгое «и» всё больше уходило в высокие ноты. Так, что в ушах стало потринькивать и позвякивать. А старуха-нежить схватилась за волосы и заплакала-засмеялась:

- Уа! Уа-ха-ха! Уа-ха-ха! Уа! Уа!

И лес неожиданно ожил.

Будто заслонку открыли – рванули звуки и тени.

Над поляной заметались летучие мыши и ночные птицы. Заверещали, заухали, закричали. А из леса отозвались звери. Волки завыли, лисы затявкали, лось заорал дурным голосом, как подраненный, справа зарыкали кабаны…

Артём мигом взмок и оглянулся – показалось, что весь дикий мир сейчас пойдёт на них войной. Подхватиться в бешенном порыве и сметёт, как лавина. И можно не сомневаться – сгрызут их тут быстро – вякнуть не успеешь!

Рука нашарила черен ножа. Старенькая «Мора-Компаньон». Совсем не для того проектировалась, не затем и в походах на бедре болталась, но сейчас… Не подведи, родная!

Он стиснул нож, рванул из чехла и затравленно огляделся.

Лес оскаливался сотней пастей. Жарких. Жадных.

Клыки будто прорастали сквозь листву. Ещё сами звери там – за покровом крон орешника – а оскаленные морды уже тут. Шевельнись, дрогни, да просто моргни – будет атака.

И от такой… не уйти.

Артём шало всматривался в круг бешенных зверей и нутро дрожало, как брошенный на поднос студень. Был бы один – наверно, не выдержали бы нервы и побежал бы, бездумно отдавая хребет под зубы. И одна бы радость оставалась – порвали бы быстро.

Но рядом стоял Игнат. Крепко стоял. Спокойно. Подняв плечи и опустив голову, вглядываясь в лес с тем спокойствием сильных, что уже чуют гибель и не собираются жить вечно, но с собой прихватят не одного и не двух… И лес, кажется, тоже это чуял.

Нежить, ломающая руки и стенающая перед ними, вдруг зарычала и оскалилась. И сквозь старушечьи черты снова глянула бешеная звериная пасть!

- Арх! – заурчала небабьим голосом её глотка.

Игнат рыкнул в ответ:

- Ну! - и рубанул воздух перед собой ножом.

И тут же широким махом рукой смёл Артёма назад. Тот лишь успел перешагнуть, чтобы не свалиться.

- Какого?!

- Ксюха! – бросил Игнат за спину.

Вот тут голова у Артёма резко включилась и он, уже без слов, понятливо махнул назад, к тенту. Туда, где спала беззащитная девчонка. Где зверям даже не возникнет сопротивления…

Встал со своей стороны от спящей дивчины и замер, выставив нож. А с другой стороны от Ксюшки так же стремительно вырос Игнат. А она… даже не проснулась…

Зверьё медленно выдвигалось из кустов. Рыча, скалясь, пригибая головы и не спуская с людей взглядов. И мелкая дрожь начинала пробирать из нутра. У всех – лис, волков, кабанов, лося и пары рысей – оказывался горящий ярой рыжиной взгляд. Словно маленькие костры дрожали в их глазах…

И приближались…

Медленно. Лапами перебирая, будто под водой – борясь с сопротивлением прозрачной толщи.

Игнат вдруг резко наклонился и выхватил из костра горящую дровину.

- Й-э! – рыкнул он, замахиваясь.

Звери рядом шугнулись, смешавшись, присели на задних.

Артём со своей стороны схватил ещё одну горящую ветку и выставив её перед собой, как копьё, смиряя страх, шагнул навстречу бешеному кругу диких зверей. В одной руке – нож, в другой – пламя, пляшущее на обугленной палке.

- Ну?!

Звери, скалясь, сдали назад.

И это вселило в сердце ликование. Есть на них управа! Потягаемся ещё! Авось поживём даже!

Он бесстрашно шагнул вперёд ещё и махнул факелом:

- У! Шавки!

Звери отшатнулись.

Но внезапно прямо перед костром появилась старуха-нежить.

Только что не было!

И вдруг – будто мазнуло по темноте прозрачно-рыжем вихрем. И вот она! Стоит, голову на плечо опрокинула и смотрит приморожено, словно наркоман на кайфе! А из-под верхней губы, тесня её и сминая, торчат клыки. Нечеловеческие, острые и большие. Пёсьи? Волчьи?

Старуха резко вдохнула – тощая грудная клетка надулась, словно меха. И выдохнула:

- Шу!

Огонь погас. Весь. Разом. И костёр. И факела. И фонари.

Навалилась такая чернота и такая безнадёга, что знаменитое Лешенское «из негра» показалось белой дырой мироздания…

Артём застыл, чуя в теле невероятный звон. Будто от пяток до макушки тебя струной натянули на гитару. Звенит плоть в ожидании ударов и разрывов. Вот-вот из темноты в тебя вонзятся когти и клыки. Будут рвать, пластать, выдёргивая из тебя куски мяса и выкорчёвывая кости из суставов…

Он замер, ожидая рыка атаки.

Но рядом было только шумное дыхание Игната.

А потом послышался знакомый треск, с которым лопается сырая дровина в костре.

И Артём открыл глаза.

Глава 4. Ксюшка

Костёр играл, танцуя на остатках дров. Всё ещё бодрый, но уже умеривший прыть и едва вскидывающий свои языки.

А вокруг всё так же расстилалась злая темнота. Белёсая – за линией орешника, тугая и дремучая – на поляне.

И так же, свернувшись калачиком, спала рядом Ксюшка.

А Игнат сидел у неё в ногах, набычившись, смотрел на костёр и дышал. Глубоко вдыхал, задерживал воздух и после медленно выпускал. И Артём прекрасно его понимал.

Сам дышал, будто сейчас километр в гору под рюкзаком на полную катушку пробежал.

И пОтом осыпало лоб.

И руки потряхивало.

И живот сводило.

Он потянулся обтереть лицо от пота и понял, что до судорог в пальцах вцепился в дровину. Выпустил из рук и задышал, восстанавливаюсь. Вдох. Задержка. Долгий выдох. Вдох. Задержка…

Когда в ушах перестало звенеть и ухать, а перед глазами исчезли белые точки, Артём тихо спросил:

- Тебе тоже… сон?

Игнат покосился и пожал плечами.

Артём и сам понимал, что чепуху смолол. Ну, как это – сон – если увидели двое?! А то, что Игнат вынырнул из галлюцинации так же, как и он сам, только что – это же было видно! Так же ещё не остыл от предощущения схватки, от осознания неминуемой смерти.

А костерок горит, потрескивает, сыпет искрами. И мельчает.

Игнат сунул в огонь последний запас наломанного сушняка и поднялся.

Сразу ясно – куда и зачем.

Артём дёрнулся и вскочил на ноги. Сразу повело и закололо в мышцах под коленями. Сурово отсидел, пока сознание колошматило кошмаром.

- Стой! – хрипло выдохнул Артём, с отчаянным безумием смотря Лешему в широкую спину. – Стой… Я пойду! Я знаю… где.

Леший обернулся, глянул на него странным взглядом и коротко отозвался:

- Я - тоже. Пригляди.

И пошёл. Уже не оборачиваясь. Зная, видно, что Артём понял. И то, что за костром нужно приглядеть, и то, что с Ксюхой кто-то должен остаться. И вообще… Всё зная. И про то, как до колик не хотелось шариться по лесу в эту минуту – тоже.

Артём упал на своё место и, нащупав в темноте палку, поворошил угли, оживляя пламя. А потом смотрел в лес, на мотающийся в белой дымке световое пятно фонаря Лешего и прислушивался – не раздастся ли сквозь привычные звуки работы что-то неправильное, чуждое и страшное. Крик ли, рык…

Но Леший вернулся через десять минут, подтаскивая сушняк. И на самом краю полянки – подальше от костра, взялся ломать. Остервенело. Словно силушки в руках девать некуда. Или ярости. Или страха.

Здоровые ветки в его руках лопались с треском. И даже приличный, в плечо толщиной, ствол не выдержал натиска. Сперва не поддался на излом об колено, но положенный одним краем на бревно, лопнул от удара ногой. И тут же обломками пошёл в костёр, с гулким перестуком упав на угли.

- Ой!

Артём обернулся.

Ксюха села возле бревна и сонно лупая глазами, зажалась, явно замерзая.

Артём молча взял сидушку и потянулся к костру.

Вовремя подсыпанные со всех сторон куски ствола сперва подзатянулись дымкой, но после поддува стали яро набирать пламя.

- Уже ночь?! – девушка хлопала ресницами, с изумлением и нарастающим беспокойством оглядывая мир. – А где все? А машина когда придёт? А вы что тут делаете? А почему так темно?

И главное – громко так, звонко.

Артём скривился. Вот за что ему такое несчастье, а?! Каждый раз в команду входил как минимум один крендель, который оказывался на деле нытиком или слабаком. Но в этот раз Судьба воистину поиздевалась! Мало того, что творится чёрте-что, так ещё и эта… Вечно невпопад, вечно не в ту степь…

Но ответить «больной совести» не успел – Игнат взглянул на неё таким странным хмурым взглядом, что девушка зябко втянула голову в плечи и притихла.

Игнат мотнул головой на не доломленное – займись! – и снова утопал в лес. Помнится, там ещё стоял ствол-другой.

Артём поднялся, занялся. И в который раз посетовал, что с собой ни мачете, ни топорика, ни даже ножа приличных размеров! Кто ж знал, что привычный поиск так закончится…

Да и закончится ли вообще?!

Когда Леший вернулся – в четыре руки занялись новой партией.

Но внутри точила паскудная мыслишка: а что, если они не выберутся?

Напрягал тот факт, что прошло уже больше трёх часов, а их не нашли. И вот это было воистину странно. Людей для «гребёнки» - спасательной экспедиции, рассчитанной на неподвижного «потеряшку» - набирали много. Пусть без запаса, но люди могли частым гребнем, сплошной шеренгой, прочёсывать лес квадрат за квадратом. Так и нашли эту Лизу. Как её?.. Савичеву. И уж, конечно, могли бы сейчас вернуться и прочесать квадрат, в котором потерялись трое из подразделения. Легко могли! И они же не дети, которые уже более двух суток в лесу и вряд ли имеют силы отозваться! Они - здоровые люди! Их можно даже не тотальным осмотром квадрата искать - можно по технологии, рассчитанной на людей дезориентированных, но вполне крепких и способных двигаться и выживать! Достаточно походить, покричать – они услышат, отзовутся. Или сирены поставить – те хорошо перекрывают лесное пространство, далеко слышны… Но… То ли их не искали, то ли искали, но… что-то идёт не так.

И косясь на белёсый туман, клубящийся в лесу, Артём чуял – это самое «не так» и не собиралось рассасываться, не оставляло возможность нормальной реальности восстанавливаться в своих пределах. «Не так» за жабры взяло их крепко. И не отпустит. Знать бы – почему? Знать бы – зачем?

Ксюшка, сонно хлопая глазами, сидела у костра и пыталась палочкой подправлять брошенные на угли ветки сушняка. И радовало то, что занята этой бессмысленной, но благородной работой она была достаточно, чтобы больше не задавать вопросов. Ведь ответов у Артёма не было.

Когда наломали и сложили аккуратными кучами сушняк: тут – потоньше, там – потолще, - Артём шагнул на своё привычное место у тента и, чтобы успокоить совесть, посветил фонарём в сторону трупа.

Никого не было. Нет, рыжая курточка всё так же поблёскивала мокрыми разводами, но и только. Никаких старух, никаких рыжух.

Чуть успокоившись, он сел рядом с Ксюшкой и задумчиво потянул из рюкзака фляжку. Бултыхнул возле уха. Фляжка отозвалась глубокомысленным «бульком». Значит, не пуста. Но – очень мало.

Кинул взгляд на Игната и молча передал флягу ему. Минуя Ксюшку. Хватит ей уже!

Игнат принял, одними глазами спросил – сам как?

Артём в ответ достал из кармана футляр для циркуля.

Игнат удовлетворённо кивнул и уже с чистой совестью свинтил крышку и хлебнул из фляги. А Артём, не откладывая в долгий ящик, закурил.

Жизнь сразу полегчала.

Если бы не Ксюшка.

- Артём, - тихо протянула она. – А почему мы тут? Мы же нашли уже, да? Нас же уже должен Рост забрать, правда? И разве мы не должны…

Дальше девочка с синдром отличницы перечислила все пункты протокола на данный случай. И, лениво пуская клубы дыма, Артём мог побожиться – она цитировала их все в нужной последовательности и ни одного слова – даже самого заковыристо-казённого – не пропустила! И, когда, закончив, она уставилась на него двумя чудесными карими глазками наивной Золушки, он тяжело выдохнул:

- Мы тут в плену.

Ксюшка живо огляделась, явно ища стволы автоматов между кустов орешника, и перейдя на шёпот, поинтересовалась:

- А у кого?

- У Лешего, - пожал плечами Артём.

И Ксюшка отреагировала не так, как ожидал. Она ойкнула и быстро отдалилась от Игната, чуть не сваливаясь на колени Артёму.

Игнат с другой стороны от Ксюшки покосился, посмотрел загадочно и, закидывая голову, приложился к фляжке на ещё один глоток. Видимо, последний.

- Да не этого Лешего! – поморщился Артём, возвращая Ксюхе вертикальное положение и отсаживая от себя на прежнее место – ровно между ним и Игнатом, чтобы не мёрзла. – Обычного Лешего! Лесного!

Ксюша, продолжая коситься на Игната, тихо сообщила:

- Но его же нет…

На что Игнат усмехнулся, но промолчал.

Артём раздражённо наломал и сунул в костёр ветки и угрюмо начал объяснять:

- Есть или нет - не имеет значения. Существует в лесу такое явление, которое привычно называют – «леший водит». Понятно, что не дедок замшелый берёт за руку и водит по кругу. Но что-то, какая-то некая неизвестная сила – есть. И она подолгу не даёт выбраться из леса.

Ксюша посмотрела недоверчиво на него, на Игната, потом ломко улыбнулась:

- Да вы что? Вы меня разыгрываете, да? Думаете, я совсем зелёная?

- Нет, - угрюмо ответил Артём.

Но девочка не унялась.

- Я не зелёная! Я училась! Лично у Валерия Роста! На его курсе! А этот леший ваш - простая вещь! Нам в школе подготовки Рост всё про это рассказывал! На первых, кстати, занятиях!

Артём тяжело вздохнул. Понятно. Она ещё и из подготовленных. Тех, от которых шарахался бы, знай заранее, что человеку уже мозг отформатировали дрессурой. Тяжёлый случай…

— Это такая особенность человеческого организма и восприятия, - продолжила Ксюша. – У человека преобладает одна из сторон тела, поэтому в условиях затруднительного ориентирования и невозможности чётко поставить промежуточные цели движения в смешанных лесах, потерявшийся начинает ходить кругами. Это значит, что, не сумев контролировать прямое перемещение по компасу или ориентирам на местности, он делает более широкий и сильный шаг ведущей ногой. Например, если у человека более развита правая нога, то он будет постоянно забирать немного влево и через несколько сотен метров вернётся на то же место, с которого начал движение. Это повсеместно известное явление и было названо в народе «леший водит». Вот. Вы же об этом, да?

Она заглядывала в глаза, как сенбернар на передержке. Таким влажным, робким взглядом, что хотелось выматериться. Игнат покосился и смолчал, и Артём тоже сдержался. В конце концов, девочка не виновата в том, что ей компостировали мозги люди, не особо-то и много времени проводящие в лесу и дающие весьма посредственную и оторванную от практики теорию. Тот же Валерий Рост – отличный организатор, даже так – выбиватор финсредств из мэрских людей, но к лесу имеет отношение такое же, как и фикус с бабушкиного подоконника.

Но всё-таки хорошо, что на их компанию «влипанцев» в ситуацию Ксюшка такая одна - отформатированная. Было б много хуже, если бы вместо Игната с ним сейчас оказался кто-нибудь ещё из новичков…

Так, убедив себя, что всё не так уж плохо на сегодняшний день и сунув под куртку футляр от циркуля, в котором оставались ещё две сигареты, Артём успокоился. А вот Ксюха – нет.

- У меня, вот! – засуетилась она и стала шариться по десяткам кармашков с грубыми металлическими молниями на своей кожанке. Из какого-то там по счёту выудила компас: - Вот есть! Мы пойдём по нему и выйдем! Меня учили! Я умею!

Игнат добродушно хмыкнул, покосившись и сокрушённо покачал головой, удобнее устраиваясь у бревна. Костерок хорошо разошёлся, потрескивал и гудел ровно, и в общей невероятной тишине казался последним источником жизни. К нему хотелось припасть и больше никогда не уходить в белёсую полосу леса. Словно в чёрной дыре наоборот. В центре жизнь, а края схлопываются, забирая жизнь и пожирая душу.

Артём выдернул из руки замершей в самодовольном триумфе девушки компас и глянул. Свой так и валялся в рюкзаке – ни разу ещё не пригождался. А тут… Усмехнулся и перебросил Игнату.

Тот ловко поймал слёту, глянул и, понятливо кивнув, вернул тем же – воздушным – путём. Ксюшка обиженно махнула рукой, пытаясь поймать, но не успела. Компас быстро оказался в кулаке Артёма. Но томить он не стал и вернул владелице. Тем более, что никакой ценности эта игрушка сейчас не представляла. Как в плане своего денежного эквивалента – дешёвка низкого пошиба, - так и с точки зрения ориентирования. Компас не просто привирал. Он вообще ничего не показывал. Стрелка крутилась, дрожа и прыгая, как сумасшедшая белка в колесе. И наматывала круги, будто взяв пример с часовой…

Ксюша обиженно надувшись, стала убирать компас обратно, но зацепилась взглядом за стрелку и замерла. Взгляд из рассерженного быстро превратился в задумчивый, а после в откровенно испуганный.

- Эт-т-то чт-т-то? – неожиданно стала заикаться она.

- Компас, - язвительно отозвался Артём.

Но глянув на сжавшуюся студенточку, беззвучно сам себя обругал последним идиотом, а вслух ответил по существу:

- Это зона геомагнитной аномалии. Где компас не работает. Кажется, так это объясняют на курсах подготовки к поиску, да?

- Д-да, - протянула Ксюха. Её заметно стало потряхивать.

Артём забрал у неё из замершей ладошки компас и молча сунул его ей в карман кожанки. Ближайший открытый. И надёжно закрыл под молнию.

- Но это же невозможно… - заглядывая ему в глаза, прошептала Ксюша. – Такого не бывает. Ну, то есть, бывает, но где-то там… там… - и неопределённо махнула рукой.

- Или здесь, - проворчал со своей стороны Игнат.

Ксюша зябко передёрнулась и, отстраняясь от Лешего, подползла ближе к Артёму. Но вот только это его совсем не порадовало. Вроде всё для хорошей романтики есть – ночь, костёр, деваха в самом соку, друг, которого она не выбрала… А вот не до романтики, хоть режь!

- Но этого не может быть! – выдохнула Ксюха.

- Есть многое на свете, друг Горацио, - вздохнул Артём. – Что и не снилось…

И осёкся.

Тут же до мороза по коже вспомнился сон. Бросил взгляд на Игната – тот покосился в ответ. Сильно же взял кошмар обоих. Да и кошмар ли? В свете всего происходящего…

- Но это… - Ксюша беспомощно развела руками.

Артём откинулся на бревно и глядя в небо, в абсолютно туманно-бесконечное и тем пугающее пространство наверху, монотонно начал:

- Я в поиске… - задумался и махнул рукой неопределённо – лень считать! - дохреналлион лет. Практически с самого начала в нашем регионе. Зелёным сосунком ещё начинал. И я скажу так. В поиске случаются разные невероятные ситуации. Есть такие, типичные, которые хотя бы по народной молве знаешь – где леший водит, где чудь к тебе из-за деревьев выходит, где по лесу шляются неведомые твари, место которым только в учебнике по мифологии. А бывают ситуации, когда даже народной мудростью не объяснишь. Вот мы, Ксюша, сейчас именно в такой.

Ксюха беспомощно огляделась:

- Но ты же сам сказал… что леший водит. Это же известная в народе вещь… Надо только тулуп наизнанку вывернуть и идти домой – он выпустит.

Артём от неожиданности крякнул.

А Игнат коротко хохотнул. Басовито, густо и добродушно – не глядя, можно сказать, что Дед Мороз на детском утреннике.

Уела, студентка!

- Ну, правда же… - посмотрев на одного и другого жалобно протянула Ксюша. – Так мне бабушка говорила… когда по грибы ходили…

- Верно всё тебе бабка говорила, - кивнул Артём. – И в вопросах леса ты бабкиному опыту больше верь, чем курсам поиска. Не ошибёшься. Только тут такое дело, Ксюш. Когда просто Леший водит, то ты кругами по одному и тому же месту проходишься, а дороги обратно найти не можешь. А у нас другая штука. Мы дорогу найти можем. Только она выводит всё равно сюда. Даже так – куда бы мы не пошли, мы проходим от этой поляны порядка двадцати метров и снова упираемся в эту поляну. И поверь моему опыту, так Леший не водит. Это что-то другое.

- А зачем тогда…? – начала многоумная студентка, морща нос.

Но Артём упредил вопрос на взлёте:

- А что я ещё мог сказать? Это самый известный хозяин леса. Ну, по правде - я не знаю, кто нас тут держит. Но держит крепко. Двадцать метров и – возврат.

- А как же мы тогда выйдем?

Артём вздохнул:

- А это основной вопрос на сегодняшний день, да. Пока мы выходить никуда, Ксюш, не будем. Пока у нас ночь, а ночью по лесу шариться – ничего хорошего из этого не выйдет. Поэтому благодарим это место за то, что оно чистое, хорошо пахнет орешками, даёт достаточно сушняка на дрова и довольно мокрое, чтобы с тента на завтра набрать воды. И радуемся тому, что есть. А завтра будет завтра. Тогда и будем пробовать куда-то и как-то двигаться.

Ксюша обиженно поджала губы, но ума девочке хватило не перечить. Задумчиво стала смотреть в костёр, вытянула туда ладошки и ножки, чтобы согреть. И явно уже не от холодка озябла, а от постижения безвыходности ситуации, в которую попали. Впрочем, Артём знал, что женская природа такова, что до последнего верит в то, что всё закончится хорошо. Женщинам словно на генном уровне запрещено терять надежду. И в этом, конечно, природа-сука бабам свинью подложила знатную. До последнего они за надежду эту держатся. И потому часто не успевают уже ничего поменять. Вот живёт какая-нибудь дурёха с мужем, который пьёт, сквернословит и поколачивает. И что? Она до последнего верит – он хороший, он изменится, всё будет хорошо. Как мантру это повторяет и день за днём терпит побои и измывательства. Пока не прибьют. И так в любой ситуации. Попала к террористам? Да, они хорошие в душе, они ради добра и мира, они нас скоро всех отпустят! Болезнь нашли страшную? Ой, да ничего такого, лечиться не буду – само пройдёт! Бабы только к чужим бедам такие сострадательные и чуткие, сразу как квочки становятся: «Ко-ко-ко, ко-ко-ко, ой, беда, беда!» – и давай помогать, не смотря на свои проблемы. А свои… свои вытягивают только на той самой, святой надежде, которая в них до последнего гвоздя в крышку гроба живёт. А может и дальше… Тяжело с бабами, в общем. Артём это хорошо понимал по поискам. Чем дальше в лес, тем мужики больше на опыт и знания рассчитывают, а женщины… ну, да. На авось и её величество Надежду. Будь она неладна…

Артём досадливо поморщился и поднял воротник. Ночь прохладой забиралась на холку и намекала на то, что поспать не удастся. Но попробовать стоило.

Глава 5. Ужас

Артёму показалось, что только глаза прикрыл…

- Ой, лисичка!

С такой скоростью даже по боевой тревоге в армии не подскакивал!

Вынырнул из липкого сна, сдирая с лица его остатки, рванул вперёд. Сердце заколотилось под рёбра так, что дыру вот-вот прошибёт. А ртом воздух хватал – и всё мало!

Бледная темнота перед глазами медленно рассеялась. И стало ясно, что – да, она самая. Лисичка…

Ксюшка всё так же сидела у костра, обхватив колени. Только косилось ошалело то на Артёма, то на Игната. Видно, было с чего испугаться девчонке. Леший подскочил со сна, выхватив нож, и теперь сидел, припав на одном колене, словно на низком старте, и таращился в темноту, держа клинок перед собой. А Артём. Ну, тоже хорошего мало – рванув с места, теперь щурился за костёр, в темноту орехового подлеска, и шарил по земле, ища дрын поувесистее.

- Вы чего? – шёпотом спросила Ксюшка.

Но ей не ответили.

А лисичка не приснилась.

Стояла под кустом, хвостиком помахивала, как псина подзаборная, ищущая даровых костей. Тощая, клокастая, будто молью покусанная и лишаем побитая. А ещё – с рыжими, огнём подсвеченными, глазами. И глазищи её, как примороженные, следили за людьми. Не моргнёт, не отведёт взгляда. А ещё считается, что зверьё боится огня и человечьего взгляда! Да эта бестия стояла в полутора метрах от костра и хоть бы дергалась!

- Так, - глухо проворчал Игнат.

И непонятно – то ли какие выводы для себя сделал, то ли просто сказанным вслух словом убеждал себя, что не спит, что всё, что видят – так и есть.

Помешкал секунду и стал подниматься. Медленно, упёрто.

Артём подцепил, наконец, в ладонь сучковатую дровину, и тоже потянулся вверх.

- Вы чего? – Ксюшка потянулась и обоих дёрнула за рукава. – Лисичка же! Не волк!

Вот где логика?! Лиса, волк – двое псовых диких, которые за милую душу устроят проблем со здоровьем или с его отсутствием в условиях встречи в лесу! Но нет, для Ксюшки, лисичка – это одно, а волк – другое. И за рукав дёргает настойчиво, аж тянет!

И – самое дурное – за рукав вооружённой руки. Не давая никаких шансов ей воспользоваться, если эта рыжая сука сейчас опять начнёт превращаться или зверьё из всех кустов полезет.

Но лисичка стояла, мило обмахиваясь хвостиком, будто престарелая дворовая шелти при виде прохожих, подходящих на роль хозяина. Как говориться – ничто не предвещало.

Но тут Игнат махнул ножом. Ярая вспышка от бликов пламени на стальной полосе пробежала ослепительной дугой, обжигая зрение.

Лиса пружинисто поджалась, как перед броском и, прижимая уши и оскаливаясь, опустила голову. В её глазах заплясал рыжие огни.

- Ну-у-у, ребя-я-ята, - затянула знакомую песню Ксюха.

И тут же заткнулась, словно топором по языку тяпнули - огонь костра вспыхнул, как керосина плеснули. Да так, что жаром резануло зрачки! Задерживая дыхания, Артём глупую девчонку сграбастал себе за спину и сам мотнулся назад, с томительным ожиданием – опалит? Не опалит?

И завалился на спину.

Повезло.

Огонь как взметнулся – выше головы, широкой, опасной, дышащей смертельным жаром полосой, - так и опал до прежнего уровня. Как и не было ничего. Только вот людей будто фантики от конфет – смяло и отбросило.

Артём приподнялся на локте и тут же почувствовал за спиной пыхтение и неровность. Промаргиваясь после светового удара, отполз. Ксюха, зло сопя, поднялась рядом. Вот, ведь, неудача – придавил девчонку! Как бы не до травм! И он, чувствуя себя последней сволочью, потянулся к студентке:

- Ксюша? Ты как?

- Но-но-нор-ма-ль-но…, - как-то совсем непевуче, а будто поцарапанная пластинка, привычно заедающая на согласных, отозвалась она.

Может, конечно, и не «нормально», может и поранила чего, но под адреналиновым ударом не ощущает, и это уже хорошо – вряд ли есть что тяжелее ушиба или царапины. Что пострашнее всё же ощутимо и под гормональным коктейлем.

Артём выдохнул и, щурясь, вгляделся дальше:

- Леший?

- Чё мне сделается, - без выражения буркнула чёрная громада из темноты.

Артём криво усмехнулся. Может, что и сделается. Только при девчонках все мы любим покривляться, пофорсить, пощеголять своей неуязвимостью и отвагой… Впрочем, Леший из тех, кто, кажется, в любой ситуации так отвечать будет. Даже если полбашки откусят. Он не только перед девчонками – он и перед своими брезгует оказываться слабым.

Артём глянул за костёр. Лисы, как и ожидалось, не было.

Напрягся. Но в темноте оставалась тишина. Ни голой старухи, ни звериных хищных морд меж ветвей. Уже радовало.

Но напряжение не отпускало. Ощущалось, что этим не закончится. Не зря неведома зверушка лезет – что-то ей тут нужно. Более того – что-то нужно именно от них. Не просто это место такое, где леший бродит и русалка на ветвях сидит, нет. Кто-то неведомый очертил границу и поставил заслон, потому что именно они ему нужны были. И теперь сидят они, как тараканы под перевёрнутым стаканом. И изредка некто большой и могущественный приподнимает край гранённого колпака и суёт внутрь палец, тыкая наобум, чтобы расшевелить притихших пленников. И понимание этого будило злость. Хотелось до боли в кулаках бить по незримому куполу, ломать и крушить, а после – найти обладателя рыжего пальца и, взяв за грудки, объяснить ему, что – почём. Но на деле…

На деле Артём досадливо сплюнул и полез поправлять разворошенный костёр. Всё-таки, когда от его взрывного роста все кинулись в стороны, угораздило кого-то садануть по краю и дровины разлетелись, осыпав искрами землю вокруг. И теперь в сердцевинке бывшего костра пылало две головешки, а кругом был хаос черноты, огней горящей древесины и гаснущих искр.

Плечи сводило от напряжения и холода. Мокрая прохлада уже давно точила, сжирая силы. Но сейчас мешала не только она, но и томительное и злое ожидание. Всё чудилось – вот-вот, вот-вот. И случится что-то страшное. Такое, к чему не подготовиться. И сам себя успокаивал – это потому, что нет костра. Потому что тьма вокруг. Сейчас снова разойдётся огонь, даст свет и станет безопаснее. И сам понимал – не станет.

- Арт-ё-ом, - тихо, шмыгнув носом, позвала Ксюша.

Не отвлекаясь от костра, он покосился.

Студенточку было не узнать. Такая она сидела на бревне белая и притихшая. И глаза вытаращенные, по-птичьему пустые уставившиеся в одну точку.

Артём торопливо докидал распавшиеся дровины на уже обугленную землю, раздул огонёк и, поплёвывая на ожёгшиеся пальцы, сел на бревно. Осторожно обнял девушку за плечи, притянул к себе, давая такие необходимые сейчас опору и тепло. И чёрт его знает, какого тепла ей сейчас нужно больше – душевного или телесного.

- Что это…? – она даже завершать вопрос не стала. И так всё ясно.

Артём вздохнул и покосился на Лешего.

Игнат сидел на своём месте замерший и угрюмый. Нож играл рыжими бликами огня в его руках. Как он его вытащил, так и заталкивать обратно в ножны, видимо, не собирался. То ли ждал атаки в любой момент, то ли мандраж вот так пытался успокоить – поигрывая добрым клинком, занимая им суетливые руки и скачущие мысли. И смотрел, оглядывая кромку леса. Будто пёс на охране.

- Не знаю, - коротко ответил Артём. – Просто… пока ты спала, эта лисица уже приходила. И тоже… несколько на нервы действовала.

Рассказывать – как именно – не стал. Дёрнуло внутри стоп-кран, жёстко тормозя любое желание поделиться недавними переживаниями. Если девочку с нынешнего так трясёт, то что станет, если она узнает о голой старухе и кровожадных тварях из леса?

Думал, что Ксюшка начнёт расспрашивать и уже метались вялые мысли – как бы так сказать, чтобы ничего не сказать. Но вместо этого Ксюша вдруг напряглась и сжалась, вдавливаясь ему в подмышку, словно желая там спрятаться. И всхлипнула тихо и жалостливо:

- Ма-ма…

Артём медленно оторвал взгляд от костра и глянул дальше. Туда, под тёмные ветки, где совсем недавно стояла лиса.

Рыжая курточка.

Красная вязанная шапочка.

Синие колготки в стразиках.

Чёрные башмачки.

Только так и запоминали поисковики ориентировки на детей – по одежде. Потерянные дети все на одно лицо – заплаканное испуганное лицо несчастья. Одежда только разнится…

Девочка стояла в тени орешника и тянула ладошки к огню. Так, будто зябко ей. Только вот – не подходила. Тянулась – робко, жалостливо. И молчала.

Губки сизые, личико бледное, с отблесками костра на мокрых щёчках. Таких белых! Словно мраморная статуя… К подбородку налип маленький скукоженный листик лещины. Ни одна жилка под белой тонкой кожей не дрожала, не вздрагивала…

- Божечки ж мои! – внезапно охнула Ксюха. – Она же замёрзла!

И рванулась из его рук.

Артём и дёрнуться не успел. С такой силой его объятие примёрзшее, напряжённое от испытываемого, разорвало.

И с этого мгновение время будто замедлилось для него. Не по-настоящему, не как в кошмарном сне, а так, будто устал после долгого пути, после разгрузки вагона или сдачи крови в промышленных масштабах. Такая усталость, что не присоединяться к Ксюхе, не обсуждать её благой порыв с Игнатом, не шевелиться, не даже звать глупую девчонку обратно – ни на что сил не наскрести.

А Ксюшка прыжком горной козы махнула через костёр к девочке, подскочила, брякнулась рядом на колени и заторопилась-затараторила, будто сорока над пожарищем:

- Ничего, ничего, милая! Сейчас-сейчас! Обогреемся!

Стянула куртку с плеч – свою глупую городскую куртяшку на рыбьем меху – и потянулась к девочке:

- Иди сюда, хорошая моя! Иди сюда!

Махнула курточкой за маленькими плечиками, потянулась обнять примороженную крохотную фигурку… Обняла… Притянула к себе… Стиснула, укутывая…

И мир вздрогнул.

Не костром опалило. Не рыками из-под деревьев.

Детская фигурка лопнула.

Будто пустая.

Нет! Будто только и складывалась из тонкой оболочки и переполнена была кровью до напряжения, до натянутой дрожащей плёнки. Жижкой переполнена - багряной, тяжёлой, зловонной. И стоило тронуть оболочку, сжать, пригреть душевным порывом - взорвалась, усеивая мир кровавыми ошмётками и брызгами…

С громким тугим «хлоп!» разорвало фигуру. Одежда, кожа – бесформенным тряпьём во все стороны! И кровью. Кровью…

Артём с воплем подскочил на месте. И навзничь навернулся через бревно.

А над собой увидел – блестящий в свете пламени дождь. Густой, медленный, тугой…

Падая, зажмурился в предощущении удара. Дыхание вышибло, когда спина с маху врезалась о землю. И хорошо. Кровавый дождь, тут же усеявший лицо, не успел схватить носом. Но в раззявленный рот залило… Густой. Солёной. Так что, чуть не задохнулся. И поперхнулся тошнотой.

Завалился на бок, судорожно выкашливаясь и давясь дурнотой в носоглотке.

Зажался, ощущая, что – чуть не сдержись – и выкрутит, как Ксюшку недавно. Но ведь нет на это времени! И права – то же нет.

Он с трудом подобрал под себя дрожащие руки-ноги, поднялся на четвереньки и поднял тяжёлую голову, разлипив склеившиеся в мутной жижке ресницы, заставил себя открыть глаза.

Темень леса.

Прыгающая на поленьях рыжая корона из языков костра.

Игнат. Сидящий там, где только что была лиса.

А Ксюшка?!

Да вот она – у Игната на коленях, прикрытая, заботливо стиснутая в сильных руках. Так, чтобы не натворить чего необдуманного – не забиться в истерике, не побежать, сломя голову, в темноту леса, не причинить себе вреда. А взахлёб, на самой грани рассудочности, выплакаться, вжимаясь в колени здорового мужика, способного и удержать, и прикрыть. Только на одно неспособного…

Артём поймал мрачный взгляд Лешего и тут же сообразил, что валяться, как пьяная дрожащая тварь в луже вот уж совсем не его дело!

Поднялся, сплюнул в сторону. Вроде и не красным, а всё равно ощущение, что от этой крови не избавиться в глотке. И шагнул через бревно – к своим.

Когда подошёл, сразу понял, что дело – дрянь. Ксюшка не просто ревела. Она тонко выла на одной ноте. И не в рыданиях сотрясалась, нет. Её било изнутри совсем не той дрожью, от которой женщинам после легче становится – выплакалась и забыла! Нет, это было уже настолько нервное, что намекало на суровые проблемы.

Леший, прочистив глотку и сплюнув, обтёр рукавом лицо – так и неясно в темноте и бликах, то ли от влаги имеющее такие тёмные разводы, то ли и верно кровью залитое… - и кивнул на Ксюшку:

- Приглядь. Я ща, - коротко сказал он.

Артём подхватил тонкие сотрясающиеся плечи и с трудом приподнял худенькую девчонку, чтобы привалить её к себе. Ксюшка, кажется, даже не почуяла. Втиснула судорожно сжатые кулачки в лицо и выла, выла, выла… Тихо, тонко. С такой тоской отчаяния и беспросветности! Так что оглохнуть хотелось. В ушах и так, как через слой ваты, бухало сердце и едва слышались звуки мира – треск костра, поскрипывание осин. Но хотелось хотя бы на время полной, безоглядной тишины. И остановки. Чтобы замедлиться на миг, оглядеться, понять, что происходит и найти выход. И бежать, бежать в его сторону. За светом в конце туннеля…

Игнат рядом неловко встал, пошатываясь, будто подраненный, и медленно побрёл к бревну и оставленным рюкзакам. Забренчал там молниями, зашуршал пакетами. А вернулся… Вернулся с тощим несессером. Деловито вскрыл ампулу и достал шприц.

- Это что? – сипло протолкнул сквозь сведённую спазмом глотку Артём.

Игнат не отозвался.

Прихватил Ксюшку за ворот, подтянул к себе её руку, силой отводя от её зарёванного дрожащего лица. И удивительно быстро всадил иглу, быстро завернув рукав тонкого свитера.

- Леший! – зло зашипел Артём.

Но Игнат пёр, как бульдозер, способный выкорчевать на своём пути любое препятствие, да ещё и уволочь за собой. Он взял плачущую Ксюшку под мышки, поднял и потащил обратно к костру, к тепловому барьеру, на привычное место.

Артём подхватился помочь, но тут же придержал свой порыв. В глазах мир подрагивал, ноги едва держали – не помощник оказался. Потому молча прошёл следом и помог пристроить на уложенной на место девчонке плащ-дождевик.

Игнат сел рядом с Ксюшкой, стащил с неё ботинки и начал массировать стопы. Угрюмо смотрел на огонь перед собой. Да таким взглядом, что кажется – с таким врагов свежуют заживо, а вот ладони – широченные, как доска, - бережно и почти ласково растирали напряжённо сведённые ножки студентки.

И Ксюшка, свернувшись подраненной гусеничкой, лежала на разложенных вещах и вздрагивая всем телом, тихо подвывала. Но - показалось или всё тише? Артём подступил к Игнату ближе, наклонился и зашептал ему в самое ухо:

- Ты что ей влил?

Леший кротко глянул снизу вверх и тоже едва слышно шевельнул губами:

- А тебе не епитрахиль?

Артём стиснул зубы и сел, где стоял. Рядом с товарищем. И тоже уставился на огонь. Отшивать Игнат умел. И не словами. Вот этим кротким взглядом какого-то уже потустороннего спокойствия и уверенности в сказанном.

Посидели. Помолчали.

Но, видно, Лешему самому на душе не так безмятежно было, чтобы отмалчиваться.

- Успокойку, - покосился он.

Артёма передёрнуло. Думать сейчас о том, откуда у товарища оказались с собой подавляющие лекарственные средства, даже не хотелось. Верить в то, что он использует транквилизаторы для себя – тоже.

- А если передоз? А если аллергия? – уныло спросил Артём.

- Тогда – трындец, - пожал плечами Леший.

И верно. Связи нет, выхода нет, входа тоже. Ключ поверни и… полетели.

И хотелось зло выругаться и наорать на товарища, что принял необдуманное решение, но где-то в башке сидело глупым червячком – а сам бы сейчас не отказался от чего-нибудь эдакого. Хотя предпочёл бы, наверное, ещё полпачки сигарет и бутылку беленькой. Хотя – спортсмен, непьющий.

А Ксюшка перестала выть, начала согреваться и, хотя ещё дышала нервно и неровно, но явно её укладывало в сон. Так укладывало, что даже произошедшее недавно для неё отдалилось, стало неопасным, нестрашным, а просто непонятым и непознаваемым по своей природе, чужим и далёким. И становилось завидно этой медикаментозной анестезии, этой чудесной возможности поджать ноги, закутаться с головой в пустоту без мыслей и воспоминаний и погрузиться в тихое ожидание – когда кто-то другой справится со всеми проблемами и вытянет тебя из этого болота.

А им… им осталось пялиться на костёр, стирать с сухих лиц ощущение пристывшей корочки крови и думать… думать.

Глава 6. Разговор

- Расскажешь, что там с этой, Колюшкой? – покосился Артём, вороша угли, чтобы подбросить свежих дровин. Только что наломанный сушняк лежал рядом – руку протяни! Пока ещё были на адреналине, успели вдвоём перетаскать поближе к огню. А сейчас уже в ночь ходить не хотелось никак. Но прикидки показывали – дров до утра хватит, а там… «Там» занимало мысли больше всего, но всё явственнее понималось, что до этого «там» нужно ещё много всего решить «здесь». А ещё безумно хотелось курить. Настолько, что Артём уже не раз и не два одёргивал себя, уже ощущая, как рука полезла в карман, нащупала последнюю заначку, подаренную Лешим. Одумывался, одёргивался и, сглатывая тяжёлую противную голодную слюну, снова занимался костром. Время последней сигареты ещё не настало.

- Колюжко, Лиза, - задумчиво поправил Леший и осторожно подвинул на плече спящей студентки свою куртку, так, чтобы укрывала больше. И снова сгорбился, сберегая тепло, и потянул ладони к огню.

Артём сел с другой стороны от Ксюшки, чтобы, как и товарищ, прикрывать её от низовой прохлады, и настойчиво посмотрел на Лешего. Чувствовалось, что тот говорить не настроен, как обычно, впадая в немоту. Но тянуть из него клещами не пришлось. Здоровяк поморщился с неудовольствием, потёр подмерзающие ладони и печально сообщил:

- Трындец там был. Вот и… у нас так же. И всё.

- И я ничего не понял, - безжалостно отрезал Артём. – Давай по делу и обстоятельно.

Леший покосился на него и, помолчав для порядка, с неохотой начал рассказывать:

- Там это… ну, вызов был. Девчонка из школы шла и не дошла. Искали. Край города, лесной массив. Как обычно. Рассылки по соцсетям, объявы на всех столбах, опрос местных жителей. Девчонки-орги с ног сбивались. Решили и лес проверить тоже. Вроде и повода не было, но вдруг…

Вдруг. Так часто бывает. Ищем по дороге домой, а находим в другом районе города у незнакомого, к которому заскочила погладить котёнка. И хорошо, если и вправду там котята, стол с плюшками и добрые мультики. Случается и совсем наоборот. Или ищешь ребёнка по друзьям, думая, что это обычный подростковый протест и ребячья дурь – поиграть в страшилку для родителей, мстя за прерванную и закрытую игруху на компе. А подросток – в хлам накуренный за гаражами среди местных нариков. А бывает, что вызов прост – ребёнок был на детской площадке, вот только что… пять минут назад видели! А находишь через сутки в пруду соседнего парка… Разное бывает. Потому сбрасывать со счетов возможность найти не там, где ожидаешь, никак нельзя. Это верно. С таким подходом оргов Артём был полностью согласен.

- Ну, к вечеру стали собирать команду. К утру кто-то там набрался. И пошли.

- Ты с ними был? – перебил Артём.

Игнат поморщился:

- Неа. Я потом… Когда уже нашли.

- А чего так? – вырвалось и тут же Артём прикусил язык.

Вот говорилка картонная! Ну какое тебе дело, что за заботы были у товарища на тот период?! Ну, не лез бы! Не положено так в лоб спрашивать. Как на допросе! Не принято вообще интересоваться личной жизнь, чем занят, когда не на рейде, где-как живёшь. Личное это, та зона, в которую лезть не нужно. А тут… так обмишуриться.

Но Игнат обрезать не стал. Пожал плечами и ответил ровно, будто о постороннем:

- Я на дежурстве был. Куда я с него? Сидел на трубе, смотрел по смарту – где, кто, что. Думал, не справятся за день – ну, что ж, сменюсь следующим утром с работы, придавлю дома пару часиков и пойду с группой в ночь. Не впервой, чай.

- А получилось…

Игнат пожал плечами и вдруг его словно сорвало с петель. Стиснул в руках дровину – щепа полетела во все стороны. И сквозь зубы зацедил:

- А получилось… да прям жанр… епистолярный! За день они не фейхуа не нашли. Квадраты расчиркали – как без рук кто мандалой пизанской на пергаменте возюкал – всё вперемеш, без системы. Ну и ходили, как епископы бёберные на молебне – кругами. Там матёрых было четверо всего, а остальной сброд - годны только чай заваривать и муэдзинами на остановках верещать о своём благородстве и подвигах по спасению, чихуахуять их за ногу…

- Не нашли? – уточнил Артём, чуя по чернушному настрою товарища.

Игнат глянул исподлобья и отвёл взгляд:

- Нашли, - глухо сказал он.

Артём наклонился и бросил новую дровину в костёр – не потому, что это было нужно, а потому что какая-то жуткая изморозь тронула хребет. Ледяными пальцами пробежалась по позвонкам, как по ксилофону наиграв мелодию тревожного ожидания. И потребовалось движение, чтобы не дать заиндеветь нутру.

А Игната прорвало – заговорил торопливо, почти захлёбываясь:

- Меня на сутки просили за Чухоня. Я и остался. Думал, - чего такого? И без меня справятся. А тут в чате – опа! Сплошная хопа! Суета началась, дерганье. Сперва по сети инфу обрубило. А через полчаса – хлоп! – выходит ПалСаныч и глаголет – метайтесь, ребятки, до лесу, там туристы с катушек слетели в гавно. Мы сели, поехали, а там вот.

- Стоп! – Артём в панике вскинул руки. – Я ничего не понял. Куда поехали? Кто поехали? Какие туристы?

Игнат душераздирающе вздохнул, закатывая глаза. Видно, уж очень ему не хотелось повторять весь этот монолог, который для него, малоразговорчивого такого, оказывался тяжкой ношей. Но Артём смотрел в упор, как на расстреле, и Леший монотонно забубнил:

- Что непонятного? Был на дежурстве… - замолчал и задумчиво стал рассматривать огонь.

Артём торопить не стал. Словно физически почувствовал, как в сознании Лешего со скрипом прокручиваются какие-то шестерёнки. Может быть, понимание того, что не каждый встречный-поперечный знает подноготную его жизни? Артём на это искренне надеялся.

- Я… - глухо заворчал Игнат. – В дурке работаю.

- Ага, - глубокомысленно выдохнул Артём. От сердца отлегло – хотя бы иллюзия того, что рядом человек понимающий – это уже большое подспорье в его нынешнем положении. А работник дурки – это уж точно не её пациент! Ведь там, кто первых халат надел, тот и лечит.

- Был на дежурстве. Поэтому не поехал на поиск, - напряжённо, следя за каждым словом, продолжил Леший. И вправду – как старый лешак, попавший к людям и решивший с ними пообщаться по-русски. – А потом дежурство кончилось. Но меня попросили остаться ещё на смену. За коллегу. Чухоня. Это прозвище такое…

- Я понял, - успокаивающе кивнул Артём на настороженный взгляд исподлобья.

Игнат повёл головой от плеча к плечу, разминая затёкшую шею, и спокойнее продолжил:

- Следил за чатом. А там вдруг перестали информацию выкладывать. Я сидел, думал – нашли или нет? Обычно же всегда результат выкладывают… А потом подошёл дежурный врач и поднял нас – ехать на вызов. В лес, за какими-то туристами.

- А это были не туристы, а наши, - закончил Артём.

- Да, - нахмурился Игнат. – Три человека. Двое мужиков и… - мазнул взглядом по спящей и угрюмо засопел, сгорбившись.

- И?

- Девчонку забрали ещё до нас, - угрюмо отозвался он. – Её на скорой увезли – она в отключке была, мы там и не понадобились. А вот парней мы забирали.

Артём нервно обежал взглядом периметр. Там, за кругом света, у подножья орешника клубилась тьма. Суровая и строгая. В ней не было лисьих морд, окровавленных баб и маленьких девочек. Но проще от этого не становилось – он уже кожей и костным мозгом чуял их присутствие. Чужого. Опасного. Присутствия.

- И чем порадуешь? – коротко спросил он. – Каким диагнозом?

Игнат задумчиво покосился, переломил об колено новую ветку и скормил её огню.

Костёр радостно прыгнул ввысь, осыпая туман искрами.

- Ничем, - равнодушно отозвался он. – Диагноза я не знаю, после оказания скорой помощи, их перевели в другое учреждение. Девчонку в глаза не видел.

- И всё? – не поверил Артём.

Леший поворошил угли, подталкивая к прогоревшей середине выпавшие остатки недогоревшей древесины.

- Парни плакали о лисе, - наконец, ответил он. – О кровавой лисе. О криках на помощь. И о девочке, которая идёт к ним сквозь огонь.

Артём потёр охлаждённые плечи. То ли так холодком пробирать стало, то ли внутри столько скопилось тревоги, что она взялась колотить тело.

- Негусто, - подытожил он.

Леший в сердцах откинул палку и угрюмо, обхватывая колени, сцепил пальцы в замке:

- Да уж раскудрить тебя в печёнку…

Артёма передёрнуло – видно было, что Лешего тоже до самых кишков просквозило холодком угрожающего будущего, и этот железный дровосек, привычный на любую проблему отвечать кулаком в морду, переполнился паники перед возможным завершением жизни в дурке. И это пугало тоже. Может не так всё и просто. И то, что Леший не знает диагноза, ещё не значит, что не догадывается о будущности тех ребят…

- Ладно, ладно, - Артём поднял ладони вверх. – Допустим! Только допустим! Что всё происходящее сейчас с нами – реальность. Так?

Игнат не возражал. Пожал плечами и среди наломанных веток рядом с собой начал искать новую кочергу – покрепче предыдущей.

- Реальность, - повторил Артём, вслушиваясь в слово. Слово получалось злым и ироничным. Лисы-оборотни, лопающиеся девочки… Что-то было во всём этом. – Допустим. Только допустим! Что нам всё это не кажется. Что это есть на самом деле. И тогда, конечно, мы не единственные, кто с таким сталкивался. И те ребята… они тоже не единственные. Так? Тогда это – какая-то часть реальности, которая должна быть известной. Пусть нечастой и не принятой во всеуслышание, но она… О! Сказки! Сказки, легенды – вот где мы встречаем всё это. Так? Ну, оборотни, лисы, леший водит. Правильно же?! Тогда… Почему лиса? Почему не волк?

- Не понял, - покосился Игнат. Нехорошо покосился, так, словно уже ожидал, что и на товарища пора надевать рубашку всем известной конструкции и прикидывал – хватит ли в его аптечке успокаивающего.

- Ну обычно оборотнями бывают волки, так? – пояснил Артём, стараясь сдерживать внезапно сорвавшееся в галоп сердцебиение. – И, допустим, у нас тут оборотень, который до нас пытается добраться. Так? Тогда почему не волк? Ну или волчица.

Леший молча смотрел на него замершим взглядом.

А Артём почувствовал, как размораживается мозг. Словно во внутреннюю топку подкинули уголька. Разгорается, заполняясь какой-то новой для него активностью – лихорадочной, суетливой.

- И да! У нас как с полнолунием? – подскочил он от новой мысли.

Небо оставалось серым. Полным какой-то странной пелены, будто облака опустились к земле, зацепились лохмотьями своих драных одежд за ветки осин и замерли так, едва шевелясь по краям. И за ними – не разглядеть ночных светил.

- Сейчас, сейчас! – процедил сквозь зубы Артём и полез в смартфон. Заряда аккумулятора оставалось немного, да и связь приказала долго жить. Но погодный виджет работать мог и без сети. А он точно показывал фазы луны по датам. – Облом! – возвестил он задумчиво, рассмотрев знакомую картинку: – До полнолуния нам ещё почти неделя.

Леший пожал плечами с легко читаемым выражением: «Ну, что ж теперь…»

Но Артём был уже настроен решительно.

- Допустим. Только допустим! Что полнолуние нужно исключительно волкам. А лисам не нужно. Тогда оборотень-лиса может появляться в любое время, так?

- И что? - отозвался глухо Игнат. Чувствовалось, что говорил только для того, чтобы товарищ отстал.

- То, что она может появиться и сегодня! – выпалил Артём.

- Она и появилась, - вздохнул Игнат.

Артём прикусил язык и угрюмо опустил подбородок на поджатые колени. Леший был прав. Ни к чему все эти глупые суетливые рассуждения не приводили. Лишь констатировали факт того, что они и так наблюдали. А дальше? А дальше – пустота.

- Ладно, - он устало растёр лицо холодными ладонями. – Это всё глупость, конечно. Но сознавать, что мы тут сходим с ума – как-то болезненно. Рассудку нужно за что-то зацепиться в этом мире, чтобы выплыть из этой… этой…

Леший лениво поворошил в костре новой палкой-кочергой и задумчиво отозвался:

- Рассудок всегда находит объяснения. В том и беда. Дуализм, едрит его в колено. Стёртая граница осознания бытия. Сплошная ебалтика-девятка. И все мы периодами в ней живём. Кунаемся и выныриваем. Как буйки, как экскременты в проруби. Туда – сюда. Дуализм, да. Придуманность границ. Думаешь, сумасшедшие – они как дети - ничего не понимают? Не. Они понимают. И объяснить могут. И иногда – так логически-стройно, что ты… ну, теряешься. Перестаёшь понимать – где реально, а где нереально. Они просто смотрят на то же самое, что и ты, но из другого состояния. Ты смотришь на небо над водой, а они – уже под водой. Или наоборот… Иногда не понять.

Артёма передёрнуло – неприятная перспектива. А Леший вытащил из костра палку с горящим на кончике угольком. Вытянул руку вперёд, чтобы красный глаз накалившейся точки горел в темноте красивым огоньком.

- Вот я вижу точку огня. И ты видишь точку огня, - сказал он, с неприятной кривой ухмылкой любуясь игрой цвета на краешке слома ветки. – А кто другой увидит прямую.

- Что видит? – нахмурился Артём.

- Пря-му-ю, - по слогам повторил Леший. – Ведь точка – это прямая, увиденная сбоку. Ферштеешь?

Артём почувствовал, что рассудок снова очутился в плену туманной пелены непонимания:

- Нет, не ферштею, - честно признался он.

- Во-о-от, - протянул Леший, поднимая палец, будто происходящее что-то доказывало. – Понять тех, кто ушёл за стёртую границу, подчас невозможно, пока ты сам находишься на этой стороне границы. Можно лишь признать, что их точка иная! Но осознать её прямой дано не всякому.

И, заканчивая разговор, ткнул палкой в землю, затушив кроваво-белый уголёк.

Вовремя. Артём уже физически ощущал дрожь от самого разговора. Рассуждения о скрытой границе реальности, о том, что есть норма и не норма, в совокупности с происходящем, осознаваемым исключительно как реальность, но шатающем опоры мышления, сами по себе могли привести к ужасающему открытию собственной неполноценности сознания. А дальше – и завести в ловушку непонимания сущности бытия и… В общем, допущение, что ты, возможно, уже спятил, но ещё не заметил этого, само по себе шатает крышу. Думать о таком, когда окружён непускающем домой лесом, нереальным туманом и периодически заходящей в гости лисой-оборотнем – быть уже на полпути к дурке! Потому практичнее начать думать. Просто думать. Даже, если это заведёт в очередную кроличью нору…

- Лисица, - повторил Артём. – Оборотень. От луны не зависит. Поймала в зону и не выпускает. Что-то ей от нас надо?

- Ведьма, - вздохнул Игнат.

Артём покосился на товарища. А это был вариант! И многое объяснял. Если, конечно, взять за постулат, что ведьмы существуют…

От этого опять повеяло стылостью той самой стёртой границы осознания бытия… Но Артём стиснул зубы и прорвался через невыносимую мысль о собственном безумстве. И – принял предположение! Словно схватил ртом последний глоток воздуха и по самую маковку нырнул в стылую холодную прорубь. Чтобы там распахнуть глаза и увидеть мир по-другому.

Допустим – ведьма. Но некоторые моменты оставались неясными:

- А девочка?

Игнат прочистил горло, сплюнул в сторону темноты и угрюмо предположил:

- Ну… гипноз? Крови же по-настоящему не было… Только ощущение. А я читал, гипнотизёры умеют вот так, чтоб ты сам себе представил и…

- Да я не о том, - отмахнулся Артём. – Если лиса – ведьма-оборотень, то при чём тут тогда девочка? Мёртвая. Потеряшка. Лиза, как её… Савичева! И та, которая тогда. Колюжко…

И замер, от мелькнувшего просвета мыслей. Что-то в этом ряду было особенным.

- То же Лиза, - мрачно закончил Леший.

- Две Лизы, - тупо сообщил Артём. – Две! – и сунул под нос товарищу два распрямлённых пальца.

- И лиса, - скупо закончил Леший.

- Нихрена себе совпадения, - Артём уставился на свои пальцы, будто они сейчас могли всё объяснить. – Лиза. Лиза. Лиза Алерт. Лиса… Твою ж дивизию!

Он не понимал, что это значит. Но сердце стучало бешено, будто и без работы рассудка уже всё осознало, приняло и стало выстукивать в ритме сурового полевого бега, гоняя кровь в предчувствии суровой битвы… Знать бы только – кто враг. Знать бы только – куда бежишь?

Но пока этого Артём не понимал. И, судя по всему, Игнат – тоже.

И ещё… Действительно начало светать? Или кажется?

Глава 7. Просвет

Оглядывая туман над головой, Артём явственно ощущал – светает. Но часы на руке продолжали уверенно показывать: время - ночь! Глубокая! Час с копейками. И это дергало изнутри своей неправильностью. Словно там, над клубящимися холодными парами, появился источник света. И хотелось бы думать, что там вертолёт с мощными прожекторами, но… И звука нет, и свет слишком рассеян.

Игнат тоже пару раз сверился с часами на запястье. Мощный здоровый механический циферблат поблёскивал точками светлоотражателей, показывая то же время, что и у Артёма. И это радовало – что хоть часы не попали в ловушку, как компас.

- Мне не кажется, - пробурчал Артём, оглядываясь. – Светает…

- Жди беды, - проворчал в ответ Леший.

Вот уж чего совсем не хотелось!

Но Леший прав – в час ночи такого света быть не может. Либо часы, либо…

Оба поменяли позы, подтянув под себя ноги – чтобы, как только появится Лиса, то сразу вскочить с места. Оба взялись за ветки потяжелее и покрепче. Положили на колени фонарики. Проверили, как ходят ножи в ножнах. Всё это было слабым утешением. Но так ждать становилось проще. Будто ты занят делом, будто ты готов к встрече…

И замерли, исподлобья оглядывая мир и ожидая.

Костёр поскрипывал, как несмазанная дверь – попалось полешко с соками и теперь древесина закипала изнутри и сипела голоском испаряемой смолы, перемежая их всхлипами и бульканием, будто недовольная жизнью ночная пересмешница. Туман над головами лениво шевелился, как одарённый разумом китайский гриб – едва-едва, задумчиво подёргиваясь. Деревья за незримой отметкой мистического круга полянки стояли молчаливыми – ни ветка не шелохнётся, ни птица взлетит. Только чуть поскрипывают стволы осин, словно они шепотом переговариваются, обсуждая меж собой недалёких людей, попавших в их сети. И падают капли влаги с листьев. Почти беззвучно. Но когда ты весь – устремлённое в темноту и тишину внимание – слышно даже это.

И – ничего.

Ничего не происходило.

Трещал и поскрипывал костёр. Шевелился туман. Падали капли. Сипела во сне Ксюшка. Тяжело дышал рядом Игнат.

И снова медленно, будто закатывалось солнце, темнело вокруг.

Лешему игра в молчанку надоела первому. Поменял позу, передёрнул плечами. Артёму сразу захотелось подвигаться, да хотя бы просто пошевелить лопатками, стряхивая морось пристывшего пота. Ладонь разжать и снять с рукояти ножа. И выдохнуть, распрямляясь.

И, оказалось, жуткая тьма вокруг только этого и ждала.

Тут же за спиной захрустело под чьими-то ногами.

Артём схватил воздух ртом и развернулся, падая на колено и стремительно дёргая «мору» из ножен. И только потом зашарил в поисках фонарика – упал-таки гад! Хорошо, что Леший так не оплошал, и с другой стороны от блестящего экрана ударил световой поток. Туда, где был шум. Где лежало маленькое тельце.

До рези в глазах всмотрелся.

Рыжая курточка. Мокрая, отсвечивающая на спине круглым световозращателем, как неоновой сверхновой. И возле неё – черные кусты орешника, нежно склонившиеся, словно пытающиеся обнять тельце мёртвой девочки и не достающие до него. И как раз ровнёшенько возле – звук.

Леший с опытной точностью направил свет ровно на то место, откуда были слышны похрустывания веток под чьими-то ногами. И… ничего. Никого. Ни человека, ни обычного зверья, ни лисы, ни этого «хула-хупа на палочке». А звук… есть. Ходит. Кто-то приличного размера. Осторожно, аккуратно, неторопливо.

- Леш, - тихо позвал Артём.

Бывает такое в лесу, что на слух и обмануться можно – отражается звук от плотных мокрых кустов, от тумана, от земли. Игнат понял и «погулял» светом фонарика в стороны от этого места. Влево-вправо, дальше-ближе. Ничего. Темнота густого подлеска, пустота прилегшей от росы травы, маленькое застывшее брошенное тельце. А звук – вот он! Казалось, его можно даже потрогать – достаточно подойти и протянуть руку туда, к незримому источнику!

Артём, наконец, нащупал свой фонарик, включил и, направив свет, поднялся. Втянул воздух сквозь зубы, настраиваясь – нужно идти, нужно разбираться. И не успел. Леший пошёл раньше. Просто в очередной раз шумно вздохнув, сдвинулся с места и небрежной походкой, переваливаясь по-медвежьи, двинул в сторону звука. Артём потянулся параллельно, чуть запоздав.

А треск и шум шагов у тельца усилился. Было бы это нечто видимо, сказал бы – заметался чужак, задёргался. И Артём стиснул зубы, осознавая – как бы с этим незримым чудовищем сейчас столкнуться не пришлось. И глупо, по-детски вспомнился сказ об аленьком цветочке. Там тоже чудовище на глаза не показывалось, но вовсю вершило дела в своём заросшем саду. Эх, был бы тут цветочек. Аленький. Да не было бы маленького детского тельца ровно перед ним…

Оставалась шага три до тела, когда невидимка не выдержал. Затих на миг и рванулся – навстречу! Напролом!

Артём сжался, сгорбился, ожидая удара и выставляя вперёд руки – встретить! Положить нахрен! Хоть как зацепиться и не дать уйти! А Игнат довершит дело и возьмёт этого невидимку за шкирятник и вытрясет душу!

Но когда уже ждал удара, невидимка затих и… шум быстрых шагов раздался уже за спиной.

- Куда-а? – зарычал Леший, оборачиваясь и шаря светом фонарика по полянке.

У Артёма сердце колыхнулось – к Ксюшке рванула невидимая хтоническая дрянь! И не успеть перехватить! Но нет. Испугавшись чего-то, тварь одёрнулась от костра и бревна, у которого спала девчушка, и ломанулась в дальние кусты. И вправду – там, на другой стороне, орешник вздрогнул, будто его кто тронул. И хотя звук шёл такой, будто через завал кабан пробирается, но ветки лишь дрожали, лениво скидывая тяжёлую влагу на полёгшую траву.

- Твою… - протянул Леший, выдыхая.

У Артёма на языке копились слова покрепче, но придержал коней – эдак разгонишься от мандража и поводья отпустишь, потом не угомонишься. Да и у Игната, как ни крути, это получалось сочнее и круче. И верно – продолжение не замедлило ждать:

- …манделу за ногу, а куль – за кочерыжку! Ты ж жёванный ёж на сковородке!

И тут же замолк. Выдоха бы хватило – желание иссякло. Смысла нет: хоть ори во всю глотку – ситуация не менялась.

Артём передёрнул закоченевшими от запотевания страха плечами и огляделся. Мир вокруг оставался тёмным и безрадостным. И снова появилось ощущение, что потемнело. Будто свет здесь, в этом, отгороженным незримым стаканом событий, месте не подчинялся общим законам Вселенной. Свет здесь был сам по себе.

Артём выдохнул, мазнул светом фонарика по спящей Ксюшке возле бревна – кажется, она просыпалась. Надо бы к ней возвращаться, успокаивать. Но Леший за спиной зашарил светом фонаря по кустам. Ясное дело, что не без повода. И Артём задержался, обернулся на товарища. Ну? Что у нас ещё?

Игнат присел на корточки над погибшей девочкой:

- Отщёлкал всё? – задумчиво спросил он.

- Всё, - недовольно буркнул Артём. – Подходы-отходы, кусты, положение.

Он действительно сделал все положенные в такой ситуации фотографии. Около сорока кадров. По ним можно детально рассматривать всё окружение трупа – каждый след, положение любой ветки на земле, даже жучков на травке! И то, что Леший это спрашивает и затягивает время над трупом, казалось неприятной заминкой – возвращаться же пора к костру!

- Она не так лежала, - ровно сообщил Леший.

Артём дрогнул. Поджилки напряглись. Глянул.

И вправду. Девочка лежала на животе, подтянув одну ручку под корпус, а вторую вытянув под кустистый папоротник, и ножка одна подтянута, другая выпрямлена. Будто ползла малышка, ползла под орешник, чтобы спрятаться от беды, и недоползла чуть.

А теперь? Артём подсветил.

Тельце лежало так же ничком. Только вот обе ручки теперь оказались рядом с лицом. Одну выпрямила, другую поджала?

Первое, что подумалось и ужаснуло до самых кишок – а что, если девочка всё это время ещё была жива? Что, если ошибся, определяя смерть? И девочка просто была без сознания? Что, если всё это время… От ужаса потом прошибло! Ведь можно было… можно же было!!! Спасти…

- Я, что… я не… - голос с напряжения даже в сип ушёл.

Руки задрожали так, что свет от фонарика загулял по земле.

Игнат обернулся, резко распрямился и схватил за плечи, встряхивая:

- Отставить! – сквозь зубы процедил он прямо в лицо, выпучив на него бешенные и злые глаза: – Девочка была мертва, когда мы подошли! Слышишь?! Давно мертва! Не меньше шести часов! Это я тебе, как медик говорю! Слышишь?! Она. Была. Мертва! Понял?!

- П…понял, - выдохнул Артём.

От души отлегло. А то, что нежить опять издевается, или девочка вдруг превратилась в зомби, или зверьё какое попыталась лакомиться… О, божешмой! Да это всё такие пустяки с тем зверским страхом не-спасти, который умеет с легкостью прошибать сознание, словно калёная игла входящая в масло! С такой виртуозностью этот ужас нашпиливает душу по самой её мяготке и заставляет трепетать хрупкие крылышки в невозможности вспорхнуть и улететь. Нет ничего сильнее ужаса не успеть на одно кратчайшее мгновение, ужаса увидеть, почувствовать, или судьбой прикоснуться к мгновению перехода отсюда-туда. Чувство безвозвратности, когда ты ещё помнишь до зуда костного мозга жизнь – только что бывшую тут, искристой пенной шапкой поднимающуюся над тобой и вдруг сменяющейся бездной! Ничего страшнее опоздать и ошибиться – нет.

Игнат ещё несколько секунд всматривался в его глаза, убеждаясь – да, дошло, доползло до мозга всё сказанное, и вышибло из нутра тяжёлую холодную липкую массу ужаса и отчаяния.

Артём сглотнул, поднял руки и стиснул запястья товарища, чтобы крепкостью хвата убедить – всё в норме, я не сдамся, я здесь, рядом, рассчитывай на меня!

- Понял, - тише и спокойнее повторил он.

Игнат молчаливо кивнул и отпустил плечи. Отвернулся к девочке, снова зашарив фонарём по маленькому тельцу.

Артём пока так не мог. Поэтому просто стоял, почти прикрыв глаза и облизывая губы. И ждал. Сейчас, ещё чуть, вернутся к костру, к просыпающейся Ксюшке, и… Что «и»? Ничего. Пустота непонимания.

- Ползла, - безучастно прокомментировал Леший.

- От кого-то, - устало предположил Артём.

- Да, - неохотно согласился Леший, внимательно оглядывая девчушку. А потом вдруг решился. Протянул фонарь: - Посвети!

Артём безотчётно взялся за лешевский добротный «петцель» и направил вниз, на руки товарища. И только после сообразил, что тот собирался сделать!

Игнат подхватил маленькое тельце и перевернул девочку, словно небольшое брёвнышко.

Артём двумя руками вцепился в фонарь, чтобы не дрожал световой луч.

Бледное маленькое лицо уже получило необратимые изменения, с которыми только грамотные патологоанатомы в ритуальных целях работают, приводя кожу в вид, от которого не тошнит родственников. Но вот глаза… Глаза у девочки оставались открытыми. Пустыми. Затянутыми мутью и грязью.

Артём смотрел в эти глаза и чувствовал – проваливается.

Так бывает, когда стоишь на обрыве и смотришь вниз, на далеко расстилающуюся землю. Смотришь долго, словно всем своим существом устремляясь к ней, вглядываясь в каждую мельчайшую деталь. И сперва тебя подводит зрение и приближает к тебе всё увиденное, делая его выпуклым и близким, будто оно находится на расстоянии вытянутой руки. А после подводит тело – медленно, но верно оно оплывает, оседает и тянется вперёд… И незаметно ты падаешь вперёд. Вниз. Не сгибаясь, оловянным солдатиком по стойке «смирно», лица не отрывая от стремительно приближающейся земли… Артём знал это состояние за собой – было такое, что друзья в горах спасли, когда впервые попёрся по дури на верхотуру. Потому в горы в поиск не ходил – затянет, не удержится, а таких друзей, кому можно довериться, может рядом не оказаться.

А вот сейчас он глядел в тусклые глаза и – утягивало.

В прыгающем свете фонарика видел каждую налипшую травинку, каждый комочек земли, каждую волосинку на лбу, каждую соринку на мутной роговице… Сознание ещё жило в этом мире, ещё сопротивлялось… А тело уже куда-то тащило, как безвольный куль по гравию…

- Свети! – угрюмо рыкнул снизу Леший.

И это как обрезало странное ощущение втягивающей в себя пустоты.

Артём одёрнулся и оторвал взгляд от лица мертвой девчушки.

Снова, как когда-то, его спасли от падения в бездну. Теперь – окликом.

Он встряхнулся и направил свет точнее.

И понял, что искал Леший.

Чуть выше пояска курточка была в крови. И это не могло быть раной от укуса животного. Не могло быть следом от удара.

Артём замер, чуя, как глухо отстукивает сердце в ушах. Какой урод?! Какой..?! Ублюдок…

Леший ощупал тело, забрался под одежду, осмотрел что-то, прощупал. Шумно вздохнул и заправив одежонку, закрыл девчушечке глаза и накинул на лицо край шарфика. И поднялся, молчаливо стал оттирать пальцы платком.

Стоял, хмуро смотрел себе на руки и тёр, тёр, тёр. Палец за пальцем. Тщательно, будто не грязь, а само ощущение от мёртвого тела пытаясь согнать с кожи.

- Леший? – облизал губы Артём.

Игнат поднял глаза – ввалившиеся, сухие, с сумасшедшим блеском – и ответил коротко:

- Её один раз ножом пырнули. И всё. Не били, не держали – руки чисты, без синяков.

Он отвернулся, по-звериному опасно смотря на тёмные громады орешника.

Это значило, что девочку сюда не приволокли, не затащили – сама пришла. За кем-то. С кем-то. Уговорили, заманили, соблазнили, запугали… Вариантов-то, по сути, немного. А когда пришли сюда – неожиданно ударили. И оставили умирать, зная, что ей некуда деваться. И что её не найдут сразу…

- Сейчас уже не видно, далеко ли она ползла, - задавленно сообщил Игнат. – Мы тут натоптали уже и замяли…

Артём кивнул – было такое дело. Но он хорошо помнил…

- Следов не было. Совсем. Не ползла она.

Игнат кивнул, что принял.

- Значит, убили тут же.

- Значит.

- Но почему – здесь? – сквозь зубы протянул, как простонал Леший, ожесточённо оттирая пальцы: – По-че-му-здесь?

Артём понял.

Непростое место. Такое найти в лесу – ну, разве только вот таким чёсом проходя или уж совсем на судьбу понадеявшись! Не бывает таких ровных полян, строгого расположения растений – орешник, осины. Непросто это!

- На фотках глянем, - сухо ответил он. – Что-то же должно было остаться!

Игнат, наконец, перестал отдирать ладони, сунул платок в карман и забрал свой фонарик.

- Аккумулятора хватит? – угрюмо поинтересовался он.

Артём не сразу понял, но тут же спохватился:

- Да. Я не на смарт фоткал – на камеру. Там аккумулятор под завязку был.

Игнат кивнул:

- Хорошо.

И резко обернулся к костру.

Ксюшка вскочила со сна, будто по сигналу тревоги – чёрный взъерошенный силуэт на фоне рыжего костра. Заметалась, как промокший воронёнок. Забилась, пытаясь и оглядеться и сжаться в комочек.

- Мальчики! – пискнула она.

- Здесь! – крикнул Артём и махнул лучом фонаря в её сторону.

Ксюшка обернулась.

Лицо напуганное, зарёванное, заспанное, грязное. Глаза вытаращенные, губы трясутся.

- Пошли, - тихо сквозь зубы скомандовал Леший. – Тут уже делать…

…Нечего.

Артём мазнул взглядом по тельцу девочки. Тут делать нечего. И не в том даже дело, что смерть своё взяла. А в том, что зарядила сердце до упора, до напряжения трепещущей сжатой пружины, гневом. Белым, ярым, таким, что самому в себе удержать – обжечься. Понимание того, что девчуля на просто потерялась. Потеряли. Не просто замёрзла. Убили…

- Мальчики! – всхлипнула Ксюшка.

И близость костра студенточку не успокаивала уже. Озябше схватила себя за плечи, жалостливо щурясь на огни их фонариков.

- Идём! Идём! – громко успокоил её Артём и двинулся первым.

Но Леший быстро догнал и сунул ему что-то малопонятное:

- Держи. Твоё.

Артём недоуменно принял маленький лёгкий предмет, поднял ладонь под свет своего фонарика, глянул.

На ладони лежала грязная уже фетровая эмблема. Рыжий кружок с едва заметной лисьей мордочкой и треугольничком белого хвоста. Эмблема поискового отряда. Лиса. Поисковая лиса.

Глава 8. Сказка

Леший накинул замёрзшей студенточке на плечи свою куртку и занялся ломкой дров, а Артём сел на своё обычное место на бревне, поднял палку-кочергу и лениво пошевелил дрова в огне. Необходимости в этом не было никакой, но требовалось делать хоть что-то, чтобы не впадать в мрачную депрессию.

И тут же вспомнил.

- Держи, Ксюш, - протянул он нахохлившейся студенточке найденную Лешим эмблемку.

Ксюшка взяла, недоумённо и слегка брезгливо покрутила в руках и вскинула бровки:

- Зачем?

Артём пожал плечами:

- Ну. Твоё же. Выронила, пока... – и задумался. А, ведь, Ксюшка-то к трупику не подходила. Совсем. Ей одного взгляда хватило, чтобы сразу прыснуть в кусты освобождать желудок…

- Это не моё, - Ксюшка решительно протянула шеврон обратно. – У меня вот! – и вытянула из внутреннего кармана своей курточки такую же, только новую – яркую, чистую и гладкую. – Нам Валерий Рост раздавал. Тем, кто весь курс прошёл и вступил в братство поисковиков!

И тут же смущаясь, утянула свою эмблему обратно в карман и нахохлилась.

Артём смотрел на найденный мятый шеврон на ладони и чувствовал, как с поскрипыванием движутся шестерёнки в голове. Такие шевроны носили, в основном, молодые поисковики. Те, кто притащился в волонтёрство за драйвом, движухой, и ощущением нужности и причастности к чему-то высокому и модному. Те, кто сам из себя не представлял ничего и хотел прислониться к настоящему делу, чтобы стать заметнее в общей толпе. Те – да, любили одеваться в цвета отряда, носить шевроны, на машины вешать эмблемы, а ещё для таких людей существовали целые творческие цеха по созданию брошек, брелочков, игрушек и прочей ерунды, для поиска ненужной, но позволяющей создавать видимость благотворительной деятельности. Матёрые же, такие, как Артём и Леший, в «маркерах благородства» не нуждались и свою деятельность в отряде не выпячивали. У Артёма на работе только непосредственный начальник знал, для чего подчас он берёт день-два-три на «погулять», а Леший… Леший тот ещё молчун.

Вот и получалось… Что ничего не получалось.

Шеврон лежал под девочкой – потерять его случайно здесь никто не мог. Но он не Лешего, не Артёма, не Ксюшки.

Чей он?

- А я знаю, кто это! - внезапно уверенно сообщила Ксюшка.

Её звонкий тонкий голосок чуть на заставил от неожиданности выронить шеврон.

Артём и Леший с двух сторон одновременно уставились на девушку.

На лице Игната застыло выражение задавленной, едва сдерживаемой тревоги. И Артём, мазнув по нему взглядом, понял, что у самого не лучше. Поехала, что ли, девочка?

Ксюша посмотрела на одного, на другого и очень серьёзно продолжила:

- Это Лиса Патрикеевна.

- О-у-м, - задумчиво прогудел Игнат. Возвёл глаза к нему, на едва шевелящийся туман, постоял, втыкая в его светлые клубы, и отвернулся к костру.

- Ага, - сказал Артём, только чтобы не молчать, и сразу уставился на огонь.

Радовало, что девчонка достаточно пришла в себя, чтобы разговаривать. Не радовало – о чём.

- Ну, правда же, - обиженно протянула Ксюшка, морщась, будто сейчас снова разревётся, и зябко закуталась в лешевскую куртку: - Лиса Патрикеевна, лиса-оборотень и колдунья.

Леший оставил костёр на его попечение и нырнул под полог-экран. Вынырнул уже с консервной банкой, оставленной там на подходящем месте сразу после ужина. Артём деловито потёр ладони – это было дело! Банка всего за несколько часов заполнилась водой с тента! И это грело душу. Воды явно организму не хватало.

Хорошо бы чай, конечно, но… есть, что есть.

Игнат привычно подобрал схожего размера дровины, сунул в костёр на угли и удобно расположил консервную банку поверх. И сел рядышком, приглядывать. А значит – через минут пять будет кипяток. Хорошо…

- И-и? – осторожно поторопил Артём.

Ксюшка жалобно вздохнула и обняла тощие грязные коленки:

- Мне бабушка рассказывала… когда-то жила далеко на Западе богиня, которая могла в лису обращаться. Да не в простую, а в неуловимую. Была она злой, коварной и склочной. А ещё любила совращать людей, избранных богами в фавориты, или тех, кто должен был стать героем. Совращала, изводила своей любовью так, что люди усыхали и умирали от этого, а не исполняли свои миссии...

Артём напрягся.

Показалось, или опять туман над головой стал светлеть, будто там, за его клубами, появился новый источник света? Или снова это – завихрения сознания и ничего на самом деле не происходит и ты тихо погружаешься в сон-не сон, а то гипнотическое состояние, в котором некто неизвестный уже готовиться потыкать твоё мышление палочкой, сотрясая миропонимание до самого основания?

- Так она перешла дорогу всем местным богам. Её пытались изгнать из тех мест, но она сразу обращалась в лисицу, которую никто не может поймать, и ускользала…

Из Ксюшки наверняка бы получилась отличная сказочница. С такой напевностью, нежно и мягко, будто качая на волнах музыкальности, она несла свою пургу, что – заслушаешься и заснёшь даже у чёрта на рогах!

Леший, спустив рукав свитера на ладонь, достал из костра консервную банку с кипятком. Перелил его в свободную банку, а в освободившуюся долил воды с тента и вновь поставил на костёр. Взял получившийся «чай» и понюхал. Да, вода с томным ароматом говяжьего жира – это, конечно, не «липтон» и ощущение вызывает тошнотные, но на безрыбье… Кажется, подумав так же, Игнат решительно отпил варева и сморщился. Крякнул и занюхал рукавом, выдыхая в сторону. Так и ощущалось, что сейчас скажет «крепка водяра»! Но Игнат молча протянул ему банку.

- Боги обратились к Локи, который единственный мог сравниться с лисицей в лукавстве. Но и тому пришлось надолго задуматься над сложной задачей. Ведь этой богине-лисе сами творцы мира пообещали никогда не быть пойманной!

Про монгольский чай с молоком, жиром и специями Артём когда-то слышал – мир-то тесный! Но пробовать не доводилось. А глотнув неприятной горячей жижки из консервной банки, он тут же понял – на такую экзотику его никогда больше и не разведут. Вкус тошнотный, запах тоже.

Но вода была только такая…

- И Локи дал богам совет – призвать в страну святого, чьё благочестие было бы так велико, что его душа бы сверкала как драгоценность и привлекла бы богиню-лису. Так боги и сделали, и призвали святого Патрика…

Когда перед лицом появилась банка, Ксюшка запнулась как раз на «Патрике». Замерла, недоумённо глянув на предлагаемую импровизированную «кружку» с варевом. И Артём с тоской понял, что сейчас придётся натянуть на рожу улыбку и доказывать девочке, как всё это вкусно, питательно и вообще полезно. Но Ксюшка не дрогнувшей рукой взяла у него банку и тут же приложилась. Выпила, задумчиво склонив голову на бок, прислушалась к ощущениям в глубине нутра, отдала банку и продолжила:

- Когда неподалёку оказался святой такой мощи, богиня-лиса тут же решила его совратить и бросила на это все свои силы. Она превращалась в самых обольстительных девиц и преследовала святого. Но Патрик был непоколебим. Он не поддавался на чары…

Леший, уважительно поглядывая на увлечённую сказочницу, забрал опустевшую банку и стал колдовать возле костра над следующей порцией. А Ксюшка, глядя на огонь, продолжала, растекаясь пафосной патокой сказки:

- А сердце богини сдалось. Мужчина, который не поддался на её соблазны, сам стал для неё соблазном. И она переметнулась в простую женщину и пошла за святым. Стала его последовательницей. Слушала его проповеди, стирала его одежду, готовила ему еду, стелила постель. И вздыхала по нему, усыхая и страдая. Так, что могла погибнуть…

- Поделом, - равнодушно прокомментировал Леший.

Ксюшка дрогнула, тревожно посмотрела на него и сжалась, кутаясь в огромную куртку.

Артём хмыкнул – глупая поняшка. Мысли все у девчонок этих розовые и сопливые – любовь-морковь, чтоб всё красиво и все дела. А реальность не видят. Смотрит, вон, дура на Игната с испугом и возмущением, в его же куртку наряженная и защищённая от холода, а того не видит, что Леший весь, как натянутая струна – шарит взглядом по орешнику, по туману, по поляне. Ждёт. И дрын покрепче под рукой, и на ножнах небольшого тесачка кнопка расстёгнута – хватай да работай! И, если сейчас снова тьма на них окрысится, то её, мелкую дурёху, Леший будет оборонять в первую очередь.

Он всерьёз подумал, что Ксюшка сейчас с отважной безрассудностью мелкого пекинеса бросится защищать героиню своей побасёнки и её «большую лубов». Но нет. Только приостановилась, поглядывая на Лешего, и тут же зачастила, стараясь быстрее досказать историю:

- Святой Патрик понял её сердце и в благодарность за любовь воспылал к ней ответными чувствами. И они сошлись как муж и жена! И жили вместе, пока святой Патрик не увидел как-то на её тени девять лисьих хвостов…

Артём возвёл глаза к небу и вздохнул – всё. Начиналась уже русская народная сказка про лягушку.

- Иван-царевич оборвал ей ночью девять хвостов и смылась лица-оборотница к местному аналогу Кощея? – наивно поинтересовался он.

Ксюшка набычилась, надула губы и проворчала:

- Нет. Понял, кто она. И это разрушило их семью. Он клеймил её, как обманщицу и обвинил в грехе и злом умысле. Она молила его, но он, полагая её любовь соблазном для себя, был так же твёрд, как и раньше стоек к соблазнам. Он хотел наложить на себя мучительную епитимью, но богиня, чтобы этого не случилось, пообещала уйти с той земли и никогда не возвращаться…

Артём тихо, неприметно выдохнул. И история, наконец, закончилась, и отлично, что девочка растормошилась окончательно. Ведь если сейчас ещё раз на них выскочит новый ужас, то больше всего это опять ударит по рассудочности поняшки! И радовало, что, судя по всему, она довольно быстро возвращается в стабильное состояние – дай только прореветься и поболтать о чём-нибудь. А уж слушать любовные истории ради такого дела Артём был готов – и не такую ерунду возле костров слушал…

- Всё? – скупо поинтересовался Леший, не отрывая взгляда от огня.

- Всё, - поёжилась Ксюшка.

Артём поправил на ней игнатовскую куртку и миролюбиво спросил:

- Ну, ладно. Бежала Лиса Патрикеевна в Россию, начала курочек и зайчиков кушать. Ничего, их тут достаточно. А к нам-то чего привязалась? Мы же ей не мешаем зайчатину жрать…

- Ой, да нет же! – вскинулась Ксюшка. – Ты не так всё понял! Это не та лиса!

Артём и Леший обменялись мрачными взглядами в предчувствии ещё одной чарующей истории страшной любви.

- Не та! – задавленно, чтобы говорить потише, но рассерженно, словно кошка, зашипела Ксюха. – Просто богиня, когда бежала, уже беременная была! Она в России и разродилась. Девочка у неё появилась! Но мать её оставила и дальше на Восток побежала, и там, в Японии осела и стала местной богиней. Мацу… Кацу…

Артём открыл рот и не успел. Леший, не оборачиваясь, поправил:

- Кицунэ.

- Да, - яростно согласилась Ксюшка и продолжила шептать сквозь зубы: - А девочку она оставила тут, бабе Яге, повитухе, на ращение. А девочка оказалась тоже оборотница! Только богиня в белую лису превращалась, а это в рыжую, потому что папа рыжий был! И дали ей имя Лиза, что значит «клятва», а по отчеству она Патрикеевна! У неё способности мамины, а душа добрая – в отца! Поэтому и живёт в лесах, к людям стараясь не выходить, чтобы не нанести им зла! Вот!

Она с торжеством и скрытой обидой выкрикнула последние слова. И костёр в ответ затрещал, заходил ходуном, рассыпаясь снопом искр. Артём напрягся, дёрнул девчонку за ворот к себе, закрывая от пламени – вдруг снова полыхнёт стеной? Но этого не случилось. Лишь осыпало землю вокруг искрами от расколовшейся от жара дровины.

Леший дождался, когда костёр успокоится, и невозмутимо подложил дров.

Ксюшка же, как заворожённая застыла, распахнутыми глазищами таращась на костёр.

Красиво, да.

Идеально круглое костровище, огня почти нет – словно сдуло всё, а вокруг, кольцом лежат искры. В темноте сверкают, переливаются – от белого к красному и обратно.

Леший пошевелил подброшенные ветки и пламя стало возрождаться. А вместе с ним – размораживаться и студенточка.

- Ну и что ей от нас надо, твоя бабка тебе не сказывала?

Осторожно высвободилась из рук Артёма, Ксюшка повернулась к Игнату и, кутаясь в куртку, как в спасение, угрюмо сообщила:

- Не сказывала.

- Жаль, - так же ровно отозвался Леший.

Но Ксюшка дёрнулась и торопливо зашептала, оглядываясь по сторонам:

- Она говорила, что лису не зря кумой называют! Значит это – крёстная мать! Потому что она была жрицей для наших предков и в лесу до сих места есть особые, лисьи! Туда людям заходить нельзя!.. Вот.

Артём окинул взглядом мир вокруг. Если в лесах до сих пор и сохранились какие особые места, то это точно одно из них. Таких округлых проплешин с дивным однообразием флоры в местных лесах за всю свою сознательную походную жизнь не видел!

Поймал косой взгляд Лешего и кивнул. Мысли шли в одном направлении. Девочку-потеряшку, судя по всему, сюда заманили неспроста. И если тут и впрямь особое место, то происходящее всё больше смахивает на ритуальное убийство и жертвоприношение… кому?

- А Лиса эта, Патрикеевна, - разглядывая посветлевший над головой туман, задумчиво спросил Артём. – Она богиня чего?

Ксюшка посмотрела на него удивлённо и настороженно, словно впервые сообразив, что всё ею рассказанное было принято всерьёз и сморщилась, вспоминая:

- Ну, она вроде какая-то там ипостась богини судьбы.

- Дающая, Сплетающая или Неотвратимая? - Серьёзно поинтересовался Леший со своего края.

Ксюшка вытаращила глаза и, как загипнотизированная, просипела:

- Чего-о?

Леший раздосадовано передёрнул плечами и отвернулся к костру. И Артём объяснять не стал. Зачем? Тут бы самим разобраться сперва! Картинка, вроде начинала складываться, но… получалась какой-то уж дикой. И если девочку…

- Её убили, - внезапно ровно и пусто сказал Леший.

Артём чуть язык не прикусил. Вроде до этого как-то старались оберегать Ксюшку от таких потрясений, а тут! Что нашло на Игната? Зачем Ксюху пугает?! Эта больная совесть человечества опять скатится в истерику и что тогда?

Ксюшка посмотрела непонимающе на Лешего, перевела взгляд на Артёма, а потом, внезапно осознавая, резко обернулась в темноту, на лежащий у края полянки трупик. Замерла, скукожилась, с ужасом облизывая губы и пялясь в темноту.

Артём не удержался и тоже обернулся.

И дёрнулся – над мёртвым телом, отсвечивая искрами костра, блестел золотой кружок.

Вскочил, нашарил и включил фонарик.

Круг ответил знакомым искристым блеском световозвращателя.

Сразу вспомнилось – да, были такие на курточке умершей. Вроде на спинке, на рукавах и на груди были наклеены. Видно, родители постарались, вняли агрессивной пропаганде дорожной инспекции, «засветить» детей. Но… девочка, ведь, лежит. Круг не может быть так высоко! Так, будто девочка… встала.

- Леший, - напряжённо позвал он.

Но Игнат уже сообразил, что время тишины закончилось. Вскочил, развернулся, подхватывая заранее подготовленную палку. Врубил свой фонарик-прожектор.

Девочка… Нет, легкая призрачная тень её. Прозрачная оболочка, будто заполненная едва окрашенными дымами – в цвета одежды и тела. Оранжевая курточка – пустота с оттенком ржавчины. Колготочки – с проблеском стразиков. Шапочка, шарфик… Кожа рук, лица. А сквозь силуэт мелко трепещут широкие листья орешника.

- Мамочки! – всхлипнула рядом Ксюшка.

Артём покосился и понял, что она смотрит совсем в другую сторону.

Обернулся, резво перенаправляя свет фонаря.

Из кустов в ответ искристо засиял ещё один круг световозвращателя.

Прищурился, вглядываясь.

Маленькая девочка. Такая же прозрачная, словно созданная из силиконовой оболочки, чуть подкрашенной в оттенки. Синяя джинсовая курточка не по погоде. Синяя юбочка, голые коленочки. И красный бант на колтуне застывших в беспорядке волос.

- Леший, - тревожно зашипел он в сторону товарища. – Вторая!

А в ответ услышал, как Игнат угрюмо цедит сквозь зубы:

- Шесть.

Обернулся. Махнул фонарём, очерчивая окружность по кустам. Леший увидел их первым…

Они стояли по границам круга поляны – маленькие, пустые, недвижимые.

Шесть маленьких фигурок. Шесть застывших душ. И шесть кружочков световозвращателей на одеждах.

- Господи… - зашмыгала носом Ксюшка. Сунула ладонь себе в рот, сдерживая истерику и медленно шагнула назад, прямо на Лешего.

Игнат подхватил пискнувшую студенточку, пока не успела заорать, и одной рукой переставил, втиснув ровно меж собой и Артёмом. Кивнул – приглядывай! – и отвернулся к кругу, поднимая палку и нож.

Артём покосился на сжавшуюся Ксюшку и тоже повернулся к призракам в ожидании.

Перехватил удобнее нож. Будет атака – не замедлит пустить его в дело!

Но вместо нового появления лисы или оборотня, вдруг подул ветер. Странный, дурной – будто со всех сторон сразу! И пахнущий… кровью.

А девочки одновременно мотнулись назад. Потом вперёд. Словно маятники. Вперёд. Назад. Всё сильнее отклоняясь, всё больше раскачиваясь. Вперёд. Назад. Вперёд. И рухнули ничком, не меняя положений. Словно подрубленные сосенки. Прямо и одеревенело.

Ухнули об землю и… схлопнулись, как переспевшие грибы-дождевики, с едва слышным звуком лопания, заклубившись разноцветными дымами…

Глава 9. Штурм

Всё кончилось очень быстро. И дымы, и ветер. И снова вокруг расстилалась ночная темнота, мокрый орешник стоял стеной и слепой туман клубился поверх - крышкой. И они снова все варились в кошмаре. Но словно кто-то, старательно готовящий их, решил, что пока стоит прикрутить мощности и дать потомиться, не доводя до кипения.

Леший первым вернулся к обычным делам и подхватив охапку дровин, стал наламывать, подкармливая огонь. Артём резко почувствовал себя не у дел. Даже гордость взыграла – какого хрена! Что себе этот дуболом позволяет? Почему опять он? И тут же понял, почему Игнат отстранился от девчушки и занялся костром. Во-первых, без куртки долго просто так и не просидишь на мороси – нужно двигаться и, желательно, поближе к огню. Во-вторых – говорить с женским полом на грани истерики он точно не годился. И в-третьих… что-то подсказывало, что судьбу этой «мелкой поняшки» он принимает близко к сердцу. Может быть потому, что знал о том, чем закончился путь той, другой, девушки, нашедшей когда-то другую Лизу…

- А-Артём, - тихо, едва шевеля языком, позвала Ксюша.

Он обернулся. Глаза у «больной совести человечества» были жалобные.

И, завидуя Лешему, взявшему на себя самое простое, Артём со вздохом приземлился рядом с девушкой. Задумался – а будет нормально в такой ситуации обнять или у Ксюшки сыграет в ответ агрессия и страх на неправильно понятые действия? И мысленно плюнул.

- Ксюш, - потянулся он, обнял мелкую за плечи – такие тощие, что можно с вешалкой в темноте спутать! – Всё будет хорошо. Хорошо, слышишь?

Врать, когда тебе в ключицу упирается лбом всхлипывающая женщина, можно только об одном – что всё будет хорошо. И тут много не нужно ни знаний, ни ума, ни лицедейства. Нужно просто, как сломанный патефон, повторять без конца – «всё будет хорошо». Но говорить так, чтобы в это верить самому. Хотя бы немного. Женщины же сами додумают всё за тебя дальше – как именно будет хорошо, и когда, и у кого… Артём за свою, уже богатую на приключения, жизнь убедился, что сознание женщин, как ванька-встанька – сколько не пытайся уронить, а оно фениксом возродиться из пепла, оно поднимется, как советский солдат в атаку и вернётся бумерангом к тому, кто ронял. Но для этого женщине нужно только одно - опора. Как когда-то мудрецу, возомнившему себя богом, в жажде перевернуть землю. Женщине нужна опора. Будет она – будет всё хорошо. Поэтому стоит раз за разом, гладя по мокрым слипшимся волосам плачущей женщины повторять – всё будет хорошо. И оно действительно будет. Ведь одним своим присутствием ты даёшь опору. Дальше «вселенское хорошо» женщина сделает сама.

- …всё будет хорошо…

Момент, когда «мелкая поняшка» успокоилась, он прочувствовал физически. Худющие плечи, бывшие словно армированный бетон, вдруг потеряли свою бронированность и опали, став покатыми. Ксюшка ещё всхлипывала и подрагивала, но уже как-то тише. А потом и вовсе отстранилась и закрылась руками, суетливо пытаясь стереть слёзы и сопли и привести себя в порядок. Шмыгала, прикладывала к распухшему носу запястье, утираясь, пыталась поправить непослушные волосы, убрать влагу с глаз и всё время норовила отвернуться.

Но главное уже случилось – она поплакала. Поплакала сама, выплакалась до конца и смогла сама себя остановить. Будто пожар иссяк, когда не осталось ничего, что могло бы гореть.

Игнат, повертел в руках палку-кочергу с горящей на конце головёшкой, и задумчиво сообщил:

- Ах, у йети были дети… - резко сунул головню в землю, и выдохнул: - дети были на диете!

Артём горько усмехнулся. Да, Игнат умел высказаться так, как говорят в приличном обществе, но – всем всё понятно. Сам Артём так не умел. И сейчас с языка готовы были сорваться вполне знакомые каждому речевые конструкции из разряда «не при дамах».

Чувствуя, что вот так просто, молча и бессмысленно, проводить время он уже не может, Артём прокашлялся в кулак и начал:

- Ладно… Ладно! Давайте подытожим.

Игнат покосился на него недобро, но останавливать не стал.

Артём сунул подмышки замёрзшие ладони – то ли и вправду так похолодало ночью, то ли нервы уже стали в хлам и морозит пальцы самим ощущением страха, живущего уже даже не во вне тебя – внутри.

- Нам нужно попробовать, - с трудом, пересиливая собственное нежелание, сказал Артём. – Нужно попробовать в этом всём разобраться. Тогда мы выйдем. Выйдем нормальными, - с нажимом добавил он, косясь на Игната.

Леший в ответ передёрнул плечами, но возражать не стал – ясен-пень, что, пока есть возможность сохранить жизнь и рассудочность, надо за неё держаться!

- Поэтому вот что, - покусывая губу, сообщил Артём. – Вот есть такая штука – мозговой штурм. Когда все высказываются по делу и накидывают свои предложения или решения. Так делают на всяких собраниях, когда нужно решить нетривиальную задачу. Но у нас тут задача как раз обычная – выжить, выдюжить, не тронуться рассудком и вернуться домой. А вот методы… Нормальных для решения этой задачи нет. Поэтому я предлагаю сделать безмозглый штурм. Обсуждаем и накидываем свои мнения и предложения – даже самые дурацкие!

И строго посмотрел на товарищей: Игнат равнодушно пожал плечами, а Ксюшка послушно кивнула.

- У нас есть… - Артём задумался и вздохнул: - Лисье место – раз. Смерть в нём маленькой девочки – два. Лиса в наличии в двух ипостасях – три. Ужасы и страхи – четыре…

И замолчал. Сам понял – нет, так дело не пойдёт. Глупость какая-то получалась. Сказки и галлюцинации. А чего-то осязаемого-то и нет. Может из-за этого и не получилось у тех, кто тогда нашёл Колюжко, выбраться из липкой паутины сумасшествия. Когда нет твёрдой опоры для логических умозаключений – тяжело барахтаться. Как котёнок в ведре. Ведь это не твоя стихия! Для того, чтобы из неё выбраться – нужно уметь плавать. Нужно уметь быть сумасшедшим…

- Шесть мёртвых девочек, - в сердцах ткнул в костёр палкой Игнат.

- Шесть? – вскинулся Артём.

Но ответил не Леший.

- Шесть, - Ксюшка рядом вздохнула-всхлипнула и тут же решительно высморкалась и угрюмо закончила: - Их было шесть. Таких же, как Лизочка, - студентка кивнула назад, на лежащее у края поляны тельце. – Их всех не смогли найти или нашли уже погибшими. И Лизавета Патрикеевна нас сейчас здесь держит, чтобы отомстить!

Артём вздохнул, вскинул глаза и задумался. В принципе, почему бы и нет? Но с другой стороны – идея всё равно казалась неверной…

- Рискую показаться неоригинальным, - вздохнул он. – Но нас-то за что?

- Что не спасли! – душераздирающе заломила руки Ксюшка. – Что не успели! Не вывели! Не заступились! Не…!

- Я понял-понял, - останавливая поток экспрессии, заторопился Артём.

Ксюшка схватила ртом воздух, как оглушённая рыбина, и закрыла, сразу обмякнув. Только дрожащие собранные кулаки на коленках показывали – насколько же она напряжена. Эх, жаль девочку. Нервы уже ни к чёрту… У самого внутри всё подрагивало и безумно тянуло закурить. Но там, в кармане, в футлярчике из-под циркуля, оставалась только последняя сигарета. А это как надежда. На то, что настанет время возвращения. Что случится что-то такое, спасительное, верное, когда снова под ногами будет твёрдая почва и ты сядешь, привалишься к дереву и раскуришь последнюю. И, пуская дым, будешь ловить свой «отходняк» и ни о чём не думать…

- Шесть девочек, - медленно сказал Игнат. – Две из них – Лизы.

Игнат мыслил верно. Вот это действительно важно! И жаль, что нет сети и возможности проверить по интернету – кто они, откуда, когда и где пропали, не связывает ли их ещё и одно имя?

- Верно, - потерянно вздохнул Артём. – Знать бы ещё, что их ещё может связывать? Ну, кроме имени… Возраст? Убийца? Место?

Леший исподлобья оглядел мир вокруг и отозвался:

- По темноте тут шариться… бессмысленно. Как солнце встанет – можно будет обыскать поляну и ближайший лес.

- Зачем? – не поняла Ксюшка.

Леший обернулся на неё такой же – угрюмый и спокойный. И ещё до того, как Артём успел остановить, ровно ответил:

- Даже если зверьё рвёт труп – остаются кости.

Ксюшка побелела, сунула ладонь в рот и судорожно стиснула челюсти. Стремительно отвернулась, склоняясь. Вот-вот снова стошнит! И задышала часто-часто, словно подраненная.

Артём только и успел прошипеть Лешему:

- Ну и нахрена?..

Леший угрюмо пожал плечами и снова уставился на костёр. Нелюдимый и пустой.

- Дыши глубже, Ксюш, - посоветовал Артём. – Глубоко-глубоко вдыхай и выдыхай.

Но Ксюшка в ответ только простонала сквозь стиснутую зубами ладошку. У неё это ещё не могло получиться. Для того, чтобы контролировать своё дыхание, нужно бы переключиться с встающих перед взглядом картинок. А там – осенняя мокрая земля и разбросанные кости. Или и того хуже – волки, рвущие маленькие детские тельца.

Артём вздохнул и попытался снова:

- Ксюш. Надо успокоиться. Тебе нужно продышаться и успокоиться. Понимаешь?

Нет. Возможно, даже и не услышала толком то, что ей сказали. Настолько погрузилась в воображаемые картины, услужливо подсованные хорошей девичьей фантазией. Явно шла паническая атака. Вроде и нет для неё самой опасности, но тело уже реагирует, как при самом тяжёлом раскладе. И первое, чем такое состояние отличается – вот таким, ненормальным дыханием. Стискивает где-то в груди, сводит в единый сжатый клубок спазмов мышцы по рёбрам и не даёт дышать в полную силу. Выбираются из такого состояния, клин клином вышибая:

- Ксюш, - Артём судорожно вспоминал волонтёрские курсы по первой психологической помощи, - Представь себе, что у тебя рёбра стянули здоровым таким поясом… Корсетом. Только очень стянули. Так, что получается только поверхностно дышать. Тебе нужно так вздохнуть, чтобы этот корсет растянуть. Ну, или порвать. Глубоко-глубоко! Понимаешь?

Тонкий писклявый стон явно показал – нет, не понимает. А скорее - даже не хочет понимать. Не хочет даже пробовать сделать шаг из темноты, в которую погрузилось сознание.

- Так!

Артём вздрогнул и обернулся.

Леший решительно поднялся с бревна.

- Отставить слезомойство! – рявкнул он.

Да так рявкнул, что Артём сам почувствовал яркое сформированное желание подскочить и встать на вытяжку.

Ксюшка всхлипнула раз и замерла, словно загипнотизированная. Обернулась. Глаза у мелкой поняшки были на пол-лица, не меньше! Вытаращилась на Лешего. И даже не понять, чего в её огромных глазищах было больше – удивления, испуга или… восхищения? В любом случае, Артём вдруг явственно понял – с этого момента можно спокойно оставлять их наедине. Лешему и говорить особо не потребуется – Ксюшка будет и с пары слов понимать, ловя мысль, как кошка мышку. Потому что второй раз такого окрика явно не захочет.

- Вот так, - недовольно хмурясь, проворчал Игнат и снова сел перед костром.

Ксюшка зябко подёргиваясь, вернулась на своё место и тоже замерла, только изредка бросая косой настороженный взгляд на громадного и страшного Лешего.

- Хорошо, - сквозь зубы подытожил Артём и закрыл глаза, откидываясь: - С утра проверим. Но что-то я сомневаюсь, что тут может быть такое место, куда бы столько девчушек увели. Да и та, Лиза… Колюжко, да?.. она же не в нашем районе пропала и была обнаружена, верно?

Леший лениво покосился:

- Верно.

- Значит, место тут ни при чём, - подытожил Артём.

Ксюша нервно поёжилась и осторожно потянула вверх ладошку, словно прилежная школьница на уроке.

- А если… тут могли какие-нибудь чёрные мессы проводить…

Вот святая простота!

Артём пожал плечами:

- Тогда бы мы ещё днём заметили какие-нибудь следы и… - и тут же вспомнил, - О, блин! – и, повернувшись к Лешему, щёлкнул пальцами, выделяя мысль: - Мы же забыли фотки посмотреть! Хотели же…

Игната это не вдохновило. Он угрюмо пожал плечами – мол, дело твоё, делай, как считаешь нужным.

Артём считал нужным довести дело до конца. И потянулся к футляру.

Фотик не подвёл. В отличии от сбрендивших компасов и дышащих на ладан смартфонов, добротный фотоаппарат честно служил – сразу отозвался на клавиши, жизнеутверждающе врубив на полную яркость экран.

- Так. Последние, - озвучил Артём и полез в сохранённые.

Экран послушно засветился, показывая последнюю фотографию. На ней смазанными пятнами расплывалась осенняя листва.

- Ага, это последняя, нечаянка – ты как раз возвращался, и я случайно отщёлкал, когда к тебе повернулся, - нервно пояснил Артём, хотя ни Игнат, ни Ксюша к нему не подсели и на экран смотреть не стали.

Леший всё так же молчаливо угрюмым валуном сидел перед костром, тыкая палкой-кочергой по пеплу, а Ксюшка с другой стороны зябко поводила плечами и грела от огня ладошки.

Артёма это не смутило.

- Так. Вот тут уже нормальные, - сообщил он, переключаясь на следующее фото.

И замер.

Да, это была та же полянка. И то же место, где сейчас лежала крохотное тело убитой девочки. Это был тот же орешник и осины следом за ним. И даже Ксюшка, попадающая на заднем фоне в кадр – была… Но не было того, что Артём, собственно, и фотографировал. Не было тела Лизы…

- Не понял, - протянул Артём и перещелкнул дальше.

На второй фотографии то же всё оказывалось неправильно, не так, как запомнил.

- Что? – недовольно буркнул Леший, оборачиваясь.

Артём сделал над собой усилие, подтянулся по бревну ближе к здоровяку. Протянул аппарат, перещёлкнул на предыдущий кадр.

Леший мазнул взглядом по снимку на экране и глянул вопросительно.

- Лизы нет, - коротко ответил Артём.

Игнат замер, осознавая, а потом забрал из его рук аппарат и уставился в фотографию. Но тоже смог понять: место - то же, девочки – нет.

Артём потянулся и нажал клавишу, вызывая следующее фото на экранчик.

Здесь на снимке оказывалась пустое место убийства – только в кадр попала маленькая пухленькая ручка. Вытянутая навстречу земле судорожно распахнутая ладошка – как маленькая морская звёздочка, выброшенная на скалы штормовой волной - и видимый краешек чёрной трикотажной резинки.

И Игнат, и Артём одновременно безотчётно обернулись на лежащее под орешником тельце. И пусть в темноте так и не разглядели убитую девочку, но оба отлично помнили – у рыжей курточки были чёрные манжеты.

Переглянулись.

Артём забрал аппарат и защёлкал дальше, лихорадочно прокручивая снимки. Игнат встал рядом, следя за экраном. И оба, приморожено смотря на кадры, замерли.

На кадрах была Лиза.

Живая.

Рыжая курточка. Колготки в стразах. Шапочка чуть набекрень – не от той модной небрежности, что может позволить себе зрелая женщина, а от обычной детской неухоженности, когда ребёнок сам ещё толком не научился одеваться, а взрослый рядом не удосуживается помочь. Потому что… это не его ребёнок. Потому что… он ведёт его не домой.

Лизу было хорошо видно.

А вот того, кто убил её – нет. Каждый раз в кадре оказывался только его тёмный силуэт. Словно и не человек вовсе, а мистическая тень, вдруг получившая оболочку и телесность.

Он вёл девочку целеустремлённо, но… Непосредственное дитя, она то и дело отвлекалась от ведущего её человека, бросала руку взрослого и отбегала – то посмотреть на особо яркий листик, то на божью коровку, то на след животного в лужице. Но возвращалась. Сама. То ли из-за строгого оклика, то ли потому, что всё-таки боялась леса.

Пока не увидела лису…

Кадр взял их так чётко и явно… Если бы на месте Артёма был бы самый крутой профессиональный фотограф – он и то не смог бы сделать этот снимок лучше!

Девочка подбежала к орешнику, чтобы схватить поздний орешек, ещё висящий на ветке. Присела, протянула ручку и замерла. Из куста к ней вытянулась лисья мордочка. И они застыли, смотря глаза в глаза друг другу. Маленькая девочка в рыжей курточке с протянутой вперёд ладошкой. И рыжая лисица. Такая яркая, такая светлая, будто на её шкуре горел огонь и свет от этого пламени освещал мир вокруг. И танцевал то ли искрами, то ли светлячками на листьях, на ветках, на траве… Они смотрели друг на друга, и Артём мог покляться – он видел, что в их глазах плясали огненные языки. Это был один огонь на двоих.

Он смотрел на фото и чувствовал, как по хребту ползёт холод. Могильный, тяжёлый, страшный холод. Бывало, оказывался в смертельной опасности. Бывало, мертвецов снаряжал в последний путь. Бывало, пугался до тряски. Но никогда такой жутью не охватывало. От осознания пугающего предощущения, живущего в этой фотографии. От предвосхищения, которым оно было наполнено…

- Дальше, - сквозь зубы процедил Леший.

Артём вздрогнул и автоматически нажал кнопку листания.

- Мальчики? Что там? – позвала, очнувшись, Ксюша.

Но им было не до неё.

На следующей фотографии чёрный человек схватил девочку за воротник и потащил от лисы. И на этом фото лиса уже стала иной. Почти прозрачной. Словно кадр захватил уже не саму лису, а движение её исчезновения. Словно такая вот лиса Шрёдингера и должна была получаться на фото: которую видит девочка, и которую не видит чёрный человек.

Девочка сопротивлялась, но не так, как сопротивляются чужому человеку в понимании его недобрых намерений, а так, как отбрыкиваются от родителей, когда те решили, что хватит уже играть в песочнице. Увидь такое на улице – любой бы посчитал, что малышку взрослый родственник уводит домой…

Но здесь была не улица. Не было свидетелей. Не было дома.

А была сумеречная поляна. И девочка. И внезапно изменившийся взрослый человек. Только что – спокойный, и вот уже – озверевший. Схвативший непослушного ребёнка за ворот. Поднявший и…

Самого удара ножом на фото не было.

Но хорошо была видна чёрная спина выродка. И мечущееся за ней пламенем рыжая курточка бьющегося ребёнка…

Он просто отбросил её, сложил нож и ушёл.

А она ещё ползла. Недолго. В орешник.

Туда, где выла и металась, но не могла броситься на помощь, рыжая лисица…

Глава 10. Огонь

- Ужасно… Ужасно! – стиснув зубы, всхлипывала Ксюшка.

Она всё-таки докопалась и выпросила фотоаппарат, чтобы разглядеть фотки. И теперь сидела, сжимала кулачки, остановившимся взглядом смотрела на огонь и тихо повторял одно и то же.

Леший подкинул в костёр новую охапку ломанных веток. Пламя взметнулось, сразу довольно заиграв на свежей порции.

Артём оглядел лес вокруг. Тишина. Настолько пугающая, настолько неправильная! В ней жило ожидание. Так и чудилось, что в любой момент из кустов на тебя рванётся нечто чудовищное. Но ещё… внутренне появлялось понимание – нет, самое кошмарное, оно не по кустам шарится, оно сейчас где-то, лежа на диване в обнимку с пивасиком и телевизором, радуется жизни, смакует послевкусие свежего убийства, строит планы на следующее… И от этого ощущения пробирало злой дрожью. Нет, уже не страшно. Уже хочется рвануть, вцепиться и отпустить на землю только бездыханное тело. И не жалеть. Совсем.

- Она так хотела жить! – сокрушённо всхлипнула Ксюшка. И, закрывая глаза, будто в воду ухая с обрыва, зачастила: - А лес не хотел её смерти, нет! Лес знал! Лес её защитить пытался! Отвлечь! За всего какие-то два десятка метров поляны, отщёлканные на снимке, она отбегала несколько раз! Каждый раз – за чем-то новым. Лес окружал её разными диковинками, от которых маленький ребёнок не может отвести взгляда. Он отзывал, он пытался вырвать её из его рук…

Выдохлась, опустила плечи и замерла, совершенно обессилив.

Леший молча взял в руки увесистый дрын, напрягся, выдыхая и разломил. Отбросил на дровницу. И взялся за следующий.

Артём бы и сам сейчас что-нибудь сломал… было бы что!

Замёрзшие руки, стиснутые в кулаки в карманах куртки, потряхивало – то ли от холода, то ли от бродящей в душе ярости, не способной найти выход.

Леший отбросил последнюю, достойную ломки, дровину и, падая рядом на бревно, угрюмо сообщил:

- Этот гад увёл её со двора, так? Значит, поверила. Знала его?

Артём нервно передёрнул плечами:

- Вряд ли. Эти суки просто дивно умеют заговаривать зубы. Дети и ведутся…

Игнат втянул носом воздух, наполняя лёгкие так, что куртка на груди пошла в натяг морщинками и зашуршала от напряжения.

- Да, - сквозь зубы выдохнул Леший. – Они детей… любят.

- Что ты такое говоришь?! – всплеснула руками и подскочила «больная совесть человечества», - Ну, что ты городишь?! Они их… они их…

- Любят, - упрямо повторил Леший. – Как сладкоежки - пирожок.

- Ты…! Да ты…! – зашлась Ксюшка. – Как ты можешь так? О них?! Это же не любовь, это же у них…

- Правильно он говорит, - одёрнул Артём, пока студенточка не разошлась в гневливой отповеди здоровяку: – Любовь это. Другая, но – любовь. И паскудники детей любят. И дети эту любовь чуют. Подкоркой ощущают. Инстинктом дитячим! Их не обманешь. Любовь они определяют влёт! Только вот привкуса её пока не знают. Не понимают, что любить мороженное и любить родителей – это совсем разная любовь. Хотя и называется одинаково… И их, как мёдом, манит к извращенцам. Манит, потому что эти суки любовь к детям прямо-таки излучают! Эдакой тепловой волной! Знают, что, когда и как сказать. Знают, чему посочувствовать, чем приманить. Знают это лучше, чем родители, чем учителя.

Леший сбоку криво усмехнулся:

- Ну дык. Родитель – это родитель. А учитель – он же не любитель детей. Он - профессионал!

Артём кивнул и продолжил:

- Эти суки живут дитячьими заботами! Как самый чуткий и умелый манипулятор – понимают детскую душу, могут вызывать нужные им чувства! Потому-то, Ксюш, дети и спотыкаются об этих тварей. Любовь-то ощущают, а вот понять пока не в силах, что сами для кого-то как сладкая печенька – манящий завтрак… который любят.

Ксюшка медленно опустилась на бревно. Губы у неё дрожали, лицо подёргивалось – вот-вот заплачет. Но желания кричать и доказывать что-то у неё явно отпало.

Леший взял в руки свою палку-кочергу и угрюмо начал тыкать в пепел возле костра.

Артём выдохнул и закончил:

- Любовь настоящая – она всегда с привкусом боли, труда и ответственности. Она требует напряжения от всех – кто любит, кого любят. А «любовь» этих моральных уродов – односторонняя. Как к еде. Еде, которую нужно подманить и приготовить самому – от неё ничего не требуется. Потому такая любовь детям кажется такой сладкой, такой безобязательной, такой абсолютной. Пока ещё не оказались на тарелке…

Ксюшка шмыгнула носом и отвернулась. Сунула острые свои кулачки в карманы и нахохлилась, как пичуга под дождём. Но и то ладно. Остынет, придёт в себя, может и поймёт чего…

А вот Леший явно расстроился. Сгорбился, хмуро исподлобья смотря на девчачью тонкую спинку, и нервно стал пальцами барабанить по коленям.

Вот незадача! То одну клинит, то другого!

Артём раздражённо сплюнул и сосредоточился на главном:

- Так. На фото этого му… - стрельнул взглядом в спину студенточки и коротко выдохнул, - …жика видно плохо. Всё, что можно сказать – небольшого роста, сухощавый, на вид средних лет… Сомневаюсь, что по этим изображениям можно будет его найти.

Леший прекратил пялиться на спину Ксюшки и, наконец, переключился, с неохотой сообщив:

- Если кто это увидит.

Артём медленно понимающе кивнул. Действительно, ещё большой вопрос – сможет ли кто другой, кроме них, запертых в этом мистическом месте, увидеть то, что видели на экране фотоаппарата они. Возможно – стоит только выйти отсюда и на фото будут прилежно появляться отщёлканные кадры полянки и трупа… Всё может быть.

- Тогда у нас ничего нет, - развёл руками Артём. – Ни следов, ни улик.

- Есть мы. И шеврон, - отрезал Леший и снова ткнул палкой в прогоревшие угли на краю костровища.

Артём прикусил язык. И верно!

- Шеврон? – удивилась Ксюшка, поворачиваясь. – А с ним-то что не так?

Артём вытянул из кармана эмблему-патч. Влажный от пропотевшей руки, смятый. И уставился на знакомые обводы. Рыжая лисица корчила острую мордочку, хитровато кося красным глазом.

- Он ничей, - не отводя взгляда, ответил Артём. – Не Лешего, не мой и не твой… И уж точно не Лизин. Он – ничей.

Артём задумчиво пересел ниже, на землю, поближе к обжигающему жару костра, и откинулся поясницей на бревно – спина давно гудела от усталости. Желание где-нибудь найти тихий уголок и растянуться в полный рост уже стало перевешивать тягу к последней сигарете. Больше суток в ходьбе, а теперь ещё и пристывшая от долгого сидения и напряжённого ожидания поясница – это как-то оказывалось многовато. Даже для него. Теперь же, когда Ксюшка не лежала, занимая всю теплую зону меж костром и тепловым экраном, освободилось место отдохнуть. Но, позволив себе привалиться к бревну и замереть в расслаблении, он осознал, что как раз расслабиться не удаётся. Тело оставалось напружиненным – по первому шороху вскочишь! А по напряжённым мышцам перекатывается дрожь…

- Можно, конечно, предположить, что кто-то из наших тут был до нас, - поморщился Артём. – Был, прошёл рядом и не обнаружил. Тут же были поисковики до нашего прибытия, а, Ксюш?

«Поняшка» перевела на него красные утомлённые глаза и шмыгнула – уже даже не от желания плакать, а потому что организм сдавал свои позиции, вгоняя тело в болезненное состояние:

- Ну, в этом квадрате, вроде, не было…

- А вообще в лесу?

- Ну, - Ксюшка нахмурилась, сосредоточиваясь, - Были, но… тут же просто добровольцы были. Кого родители девочки по соцсетям позвали. А наших… ну, в смысле, подготовленных, практически и не было…

- Так не было или были? – недовольно буркнул Леший, не смотря на девчушку.

Ксюша потупилась, сморщилась, будто от оскомины и тихо прошептала:

- Было четверо… Я была, Рост был и двое парней с ним. Кажется, Данила и… Едрот, - смутилась она.

Леший откровенно зло усмехнулся:

- Ну да, без этого сучья ветки бы не торчали! - и отвернулся к огню, начав снова ожесточённо тыкать палкой-кочергой в землю по окружности костровища. Вокруг горящих дров в белёсом пепле стали появляться аккуратные ямки, на ровных расстояниях друг от друга. Словно орнамент.

Артём в душе с Лешим сразу согласился. Без пронырливого прилипалы по прозвищу Едрот, который ещё лет пять назад пристал к отряду, всячески подмазываясь к его работе, не обходилось ни одно поисковое дело в области! И что тут говорить – холуй какого-то депутата от ЕдРа, он всячески продвигал идею участия своего господина и его партии в благородных делах, везде, где можно и «неможно» вставляя, что без её чуткого руководства и помощи люди бы не справились. Эдакий шарж на комиссаров и политработников. Потому и звали его за глаза не по имени, а коротко и ёмко – Едрот. И хотя ни от него толку не было, ни от его политинформации, но основной координатор – Валерий Рост – относился к Едроту серьёзно, и даже утверждал, что что-то отряд имеет от щедрот его партийных хозяев. Ну-да, если они разок хоть человек на пять в отряде рации закупили – и то дело, конечно. Но терпеть Едрота в общении нормальные поисковики отказывались. Поэтому обычно он сидел возле руководства, грея руки от чужой работы…

- А в лес кто из них выходил? – поинтересовался Артём.

Ксюшка, задумчиво глядя на костёр, погрызла ноготь, но ответила решительно:

- Нет. Я всё время на базе была. Валерий хотел, чтобы я помогала там и в лес не ходила. Сам Валерий связывался с базы с какими-то важными шишками в городе, пытался вытащить ещё людей на поиски. Данила организовывал добровольцев и инструктировал их. А Едрот… ну… он там просто был, - растерялась она, явно пытаясь вспомнить, чем занимался вышеупомянутый партийный «работник».

Артём проворчал:

- А что ещё от него можно было ожидать? Зато потом во всех газетах будет как первопроходец поиска! Первопроходимец хренов…

- Пофиг, - обрезал сбоку Леший. – Главное – все были на базе.

- Может, кто из обычных людей… - вздохнул Артём. – Просто по большой любви к поисковой деятельности или из желания приобщиться… Много же таких дураков! Нацепят чужие знаки и вроде как уже и не сами по себе, вроде как уже в струе важного дела. Эдакая благодеятельность по выходным дням, сбегание по воскресеньям от собственной никчёмности в какое-никакое доброе дело. Замена утреннему богослужению… Чтобы потом с чувством выполненного долга ещё неделю-две-три тупить на работе в офисе и по вечерам с пивасиком у телека… Вот такие и могли выйти в лес с чужими эмблемами. Ну… постеснялись надеть на липучку в базовом лагере, а как в лес вошли – нацепили, да оторвалась. Ну или и вовсе забыли про неё и она из кармана – р-р-раз! - и выпала… Может быть такое?

Леший пожал плечами, а Ксюшка жалко сморщилась – явно приняла злую отповедь человеческой глупости на свой счёт. Но поправить неловкую фразу Артём не успел.

Игнат перебил:

- Кончиту-им-в-хруст! Хватит ходить вокруг да около! Хватит искать случайные причины и случайных людей! Этот. Шеврон. Оборонил. Убийца.

Артём посмотрел на товарища. Взгляд у Лешего был замороженный, пустой. С таким в бой кидаются. И не для победы – для того, чтобы добраться до чьего-то горла, перегрызть его, а там – выжить или нет, уже не важно. Остановившийся взгляд, выцветший.

- Ой, мамочки, - прошептала Ксюшка и зажала рот ладошками. Ужас сквозил от неё, словно прямо сейчас снова выходит страшная лиса-оборотница. Артём даже для надёжности окинул быстрым взглядом окружающий мир. Нет, тихо. Это сама мысль о том, что кто-то из поисковиков может быть причастен к убийству ребёнка, так ужаснула мелкую «поняшку».

Сам Артём иллюзий по этому поводу не испытывал, но… тоже на душе кошки заскребли.

- Невозможно! – пискнула Ксюшка. – Нет, нет, нет!

Артём философски возвёл очи долу и вздохнул. Только этого ещё и не хватало!

- Возможно, - раздражённо буркнул Леший и в сердцах махнул кочергой по костру. Во все стороны полетели угольки и взвился серый пепел.

Артём пристыл взглядом к этому пеплу. Лёгкому облачку, нарушающему законы природы и медленно поднимающемуся вверх. Не дымком – мягкой пушистой подушечкой, взлетающей всё выше, выше и вот уже ласково трогающей снизу брюшко низких туманных туч, висящих сплошной серой слякотью над поляной.

Вот тронула, вот вошла в него. И… туча стала раздаваться. Бешено клубясь, словно вскипая в том месте, где её трогало облачко пепла. Все застыли, глядя на прорастающий вверх, сквозь туманность колодец.

Выше, выше.

Словно труба в бесконечность.

Пока не упёрлась в небо.

Настоящее, чистое. Черное, бархатное, с звёздами...

Значит там, в нормальной реальности, была обычная ночь…

Миг чистого неба прошёл и снова затянуло просвет серыми клубами тумана…

- Надо искать, - медленно, опуская взгляд, сообщил Леший и кочергой пошевелил в костре дровины – будто ничего не случилось.

Артём нервно передёрнулся – они все стали привыкать к этой ирреальности безвременья… Так и сходят с ума? Просто принимая навязанные безумством новые правила игры? Или уже так проявляется отчаяние и тоска, что и попыток выйти из замкнутой вне времени и пространства поляны нет?

Леший покосился на него исподлобья и Артём, поймав этот взгляд, понял. Нет, всё в порядке. Нет в товарище ни отчаяния, ни сумасшествия. А есть здравая злость человека, вставшего в полный рост над своим окопом и сжавшим автомат. И то, что вдруг обнаружился путь назад – огнём пробить этот грёбанный туман и выйти из окружения безумства! – ему уже не важно. Впереди брезжит другой свет – цели.

И внутри стало разливаться тепло от отпустившего вдруг напряжения. Словно кто-то извне срезал марионеточные нити, которые дергали за душу и сердце. И стало ясно – куда идти, что делать. Вдруг сам осознал – а нет смысла убегать. От себя же не сбежать. Не они в поляне останутся, так она – в них. Если не решат всё это…

Усмехнулся Лешему, сощурился хищно и коротко вскинул вверх большой палец над кулаком – прорвёмся!

Игнат кивнул, снова концентрируясь на натыкивании узора вокруг костра.

Мысли плавно вернулись к поставленной задаче. Но высказаться Артём не успел.

Это они с Лешим всё поняли быстро. А до девочки доходило, как до жирафёнка! И когда они уже успели и обдумать, и решить, и даже молчаливо обсудить, морально поддержав настрой друг друга, она только-только сообразила, что же сейчас было… Примороженная, запуганная и усталая «розовая поняшка». Она внезапно резво вскочила на ноги, бросилась к костру, чуть не навернувшись в охапке сушняка, и подцепив за край палку из огня, бросилась к лесу.

- Куда?! – рыкнул Леший, подскакивая. – Дурила!

И верно!

Дурное дело – вот так лететь, не глядя под ноги и махать горящей дровиной! Огонь искрил, плевался угольками и искрами и всячески пытался сорваться с головни, будто знамя с флагштока!

- Я знаю путь! – крикнула Ксюшка, оборачиваясь. – Оно огня…

…боится.

Но договорить это она не успела.

Огонь над её головой вспыхнул таким пламенем, будто не дровина – ракетная дюза была в девчачьих руках! Заревел, вырываясь в небо и пробивая себе коридор в вышину!

Ксюшка завизжала, бросая от себя ветку и сжимаясь подбитой собакой.

Рванулись к ней уже одновременно – и Артём, и Леший.

А факел не упал. Будто что-то тянуло его вверх, сквозь бешено вскипающий вокруг чистого колодца, туман. Тянуло, тащило и потому он завис меж землей и небом – ровно посередине.

Леший успел первым. Подлетел, сграбастал девчонку, закрывая собой от жара.

Артём подхватил Ксюшку под мышки попытался оттащить назад – под защиту доброго, спокойного костра от ужасающего комка жара, как маленького солнца, зависающего над землей и стреляющего искрами во все стороны.

Но Ксюшка железно вцепилась в Лешего. Поскуливая, вжалась в его куртку – не оторвать! И пришлось смириться.

Леший, закрывая лицо от жара, попятился, оттаскивая студенточку от огня.

Огонь же вспыхнул сильнее, разрываясь на части – словно лоскуты на ветру, сжимаясь и крутясь, они полетели в разные стороны, чтобы рассеяться в темноте…

Глава 11. Рыжая

Ксюшка обошлась одним только страхом. Ожоги даже при тщательном осмотре себя не проявили. То ли так повезло, то ли и впрямь снова дурное место иллюзией одарило. Но страха мелкая поняшка натерпелась целый воз – не по её мелким силёнкам. Потому сидела теперь тише мыши, вцепившись в Игната и боясь оторваться от него даже на миг – огромный и ранее страшный Леший теперь казался ей самым надёжным защитником. Игнат, видимо, прекрасно понимал её состояние – может, профессионально оценивал, а, может и просто душевный настолько был мужик – но девчонку не гнал, сидел на бревне смирно, обняв хрупкие плечики и замерев, чтобы не спугнуть. Только вот взгляд у Лешего был красноречивей слов – костёр почти погас, оказавшись разворошённым и раскиданным по большой территории. И Артём молча взялся наводить порядок

И возвращая всё в рабочее состояние, он с раздражением размышлял на тему женской природы.

Женщины – они разные бывают, но есть среди них самые удивительные особи! Приведёшь такую в ювелирный магазин – так та безошибочно ткнёт пальцем в самую дорогую блестючину на витрине. Вот не глядя на ценник, не смотря на моду, не слушая советов продавца – но всегда без малейшей нерешительности, чётко и точно попадёт, да так, что ты ощутишь себя попавшим по полной! Или дай ей погонять ноутбук в стрелялки – так она не то, что его как-то поцарапает, нет, но вызовет такой зависон, что потом две-три недели будешь на пару с товарищами курить мануалы и вытаскивать из дыбаря волос седые выпадающие клочки. У таких женщин просто встроенный индикатор максимального вреда и безошибочно работающий GPS по наведению на самую опасную для окружающих мишень! Вот и Ксюшка – явно из таких. Это ж надо было схватить из костра не просто дровину, а такую, чтобы всё разворотить до самого основания! Так, что собрать полуобгоревший сушняк и снова затеплить костерок потребовало приличного времени!

А сама-то… Сама тихо угнездовалась у Лешего где-то под рукой. Вжалась мокрой щёчкой к его суровому шерстяному боку и замерла. И глазами только посверкивает, глядя, как убирают беспорядок. И шмыгает. Как мышка, после того, как опрокинула бутылку с молоком и вовремя смылась в нору…

В общем, когда костёр снова запылал, у Артёма уже не оставалось раздражения на «розовую поняшку». В конце концов – девчонка же. Что с неё взять…

Он молча сел напротив ребят, здраво рассудив, что неплохо погрелся работой и теплоотражающий экран за спиной ему пока не нужен, а вот обзор у группы будет больше, если смотреть всё-таки в разные стороны. Вдруг лиса или как её там снова полезет да ещё и с другой стороны? А открывающийся с этой позиции вид мёртвого детского тела его не пугал – не первый раз, не последний.

Думал, с чего бы начать, но Леший опередил. Убедившись, что всё сработано, как надо, молча, не поднимая руки от бедра, показал большой палец вверх – так, что Ксюшка и не заметила. И тут же, без перехода, обратился к студенточке:

- Это нечестно.

- Что? – испуганно вскинулась «больная совесть человечества».

- Вот это. Всё. – угрюмо ответил Леший. И ощущалось – он чуял, что должен провести «воспитательную работу», но вот умения не хватало да побаивался, что не будет доставать и такта.

И Артём пришёл на помощь:

- Нечестно бросать дело на полпути и не оправдывать ожиданий тех, кто тебе доверился, - мрачно сказал он.

Леший с облегчением выдохнул и кивнул.

Ксюшка поджала губы – то ли обиженно, то ли непонимающе. И пришлось дожать:

- Сама же говорила – Лиса Патрикеевна нас здесь неслучайно держит. Вот. Для этого и держит, Ксюх. Разобраться во всём этом. Найти мразоту эту, который девочек… Потому – идти нам некуда, Ксюш.

- Но, ведь… - начала студенточка, махнув рукой куда-то от костра к лесу, и тут же замолчала. Кажется, стало доходить.

Артём кивнул:

- Да, Ксюш. Вероятно, мы нащупали выход и отсюда можно выбраться. Но тогда мы уйдём не только из этого места. Мы уйдём из возможности докопаться и найти убийцу. Решить это можно только тут. И, кажется, только нам. Иначе бы не держало нас здесь…

- У нас гостья. – флегматично сообщил Игнат, остановившимся взглядом смотря куда-то за спину Артёму. – Зверическая сила.

Так он это сказал, что Артём всей душой воспринял ругательство. До судорожного окаменения мышц.

Ксюшка вздрогнула и нырнула Лешему снова под руку, а Артём резко обернулся.

Лиса стояла у кустов, едва различимая на их фоне. Такая же бледная и всклокоченная, словно перечеркнутая сотнями теней листьев и веток. Маленькая, худющая, жалкая. Совсем не так он себе представлял бы красавицу хитрованку из русских мифов, девицу-оборотницу, лесную стражницу. Ну да и сам понимал – не в сказку попал.

Лиса неуверенно топталась в тени орешника. Тонкая лапа, как спица, приминала землю и снова вскидывалась, чтобы повиснуть в нерешительности. Ломкая, худая, острая, тёмная. А морда тянулась к небу, судорожно вздрагивая огромным носом. Ходили ходуном грязные мокрые уши. То прижимались, то снова вытягивались вверх. Они казались огромными из-за того, что шерсть на голове и шее слиплась от влаги. Такие большие, непропорциональные, как локаторы. Артёму сразу пришло в голову сравнение – вылитый Йода. Если бы жил на мусорке и окрасился не зелёнкой, а в креативный оранж.

Лиса смотрела на них, они смотрели на лису. И тишину не тревожил даже треск костра.

От неожиданного вздоха рядом Артём даже вздрогнул.

- Похоже на бешенную, - поморщился рядом Леший.

Артём смолчал. Но товарищ явно был прав – похожа. Встреть по весне, так без зазрения совести навёл бы на неё охотников. Таких оставлять в живых – и лесную, и домашнюю скотину под опасность подставлять.

Лиса ощерилась и заиграла губами – будто тявкает. Только вот звуков не раздалось.

Леший миролюбиво развёл руки:

- Да ладно, ладно. Понятно – жизнь не мёд. Чё от нас-то надо?

Артём перевёл взгляд с одной на другого.

Лиса, подёргивая хвостом так, что зад колыхался из стороны в сторону, зыркала на человека, и то показывала зубы, то мирно опускала губу. А человек смотрел на неё с таким серьёзным видом, будто на переговорах военного совета слушал представителя противника. Одна беда – переводчика тут не было.

Игнат хмурился, всматривался в лисью морду, но и на его лице читалось беспросветное непонимание.

- Вот ни фуа-гра не понятно, - наконец вздохнул он.

Лиса заволновалась, начала суетиться – то в одну сторону лапами прыгнет, то тут же в другую. И хвост – туда-сюда – как маятник взбесившихся часов! Такое ощущение, что ровно по середине лисы кто-то вставил разболтавшийся шарнир и теперь весело мотает лисой, как ребёнок флажком.

- Ладно, ладно! – Леший вскинул ладонь, останавливая этот бешенный танец рыжей. – Что ты сердишься, мы уже поняли. Мы и сами того… этого бы поймали и того… Но тут, видишь, его нет! – он развёл руками и даже сделал вид, что осматривается, а после показательно пожал плечами: - Нету его тут! А мы – тут. Нагоа?

Лиса остановилась, села, морду вытянула к огню и людям, но хвост, как будто существовал отдельно – продолжил биться. В глазах рыжей бестии горело пламя. Такое, что – взгляни – и утянет! Сожжёт, как еретика, не оставив о тебе и памяти.

Артём как взглянул в эти тёмные, насыщенные огнём, глаза, так и замер. Будто тело стало не его, да и вовсе что-то делать, куда-то бежать, суетиться, дергаться, пытаться выжить – уже не его это. А его – это сидеть смирно, послушно, безвольно, вкушать невероятную, навалившуюся как снежная лавина, тишину, смотреть в хаос чёрного и рыжего, мечущийся перед глазами, и смиренно ждать. И краем взгляда или сознания заметил, что и Леший рядом так же замер, пялясь на лису и оплывая, будто засыпающий. И вроде надо бы шевелиться, делать что-то, но такая тоска и усталость навалились… что вот прямо сейчас – гори оно всё ярым пламенем! И сам гори. Не подняться, не двинуться, даже не закрыться руками от приближающейся беды…

А глаза лисьи перед взглядом вырастали в размерах, пухли, словно распирало их от яростно мечущегося внутри огня. Становились огромны, так, что закрыли весь мир.

И в биении огненного пламени стал угадываться силуэт. Не огонь это, нет – лиса эта бешеная мечется, безумно скачет и носится за своим хвостом, пытаясь укусить или вовсе оторвать! С оскаленной морды капает огненная слюна, в глазах туманится рыжая пелена безумства…

А в кольце этого сумасшедшего дикого танца едва заметными тенями мелькали фигуры детей. И маленькие искорки световозвращателей горели, как звёздочки…

- …ты не понимаешь?.. Мы отсюда, вот, не сможем ничего сделать! Мы сами хотим, - слышишь? - хотим добраться до этого гада! Но пока мы не выйдем – это невозможно. Выпусти нас – мы обратимся в полицию и его найдут! И посадят гада! Лет на двадцать!

Артём потряс головой, вышвыривая из сознания заволакивающий туман чёрного с рыжим и, с трудом сконцентрировавшись, посмотрел вперёд.

Нет, не привиделось.

Лиса всё так же сидела перед ними, всё так же мотался рыжий хвост, всё так же рядом застывал Леший, тоже с трудом приходящий в себя. Изменилось только одно – Ксюшка.

«Поняшка» времени зря не теряла. Она успела выбраться из-под тёплой опеки Лешего, добраться до лисы, сесть перед ней на корточки, и, глядя ей глаза в глаза, теперь старательно уговаривала, как могла бы, наверное, говорить с ребёнком...

Но лиса нервно дергала хвостом, пряла ушами и беспокойно дёргала губами, от чего то показывала, то скрывала клыки, а длиннющие усы дёргались, ни на секунду не замирая.

Артём облизал пересохшие губы. Вроде и не было в этой картине ничего страшного – уж явно она была спокойнее, чем многие, видения, выпавшие в этот вечер! – но невероятная пугающая схожесть сквозила от ощущения магнетизма между глазами Ксюши и лисы. Такое же оно было – густое, насыщенное, с предвкушением ужаса – как и между взглядами недавно умершей девочки и лисички, найденной ею в кустах орешника…

Ксюша обернулась и утомлённо махнула рукой:

- Ну, никак… - уныло сообщила она и снова повернулась к лисе: - Лисанька, ну, пожалуйста…

Лиса фыркнула, выгнулась дугой, оскаливаясь, да так, что шерсть на загривке встала дыбом похлеще львиной гривы.

- Ой! – вскрикнула Ксюша, от неожиданности опрокидываясь на спину.

А лиса прыгнула – вперёд, к костру.

И растворилась прямо в воздухе…

А вместо неё до них долетел порыв ветра – мощный плотный удар, будто взрывная волна. Даже пришлось зажмуриться и задержать дыхание.

Когда Артём попытался открыть глаза – не смог. Солнечный свет заливал так, что и сквозь опущенные веки слепило. С отвычки после долгого сумеречного зрения.

Проморгался, из-под ладони глянул вокруг.

Первое, что ощутил – жарко печёт, да так, что от куртки пошли лёгкие дымки – мгновенно почти высыхала. Летний день в самом разгаре!

Светлый лес. Такой светлый, что кажется – каждый лист покрыт лаком и отражает солнце. Осины стоят такие, что чудятся святыми – настолько толстые стволы, что в жизни ни разу не видел таких древних деревьев! Осины обычно лет шестьдесят поживут и умирают, подточенные древесными хворями. А здесь! Словно в старую дубовую рощу зашёл, да только стволы – белёсые и высокие, как мачты. Перед ними кусты орешника кажутся вовсе низкорослыми. Хотя тоже – если приглядеться – здоровые, с блестящими листьями, сильными стволами. И трава вокруг… мурава. Высокая, не тронутая.

- Ну не сбруя себе хомут, - проворчал рядом Леший. – Это мы где?

Артём покосился.

Игнат уже держал возле себя Ксюшку. Та, как планетка с малой массой, попав в его поле тяготения и ответственности, каждый раз, как что-то происходило недоброе, сразу оказывалась где-нибудь с ним рядом. То просто приникнет, то даже под руку залезет от беды подальше. Артём лишь поморщился – и можно бы обидеться, но кроме себя, получается, и не на кого, и можно попенять на судьбу, что обделила, но тоже получается, что и не просил – никогда «поняшку» всерьёз не воспринимал. Ну, девчонка и девчонка, наивная простушка, без фигуры и мозгов. А вот вьётся теперь возле другого и как-то от этого на сердце корябается, будто чаинка, к горлу приставшая – ни туда, ни сюда.

- Скорее сейчас более правильный вопрос – «это мы когда»? – философски поправил Артём.

И обернулся.

Там, где должен был раскидываться над стволом поваленного дерева, тент, стоял врытый столб. Нет, не столб. Стояла доска, высотой в полтора человеческих роста, шириной почти с локоть, украшенная резьбой и краской, к основанию истончённая, а поверху резная зубцами.

Сразу привлекали внимания резные формы на крашенной голубым цветом доске. Круг, резанный дугами, словно катящееся лохматое солнышко, был в самой середине. Крашенный алым, да так жирно, что краска маслянисто блестела под солнечным ярким светом. К кругу снизу вверх тянулась широкая дорожка – словно стебель. Зелёная, но тоже с резьбой – мелкими рубчиками. А обняв красный круг, как оберегающими ладонями, эта дорожка расходилась в две дороги потоньше в разные стороны от него – до самых краёв верха доски. То ли это цветок такой странный был, как дети порой тюльпан рисуют – зелёная ножка и два зелёных листа, а посередине красный бутончик. То ли козёл или баран на выпасе – красный лоб, зелёные рога и длинная борода. В общем, смысл резьбы оставался неясен. Зато сразу ясно – кумир этот не брошенный, а стоящий тут с вниманием и заботой жрецов.

О том же говорил и алтарь - у подножья доски лежали, собранные невысокой площадкой, плоские камни. По середине, ровно под идолом, пролегала дорожка синего цвета. А по обе её стороны высились две кучки, прикрытые свежесорванными огромными листами лопухов – ещё не потерявшими свой мягкий мятный цвет на нижней стороне, сейчас пригреваемой солнышком.

А в том месте, где должен был быть костёр в их времени и пространстве, огонь и пылал – ровно перед алтарём он мирно горел меж каменных булыжников на осиновых дровах, пуская вьющийся дымок с травяным ароматом. Дрова, уже приготовленные в очаг, лежали рядышком ровной поленницей. Но это были чужие дрова – хорошо напиленные на ровные чурбачки и поколотые добрым топором.

Артём судорожно огляделся. Да, место явно было в почёте и строго хранимо. Но в этот момент рядом не было с ним никого – лес вокруг, трава почти не примятая, исключая малую тропинку, да и ту тонкую – для одного человека. И птичье щебетание из осинника…

- Как-то не так я кумиров себе представлял, - задумчиво сказал Леший, рассматривая идолище.

- Я тоже, - хмуро отозвался Артём, нервно оглядываясь – всё казалось, сейчас лиса вынырнет из лесу. Да неизвестно ещё – в каком образе. Или разгневанный жрец с серпом наперевес…

- Это что, - ткнул наверх Леший, - зубы лисячьи? В смысле, её нижняя челюсть?

Ксюшка под его рукой возмущённо фыркнула:

- Да ты что! Какая челюсть! Это же прялка! Обычная прялка! Ну, на которой пряжу делают.

Артём по-новому взглянул на идола. Прялок в своей жизни не видел, но по музеям ходить в школьные годы доводилось, поэтому уж совсем не удивился.

Идолище действительно чем-то походило на прялку. Точнее на одну её деталь – ту, которая должна была бы торчать вверх, где и на самой вершине, на зубцах, размещали клубы шерсти, из которой сплетали шерстяную нитку на веретено.

- А чего она такая большая? – угрюмо поинтересовался он.

- Да вы чего? – удивилась Ксюшка, выбираясь из-под заботливой, но тяжёлой обнимающей руки Лешего, и становясь напротив, чтобы видеть обоих и, оглядев, спросила как-то совсем по-детски обиженно: - Вы книжек, что ли, не читаете, мальчики?

- Букварь читал, - буркнул Леший.

Артём усмехнулся и сообщил со своей стороны:

- Инструкции читаем. По технике безопасности.

Ксюшка подняла глаза в небо, кажется, молясь всем богам за тугодумов, и снова начала свою просветительскую деятельность, надеясь до них достучаться:

- Мальчики, но это же просто! Ну, в школе же проходили славянских богов…

Артём не стал напоминать о том, что все они проходили разные школы, и даже – о, ужас – в разное время. И каждому досталось совсем разная толика знаний о славянских богах. Про себя мог сказать точно, как на допросе Иван Васильевич, меняющий профессию – греческих богов знал, римских богов знал, славянских - не знал. Но упоминание немного покоробило: он-то искренне считал, что в его время образование давалось школой значительно лучше, чем для последующих поколений. В том числе, для одногодок «поняшки». А она эдак легко нос утирает. Сказки рассказывает, в идолищах разбирается…

Глава 12. Прялка

- В общем, так, - напряжённо прикусила губу Ксюшка. Явно поняла, что уже не просто сказки сказывает – в таком месте и после всего, что пережили, любая сказка уже видна, как быль. И рассказывать её нужно осторожно, не приврав и не убавив. – Прялка была не просто рабочим инструментом. Она была священной. Потому что очень ценными были ткани – без них сложно было выжить. Прялку украшали орнаментом. На ней рисовали, вроде как, рождение Вселенной… священное дерево мира, на котором все миры запутались в кроне – живой, мёртвый, ну, не помню точно какой ещё, - она сморщила носик. – Потому что считалось, что эта часть прялки - вроде как ладонь бога. И на ней такие морщинки – ну, линии судьбы…

Артём внимательно пригляделся к рисунку. Потом исподтишка приоткрыл свою ладонь и глянул – ну никак не совпадало! Если не считать самое мясистое место у запястья – там и вправду тянулась вверх сперва одна складка, а после расходилась на две. Но вот уж точно чего там не было, так это солярных символов – никаких тебе кружочков и свастик. А на прялке они точно были.

- Поэтому она так похожа своим рисунком на ладонь. Но не простую, человеческую, а особенную, божественную, такие ещё, видели, наверняка, амулеты на удачу продают? Ладонь Фатимы называется. Там ладошка с двумя отогнутыми в разные стороны пальцами – будто два больших пальца на ней и три обычных, а в центре глаз. Вот… Тут так же, видите? Только не глаз, а кружок-спиралька, а вместо отогнутых пальцев две дорожки в разные стороны…

- Вижу, - коротко отозвался Артём, потому что Ксюшка смотрела так невинно и несчастно, что нужно было срочно выручать.

Ксюшка выдохнула, успокаиваясь, что её всё-таки слушают, и продолжила частить:

- Прялку ставили умершему человеку на могилу, как памятник. Ну, то есть… просто сперва памятников не было, их вообще сначала ещё не придумали, и поэтому ставили прялку, чтобы видно было, где человек похоронен. А на ней рисовали знаки, к его жизни подходящие. Ну, там, если воин – то один знак в кружочке, если работник – другой, если женщина…

- Получается, - перебил Игнат. – что мы сейчас на могиле? И могиле кого-то очень-очень большого? Раз такая прялка…

Артём безотчётно сделал шаг назад. Не из страха – из искреннего нежелания стоять на чьих-то останках, выражая им этим непочтение. Каким бы тот человек не был в жизни…

Ксюша замерла, приоткрыв рот, задумалась и тоже сделала три шага от идола. И только там, оказавшись за спинами мужчин, неуверенно сказала:

- Ну… необязательно. Прялку ещё и во всяческих обрядах использовали – в гаданиях, в лечении, во всяком разном…

Леший покосился через плечо на Ксюшку, потом кинул взгляд Артёму – мол, понимаешь?

Артём не совсем ещё понимал, но ощущение поймал вполне ясное и знакомое по десяткам посещений кладбищ. Поэтому коротко кивнул товарищу.

- И чей это знак? – поинтересовался Артём.

- Ну, - задумалась Ксюша, не высовываясь из-за плеча Лешего. – Я точно не знаю, это же не моя специальность вообще-то. Ну, мне кажется, что тут нет особых знаков. Тут просто нарисовали символ судьбы. Просто считалось, что богиня какая-то где-то на небесах прядёт нить жизни для каждого человека на такой же прялке, только божественной, - поторопилась пояснить Ксюшка. – А потому прялка стала символом этой самой богини судьбы.

- Которая ещё и к тому же может прикидываться лисой, - закончил за «поняшку» Артём.

Ксюша пожала плечами:

- Ну… да, - покусала она губы. - Лиса Патрикеевна.

- Мокошь, - коротко поправил Леший. – Богиню судьбы зовут Мокошь.

Ксюша снова наморщила лоб и задумчиво отозвалась:

- Нет, но это же, вроде, так народ зовут. Мокошь. Или Макошь. Или…

- Мокша, - поправил Леший безучастно. – Народ зовут мокша.

- А-а-а, - протянула «поняшка», уважительно смотря на Игната: - Я спутала. Похожие, просто, слова…

- Похожие, - вздохнул Артём, вставляя свои «пять копеек». – И, видимо, не просто так. Они оба от одного корня. От того же, что и слово – мокнуть. Промокать, пропитываться влагой и утекать. Но знаете, что ещё забавно?

Внезапно сделалось всё равно. Как снизошло на него помутнение рассудка, которого так долго опасался, но, вместо тяжести, сделалось спокойно и легко. Как перешагнул грань. То ли страха, то ли рассудочности. Влёгкую шагнул, сразу перемахнув за невидимую линию, и став совсем другим. Легче облачка, спокойнее смертничка.

- Что? – с подозрением глянул Леший.

Артём безудержно улыбался, щурился на солнышко. Словно в отпуск приехал позагорать на лесную полянку и, расположившись тут со всем комфортом, теперь читает лекции неожиданным попутчикам.

- А то! – усмехнулся он. – Что есть на Востоке такое понятие ещё – мокша. И значит оно, не много не мало, а освобождение от всей этой жизненной круговерти, от колеса судьбы, в котором каждый человечишка вертеться. Ну, или бегает, как хомячок стероидный, крутя колёсико. Бегает, бегает, чтобы постепенно постичь все тайны бытия, оторваться от бытовухи, от страданий и желаний и стать высшим существом. Такова, вроде, цель каждого, но есть нюанс, как понимаете – все условия нашего мира сделаны так, чтобы стероидная зверушка из своей клетки-колёсика не сбежала. Так что цель есть, лапы двигаются, а вот прогресса нет. А мокша, ребят – это когда вдруг случается какой-то такой щёлк в голове, как зажигалкой чиркнули, загорается огонёк, и всё – клетка растворяется в пространстве. Ну или человек исчезает из нашего мира и становится полностью свободен от него и от судьбы. Ну и от богини судьбы, получается тоже…

Все трое неосознанно посмотрели на стоящую на поляне доску-идола с лицом-ладонью. Солнце играло бликами на его поверхности. Голубое поле, красное солнышко и зелёная дорожка – из одной в две… И хочешь не хочешь, а поверишь, что всё в жизни неспроста. И что в начале было Слово.

Легкий ветерок пробежал по поляне. Зашуршали листья на орешнике, загудели стволы осин, прилегла и тут же выпрямилась высокая трава.

- Мы где-то на верном пути, - медленно сказал Артём. – Но остаётся столько пустот… Не хватает знаний…

- Сейчас бы интернет, - печально протянула Ксюшка.

- Увы, - развёл руками Артём. – Звериная сущность нас лишила выхода к достижениям человечества. Вероятно, не хочет рисковать и допускать к средствам связи и банкам данных…

- Нет, - отозвался Игнат, задумчиво подходя к идолу. – Просто то, что мы должны найти и понять, уже давно потеряно человечеством…

Он опустился на четвереньки перед столбом и поднял лист лопуха с правой части алтаря. На плоских камнях, уложенных без склеивающего раствора, стояла глиняная чаша.

- Подношения, - прокомментировал Леший.

Артём не удержался и подошёл ближе, разглядывая дар древнему божеству. В чаше, перемешено, лежали зёрна.

- Греча, просо, пшено, ячмень, - перетёр на ладонях зернышки Игнат.

- Каша «дружба», - угрюмо пошутил Артём.

- Да нет, - покачал головой Леший. – Тут, скорее, задание для Золушки… Пока будет зёрна перебирать – ничьих нитей не оборвёт.

- Может быть, - уважительно кивнул Артём.

Иногда порядок мыслей Игната просто пугал – словно из-за угла вдруг появлялись новые пояснения и загогулины размышлений, такие, что от неожиданности мог хватить удар.

- А тут у нас… - Леший потянулся к второму листу лопуха и приподнял его.

И как на грех, именно в этот момент Артём почувствовал за спиной приближение – Ксюшка не удержалась и тоже решила осторожно приблизиться - вроде и к Лешиной защите поближе, и ко всему интересному, что без неё делается.

Артём резво развернулся, закрывая собой вид, схватил девчушку за плечи и повернул от себя:

- Не надо тебе смотреть! – внушительно шепнул ей на ухо.

И пока девушка, подрагивая, стояла, только сглатывая, будто никак не проглотится в горле комок подбегающей тошноты, сам поглядывал назад, на Лешего. Под вторым лопухом тоже оказалась чаша. Только лежала в ней лесная голубка с оторванной головой и выпотрошенным брюхом – сизыми, уже пристывающими червяками лежали кишки на сизых пёрышках.

Игнат рассмотрел подношение, покосился на Артёма, уверился, что тот увидел тоже, и аккуратно накрыл чаши лопухами, как было, и отступил от алтаря. И только после этого Артём отпустил Ксюшку. Та без сопротивления позволила подошедшему Лешему перехватить себя и увести от идола подальше.

А Артём остался. Оглядывал алтарь, очаг и доску, всё надеясь, что какие-нибудь мелочи не заметил и вот сейчас, стоит ещё чуть поднапрячься, и увидит, а следом и сразу поймёт – что здесь и почему так.

Подношения наводили на нехорошие мысли.

- А Мокошь – богиня ещё чего? – угрюмо поинтересовался Артём.

Как-то не вспоминалось, чтобы у славян были Норны как отдельный вид богов. Все боги славян, которые вспоминались по сказкам, фильмам и мультикам ещё советской эпохи, да и более позднего времени, были какие-то рафинированные и идеализированные, и вовсю занимались только вопросами мирного регулирования. По этим представлениям получалось, что славянские боги сплошь и рядом в подношения имели только продукты питания, а кровавые пиршества и прочее, связанное с гибелью кого бы то ни было, это всё официальная история выносила за скобки, оставляя на совести зарубежных всяких божеств. А тут… дар природы уже начинал подванивать смертью…

- Плодородия, - шмыгнула носом Ксюша. – И женских ремёсел.

Артём только покачал головой. Подношения никак не соотносились с зоной обязанностей богини.

Тень на идол набежала неожиданно. Густая, смоляная тень.

Поднял голову – небо дрожало от сдерживаемой силы. Со всех краёв над ними наползали тучи. Быстро закрывая всё пространство небосвода, видимое с поляны. Клубились рваные края, густела чернота, сходясь ровно над ними. Будто где-то там, в вышине, ровно над идолом, кто-то проколол голубой купол и в маленькое отверстие вылились свет и благо, а на мир рухнула чернота непогоды.

- Ну и, блин-каравай! – сквозь зубы выдавил Леший, быстро сбрасывая успевшую подсохнуть куртку и привычно заворачивая в неё едва пискнувшую Ксюшку и подгоняя её под орешник и наиболее высокую осину – какая-никакая, а защита!

Артём поднял воротник – у него не отдать нечего Ксюшке, не самому что ещё накинуть. И только смотрел в небо с тоской и обречённостью. Эх и кузьмила Лиса Патрикеевна! С такой черноты вниз может рухнуть многотонными потоками воды…

Он успел только добраться до Лешего и Ксюшки, как темнота стала всеобъёмнейшей – просто резко словно кто-то рубильником щёлкнул, выключая свет. И тут же ударила гроза!

Вспышка резанула по глазам.

Мгновением синих бликов на окружающем мире. Словно выкрашивая мир в жуткое потустороннее сияние. Голубые трава и листья. Слепящая синь краски на идоле. Сизые лица друзей. Индиговая тьма над головами.

И тут же грохнуло!

- Ё! – ахнул Артём, приседая и закрывая голову руками.

И рядом также припал к земле Леший, силком придавливая вниз Ксюшку.

Шарахнуло так, словно прямо над головами разорвался снаряд! Ощущение, будто по макушке приложили толстой палкой с большим ускорением. Уши заложило, хоть вытряхай из них осколки барабанной перепонки! Артём открыл рот, привычно стиснул нос у переносицы, восстанавливая слух.

Над головой ещё шли ворчливые раскаты, а первые капли уже стали падать на землю.

И Артём замер, смотря на их мокрые следы на камнях алтаря. Дождинки объёмом с мензурку падали и расшибались о серую поверхность, оставляя за собой пятна влаги, которые не каждым листом лопуха прикроешь…

А потом такая дождинка упала Артёму на ключицу. Как будто кто-то недружески по плечу приложился…

И ещё одна… И ещё…

- Сидеть! – рыкнул рядом Игнат.

Артём покосился. Леший держал на Ксюшке свою куртку за воротник, так, что она крышей повисала над её головой. От ударов водяных капель спасёт. Если не усилится, конечно. А вот от замерзания и промокания нет. Поэтому Артём быстро глазами показал товарищу свои намерения – в лес!

Леший кивнул, что принял. Остался с девчонкой, а Артём зайцем ломанулся в орешник. Пока ещё не накрыло водяным потоком так, что не выберешься.

В такой же ситуации хорошо бы иметь над собой защиту из дерева с наиболее плотной кроной, но и, при том, не сильно-то высокого и не шибко гнилого – чтобы и молнией не поцеловало, и ветром не завалило. Потому и нужно в зоне, которая ещё пускает, найти такое дерево и…

Артём вывалился из орешника в осинник и… шагнул снова на поляну.

Лиса, как издевалась – доступная зона леса стала вокруг поляны ещё меньше…

Словно загонщик, обвешивающий мир верёвками с флажками, «зверическая сила» методично закрывала им всё больше возможностей, планомерно выдавливая… куда?

Посмотрел на Лешего с Ксюшкой на другой стороне поляны. Чтобы до них добраться по кратчайшей – идти через идола. И очаг. Странный, неправильный костёр – горит, хотя дождь усилился, теперь колотя по земле, как отбойный молоток.

А шум дождя неприметно превратился в гул. Прохудился небесный свод, выдавая в минуту месячную порцию. Так, что чуть времени прошло – а уже весь мокрый сверху до низу. По коже под одеждой потекли струйки, и плечи и голову будто заяц-каратист из мультика «ну погоди!» отмассажировал.

Артём шагнул на поляну и… тут же сдал назад.

На землю обрушился град.

По голове долбануло – как палкой шарахнули. До искр из глаз и злой, обжигающей боли! Вскинул руки, закрываясь, и с паникой огляделся.

Льдышки в размер грецких орехов обрушивались грозным гулким потоком, прибивая траву к земле, с хрустом ломая ветки кустов и деревьев! Чаши с подношениями размолотило в первые же секунды – на черепках, рассыпавшимся зерне, лопухах и растерзанной тушке лежали градины. И белыми льдинками покрывалась земля…

Глянул вперёд. Леший прижал Ксюху к себе, закрыл её голову руками, навис над ней, скрывая от непогоды, и теперь хмурился исподлобья – с волос сбегала вода, на каждый удар градин по телу, он щерился, как матёрый волчара, готовый к нападению. Артём себя чувствовал, пожалуй, так же.

Скинул куртку – сгорел сарай, гори и хата! – всё равно мокрый насквозь. Поднял над собой, прикрываясь, растянул её над головой. И пошёл через поляну – к товарищам. По куртке долбило, гул дождя и града заполнял всё пространство вокруг. В голове одно оставалось: дойти, Лешего и себя прикрыть курткой – авось продержаться. Такой дождь не может идти долго…

Под ногами, под промокшими насквозь и хлюпающими ботинками хрустели и катались ледяные катышки. И их становилось всё больше. И лужи становились шире и глубже. Мокрое тело стремительно замерзало. Руки опаляло болью от ударов града и дождя. Губы сводило.

Проходя мимо идола вдруг понял – от него идёт тепло. Странное, нереальное, но очень ощутимое замёрзшим телом в охлаждённом воздухе поляны. И от него шло неровное свечение голубого, красного и зелёного, играло переливами, будто северное сияние.

Снова шарахнуло молнией.

Вспышка ударила по глазам, а гром оглушающе сдавил голову.

Показалось, что потерял ориентацию в пространстве – повело, ноги ослабли. Попытался выпрямиться и тут же понял – нет, не в вестибулярном аппарате дело! Земля ходила ходуном.

- Артём! – рявкнул Леший.

Он недоумённо обернулся, пытаясь удержаться на ногах.

Товарищи смотрели на него с ужасом.

Или – не на него?...

Обернулся.

Идол медленно погружался в землю. И там, куда он уходил вниз, уже появилась земляная воронка, быстро наполняющаяся водой и ледяными шариками градин. Земля размокала, потекла грязевыми потоками. Побитая трава, плавала в жиже, словно волосы утопленника. И на всё это сверху валились с грохотом потоки воды и льда.

Он успел только рвануть от идола, но, сделал шаг и всё! Увяз! Земля прямо под ногами стала раскиселиваться, внезапно из тверди став топью! И левая нога ухнула в эту земляную «сметану».

Дёрг! Дёрг! Бесполезно. Чавкает дрянь и не отпускает!

Стопу засосало в грязь уже почти под колено, а круг ямы под уходящим в землю идолом всё рос. Ещё чуть – и края ямы набегут на него.

А нога всё тонула…

Артём упал на колено, вцепился руками в землю и попытался выбраться ползком.

Дёрг! Дёрг! До боли в напряжённых сухожилиях. До рези в выкрученном голеностопном суставе.

Тщетно.

- Ых! – рявкнул Леший, махом закутывая Ксюху и отталкивая дальше в орешник – и под защиту листьев, и от ямы подальше. А сам кинулся на помощь.

Подлетел, схватил за руки. Потянул так, что, кажется, сейчас разорвёт!

Артём взвыл, чуя, что тело звенит натянутым жгутом.

Но тут же жижа сдалась и выпустила.

Не удержались оба – и Игнат повалился на спину, и Артёма выбросило на него. Так неудачно, что подбородком влетел во что-то твёрдое – то ли руку товарища, то ли камень, - прикусив внутри щёку до острой боли. Кучей-малой, как два борца на народных гуляниях, оба завалились на землю. И тут же подскочили.

- Ять! – рыкнул Леший.

И было от чего.

Яма вокруг идола стала огромной – крутилась воронкой грязевая жижа вокруг уходящей под землю прялки. Несло, кружило траву, ледяные окатыши, камни. И залитый грязью до неузнаваемости треккенговый ботинок.

Артём опустил взгляд на ноги. Точно. Его ботинок. Снятый с ноги рывком. Земле откупной за свободу…

- Дёру! – сквозь гул и грохот едва различимо рявкнул над ухом Леший.

Артём вздрогнул и бросился за товарищем. Потому что грязевая воронка ширилась с неимоверной скоростью.

Кинулись к орешнику, у которого стояла скукожившаяся и плачущая «поняшка».

Не добежали.

Сперва подсекло ноги под Артёмом.

И крикнуть не успел – просто вдруг твердь стала жижей, а так стремительно потекла под ногами в сторону идола, под уклон, закручиваясь по спирали… Артём рухнул, выставив руки и, в попытке удержаться, заскрёб землю, срывая ноги, пытаясь захватить хоть какой выступ, камень, корешок, травинку! Хоть соломинку!

Но всё, что попадало под руку, тут же становилось шатким и утекало из-под скрюченных жаждой жизни пальцев вниз, не давая опоры.

Артём взвыл - чуть дальше, но беда догнала и Лешего.

Игнат внезапно вскинул руки и обрушился на грудь – ноги из-под него стремительно утянуло в яму. И он повис так же распластанный на наклонной стенке, залитой грязевой жижкой, бессмысленно пытаясь выплыть против течения и успеть схватиться за край.

Голова Артёма ещё была достаточно высоко, чтобы он успел увидеть, как дрожащая и жалкая Ксюшка бросила мужскую куртку и, невзирая на град и дождь, кинулась навстречу яме, отчаянно и бесстрашно протягивая к Лешему руки, пытаясь его ухватить.

А потом Артёма утянуло ещё ниже, туда, откуда только ноги Лешего и были видны.

С неба падали потоки воды и града. Вокруг тела клубилась бешено вращающаяся грязь, утягивая по спирали вниз.

И он с предельной ясностью осознал – всё.

Идола уже не было над поверхностью. И у самого под подбородком плескалась земляное месиво. И всё стремительнее затягивало в воронку.

Стиснул зубы и зажмурился перед самым-самым. А когда грязь захлестнула лицо, он ещё услышал тонкий девичий визг ужаса и в ответ - лешевский рык отчаяния.

Глава 13. Договор

Артём с трудом распахнул глаза. Щёки горели, аж полыхали, так от души по ним прошёлся Игнат. А ещё и во рту острой болью саднило и гулял по языку солёный вкус крови. И всё тело ломило, будто через мясорубку пропустили.

Но одно было хорошо – ещё ничто не закончилось.

Потому что над ним расстилалось всё то же туманом затянутое небо, вокруг высился тёмный суровый лес, а по центру поляны оставались нетронутыми костерок и распахнутый тент.

Артём облокотился на руку и приподнялся с земли. Огляделся.

Ксюшка сидела на бревне, закутанная в куртку, грела руки у мелкого огня и всхлипывала, то ли совсем рассопливившись, то ли пытаясь не разреветься. Игнат угрюмо суетился по лагерю, собирая с земли разбросанные неведомой силой дрова. Вот в очередной раз наклонился, подбирая дровину, но вытянул из травы кроссовок и тут же перебросил его ближе к Артёму. Тот, преодолевая сопротивление подмерзающего тела, сел и подхватил находку. Оглядел – кроссовок был не отличим от своего побратима, верно сидящего на правой ноге. В меру ношенный, в меру грязный, в меру мокрый. Левая же нога Артёма красовалась уже порядком загрязнившимся носком.

Артём вздохнул и напялил кроссовок на стопу.

Холодно. Мокро. Противно. И, вдобавок, кажется, всё-таки голеностоп потянул, когда пытался выдернуть ногу из грязевого капкана…

Поднялся и, подхрамывая, добрался до костерка. Плюхнулся рядом с Ксюшкой.

На бревне рядом обнаружил и свою куртку. Накинул – теплее, конечно, не стало. Неприметно для Ксюшки в сторону сплюнул мешающую кровь изо рта и стал негнущимися руками заниматься костром. Сложить в пышную, воздухопроницаемую конструкцию поломанные ветки, поддуть снизу, ну и, конечно, собранную с тента воду в консервной банке приладить к огню для обогрева.

Игнат ещё некоторое время суетился, собирая дрова и согреваясь работой. После сел напротив у костра и глянул исподлобья испытующе.

Артём вздохнул. Собрать мысли в кучку становилось всё сложнее.

- Лиса. Лиза. Убийца. Мокошь. Капище, - поморщился Игнат. – И что на выходе?

Артём пожал плечами. У самого в голове был уже хаос и усталость.

- Если она так хочет нас вывести на след, то как-то хреново у неё это получается, - снова сплюнул он в сторону. Во рту так и ныло. – Мозги уже набекрень от всей этой херни… А просвета так и не видно!

- А может, - робко, тихо сказала Ксюшка, не отрывая взгляда от огня. – Может она так хочет, чтобы мы немножко сошли с ума?

- У неё не немножко получается, - проворчал Артём. Но тут же задумался: - Как ты там говорил, Леший? Разные точки зрения у нормального и безумца? А логика – одна? Над водой или под?

- Ну да, - неохотно отозвался Игнат. – И чё?

Артём усмехнулся:

- Нас не путают со следа, нас наводят на логику нелюдя, который убивал девочек. И, судя по всему, то, что рыжая хотела нам сказать, она уже сказала…

- Я по еёвски не понял, - буркнул Леший, подбирая длинную палку и начиная привычно ковыряться в саже вокруг костра.

- Я тоже… - тихо шмыгнула носом Ксюшка.

Артём поёжился от пробирающего холодка и обхватил себя, сберегая тепло, и подсел ближе к костру. Хотелось снять кроссовки и вытянуть ноги к очагу, прогревая закоченевшие ноги. Но останавливала мысль о том, что в любой момент опять придётся подхватываться, бежать или бить, стараясь выжить.

- Мы знаем, что здесь было капище, - медленно, преодолевая желание свернуться клубком и зависнуть в полудрёме, сказал Артём. – Алтарь богини судьбы. Жизни и смерти. Знаем, что тут убили ребёнка. Можно было бы предположить, что это ритуальное убийство, но… нет, не было тут какого-то особенного ритуала. Просто убили и всё. Значит, это не жертвоприношение…

И задумчиво завис, вглядываясь в пляшущий на дровах огонь.

- Может, наоборот, - неуверенно встряла Ксюшка. – Может, он хотел не жертву принести, а богиню этим… как-то… унизить?

Артём почесал щёку о гудящее после ударов градин плечо.

Логика в этом была. Извращённая, страшная, дикая, но – логика. Ведь что может унизить и взбесить богиню Жизни и Смерти больше, чем нелепая гибель только начавшейся судьбы?

- Вариант, - вдохнул он. – Но для чего?

Ксюшка пожала плечами, но продолжила, приободрившись:

- Но он же псих, да? Может быть, он так хочет ей отомстить за его собственную сломанную судьбу?

- И что нам от его тёрок? – усмехнулся Леший.

Артём вздохнул – действительно, от понимания тех или иных мотивов поступков бешенной твари, убивающей девочек, легче его вычислить не становилось.

- Мне кажется, - осторожно сказала Ксюша, - что он неспроста выбирал девочек с именем Лиза… И дело тут не в лисе. А в нас… в поисковиках. Ну, у нас же тоже всё близко по звучанию? И название отряда, и вот ещё - звенья носят названия «лиса»…

- Хм, - Артём в задумчивости взялся массировать болеющее от ударов плечо. – Лизой всё началось и Лизой всё должно было закончиться? Поэтому всё так похоже? Лиза, лес, осень…

- Может быть, - кивнула Ксюша. – Но только – что закончиться? Какой-нибудь личный кошмар? Например, сам детей потерял и хочет так с себя снять эту боль…

Леший откашлялся в кулак и, не поднимая взгляда, негромко включился:

- Психи, которые личных тараканов выгуливают, обычно тихие. А здесь слишком много сделано всякого… нехорошего… для всех. Тут больше похоже на комплекс бога…

- Не понял, - отозвался Артём.

- Ну… - растерялся на миг Леший, - Это когда человек себя богом считает. Вроде как однажды проснулся и понял, что он уже бог. А остальные – человеки. Поэтому он всемогущ и непогрешим, а остальные только тлен вокруг. А ему обязательно тогда нужно что-то особенное сделать, чтобы доказать своё божественное предназначение…

- А разве тогда он бы не делал это открыто? – засомневался Артём.

Леший пожал плечами:

- Психи разные бывают. Одни вскрываются сразу. Обычно юные, у них, лет до двадцати ещё мозги так работают под влиянием гормонов, что им любая угроза кажется – ежовый хвостик. А вот те, кто старше, они уже пообтесались обществом, поэтому чуют, что, если открываться, то только уже после того, как всё получилось и ты, вроде как, великую миссию свою выполнил и можешь уже спокойно принимать дары и восхищение паствы… Такой вот зверездец…

- Понятно, - кивнул Артём и задумался. – Допустим. Тогда, в принципе, понятно, почему Моко… - он дёрнулся – показалось до холодка на загривке недобрым называть имя богини судьбы вслух в таком месте и в такое время, стрельнул взглядом по орешнику вокруг и поправился: - почему с Лисой у него такой конфликт…

- Конфликт богов, - хмыкнул Леший.

Звучало это и забавно, и страшно одновременно.

- И в этом противостоянии почему-то Лиса не может справиться сама… - задумалась Ксюшка.

Артём и Леший переглянулись.

А, ведь, верно. Получалось, что великая Богиня Судьбы, способная одним махом незримых волшебных ножниц смахнуть нить любой судьбы, вдруг оказывалась не вольна просто-напросто навести на след убийцы полицию или банально оборвать его жизнь каким-нибудь внезапным инфарктом или падающим с крыши кирпичом… Почему?

- И ведь он это тут делал, - растеряно обернулся Леший. – Прямо тут!

Артём провёл кончиком языка по внутренней стороне щеки. Ранка горела, уже не наполняясь кровью, но набухая и отекая болью. Сбивала с мысли, вгоняла в лихорадку.

- Получается, что даже в своём капище, Лиса не в силах его наказать, что ли? – хмуро огляделся Артём.

- Или не имеет права, - поправил Леший.

- Ну, как это не имеет? Она же у нас богиня судьбы, жизни и смерти, так? Вот и рубанула бы по его дрянной душонке, порвала бы эту гнилую нитку! – зло огрызнулся Артём.

- Сказка, - внезапно треснул себя по лбу кулаком Леший. – Ксюшина сказка.

Артём недоумённо посмотрел на него:

- Чего?

- А то, - поморщился он. – Вон, богиня-лиса была, всем богам доставляла хлопот и то с ней справиться не могли – она имела какое-то там такое божественное пожелание, что была неуловима. Значит, и в мире богов есть всякие юридические условности.

Артём задумался, разглядывая пляски языков пламени на дровах. Рыжие всполохи острыми и быстрыми тонкими лентами взвивались и опадали, создавая сложный узор, в котором читались скандинавские мотивы…

- Какие могут быть условности… Может, он что-то такое святое сделал и теперь неприкосновенен?

Леший пожал плечами. Но было видно – такая версия его не устраивает.

- Может, его трогать нельзя, потому что какой-нибудь праздник сейчас эдакий? Ну, вроде как в пост нельзя есть мясное, а в субботу работать? - продолжил Артём.

Леший сморщился. Явно не то!

- Ну, ма-а-альчики, - протянула Ксюшка. – Убийца же просто в юрисдикции другого бога, вот и всё!

«Мальчики» повернулись к «поняшке» одновременно:

- Чего?

- Дипломатическая неприкосновенность, - пожала плечами Ксюша. – Ну или какая-то там другая неприкосновенность. Он для Лисы – как гражданин другого государства. И если она с ним что-то сделает, то ей от этого будет большая война… А она её не хочет.

- Священник, что ли? – недоумённо просипел Артём.

Посмотрел на Лешего. Леший на него.

- Да не. Фигня какая-то, - поёжился Артём. – Я ни одного батюшку не знаю, чтобы к нашему отряду имел отношение… Да и вообще. На фото он явно не в рясе.

- Священники не только в рясе ходят, - пожала плечами Ксюшка.

Но ей уже не ответили. Мысль была какая-то до сумасшествия грязная, воняло от неё как от продуктов жизнедеятельности…

- Так. Пойдём другим путём, - потёр виски Артём. – У нас есть представление о том, что убийца – мужчина среднего телосложения, носящий тёмную одежду и… шеврон нашего поискового отряда. Однозначно нужно искать среди своих. А их было тут не много…

Леший, словно вдруг лом проглотил – выпрямился, ощутимо налился силой и яростью и повернулся к Ксюшке:

- Рост, Едрот и Данила… так?

- И я, - робко пролепетала «поняшка», смотря на Лешего, как несчастная бандерложка на удава.

Артём рубанул ладонью, отметая:

- Не ты убивала – там мужик на фото. И, будь ты к этому причастна, лиса бы тебе кишки уже выпустила – за ней не заржавело бы.

- Тогда и не Данила, - отчаянно встряхнулась Ксюшка. – Потому что он слишком… большой!

Артём мысленно согласился. Это да. Данила отличался весьма солидным строением тела – массивный костяк и ещё более массивная, накушанная «трудовая мозоль», которая прибивала этого благородного живчика к месту организаторов, заставляя трудиться в поиске только на ниве социального взаимодействия, сидения на телефоне и запостивания в сети фоток и воззваний. Хороший мужик, добрый. И грамотный. Только вот сильно здоровьем обиженный…

- Остаётся дво-о-е…, - задумчиво протянул Леший.

И показалось – очень нехорошо протянул.

- Только не Рост! – сразу дёрнулась Ксюшка. – Он же основной организатор поисков в нашей области! Валерий столько всего сделал для того, чтобы детей находить и спасать! А курсы для начинающих, а занятия для родителей, а уроки для школьников! И вообще…

Она стушевалась, как-то особенно неловко прикусывая губы и отводя взгляд.

- Понятно, - протягивая, выдохнул Леший. И больше об этом говорить не стал.

- Остаётся Едрот, - недобро усмехнулся Артём.

В принципе, его более чем бы устроил такой результат. Как человек Едрот ему не нравился – пустой человек, без огонька душевного, дешёвка и показушник. И поверить, что тот прибился к отряду именно для того, чтобы скрыть свои преступления – было несложно. И реши Лиса прямо сейчас ему кишки выпустить за девчоночек – пожалуй, даже не сильно-то и выступал бы против. Ну, разве только из человеколюбия отвернулся бы…

- Так, - задумчиво отозвался Леший. – Значит, Едрот...

Судя по взгляду, Леший был уже в том состоянии, что и сам с ним справился бы.

- Ты что задумал? – покосился Артём.

Леший усмехнулся и с маху отбросил палку и поднялся в полный рост. Окинул мир вокруг недобрым взглядом и рявкнул:

– Эй! Не мы тебе нужны! А тот, кто это сделал!

Артём ожидал, что сотвориться в ответ опять что-нибудь страшное: черти выскочат из леса, мертвецы восстанут из земли или рухнет с небес многотонная колода… Даже дыхание перехватило от напряжённого ожидания. Длилось оно недолго. Но… Только лёгкий ветерок тронул кроны осин.

Леший огляделся и продолжил:

– Выпусти нас! И мы приведём сюда убийцу! А ты уж там сама разберёшься – что и как с ним делать!

Артём, трудя подраненную ногу, встал рядом с Лешим:

– Слушай! По закону человеческому мы должны привести сюда полицию и рассказать им обо всём, чтобы уже они искали и судили! Но мы с тобой согласны – этого недостаточно. Людской суд бывает слаб. И эта гнида либо сбежит, либо откупится, либо будет сидеть так мало, что это не уравновесит смерти девочек… Поэтому – да, мы с тобой! Мы готовы привести сюда того, кого подозреваем. На твой суд и правёж! Его и казни! А невиновных всех отпусти!

Ветер прошелестел по осинам, костерок лениво встряхнулся, будто свежего топлива подбросили, но тут же снова вернулся к ровному горению. И – ничего.

Леший ещё хмуро оглядывался, а Артём уже понял – нет, не получилось договориться. И, досадливо вздохнув, присел – почти упал – снова на бревно, стараясь устроить у костра ломящую от травмы ногу. И только Ксюшка как сидела паинькой и смотрела на Игната блестящими глазами – то ли от начинающейся простуды, то ли от вечной девчачьей слезливости, то ли видя вокруг фигуры Лешего романтический ореол – так и сидела.

И, когда, уже перестав надеяться, Артём потянулся за поломанными ветками, чтобы подбросить в костёр, раздался телефонный звонок. Такой несвоевременный и инородный в мокром туманной лесу…

«Я не знаю, что мне делать с этою бедой» - пропищало откуда-то.

Это казалось так нереально, так комически, что все трое замерли, вслушиваясь в ангельско-похабный голосок певички и даже не пытаясь осознать происходящее.

И только спустя не меньше десятка жужжащих ритмов вибрации Ксюшка неожиданно ахнула и полезла под куртку:

- Это же мой телефон!

Артём возвёл глаза, показывая облегчение, и тут же замер.

Не глядя, потянулся к товарищу и дёрнул его за рукав:

- Игнат!

Леший обернулся, глянул и тут же проследил за взглядом, и сам уставившись вверх.

Небо светлело. Туман рассеивался и сквозь его медленно истончающиеся лоскуты просматривались звёзды. Холодные, равнодушные, но свои – родные!

Так и смотрели вверх, следя, как исчезают серые барашки всклоченного тумана и слушая, как трещит Ксюшка.

- Да? Алло, мам! Да, я ещё на работе… Не, мам… Всё в порядке! Мам, всё хорошо. Я потом позвоню, мам…

Только «положила трубку», как снова... треньк-треньк и из динамиков натужено-ярый голос сорвался в крик: «Встань. Страх преодолей. Встань…»

- …в полный рост, - густым басом закончил Леший и неожиданным рывком забрал телефон из рук обалдевшей «поняшки».

- Алло! – рявкнул он в трубку и тут же нажал на громкую связь, отставляя телефон от себя достаточно, чтобы слышали все на поляне.

И Артём был почему-то уверен – не только те, кто на поляне, но и за её гранью, там, куда какая-то нелёгкая вытеснила владычицу этого места.

- Ксюшенька? Ксю…

- Это Леший, - обрубил Игнат.

«Поняшка», зардевшись, как маков цвет, подскочила на ноги, и, пискнув, тут же сунула себе кулак в рот и остервенелым взглядом уставилась на Лешего. И в том взгляде Артём явственно увидел незавидную участь товарища. И даже малодушно порадовался, что Леший сообразил первым отобрать телефон у девочки.

На другом конце Рост явно замешкался, но быстро пришёл в себя:

- Леший! Где вас носит?! Почему не на связи?

- Станции сдохли, - скупо отозвался Леший, замершим взглядом смотря прямо перед собой.

И Артём знал – в этот миг у того в голове уже крутились варианты разговора – потому что у самого были те же мысли.

- Мы вас обыскались! Вы где?! Что с Ксюшей?

- Где все? – вопросом на вопрос дожимал Леший.

- Кто в лагере, кто срулил в город. Что с Ксюшей? – повысил голос Валерий Рост.

Артём бодро, наплевав на боль в ноге, поднялся рядом с Лешим и, прикрываясь ладонью, шепнул ему из-за плеча:

- Надо придумать, почему нужно сюда привезти Едраста…

Леший молча кивнул, что услышал.

- Поиск временно свернули, - продолжал Рост. – Была информация о девочке с похожими приметами в другом районе – половина народа туда убыла. Я сперва решил, что и вы срулили, но, думаю, быть не может – Артём человек ответственный, он бы… Но что с Ксюшей?

- У неё нога, - хрипло сообщил Леший.

- Не понял? Что за нога? Какая? – забеспокоился Рост.

- Обычная, - буркнул Леший. – Синяя. Потяж, наверное… Идти не может.

- Что ты мне лепишь? – в сердцах уже кричал Рост. – Взяли девчонку в охапку и звездуйте сюда!

- Не! Не пойдёт, - обрезал Леший. – Тут у Артёма тоже… того… нога.

- Та-а-ак, - протянул Рост, видимо, быстро продумывая логистику и алгоритмы действий. – Сейчас людей направлю с носилками! Ждите! Скорая будет ждать на…

Артём обернулся на Ксюшку. Та стояла поникшая. С такими огромными глазами, в которых уже посверкивали слёзы… Но. Отступать было поздно. И она это тоже понимала – поэтому не вмешивалась.

Артём резко шагнул – нога припала от боли – и забрал телефон у Лешего.

- Рост! Это Артём. Мы нашли муравейник, - прохрипел он в трубку. – Совсем холодняк. У Ксюши шок. Сильный шок. Дичится, ярится, от страха прячется даже от нас. Ей тут не скорая помощь нужна…

- Муравейник…, - выдохнул Рост, сразу сбавляя обороны. – Так… Понятно… Что ты предлагаешь?

Артём закрыл глаза. Шанс был невелик, но лишаться его не хотелось.

- Ксюшку сейчас вытащит из этого состояния только помощь уважаемых, близких ей людей или любимых, - с нажимом сказал он, молясь, что верно понял это навязчивое желание Валерия знать, что с «поняшкой». – Она несколько раз упоминала твоё имя… Ты… как бы… дорог ей.

Валерий в динамике молчал. И Артём стремительно закончил:

- Дойди до неё сам. Жду тебя на точке… Сейчас скину координаты. Только этого… - он запнулся, мучительно пытаясь вспомнить имя «отрядного геморроя» и партийного деятеля, но сдался: - Едрота возьми с собой.

- Зачем? – вскинулся Рост.

- Не надо никому из ненаших знать… - просипел Артём, надеясь, что Рост поймёт правильно.

Некоторое время в динамике была тишина, потом Рост резко ответил:

- Скидывай координаты…

Глава 14. История

- Это подло.

Если бы она это выкрикнула, яростно прошипела или холодно процедила сквозь зубы, словами исхлестав, как перчаткой, то, наверное, Артём бы только усмехнулся в ответ. Ну, бесится юная дурочка – бывает! Потом поймёт, что все её романтические фантазии – просто розовые сопли, и мужчины поступили стратегически верно… Наверное. Но Ксюша не кричала, не ярилась, не шипела рассерженной гюрзой. Она говорила медленно, тоскливо, стоя с поникшими плечами и не поднимая взгляда. Так, как бывает, когда человека очень сильно ударили и он, с трудом приходя в себя после этого, едва дышит. Вот, ведь, - больная совесть человечества!

Артём, снова так называя её про себя, словно щитом закрывался этим ироничным прозвищем. Но покосился на Лешего и как-то скис. Товарищ смотрел мрачно и болезненно. И Артём вдруг почувствовал, что – да, действительно девочка-совесть. И укор им, двум дуракам, которые не смогли решить дело без подлости… Совесть, которая настойчиво шептала – нет, ребята, не оправдывает ваша цель средства! Да, цель благая, да, цель важная, но если не смогли найти ей средств таких же благих и добрых, то – сами вы бакланы. И вините в том только себя, своё скудоумие и бездарность. Вот так-то.

- Рост – нормальный мужик, он поймёт, - проворчал примиряюще Леший. – Щаз доскачет сюда с Едротом, лиса его обнюхает и вот… поедете домой.

Артём поёжился. В принципе и у него не было сомнений, что всё идёт к развязке, но почему-то дёргало ещё то, что лиса-то однозначно в договор не вступила, а навязала свои правила, так и не показав явно своё согласие. Получалось, что сейчас Леший успокаивал Ксюшку, сам ещё не зная – а отпустит ли их всех местная «зверическая сила». Это напрягало. Но не раскрывать же этот маленький неудобный момент «поняшке»…

Артём сел, почти рухнул на бревно, и потянулся к жестянке с греющейся у костра водой – надо было как-то коротать отпущенное время. Возникла вялая мысль о том, что, раз рассеялся туман, то, возможно, эта зона стала проницаемой и можно, наконец, свалить без последствий. Но он отогнал её. Зазрения совести всё равно никто не отменял.

Ксюшка на слова Лешего только ещё больше нахохлилась, сунув руки в карманы куртки, подняв плечи и отвернувшись. Одной её такой позы хватило, чтобы Игнат скривился, будто ему силком в глотку запихивали лайм размером с дыню. И сел на другой конец бревна, бессильно свесив руки.

И стало ясно, что опять объясняться придётся не кому-то иному, как только самому…

Артём вздохнул и медленно, тихо начал:

- Рост и верно тут не при делах… И его даже придётся потом тебе, Ксюш, из ночного леса выпроваживать лично.

Как и ожидал, на это поняшка сразу отреагировала. Обернулась. Больная совесть человечества с видом несчастной панды, только что проснувшейся с бодуна – глаза тёмные, ввалившиеся, а сама бледная – хоть покойников пугай.

- Почему? – шмыгнула она тоскливо.

Наверное, ждала, что Артём станет убеждать её в том, что она Росту нужна, важна, любима и так далее.

Фигушки.

Артём пожал плечами и честно ответил:

- Потому что он один не выйдет.

Ксюшка, естественно, посмотрела на него как на идиота… Или как на личного врага. И это было понятно – Рост за последние годы создал себе репутацию человека, завязанного на поиске и чуть ли не живущего в лесу, чтобы выводить оттуда лично всех заблудших. И каждый раз на поиске в лесной зоне он всячески демонстрировал, что только непосильная занятость в штабе не позволяет ему самому бежать и шариться по всем кустам, участвуя в «гребёнке»! И Артём хорошо сознавал – скажи сейчас Ксюшке, как оно всё на самом деле – не факт, что поймёт, поверит и примет. Возможно же, что просто с этого дня будет чураться и презрительно плевать в его сторону при любом удобном случае. С другой стороны… Это время в лисьей ловушке, проведённое с Ксюшкой и Лешим, как-то влияло на отношение к ним. И закрадывалось в сердце ощущение ответственности за жизнь и судьбы этих, вчера ещё слабознакомых, людей… И меньше всего теперь Артёму хотелось, чтобы розовая поняшка вляпалась в «Ба-а-альшую-ПриБа-а-альшую Любов» и всю свою жизнь дальше провела под знаком разочарования. Уж лучше сейчас нанести удар по репутации её объекта вздыханий и вернуть девочку с небес на землю.

Только потому он вздохнул и начал:

- Я Роста знаю… ну… очень давно. И знаю, с чего для него всё начиналось. Как бы Рост не хорохорился, как не пыжился на всяких курсах для вас, зелёных, своими знаниями, как бы не напевал молодняку в уши о своих былых подвигах, но… - Артём поймал острый косой взгляд Лешего, откашлялася и продолжил: - старый костяк поисковиков знает, что в лесу Рост оставаться боится. И неспроста…

- Боится?! – с издевательской улыбкой презрительно скривилась Ксюша.

- Боится! - отрезал с другой стороны Леший, угрюмо смотря в костёр.

Ксюша перевела с одного на другого растерянный взгляд. И Артём понял, что, сказав «А», теперь придётся пробежаться бегло по всему алфавиту.

- Когда-то, - грея ладони у костра, начал он. - По молодости лет Рост заночевал с друзьями в лесу. Тихий летний вечерок, рядом речка, клёвые девчонки, пивасик… Ну, понимаете. Рома-а-антика! Короче, нажрались водяры, наорались песен, завалились дрыхнуть. Про костёр все благополучно забыли, конечно…

Костерок перед ногами весело затрещал, словно подтверждая его слова. Но в этом треске Артёму на миг почудилось что-то ещё — будто не дрова потрескивают, а кто-то невидимый перебирает сухие косточки, тихо-тихо, едва слышно. Он мотнул головой, отгоняя наваждение, и продолжил:

- Рост был из тех троих, кто успел проснуться среди ночи в горящей палатке, - вздохнул Артём. – С вечера они поставились на отшибе, чуть поодаль остальных. Так уж получилось, что все стояли друг от друга подальше – в палатках были парочки, вот и старались, чтобы друг друга ночью не смущать. Ну а Рост был в палатке чисто пацановской, поэтому парни щедро отдали все лучшие места для парочек, а сами палатку поставили чуть ли не на берегу, возле уже сыпучки песка – где холоднее и комаров побольше. Но им как раз из-за близости воды и повезло. Рванулись, что-то даже попытались сделать, чтобы остановить пожар. По горячему-то сезону всё занимается мгновенно – не успеешь ахнуть, как ползучим жаром всё зайдёться…

Сам поёжился, смотря на огонь. Было дело – видел, как по земле стелется огненная вьюга, как сыпет искрами, будто снежинками, и лижет землю и деревья, обгладывая стволы до чёрных палёных хребтин. Помогал ни раз тушилам на лесных пожарищах… И сейчас, глядя в костёр, он вдруг отчётливо почувствовал запах гари. Не тот, что идёт от дров, а другой, давний, но въевшейся в память. Запах палёного мяса и плавящейся синтетики. Артём передёрнул плечами и выдохнул:

- Поздняк, в общем, - мрачно усмехнулся он. - Поняв, что к другим палаткам уже объятым пламенем, подойти невозможно и сбить огонь не получается, сдёрнули от пожара в речку и ушли по воде. Конечно, кем-то были вызваны соответствующие службы и с пожаром в конце концов управились. И тела обгорелые – что осталось, что веничком смогли соскрести - похоронили честь по чести. И даже к этим трём недогорельцам больших претензий у полиции не оказалось – родители их отмазали. Но, как говорится, осадочек остался.

Ксюшка смотрела, как заворожённая на огонь, весёлым зайчиком пляшущим на ветках. Да и самому уже не хотелось взгляда от него отводить – ворожил, ворошил прошлое. И в этом ворожении Артём вдруг поймал себя на мысли, что не может вспомнить друзей Роста. Не помнит, сколько их было - двое или трое? И как их звали? Странно. Он слышал эту историю не раз, по пьяной лавочке от Роста, да и сам знал тех ребят лично, но сейчас детали ускользали, будто кто-то стирал их из памяти специально, оставляя только голый скелет ужаса.

- В том же году, оказавшийся в ночном поиске в лесу, - продолжил Артём, стараясь говорить ровно, – Рост сбежал оттуда. Нашёл повод и сдёрнул в город. И после шепотки пошли, что… ну и по пьяному делу он рассказывал… В общем, в вечернем лесу к нему теперь подходят обгорелые друзья, оставленные им тогда в горящей палатке, и зовут остаться с ними… Короче, тот ещё пэтээсэр ему оставила та ситуация. Но, честно говоря, теперь, пообщавшись со «звериной силой», я уже не уверен, что происходящее с Ростом – следствие его пошатнувшегося душевного здоровья. Многие тайны хранят леса…

- Но… - Ксюшка с сомнением повела плечами. – Он же ходит в лес! И в ночном лесу с нами был!

Артём нахмурился.

Роста он некоторое время, как терял из виду. Ну, как терял… Не интересовался, скорее. Своей работы и недоустроенной личной жизни хватало. А Рост… Ну, был он где-то всегда на периферии, занимался отрядом, поиском, сбором средств, подготовкой людей. В общем – при деле был. И как-то всё казалось, что не сильно-то и поменялся за эти годы!

Но, может быть, в этом определённое свойство сознания, что, покинув кого-то, ты искренне в глубине души консервируешь свои представления о нём? Вроде как муху в янтаре оставляешь – бездвижно, без права измениться. Словно таким образом стабилизируешь себя в мире, придумывая, что где-то у тебя есть место или люди, которые остаются такими же, как были и в любой миг можно вернуться в это прошлое, которое всегда одно и то же…

Глупо, да? Может поэтому брошенные идиоты сталкерят бывших, а, покинув сборную, несостоявшийся чемпион искренне не понимает, как его команда смогла выиграть?

- Мы ходили отрабатывали гребёнку и потом тренировали тропу внимания, и ещё… - перечисляла «поняшка».

Артём поднял вверх руки, останавливая её список:

- Понял, понял! Да, видимо, люди меняются… Я знал Роста давно, поэтому…

- Не настолько и меняются, - проворчал сбоку Леший. – Я с ним часто пересекаюсь… В одиночку он в лес не шарится. Только с группой!

Поняшка втянула голову в плечи, нахохлившись, как синица на морозной ветке и угрюмо протянув в костру ладони, сказала:

- Значит, минус ещё один подозреваемый…

И Артём внезапно осознал, как она права. Да, ведь, Рост и вправду не мог быть убийцей уже не просто потому, что всю жизнь свою отдал на поисковое дело, а потому что уже не первый год боится в одиночку оставаться в лесу. А уж тем более – такое тут творить!

- Едраст, - с боку тихо прорычал Леший.

Артём покосился и промолчал. Смотреть на Игната было страшновато. Дикий вид, словно у пещерного человека – всклокоченный, грязный, с остановившимся взглядом, в котором явственно подёргивались языки скачущей бешенной рыжины. Да и руки – ладони-лопаты – как сошлись на ветке, выбранной в роли кочерги, так и застыли костяными изваяниями скрытой мощи – в любой момент дерево под напряжёнными пальцами захрустит.

- Ты в нём так уверен? - спросил Артём, не глядя на товарища.

- А ты нет? - глухо отозвался Леший.

В его голосе не было вызова, а только какая-то пугающая, безысходная уверенность.

Артём пожал плечами. Потом, помолчав, ответил:

- Не знаю. Не хватает мне чего-то, чтобы решить. Понимаешь? Всё складывается - шеврон, возможность, отсутствие других подозреваемых… Но внутри - пустота. Будто пазл собрали, а картинки нет.

Ксюшка подняла голову и задумчиво протянула:

- А может, потому что Едраст… не такой? Ну, не похож он на убийцу. Он же глупый, наивный какой-то, пустой, всё время в смартфоне…

- Самая лучшая маскировка, - зло усмехнулся Леший.

- Или самая честная, - пожал плечами Артём.

Повисла пауза. Костерок трещал, подбрасывая вверх снопы искр. Одна из них, особенно яркая, взлетела высоко и погасла, не долетев до невидимого потолка. Артём проводил её взглядом и вдруг поймал себя на мысли, что смотрит не на огонь, а в ту сторону, где за орешником лежало тело Лизы. Что-то там изменилось. Он не видел в темноте что именно, но кожей ощущал тревогу.

- Леший, - позвал он тихо. - Ты чуешь?

Игнат обернулся, прищурился в темноту. Помолчал.

- Хуанхэ твоё с прогибом, - наконец тоскливо вздохнул он и отвернулся от леса, снова уставившись в костёр.

- Что там? – пискнула Ксюшка, сжимаясь.

И стремительно ближе подсела к Лешему, прижимаясь к его тёплому боку.

Но «там» была тишина и отсутствие движений. Словно время сморозилось под орешником над маленьким тельцем в оранжевой курточке. Только вот ощущение, что смотрят в тебя оттуда – пристально, требовательно и жестко – оставалось. Не сбежишь, не спрячешься. Лиса? Лиза? Или совесть? А уже и не важно…

Артём вздохнул. В голове было пусто и тревожно, как перед грозой. Он попытался представить Едраста — его лицо, походку, голос. Тот самый, с базового лагеря, вечно суетливый, вечно с телефоном у уха, с улыбкой, которая ничего не выражала. И вдруг в этом образе что-то щёлкнуло. Артём поймал себя на том, что не может вспомнить цвет глаз Едраста. Или как он смеётся. Или вообще — видел ли он его когда-нибудь без этой дежурной, приклеенной улыбки.

- Слушай, - сказал он, обращаясь скорее к самому себе, чем к товарищам. - А кто его вообще в отряд привёл? Едраста этого?

Леший пожал плечами:

- Рост вроде. Сказал, нужен человек с деньгами и связями.

- А сам Едраст детей любит? - задумался Артём.

Ксюшка вздрогнула. Леший помрачнел.

- Не знаю, - сказал он после паузы. - Никогда не видел, чтобы он с ними…ну… общался. Он больше с большими дядями, с начальством.

- Ага. То есть, не тянется, - кивая, медленно проговорил Артём. - Как это обычно бывает у… таких.

- У кого «таких»? – то ли не поняла, то ли сделала вид Ксюшка.

Артём не ответил. Он смотрел на огонь, и в голове пытался медленно, мучительно сложить картина. Но – не выходило. Не получалось, вот, взять и сказать себе: «Едраст - убийца». Не потому, что он хороший, а потому что для убийства нужно что-то другое. Страсть, одержимость, желание — пусть и страшное, но живое. А в Едрасте этого не было. Было позёрство, скрывающее внутреннюю пустоту. Но он не мог убивать детей так, как убивали Лизу — с яростью, с умыслом, с выбором имени. Да он бы даже не заметил Лизу!

Замер, прилипая к костру взглядом. Так и проще, и легче в себе разобраться. Потому что за себя Артём не мог пока сказать внятно – к чему готов. Видно сразу, что Леший, если момент выйдет удачный, то шею Едрасту свернёт. А Ксюшка, поняшка восторженная, лишь бы Роста своего от беды отвести – тоже на многое готова. А вот сам Артём… за себя сказать не мог. Понимал честно, что убийцу девочек надо покарать – это без вопросов! Но вот взяться самому… нет, не смог бы. Да и просто чувствовал – не хватает ему чего-то в этой картине мира! Едраст – да, хреновый человечишка, любитель халявы и словоблуд, но… дёргало изнутри, что между «примазался к власти как сладкоголосый впопулизатор» и «жестоко убивал детей» лежит пропасть. И вот никак не удавалось сознанием её преодолеть! Нужно было что-то большее для принятия этой версии, чем шеврон возле трупика…

Когда затрещал костёр, Артём понял, что заснул. Бывает такое от переутомления, когда перед глазами продолжается картинка реальности, но ты уже провалился в сон и иллюзия перед тобой – работа уставшего рассудка, умело прорисовавшего её, чтобы не одёрнули и не вернули из гибернации.

Артём встряхнулся и открыл глаза. Резко стало темно и холодно. Костерок-то уже стал подзатихать – хотя только что во сне пылал ярым пламенем! И явственно сквозило морозцем. Не тем, что донимает осенней ночью, нет, а тем, от которого в воздухе носится запах снега, свежести и смерти.

Что-то Леший, видать, подзадремал и перестал подкладывать дрова!

Артём повернулся к товарищу, чтобы убедиться и разбудить.

Игнат сидел, скукожившись, и замершими глазами смотрел вперёд, на костёр. И каким-каким, а спящим совершенно не выглядел.

Артём проследил за его взглядом и сердце тут же на бегу привычно ухнуло в воздушную яму. Опять! – простанало внутри.

Да, костёр опал, видно некоторое время и вправду оставаясь без должного внимания. Но вот белый налёт возле него был не пеплом…

Артём вытянул руку вперёд, выходя из-под крыла спасательной плёнки, раскинутой над ними. Промёрзшая ладонь, уже привычно задубевшая от пробирающего осеннего холода, легко поймала тонкую пластинку снежинки. Подтянул ближе. Тонкая хрупкая белая звёздочка с паутинкой ломких лучиков в отблесках пламени играла радужным светом. Будто искусно вырезанная из перламутра, только что блестевшая на колье какой-то светской дамы, а сейчас слетевшая отпавшей стразиной. Она не таяла, будто кожа стала с ней одной температуры. Артём вздохнул – это было невозможно. А значит…

Мысль, тяжёлая и медлительная от холода, не успела оформиться.

- Что?! – дёрнулась Ксюшка, просыпаясь рядом. – Что случилось?!

Вытянулась, хлопая глазами и оглядываясь вокруг, как испуганный воробей.

Видно, тоже спала, да вот – не пропустила начала нового представления.

Артём ответить не успел. Лишь воздуху набрал отозваться, и раздался тихий, многоголосый хруст, словно накатывающийся на них со всех сторон.

Воздух хрустел, будто ломались миллионы ледяных игл. От этого звука по телу шла болезненная вибрация, пронизывающая зубы и кости. Словно железом по стеклу провели!

Игнат, не меняя позы, медленно поднял руку. Будто уже примороженный!

Но дёрнуло от этого мгновенно, переключая на новый объект.

Там, за костром, была зима. Не такая, как можно было ожидать от получаса дохленького снегопада. Там была лютая хтоническая студня.

Поляна лежала укутанной снегом так, что захоти – по такому не проберёшься! Будто полоса препятствий для соревнований по «сусанинству». И только по центру оставалась хорошо утоптанная площадка – менгир, алтарь, костровище - да тропы к ней. А вокруг снега – по пузо!

Ветви осин и орешника были словно сунуты в рукава хрустальных наплывов, припорошенных снежком. Воздух вокруг горел холодным, водянистым сиянием, с радужными бликами от горящего костра. А над всем этим темнело небо – удивительно чёрное, но одновременно с этим будто прозрачное, как колпак, за которым горит свет.

Артём медленно поднялся и покосился назад – спасательная плёнка, которая только что дрожала над ним, принимая удары снежинок, будто растворилась в пространстве. И бревно, на котором сидел, тоже…