Мрак иных миров

Бумажный мир

Каша оказалась безвкусной. Вязкий клейстер скатался в комок и никак не хотел проваливаться в глотку.

— Посолить забыла, — с набитым ртом сказал Андрей. Он едва разлепил веки и хмуро уставился на тарелку. Мутное утро жгло глаза.

— Сам готовь, балбес, — сказала мать и поставила перед ним солонку. — Когда ты уже съедешь-то…

— Работу найду и съеду, — буркнул Андрей, поправляя наушники. Музыка в них не играла, наушники были привычным щитом от мира.

— Двадцать лет парню, а всё на шее у родителей…

Мать продолжала что-то говорить. Одни и те же реплики изо дня в день, словно запись на повторе. Андрей не слушал. Он вообще спросонья терпеть не мог, когда с ним разговаривают. Тем более, когда гонят на работу и попрекают куском хлеба.

Андрей мечтал стать диджеем. “Мужик должен работать руками!” — бурчал отец. “Или головой”, — добавляла мать, которая ещё не утратила надежду, что они не зря купили компьютер сыночке. К чёрту завод, офисные тесные рубашки, склады магазинов. Он хотел сводить музыку, заряжать танцпол!

Сегодня, уходя под утро из клуба, Андрей споткнулся о хилого чудика у входа. Парень, бледный, с мутными глазами, ухватил за его штанину. Сухие губы растрескались, шевелились беззвучно. Андрей хотел пнуть парня, но тот вдруг ловко подтянулся и сунул в карман куртки свёрток.

— Склей, — прошелестел голос.

Андрей выдернул штанину из ослабевшей хватки. Не хватало ещё, чтоб его застукали с этим обдолбышем. Андрей сунул руку в карман, но там лежал лишь смятый лист бумаги, который он сразу и выбросил, брезгливо обтерев руку об себя.

Андрей взял солонку и тряхнул над кашей. Вместо соли посыпался сор, мелкая бумажная крошка. Что за фигня?

Солонка из толстого стекла, уже пожелтевшего от времени, совершенно неубиваемая, вдруг смялась под пальцами, пошла морщинами. Андрей раскрыл ладонь, и солонка упала на стол, словно фантик. Каша зацементировала рот. Андрей подошел к раковине и сплюнул липкий комок. Вытряхнул туда же из миски всё остальное. Эмалированный край погнулся. Андрей хотел постучать по дну, но вместо этого палец с лёгкостью проскочил насквозь.

— Ты что это творишь, поганец!

Андрей повернулся, не обращая внимания на крик, и глянул на мать сквозь дырочку в миске. Но вместо матери стоял манекен. Точнее, не манекен, а плоская картонная копия матери в полный рост. В домашнем платье, с волосами в пучок и с разинутым ртом. Лицо на картоне задвигалось рывками, как в анимации, изображая то гнев, то изумление. Впрочем, звук остался прежним.

— Зачем продукты переводишь? А с миской что? Хватить придуриваться, не хочешь жрать, иди помоги отцу!

Мать шлёпнула его рукой по предплечью, и он ощутил, как картонная ладошка слегка приложилась к коже.

— Ай! — картонка схватилась за запястье. — Вымахал лось...

— Приснится же такое, — ухмыльнулся Андрей и ткнул картонку в живот. Снова на лице побежала рябь кадров: удивление, ужас, страдание. Из дырки посыпалось красное конфетти.

Мать со стоном сложилась пополам, заваливаясь набок. Андрей сначала подумал, что она рухнет плашмя, а сзади будут подпорки какие-нибудь, но тело оставалось плоским, словно для каждого момента падения делали новый картонный макет. Андрей попытался обойти, посмотреть с другой стороны, но как бы он ни менял ракурс, изображение матери оставалось плоским.

Самым ужасным был звук. Стон вышел совсем натуральным, будто и правда кто-то умирал. Андрей попятился в коридор. И так спешил уйти подальше, что не заметил, как смял дверной косяк плечом. Толкнул входную дверь, она прорвалась с треском, как лист кальки.

Дома огромными декорациями окружили Андрея со всех сторон. Изображая перспективу, плоские пятиэтажки теснились вокруг. И всё тот же странный эффект, какой Андрей наблюдал на кухне: как бы он ни обходил объекты: машины, прохожих, собак — всё казалось плоским и картонным, но постоянно меняющимся.

— Это мультик какой-то, — бормотал себе под нос Андрей, шлёпая босиком по асфальту.

Двинулся через дорогу, не обращая внимания на сигналы машин. Одна из них остановилась, чуть не задев его колено нарисованным бампером. Из окна высунулась картонка с изображением лысеющего мужика. Его нарисованный рот зашевелился, выдавая матерный поток слов. Андрей ухмыльнулся и со всей дури жахнул кулаком по капоту. Машина подпрыгнула, сворачиваясь в морщинистую воронку. Картонный водитель с перекошенным лицом невнятно захрипел. Его грудную клетку сдавило, лицо превратилось в сливу, из нарисованного рта посыпалось тёмное бумажное кружево.

— Круто! — восхитился Андрей. Приподнял ногу и топнул. От ступни изломанными полигонами пошли вмятины. Гудящие машины образовали затор. Кругом голосили, сигналили. Андрей поправил наушники и включил, наконец, плеер, чтоб не слышать адскую какофонию улицы.

Сначала ему преграждали путь, пытались толкнуть, но он легко раздвигал муляжи людей, сминая и корёжа их. Вскоре вокруг образовалась пустая область, некоторые бросились прочь, но большинство плотной массой сопровождало Андрея на безопасном расстоянии. Снимали на телефон, Андрей даже помахал несколько раз, будто эту процессию организовали в его честь.

— А вот и полиция, — сказал Андрей, услышав издалека звук сирены. Очень странно было наблюдать, как картонные мигалки испускают свет.

Во рту было вязко, противно после каши, Андрей давно хотел пить. Он направился к ближайшему продуктовому. На пути его встала машина с голубым огоньком. Из неё выкатились картонные полицейские, направили на него кружочки дул. Даже сквозь музыку Андрей услышал мегафонный голос с угрозами.

Ему стало смешно: бумажный мир сражается с монстром! Он пнул машину и она комком отлетела в зевак, которых еще не успели оттеснить на соседние улицы. Из толпы брызнул алый серпантин. Недолго думая, Андрей прошёл сквозь витрину, увлекая за собой прозрачные обрывки легчайшей паутины стекла. В спину тюкнуло несколько раз. Андрей обернулся — в него летели кружочки пуль. Вернее, долетали, шлёпались о футболку и откатывались в сторону, не причинив никакого вреда. Андрей заржал.

Но пить хотелось нестерпимо и он шагнул к витрине с водой. Тупо уставился на картонные бутылки, рядком стоящие на плоских полках. Взял одну, разломил. К ногам посыпалось нечто прозрачное, хрупкое, блестящее на солнце. Абсолютно несъедобное. Андрей попробовал затолкать в рот горсть ненастоящей воды, но она рассыпалась в руках, словно конфетти из прозрачной плёнки, вязла на зубах и совершенно не утоляла жажду. Может, поискать фонтан?

Андрей выбрался через витрину на улицу. На него тут же накинулись ребята в касках и со щитами. Но что щиты против него? Андрей отмахнулся от штурмовиков, как от назойливой мошкары. Но ребята, похоже, решили задавить его числом. Пришлось поотрывать некоторым головы, руки и ноги, только тогда стало спокойнее.

Андрей досадливо отряхнулся от бумажной крови, и пошёл к площади. Там точно вчера работал фонтан, бьющий из плитки неровными струями. Детишки в одних трусах еще бегали сквозь них.

На улице стало безлюдно и тихо. Отряд с автоматами сопровождал Андрея, как зловещий эскорт. Уже издалека Андрей понял, что не суждено ему напиться. Фонтан изливался всё теми же блестящими кружочками, которые плавно струились и исчезали сквозь прутья решетки меж гранитных плит, заманчиво сверкая в лучах.

— Фак! — сказал Андрей.

Что делать-то?

— Иначе и не скажешь, — раздался рядом голос. Неподалёку на плоской скамейке развалился человек лет сорока, в темном костюме и голубой рубашке, расстёгнутой на груди. В руках у мужчины была бутылка воды, из которой он неторопливо прихлёбывал, поглядывая с прищуром на Андрея.

Андрей издалека почувствовал, какая это вкусная и прохладная вода. Неподдельная. Ступни горели от нагретого асфальта, под футболкой было влажно и едко жгло под мышками. Картонное солнце припекало как настоящее. А может оно и было настоящим? Как вот этот мужик на скамейке.

— Так и знал, что сюда придёшь, — сказал незнакомец, поднимаясь навстречу.

— Дай попить. Дайте, — поправился Андрей. Странно было видеть трёхмерного человека в этом мире бумажных фигур.

— После всего, что ты тут устроил? — мужчина сделал ещё глоток и тщательно завинтил крышку.

— А что устроил-то? Они же не настоящие. Бумажки.

— Настоящие, — возразил мужчина, подходя почти вплотную.

Андрей моргнул. Перед глазами встала кухня, засыпанная конфетти, муляж матери, скрючившейся от боли.

— Это бумажки, — повторил он и оглянулся на картонный спецназ.

— Как ты сюда провалился? — серые глаза внимательно изучали его.

— Куда — сюда? — Андрей моргнул. Пот заливал глаза.

— В это измерение.

— Так это параллельный мир? — он хотел сглотнуть, но во рту было погано, будто наелся песка.

— Нет, мир тот же самый. Просто с другой, скажем так, стороны. Но всё вокруг настоящее. Хочешь обратно? — мужчина протянул руку, как для рукопожатия.

Андрей вновь огляделся. Представил, что всё вокруг наливается объёмом, как накачиваемый матрас. Летят кружочки пуль, превращаясь в смертоносные снаряды. И где-то на кухне умирает мама…

Андрей замотал головой, отступил, наушники сползли на липкую от пота шею.

— Если останешься, то умрёшь от жажды, — мужчина усмехнулся, потёр седеющий висок. — Выбирай.

Это же сон. Просто сон. Но почему так хреново-то, а? И рожа эта ухмыляющаяся… Воду зажал, гад.

Андрей ударил его в лицо. Попытался ударить. Мужчина перехватил руку, вывернул запястье, легко обойдя Андрея сбоку. Вот он стоял, а вот уже лежит на земле и щурится от солнца.

Мужчина склонился над ним, на миг превратившись в плоскую тень. Солнце нимбом окружило его голову.

— Послушай...те. Вы же вот тоже настоящий, как я. — Андрей кривился от боли, пытаясь вырваться. — Я отравился? Это бред какой-то...Почему всё такое плоское?

— Ты испортил мой макет, — сказал мужчина и вдруг стал прозрачным, словно облако, медленно растворяясь в небе.

— Стой! — Андрей хотел ухватить его за пиджак, но рука прошла мимо. Серые глаза тускнели, исчезали.

— Я хочу воды, — скуксился Андрей.

Он брёл по улице второй день, ссутулившись, ни на кого не обращая внимания. Силился заплакать и не мог, лишь хныканье время от времени вырывалось из перекошенного рта. В злобе он сминал всё, что попадалось по пути: дома, скамьи, машины, брошенные их владельцами. Людей вокруг не было, лишь тихий шорох и слабое шевеление вдали напоминало, что за ним осторожно наблюдают.

Накануне смутное подозрение потянуло его в клуб. Но город вымер, он никого не встретил, ни у кого не мог спросить. Вчерашнего чудика не было, тот листок Андрей тоже не нашёл. Что значит — склей?! Голова не соображала, он хотел только одного — воды.

Впереди показался мост. Сверкающие воды реки слепили, манили. Андрей готов был бежать к ней, но сил уже почти не осталось. Он кубарем покатился с крутого песчаного берега. Тело его напоминало брошенную тряпичную куклу.

Волны, так похожие на настоящие, встретили его тихим шелестом. Плотная студенистая масса не пропускала его сквозь себя и будто отталкивала прочь. Андрей пошлёпал ладонями по зыбкой поверхности, потом поднялся и пошёл по воде.

Новый день

Гладь озера проносилась подо мной, сверкая бликами. Глубокие тени манили у восточного берега, заросшего соснами до самой кромки воды. Я ныряю в них, чтобы потом снова скользнуть под розовые лучи. Громадное облако рассекли потоки света, и стало видно парящих в небе летунов.

Пришло уведомление: мама встала. Я решил посмотреть, что она делает, и закрыл глаза. Под веками возникло изображение: мама стояла у зеркала, расчёсывала длинные волосы. Густые пряди красиво стекали по плечам до самого пояса. Я вывел ей на табло дюжину смайликов и пожелание доброго утра. «Блинчики будешь?» — «Ага».

«Тестируешь новое крыло?» — это Джек. В его часовом поясе уже за полночь, засиделся за проектом. У меня на экране побежали строчки кода и графиков. Я замечаю ошибку и машинально ставлю редактуру в чертеже. «Ага, спасибо, глаз замылился уже» — «Иди спать, завтра допишешь, время есть ещё». Джек шлёт сонный смайл и закрывает проект. Под ногами у него крутится голодный кот.

Мог бы и автоматический дозатор корма поставить, думаю я, заходя на посадку. Конечно, я этого не скажу никогда. Но можно будет послать ему как подарок на ближайший праздник.

Посадка прошла не очень удачно: ногой зацепился за куст и свалился в траву, сминая каркас. Вязкое слово чуть не сорвалось с губ. Дыхание со свистом просочилось из лёгких, будто сдулся проткнутый шар. «Чистота мыслей — чистота поступков», — тут же всплыл баннер перед моим лицом. Он появляется с тех пор, как я запросил доступ к библиотеке доцифровой эпохи. И да, то слово я узнал из старых книг и теперь боюсь, что оно нечаянно вырвется.

На экран тут же выскочило предупреждение: поднялось сердцебиение и давление, уровень пота скакнул до критической отметки. «Братишка?» — «Сын?» — «Ваня?» — посыпались уведомления от тех, кто подписался на отслеживание моей жизни. «Приземлился неудачно, всё в порядке!» — сделал я рассылку сразу всем, но сообщения продолжали мельтешить перед глазами, перекрывая обзор. Теперь весь посёлок будет смотреть, как я сворачиваю крыло и плетусь пешком, потому что оставил машину на том берегу. Летуны, ещё оставшиеся в небе, слали шутки и ободряющие сообщения. Кто-то предложил подвезти, но я отмахнулся поблагодарив.

Мне срочно нужна комната Уединения. Я хотел было забронировать, но график показал, что в текущем месяце это будет второй раз. Дешевле пройтись по лесу пешком. Да и лишние вопросы ни к чему, ещё отправят на тестирование, а проект передадут кому-нибудь другому. Справлюсь сам. Вдох-выдох. Вдох.

* * *

С тех пор, как вживили чипы всему населению Земли, мир стал прозрачным. Каждое действие, каждое слово, поступок становились мгновенно известными множеству лиц. Глобальная сеть человеческого разума объединилась и очистила постепенно саму себя от мутных незрелых умов. Люди избавились не только от засовов, но и от самих дверей. Утратили смысл понятия «обман», «воровство», «насилие». Под неусыпным надзором общества выросло новое поколение чисто мыслящих людей.

Никто не отлынивал от работы или учёбы. У каждого был свой график отдыха и занятий. Люди мгновенно коммуницировали и объединялись для решения общих задач. Да, были изгои, которых изолировали от общества, но незначительный процент.

* * *

Коридор тянулся далеко, размеченный лишь лампами вдоль стен. Впереди показалась стальная дверь. Сопровождающий мягко придерживал Ивана под локоть. На табло возник запрос ключа. Сопровождающий провёл ладонью с чипом и дверь отворилась.

«Мне кажется, или этого уже приводили? — высветилось у него на внутреннем табло в сетчатке глаза. — Тот самый парень…» Сопровождающий послал огорчённый смайл. «Ага, тот самый конструктор. В исследованиях наткнулся на запрещённую библиотеку. На этот раз форматируем полностью».

Совы небесные

У соседа вчера умерла сова. Ангел покинул его, как говорят.

Вечером Андрюха выскочил из своей квартиры и принялся колотить во все двери. На вопросы не отвечал, от рыданий не мог связать и двух слов, лишь тянул ослабевшими руками к себе домой. Вой вырывался из его глотки, тонкой спицей вкручиваясь в мозг Пашки.

Пашка давно не заходил к соседу, потому был неприятно удивлён обстановкой. Продвигаясь вглубь квартиры, он пробирался между башнями книг и журналов на божественную тематику. Все стены у Андрюхи были обклеены постерами ангелов, в разных ракурсах и разных масштабах. Люди, которых охраняли совы, были уведены в тень, обезличены. Словно не имело значения, кто ангела выкормил.

Переступая через хлам, Пашка вышел к открытому балкону. На тонких прутьях перил болталась серая ветошь, с которой облетели последние перья. Непонятно было, где хвост, а где голова, огромные глаза исчезли, словно выпали после смерти ангела.

Ничего так вымахал, с овчарку размером, и это в домашних условиях! Пашка хмыкнул, покосился на своего ангела, парящего в полуметре над его головой. Кошка драная, а не ангел. «Чем ты его кормишь?» – спрашивали знакомые на улице, самодовольно поглаживая своих упитанных сов. Пашка уходил от ответа. Он старался поменьше общаться с религиозными фанатиками. Сова ему нужна, только чтобы выжить.

Мужик из квартиры напротив вызвал ангельский патруль. Спустя три минуты на пороге Андрюхиной норы уже стояли два молодца в чёрном, с непроницаемыми лицами. «Гражданин, покиньте место происшествия».

Сосед маялся в стороне, тихий и бледный. Босой и обросший, он был похож на бомжа. Патрульные подхватили его под руки и осторожно проводили Андрюху до своей машины, словно боялись, что он рассыплется по пути. Весь двор вышел посмотреть.

По сути, он не жилец. Сова даётся только раз, и если потерял её, то всё, не вознестись уже. Если в следующие три дня не сойдёт с ума, то первое же несчастье или болезнь прикончат его. И закопают тело в землю, как в старые времена.

– Как же так-то? – запричитала рядом с Пашкой баба Дуся. – Хороший был человек, набожный. И на тебе. Надо будет свечку в храме поставить.

Баба Дуся поглаживала ласково прильнувшую к её плечу толстую, почти круглую, сову. Перья лоснились и радужной рябью играли на солнце. От тёмных глаз, выглядывающих из-под век, бросало в дрожь. Пашка на свою сову смотреть не мог без страха, а чужие и вовсе вгоняли в тоску. И как Андрюха уморил соглядатая?

– Смотри, как бы тебя следом не увезли! – баба Дуся повернулась к Пашке, оглядела его тощую сову. – Еле дышит ангел твой.

***

В дверь позвонили, резко и неприятно. Пашка глянул на сову, та сжалась в углу комнаты под потолком и будто бы дремала. Значит, ничего опасного.

За дверью стояли трое парней из четвёртого подъезда. Андрюхины друганы.

– Разговор есть, – буркнул главный и, подвинув плечом Пашку, вошел внутрь. Не вынимая рук из карманов, прошёл на кухню и оседлал табурет. Сова на его плече, тёмная и незаметная, как тень, переглянулась с Пашкиной совой.

Считается, что ангелы общаются телепатически между собой. По крайней мере, люди никаких звуков от них никогда не слышали.

Пашка присел к столу, обхватил кружку с недопитым чаем. Двое друганов встали в дверях, словно на страже.

– Признавайся, ты грохнул Андрюхиного ангела?

– Зачем мне это? – Пашка поболтал ложечкой, разгоняя радужную плёнку.

– Ну, ты ж из этих... Кто не верит в пришествие богов. Думаете, инопланетное вторжение, все дела.

– И что? – Пашка поднял взгляд и уставился в выпученные бесцветные глаза гостя. Тот погладил недавно обритую голову, с которой еще не сошли коросты порезов. Краем глаза Пашка заметил, что его сова перелетела поближе и села за спиной лысого.

– Как что? Разве не вы втихаря ангелов мочите? На этой неделе уже третий.

– Я б тогда со своего начал, разве нет?

– А вы их тоже ангелами зовёте? – продолжал лысый, словно не слушал его. – Или как? Соглядатаи Высших? СоВы?

– Какая разница, как называть? Главное, что они от несчастья людей берегут. Ангелы они или инопланетные захватчики — что от этого изменится? Без совы человек гибнет, а уж что там после вознесения с телом происходит – какая разница? Мёртвым уже всё равно.

– Ты не пра-ав, – щека у лысого задёргалась, рот перекосился. – Как теперь Андрюха вознесётся? Ты ему ангела одолжишь? Он в земле будет гнить! А ты, гнида, на небо, да?

– Я его сову не трогал, – спокойно сказал Пашка. – Он вообще из дома давно не выходил.

Лысый поднялся, навис над столом. Парни у порога напряглись, кулаки сжали, словно перед дракой. Пашкина сова боком зашла и встала между гостем и хозяином, раскрыла крылья. В глазах потемнело.

Пашка затряс головой, прогоняя туман, словно оглох и ослеп на минуту. Когда зрение вернулось, парней на кухне не было. Если у тебя есть сова – никто не причинит вред, злой умысел пресекается на корню.

***

Как и все верующие, Андрюха дверей не запирал. Зачем – ведь теперь все под защитой ангелов. В первые годы после пришествия богов, были люди, которые отказались от сов и могли причинить кому-то вред. Но вскоре мир очистился от тех, кто сов избегал или уничтожал. В семье Пашки так погиб отец. А мать вознеслась одной из первых. На момент пришествия она уже была больна.

Сова её очень быстро выросла, когда мать обратилась к богу. Она везде ходила с ангелом в обнимку, и Пашке перед смертью успела сказать, чтоб ангела своего берёг. Пашка тогда школу заканчивал, мать не смел ослушаться, хотя сову к себе не подпускал, держал на расстоянии. Он, как и отец, считал, что это пришельцы, с неведомой целью захватившие людей. То ли опекать, то ли изучать. А кто-то говорил, что это приборы слежки, что они просто собирают информацию. С появлением сов исчезли преступность и насилие, и люди начали сов обожествлять.

Пашка пробирался в темноте на ощупь. Что-то пробудило его среди ночи, смутное желание толкнуло проверить, что осталось от совы соседа.

Балкон так и стоял открытый, как его оставили вчера. Ангельский патруль ничего не тронул. Пашка вышел на свежий воздух. Перила были пусты, ни следа не осталось. Зато в углу, в куче старой битой плитки, пыльных кастрюль и горшков что-то блеснуло.

Стоило Пашке заметить это, как вдруг сова спикировала из-за его плеча и склонилась над двумя шариками из тёмного стекла. Из-под серых перьев вытянулись губы – Пашка впервые увидел, что у сов есть рот! Они ж не едят земной пищи! И клюва, как у земных сов, у них нет. Губы дотянулись до шарика, обхватили его и медленно втянули в себя. Потом потянулись к следующему. Но тут Пашка успел выхватить его из-под совиной морды. Губы шлёпнули его по руке, и Пашка передёрнулся от брезгливости. Сова уставилась на него немигающим взором.

– Это я нашёл, – сказал он. – Он мой!

Сова молчала.

Когда Пашка поднялся и пошёл к себе, она просто последовала за ним, как всегда.

Заперевшись дома, Пашка сел на кухне изучать находку. Тяжёлый шарик словно излучал тепло. В тёмной глубине вспыхивали еле заметные искры. Глаза погибшей совы? Передатчик? Пашка задумчиво крутил шар на столе. Сова сидела в углу под потолком, уцепившись за стены, и неотрывно следила за ним. Она не пошевелилась, когда Пашка взял молоток.

– Думаешь, не грохну?

Сова молчала.

Покачав в руке инструмент, Пашка замахнулся и ударил. Шар отскочил и завертелся на полу. На столе осталась вмятина. На стекле, если это было стекло – ни царапины. Пашка, ухватив щипцами, подержал шар над горелкой плиты, но он даже не нагрелся. Сова наблюдала, не шелохнувшись.

Надо показать Лере, решил Пашка и лёг спать, засунув находку глубоко в карман толстовки и сжав в кулаке.

***

За ночь сова выросла. Пашка подумал, что к нему кто-то зашёл – он не узнал своего соглядатая. Нависнув над ним, сова смотрела, как он спит. Но стоило Пашке открыть глаза, как она вспорхнула к потолку. С раскрытыми крыльями теперь казалось, что она занимает полкомнаты. Морда её стала широкой и странной. Спросонья не сразу дошло, что у совы появился третий глаз.

Пашка достал руку из кармана, пальцы на шаре за ночь свело.

– Этот я тебе не дам проглотить, гадина, – прошептал он, глядя в морду совы.

***

– Лера, это я, – Пашка поморщился от того, каким голос его показался жалким и просящим.

– Чего тебе? – сухо сказала Лера. Конечно, она не простила его.

– У соседа сова умерла, – Пашка чувствовал себя виноватым. Но кому он ещё мог позвонить?

– И? Это не мы, – Лера повесила трубку.

На второй звонок она долго не отвечала, Пашка считал гудки и катал в руке шар.

– Что ты от меня хочешь? – вопрос прозвучал так неожиданно, что Пашка выронил шар.

– Я у него кое-что нашел, – торопливо заговорил он. – От совы остались шарики, наверно, глаза.

– Дальше.

– И один моя сова слопала. А утром она в два раза вымахала и у неё третий глаз вылупился, представляешь?

– Приезжай в клуб, разберёмся. Шар прихвати.

– Само собой, – сказал Пашка в пустоту. Лера уже отключилась.

С Лерой он познакомился в клубе, где считают ангелов пришельцами. Если участники клуба ничего не предпринимали, не вредили людям и соглядатаям, то совы не разгоняли их, давали поговорить. Но и только.

Сначала Пашка увлёкся, ходил на собрания, а потом как-то сразу охладел. Что давало это сотрясение воздуха? Ребята выдвигали теории, спорили, а толку? Совы не давали изучать себя. Либо гибли, либо дезориентировали, отключали людей на время. С тех пор, как совы появились, ничего нового человечество о них не узнало. Кроме того, что они оберегают людей, растут от внимания и ласки, от молитв, а после смерти облачают тело в совиный саван, облепляют со всех сторон и возносят на небеса. Проследить за этими телами также не удаётся, все приборы падают, выходят из строя.

Он уж было решил бросить собрания, но тут в клуб пришла Лера, и на какое-то время Пашке стало не до сов.

***

В клубе было темно, сумрачно. Шторы плотно задёрнуты, на столе небольшой светильник, которого едва хватало осветить лица собравшихся. Когда-то уютная и таинственная атмосфера, сейчас Пашку раздражала. Членов клуба прибавилось, много новых лиц, молодых, с лихорадочным румянцем на щеках. А посреди восседал Слава Светленький – один из основателей клуба, из тех, кто выжил. Его сова также выделялась на фоне других. Весь потолок облепили соглядатаи, как летучие мыши, повиснув вниз головами. Сова Светленького была крупнее и толще. Кормит он её, что ли?

– А вот и наш дезертир, – улыбнулся Слава, по-доброму так, с грустинкой. И за этот отеческий тон Пашка возненавидел его ещё сильнее. После их расставания, Лера ушла к Светленькому. Не хватало ещё разыгрывать тут возвращение блудного сына.

– Где глаз? – сразу к делу приступила Лера.

Пашка вытянул шар из кармана, но не торопился передавать его, держал в руке. Все уставились на его трёхглазую сову. Сразу посыпались предположения и возражения. «Она поглотила передатчик, чтоб потом унести его в гнездо...»; «Они так восполняют силу. Видели сов у епископов? Может, они тоже поглощают остатки пропавших ангелов?»; « Ага, тогда они многоглазые, как пауки, были бы». «А кто мешает им скрывать лишние глаза?»; «А эта чего не скрывает?»; «Так это сова отступника, может, она на нашей стороне». Послышались смешки.

Слава поднялся, мягко забрал шар.

– Интересно. На камень похоже. Не могу понять, на какой, – задумчиво сказал он, поднося шар к светильнику.

– Я его разбить пытался. И поджечь, – Пашка спрятал руки в карманы. Он чувствовал себя подростком перед взрослым умным дядей. Хотя Слава знал не больше его, призрачная надежда, что он разберётся, объяснит, таилась в глубине души. Жить с трёхглазым чудовищем до конца своих дней? А вдруг у совы и поведение, свойства изменились? Хотя другие соглядатаи никак на Пашкину сову не среагировали, просто потеснились на потолке.

Слава поднялся, вскинул руку вверх. Никто ахнуть не успел, как сова Светленького вытянула трубочку губ и всосала шар в себя.

– Ты что?! – заорал Пашка. Он потрясённо посмотрел на Светленького и вдруг бросился на него.

Очнулся Пашка в парке на скамье. Рядом сидела сова и прижималась к нему мягким, тёплым боком. Три глаза были прикрыты, словно она задремала. Пашка отодвинулся от неё. Казалось, за это время она ещё подросла и доставала теперь до плеча. Пашка попробовал вспомнить, что произошло, но перед глазами видел лишь удивленного Славу и распахнутые крылья над головой. Зачем он это сделал?

Пашка поднялся и поплёлся в сторону дома. В парке зажгли фонари, быстро темнело осеннее небо. Сова парила рядом, отбрасывая на Пашку тень.

Стало тошно и тоскливо, щемящее чувство нарастало в груди. В бездонной синеве неба перемигивались звёзды. Никогда еще Пашка не ощущал так сильно давящую пустоту космоса над головой. Весь мир людской, с его суетой, домами, дорогами, казался муравьиной вознёй. Вселенная упиралась в макушку и кружилась в своём ритме, вовлекая каждую песчинку в танец.

Незаметно для себя Пашка добрёл до дома. Сова приземлилась на плечо, попыталась ухватиться за куртку лапами, но Пашка сбросил соглядатая, и заскочил в подъезд. Помчался по лестнице, чтобы хоть немного, хоть пару минут побыть одному, не видеть этих пристальных глаз. Сова всё равно просочится в дом, будет ждать его в комнате. Но хотя бы пару минут.

На площадке он вдруг свернул в Андрюхину квартиру. Башни журналов и книг рухнули, завалили пол горой. Кто-то здесь побывал. Пашка пробрался в сторону балкона, поскальзываясь на глянцевых обложках.

На балконе было хорошо. Хотелось раскинуть руки и полететь. Сова выпорхнула из соседнего окна и снова попыталась оседлать Пашку. Неожиданно острые когти впились в спину. Пашка испугался. Он никогда не слышал о том, как совы царапали кого-то или причиняли вред. Сова била крыльями, поднимала ветер, словно пыталась улететь с добычей. Рядом раздалось шипение. Под окнами загоготали. Пашка узнал голос лысого.

– Ну что, посмотрим, как ты вознесёшься, а?

Хлопок, и руку обожгло внезапной болью. Одно крыло у совы обмякло, но ангел не переставал тянуть Пашку прочь с балкона. Глаза бесстрастно смотрели тремя яркими звёздами.

– Это тебе за ангела Андрюхи, понял? – прокричали из темноты.

Повалил дым.

Пашка обнял сову и прыгнул.

Код 038

Кондуктор прошел, даже не взглянув на неё. Черный плащ скользнул по ноге, словно приятельски похлопал, намекая: сейчас я прошел мимо, но я слежу за тобой и могу подойти в любую минуту.

Настя сгорбилась и поджала ноги еще сильнее. Ее безучастный взгляд провожал за окном электрички призрачную рощу берез. Они стояли как хатифнатты, тонкие, безмолвные, вечно ищущие неведомо что. Хатифнатты из книжки Милы.

Настя почувствовала, как ком подступает к горлу, и слезы, будто снежная лавина, готовы вот-вот сорваться вниз.

Она не должна была брать дочь с собой. Пашка будет ждать на вокзале её одну, без Милы.

Настя нащупала в кармане куртки клочок бумаги с цифрами.

«Если меня не будет на вокзале, позвони по номеру 038», − у Пашки голос был глухой, напряженный, − «Все устроится, все будет хорошо. Найдешь работу. Тихий город. И никакой войны».

Голос в трубке прерывался, потрескивал. Настя стояла у таксофона, наверно, единственного в мире, и молча глотала слезы. Мила держала ее за руку и все время повторяла: «Мама, не плачь!»

Настя лишь крепче сжимала маленькие пальчики, не в силах остановить страх и жалость к себе, что выплескивались из ее глаз соленой водой.

«Он обрадуется, − думала она, − конечно, обрадуется! Ведь последний раз видел дочь два года назад, она была совсем крохой, только встала на ноги».

Напротив сидела старуха с лицом, как иссушенная глина. В складках морщинистых век пропали глаза. Настя никак не могла разглядеть, куда старуха смотрит. Ей все время казалось, что под скамью, где пряталась Мила. Когда они садились в поезд, он казался пустым и заброшенным: лишь машинист да Настя с дочкой. Но постепенно, проезжая поселки и городки, вагоны наполнялись сутулыми фигурами. Настя замотала Милу в шарф, нахлобучила шапку, свой растянутый свитер - сделала все возможное, чтоб дочь была похожа на кучу тряпья, а не на ребенка.

Но старуха смотрела под скамью. Выдаст? Настя не знала, что будет, если дочь обнаружат. Ссадят их с поезда? Накажут?

Мила зашевелилась, легко погладила ее по ноге. Настя наклонилась, будто поправлять шнурки. Из-под шапки блестели глаза Милы.

«Хочешь в туалет?» − одними губами спросила Настя.

Девочка покачала головой. «Пить».

«Потерпи, скоро приедем к папе».

Настя разогнулась и встретилась взглядом со старухой. Веки поднялись, каменные кандалы сковывали выпуклые бесцветные шарики глаз.

Настя замерла, не в силах отвести взгляд. «Заметила!»

Старуха мелко покивала, или это голова у нее затряслась? Уставилась в окно.

Она кивала, что-то бормоча, а Настя чувствовала, как по спине стекает пот. Ей хотелось кричать, плакать, умолять, но она сидела, замерев. Скажет старуха кондуктору или нет, от нее это уже не зависит. Может и не скажет. Может, слепая, выжившая из ума? Главное, чтоб до конца дороги больше никто не подсел, никто не узнал ее секрет.

Электричка замедлила ход, показалась станция с аккуратно выбеленными домишками в паутине голой сирени, пустыми клумбами, заборчиками.

В их вагон зашли двое, один сразу сел у входа. Второй, крупный мужчина с брюшком, уверенным шагом бывалого прошел почти весь вагон и сел напротив Насти.

− Первый раз едете? − заулыбался зубастым ртом, оглядывая Настю. Старуху он подвинул, не заметив.

Настя повела плечом, стараясь смотреть в окно.

− А я с работы еду, представляете? − сказал мужчина, слегка касаясь Настиного колена, − командировка! Люблю, знаете, пошалить после работы. Захожу в дома, двигаю мебель, роняю посуду.

Пассажир хохотнул. Настя поежилась, вежливо улыбнулась уголками рта.

− Как вас зовут? − не отставал мужчина.

− Я замужем, − сухо ответила Настя.

− В Городе это уже не важно. Ну, ничего. Привыкнете. А муж где? Уже там, в Городе?

Она кивнула, глядя в окно.

− Вот увидите, это будет не важно, − повторил пассажир, пошлепал губами, − главное, найти хорошую работу. Не ходите на завод, там быстро обесцветитесь. Давайте лучше к нам! Командировки по всему миру, путешествия, свет живых, опять же.

Мужчина засуетился, зашарил пухлыми руками, будто ловил в пиджаке мышь. Выудил белый квадратик визитки. Настя, не глядя, сунула её в карман.

− Спасибо.

− Звоните, если будет плохо,− вдруг серьезным тоном сказал пассажир.

И Настя только сейчас заметила, какие у него темные, тусклые глаза. Как черные дыры, они затягивали в себя окружающий мир. Это глаза древнего чудовища, а не человека. Настю пробрал озноб.

Мужчина поднялся, встряхнулся.

− Если будет хорошо, тоже звоните, буду ждать, − на лицо мужчины вернулись сверкающие зубы.

Когда за ним хлопнула дверь между вагонами, Настя выдохнула. Руки дрожали, и женщина спрятала ладони между колен. Поезд медленно отъезжал от станции.

Как подъехали к Городу, Настя не заметила. Только что тянулись поля, перелески, и вот уже замелькали дома, новостройки, люди. Ни одной машины на улицах не было. Поезд, как заноза из другого мира, вкатился на вокзал, зашипел.

Их полупустой вагон быстро обезлюдел. Настя ждала, когда уйдут все, но старуха напротив продолжала сидеть, глядя в окно. По перрону шли бесконечные шеренги из военных вагонов. Солдаты в разных формах, с разными флагами шли плечом к плечу, исчезая в дверях вокзала, вливаясь в Город. Мила зашевелилась под скамьёй, Настя прижала дочь ногой, не двигаясь с места.

« Ну что ты сидишь! Уходи же!» − хотела она крикнуть старухе в лицо.

Поезд дернулся: перецепляли тепловоз. Скоро он тронется в обратный путь.

А старуха продолжала сидеть. Настя вскочила. «Все равно она уже знает!»

Заглянула под скамью. Мила спала, свернувшись клубочком.

«Девочка моя», − с нежностью и болью подумала Настя и стала тормошить ребенка. Мила проснулась, потянулась на руки. Настя обняла дочь, подхватила. Холодные пальцы вдруг стиснули ее запястье. Старуха смотрела на девочку со страхом и изумлением.

− Прячь! − проскрипела она, загораживая Милу.

В вагон вошел Кондуктор.

− Всем умершим просьба покинуть вагон! Поезд отправляется назад! − огласил он, проходя мимо них. Настю обдало ветром. Хлопнули двери, в вагоне остались только трое.

− Спасибо, − расплакалась Настя. Старуха не отводила взгляд от девочки.

− Можно? − спросила она, протягивая желтые шишковатые пальцы к шапке Милы.

Настя кивнула, хотя и сжалась вся внутри. «Нет! Это моя девочка!», − кричала она про себя, глядя, как старуха гладит дочь по голове. У старухи заиграл румянец, разгорелись, потеплели глаза. Она будто бы помолодела на десяток лет.

− Нам пора, − пробормотала Настя, схватила в охапку дочь и понеслась прочь из вагона, прочь из этого мира.

На перроне Пашки не было. Ветер гонял окурки и клочки бумаги. В пыли отпечатались следы тысяч ног. Потертые скамьи с облупившейся краской, затянутые паутиной окна, как памятники прошлой жизни, навевали тоску. Под навесом было тихо, и лишь вдали звенел о колеса поезда молоток. Вагоны тянулись далеко за горизонт.

Настя углядела на стене диск с черной глянцевой трубкой. Спустила Милу с рук, нашла бумажку. Ноль, три, восемь. Диск туго, неохотно провернулся, с шумом возвращаясь назад. Длинный оборот, короткий, снова длинный. Трубка молчала.

− Паша? − тихо позвала Настя, вслушиваясь в треск, − мы приехали, Паш!

Трубка молчала.

− Мама, − задергала за полу куртки Мила. Настя посмотрела, куда указывает дочь. Локон провода свился у ног пыльным клубком. Настя чуть не заплакала от обиды.

− Давай поищем другой, − сказала она бодро, беря Милу за руку, − и воду купим.

Девочка закивала. Шапка съехала ей на глаза, маленькие пальчики казались еще меньше из-за громады свитера.

Настя подошла к окнам вокзала, попыталась рассмотреть сквозь мутное стекло, что там внутри. Ей показалось, что там кто-то движется, белые тени, неторопливые, как рыбы в аквариуме. На стекле отпечатались чьи-то ладони. Еще и еще. Она отпрянула.

− Настя! − окликнули сзади.

На перроне стоял Пашка. Худой, серый, в мешковатой робе. Щетина и глаза синели на лице, волосы сбриты. Настя никогда не видела мужа без бороды и с трудом узнала.

− Пашка… − всхлипнула она, бросаясь на шею. Ноги подкосились, она повисла на муже, заливаясь слезами, обрушивая поцелуи на его грудь, шею.

− Ну что ты, − приговаривал Пашка, робко гладя жену по плечам, − в Городе так не принято. Как от тебя вкусно пахнет…

Он крепко сжал ее в объятиях, несколько раз приподнял и поставил на землю.

− А это у нас кто? Неужели и Мила тоже?.. − Пашка не договорил. Притихшая Мила старалась спрятаться за маму. Он стянул с дочери шапку и отшатнулся.

− Зачем? Настя, что ты наделала… − Пашка побледнел, отступил. Шапка упала в пыль, сникла.

− Я не могла ее оставить там одну, − Настя крепко сжала руку дочери, − куда бы она попала? В Сиротский дом? В поселение «Дети войны»? Нет! Никогда!

− Зачем ты притащила ее в Город? − просипел он.

Настя онемела. Пашка обхватил руками голову.

− Нас казнят! Ты понимаешь? Обесцветят! Станем трухой, пылью! Уничтожат!

− Но почему?!

− Она же живая! Ж-и-в-а-я! Это наркотик!

− Разве нельзя спрятаться на окраине… Тут полно брошенных домов.

− Уходи.

− Что?

− Верни её в тот мир.

− Я не понимаю… Она останется со мной! Я думала, ты будешь рад! − Настя разрыдалась.

− Мама, не плачь! − потянула снизу испуганно Мила.

Настя рухнула на колени, обняла дочку.

− Ей здесь не место, − бесцветным голосом сказал Пашка. Он стоял в стороне, будто боясь заразиться, − попадет или к торговцам живыми или к Патрулю. Город никогда не примет ее.

− Что же нам делать? Я ее не оставлю, − Настя резко вытерла рукавом слезы, поднялась.

− Я должен сообщить Патрулю.

− Что за Патруль? Что они с ней сделают?

Пашка молчал.

− Ты все это время была рядом с ней? − вдруг спросил он.

− Конечно, − сказала Настя.

− Лучше отпусти её. Это погубит и тебя, и дочь. Рядом с ней ты остаешься живой. Ты многое помнишь из той жизни, чувства, эмоции. Тебе кажется, что ты испытываешь их. Многие в Городе отдадут все, что у них есть, чтобы хоть на мгновение прикоснуться к Миле, ощутить Жизнь. Отведи ее в горы, в Храм, там есть проход на ту сторону. Проводи и возвращайся в Город. Говорят, в Храме живет отшельник, может, он её приютит. Иди вдоль путей, там увидишь тропу, − сказал Пашка, отходя все дальше.

− А ты куда?

− А я сообщить в Патруль. Иначе привлекут за соучастие. Я не буду говорить, что ты моя жена. Просто скажу, женщина с живым. Беги!

Пашка развернулся и быстро зашагал прочь. Казалось, он сдерживает себя, чтобы не перейти на бег.

− Это папа? − спросила Мила, разрушая вязкую тишину. Настя закрыла лицо руками.

− Да, солнышко. Это был наш папа.

− Нет, это не папа, − возразила Мила и потянула мать куда-то в сторону, за здание вокзала.

Настя послушно побрела, влекомая дочерью.

− Водичка! Мама, идем!

Настя пригляделась: впереди, сквозь кусты белела река. Неспешные волны перекатывались, закручивались водоворотами на маленьких порогах.

Они протиснулись в просвет, между веток, сучья скрежетали о куртку, цепляли за волосы, будто стараясь удержать Настю. Еще не понимая, что ее тревожит, женщина сбавила шаг, потянула дочь назад, к вокзалу.

− Мама?

− Это не река, − тихо проговорила Настя, прислушиваясь. Не было привычных звуков воды. Белые волны катились бесшумно, монотонно. Кое-где можно было разглядеть ступни, головы, руки. Вдалеке, на другом берегу, темнел завод, из которого вытекала река.

Настя повернула назад, прикрывая глаза дочери, надеясь, что она не успела разглядеть.

− Я хочу пить!

− Эту воду нельзя пить, − сказала Настя, тихонько подталкивая упирающуюся девочку, − давай на вокзале поищем?

Под навесом было людно. Поезд уже ушел, на перроне толпились люди в черной форме. Мелькнула серая роба.

− Стой, − тихо сказала Настя, пригибаясь к земле. Мила присела на корточки, уткнулась лицом в куртку.

«Надо спрятаться», − соображала Настя. От группы людей стали отделяться по трое, расходиться в стороны. Пашка среди них, как побитый воробей среди ворон, что-то показывал в противоположной стороне. Мельтешил руками, как мельница, заглядывал Патрульным в лица, пока кто-то не опрокинул его на вокзальную скамью. И он сразу сник, замер, словно брошенная кукла.

С торца вокзала была дверь. Настя дернула на удачу: открыто. Заглянула внутрь и сразу юркнула в темноту. Мила еле поспевала за ней, быстро перебирая ножками, на ходу подхватывая размотавшийся шарф.

В зале ожидания стоял сумрак. Голые стены, столбы, железные сиденья кресел. Вдоль стен слонялись бледные тени. Они спотыкались друг о друга, расходились, упирались в колонны. Заляпанные окна плохо пропускали свет, но было видно, как по перрону мечутся хищные силуэты Патрульных.

Как только в зал ступила Мила, тени вдруг замерли, прислушиваясь. Взвился под потолок, зашелестел сонм голосов. Обесцвеченные разом шагнули в их сторону, сжимая кольцо. Тени толкались, тянули руки, мягкие, как медузы.

− Ма-ма! − слабо подала голос Мила и упала. Рык вырвался из груди Насти, она бросилась отталкивать всех в стороны. Но это было не так просто. Обесцвеченные, что стояли ближе к Миле, вдруг окрепли, бледность схлынула с лиц, голоса стали громче. Настя различала имена, угрозы, отдельные слова. Лицо девочки посерело, вокруг глаз очертились круги.

Настя подхватила Милу и бросилась прочь, на воздух, забыв, что снаружи их может поджидать не меньшая опасность.

Перрон был пуст. Ни Патрульных, ни Пашки. Настя уложила Милу на скамью, накрыла курткой. Наткнулась в кармане на кусочек картона.

Она подошла к таксофону. Покрутила оборванный провод. В кулак врезался белый квадратик визитки попутчика из поезда. На картоне было выбито три цифры. Ноль. Три. Восемь. Настя уставилась на них. «Один номер на всех? Это же Город… Тут свои правила». Настя вставила палец в отверстие и повернула диск.

Трубка встретила ее внимательным молчанием.

− Это Настя, − она посмотрела по сторонам, словно боясь, что ее примут за сумасшедшую у сломанного телефона, − вы дали мне визитку.

− А, девушка из поезда? Ну как? Устроились? Нашли работу в Городе? − заворковала трубка. Настя сразу представила зубастую улыбку и поёжилась.

− Нет, я хотела спросить…

− Сколько?

− Простите, что?

− Сколько вы хотите за девочку?

− Я не понимаю…

− Живых очень трудно провезти в Город. Это возможно, только если они добровольно последуют за кем-то умершим. Очень умно с вашей стороны захватить дочурку с собой.

Настя побагровела, бросила трубку. Закачался оборванный провод.

− Зря вы обижаетесь, − раздался голос позади. Мужчина стоял, заправив большие пальцы рук за брючный ремень, и покачивался с пятки на носок.

− Где девочка?

− Вы торговец?

− Нет, покупатель. Даю двойную цену.

Настя отступила.

− Город все равно заберет ее у тебя. Лучше продать, чем если она попадет к Патрулю.

− Я хочу увезти ее. Вернуть в мир живых.

Мужчина расхохотался.

− Глупая, зачем же брала ее с собой? Тебя Город уже не отпустит. Для этого нужно особое разрешение, вроде этого, − мужчина закатал рукав, показав глубокий шрам от клейма. 038.

− Я отведу ее в горы.

− А дальше что? Девочка уйдет, а ты обесцветишься. Утратишь разум, воспоминания, чувства. Станешь материалом для переработки на заводе. Вперед.

− Я отведу ее, − Настя поджала губы.

− Зачем позвонила мне? − тяжело вздохнул мужчина.

− Мне нужен билет на поезд. Мила, она заболела. Бледная, не приходит в сознание. Она не выдержит дороги.

− Билет на поезд нельзя купить. Если хочешь, я могу увезти ее.

− Нет! − Настя невольно отступила.

− Как пожелаешь. Знаешь, почему она заболела? Потому что ты выпиваешь ее. Вытягиваешь силы. Ты уже подсела на живых. Даже если девочка уедет, ты будешь искать общества живых снова и снова, и не сможешь обрести покой, как остальные души. Когда вас поймает Патруль, тебя отправят на переработку, а живую уничтожат. Никто не станет возвращать ее. Лучше продай ее мне, я надежно спрячу.

− Вы слышали про Храм?

− Храм? − мужчина хохотнул, − сказки для живых. Так продашь?

− Нет.

Улыбка сползла, губы вытянулись тонкой полосой.

− Удачи, − сказал он и хлестнул напоследок, − м-мам-маша.

Мила зарылась в сено. Мягкое и душистое, недавно скошенное, оно слегка покалывало травинками кожу. Вагон мерно раскачивался, набирая скорость. Девочка улыбалась, закапываясь в теплое нутро стога. Рядом копошились другие живые, устраиваясь на ночлег. Мужчина в клетчатой рубашке помахал Насте на прощание, взобрался наверх и пошел, то и дело проваливаясь, прочь.

Настя любовалась дочкой, тем, как вечернее солнце рыжими искрами рассыпается по тонким волосам. Вокруг тянулись поля, появлялись звуки другого мира, треск кузнечиков, перезвон птиц. Там уже созрело лето, и свежая трава готовилась взойти. Город остался позади.

Они пришли в Храм прошлым вечером. Дорога была трудной, петляла среди валунов в каменистых холмах. Мила выдохлась, еле слышно дышала. Настя несла ее на руках, иногда останавливаясь, чтобы передохнуть. Чем ближе они подходили к горам, тем тяжелее ей было нести дочь. Мила же, напротив, наливалась румянцем, оживала на глазах. Чувствовалась близость границы.

Кованые врата в скале, несколько окон-бойниц. Это была крепость, а не храм.

Им открыл старик, высокий, с пышным ореолом белых волос над черной рясой. Глянул на девочку и молча отступил вглубь, пропуская Настю в темный проем. За вратами начинались каменные ступени, уходящие вниз. Настя осторожно спускалась, придерживаясь за скалу, ноги дрожали, подкашивались. Очень скоро ступени привели их в пещеру, освещенную световыми колодцами в своде. Кое-где мерцали маленькие очаги у стен. Возле огня сидели люди, передавали миски, кутались в шкуры.

Навстречу им поднялось несколько человек. Мужчина в красной клетчатой рубашке и с перевязанным коленом протянул навстречу руки.

«Еще живые», − раздавался шепот со всех сторон. Люди поднимались, чтобы поприветствовать их, пока одна женщина случайно не коснулась Настиной руки. Она пронзительно завизжала, все замерли. Мужчина с повязкой всмотрелся в Настино лицо.

− Ты из Города, − сказал он, раскидывая руки, загораживая живых.

− Я хочу увезти дочь, − проговорила Настя и обессилено опустилась на пол пещеры. Мила ни на миг не отпускала ее руку.

Люди настороженно присматривались.

− Она останется до утра, − объявил старец. Его голос, низкий и рокочущий, заполнил пещеру, − Завтра отправляется поезд на возрождение травы.

Они ночевали в углу, отдельно от всех. Рядом с живыми Настя набралась сил и даже смогла заснуть.

На следующий день, когда вокруг еще царствовал рассветный туман, монах всех вывел к железнодорожным путям. На отдельной колее стояли вагоны, груженные сеном на вывоз. Живые спрятались и ждали вечерний поезд, который увезет их из города домой.

Настя услышала хлопки и поднялась на вершину стога. К ним бежал недавний знакомый с повязкой, размахивая руками. Споткнулся, повалился в сено. За ним шла шеренга людей в черном. Они палили себе под ноги быстро и точно, направляя пистолет прямо в головы несчастным, укрывшимся в скошенной траве. Настя вздрагивала от каждого хлопка, вжимаясь крепче в сено.

− Патруль! − взвыла сиреной тетка слева.

Из-под сухой травы выбирались люди, кто-то сиганул через борт, покатился по откосу. Настя спустилась к дочке. Мила еще возилась, устраивая гнездо на ночлег.

«Надо прыгать!»

Настя подхватила дочь и замерла у края. Мелькали столбы вдоль дороги, поезд набрал уже приличную скорость. Хлопки слышались все ближе. Крики и плач неслись со всех сторон. «Зачем они это делают? Ведь живые уходят!» Слезы невольно покатились из глаз.

Из сена высунулся какой-то мужик, повел на Настю белыми глазами:

− Кидай ее! Это зачистка! Кидай!

Настя сжалась, Мила крепко обхватила ее шею.

Мужик вдруг рванул Милу к себе.

− Не-е-ет!

Он бросил девочку вниз, в траву. Настя тут же прыгнула следом. Поезд мчался мимо, увозя прочь живых, шеренгу темных фигур с пистолетами, плач, страх.

Мила лежала ничком и не двигалась. Настя склонилась, осторожно перевернула дочь, убрала с лица волосы. На лбу наливалась алыми бусинами ссадина. Девочка поморщилась, открыла глаза.

−Мама…

− Мы почти приехали, солнышко, осталось совсем чуть-чуть.

Поезд тянулся мимо Насти, и она не сразу заметила, что вдоль путей к ним приближаются три фигуры. У каждого черная форма, кобура на боку. Настя подхватила дочь и понеслась прочь, спотыкаясь о камни, кочки, карабкаясь по склону. Где-то рядом граница, о которой говорил старец. Она чувствовала это. Немели руки, теряли цвет, ноги отказывались слушаться. Она перестала чувствовать на коже тепло солнца, порывы ветра. Дочь на руках становилась с каждым шагом тяжелее.

− Мама, ты таешь, − прошептала девочка.

Настя оглянулась. Вверх по склону за ней взбирался Патруль. Однажды взяв след, они не отступят. Им не нужна Мила. Им нужна она, та, что нарушила законы Города.

− Дальше ты пойдешь одна, − сказала Настя и не узнала свой голос, − Иди и не оглядывайся.

Мила смотрела на нее снизу вверх во все глаза. Крепко обняла Настю за ноги.

− Прощай, мамочка.

Последний луч солнца сверкнул искрой в светлых волосах дочери. Настя обхватила дочь, вытерла рукавом набежавшую из ссадины кровь.

− Мама, они близко!

Настя плакала и не могла разжать рук. Хруст камешков из-под ног Патруля приближался.

− Мама!

Тепло уходило, ночь заливала небосвод густой синевой. Руки теряли силу. Мила вырвалась и побежала прочь.

Прорыв

В три часа ночи поступил сигнал. Прорыв. “Вот чёрт, как не вовремя, — подумал Денис, — завтра у Вальки день рождения!” Он тут теперь на трое суток застрянет, не меньше. Зачистка, ликвидация последствий, отчёты…

Они с женой купили Валику управляемый дельтаплан, хотели за городом отметить, пикник устроить. Сыну двенадцать — серьёзный возраст! Когда они вместе день рождения отмечали последний раз? Года три назад? Всё время чёртовы смены на праздники выпадают. И вот подменился так “удачно”, надо же…

Денис представил, как вытянется лицо у Ирки, как расстроится Валька. И Майя, которая не пойдёт в садик в этот день, будет дёргать всех: “А где папа? Он же обеща-ал!” И не предупредить никак: заходя на дежурство, сотрудники должны сдавать личные вещи, особенно телефоны. Секретный объект, как-никак.

Мерцающая лампа освещала руки Дениса, которые привычным движением набирали код доступа к карте. Поиск точки Прорыва, данные со спутников, уточнение координат, послать запрос начальству. Сирена нервировала, и, казалось, всё помещение дрожит от её воя.

В последнее время Прорывы стали появляться реже. Говорят, из-за того, что научились их подавлять в зародыше. Пока мутации не успели расползтись, надо сразу их прижигать. Все помнили тридцатые годы: по телевидению постоянно крутили ролики, хроники тех лет. Когда заражённые точки планеты пульсировали неведомым цветом, отравляя всё вокруг: воду, воздух, жизнь… Сколько же людей тогда унесло, сколько загублено мест. До сих пор в этих оспинах на поверхности земли ничего не приживается.

Карта на экране показалась подозрительно знакомой. В левой стороне груди кольнуло ледком. Уточнение координат. Вывод на экран. “Это же мой город, — подумал Денис, — лишь бы Зона была узкой, лишь бы не зацепило дом”.

Пальцы не дрожали, но Дениса всего трясло изнутри. На экране мигала точка на их улице. Прорыв находился точнёхонько под домом, будто целился в него в ответ. Код доступа к ракетам. “Их ещё можно спасти. Они ещё не заражены. Только один звонок”. В наушниках уже бушевал начальник: “Почему медлишь, Гашин?! Стреляй!”

Ещё минута, и надо будет стирать всю улицу. Через пять — весь район. Полчаса — весь город.

Кнопка под рукой сопротивлялась, шла туго. Денису пришлось навалиться всем телом, чтоб вжать её в стол. Экран моргнул. Красная точка пропала.

* * *

— Молодец, Гашин! Всего один дом зацепило. Ювелирно сработал! Обошлись малой кровью, так сказать, — начальник довольно потирал руки, — всю смену к награде обещали представить!

Денис молчал.

— Вот ещё что, — сказал начальник напоследок. Он был озадачен холодным спокойствием Дениса, когда весь отдел отмечал успешное завершение операции. — Заполни бумаги на компенсацию родственникам погибших.

Денис взял протянутые бланки. Скомканная бумага полетела на стол.

Слова всемогущие

Когда Ярик впервые написал слово, он испугался.

Водил палочкой по песку туда-сюда. И случайно чёрточки сложились в буквы, а буквы -- в слово. Совершенно случайно, правда!

Ярик поскорее затёр слово ногой. Посмотрел по сторонам -- не заметил ли кто? Дети носились по площадке, играя в зомби. Мамы и бабушки болтали, сидя на скамейках, и постепенно перемещались вслед за тенью всё ближе к дому. На Ярика никто не смотрел.

Он выбросил палку за забор и притащил, прижимая к себе и пачкая рубаху, камень побольше, чтоб придавить на всякий случай то место, где появилось слово.

Вечером, когда мама укладывала его спать, Ярик собрался было ей рассказать про слово. Но мама так грустно и тихо что-то напевала, глядя в окно, что он не захотел ещё больше её расстраивать. Может, их и не накажут, ведь никто не видел же!

* * *

Класс сковала скука. Учитель бубнил урок, все хором повторяли. Ярик сидел на циновке в последнем ряду, у самой стены, и продавливал ногтем символы на кожице яблока.

Облако. Дым. Дождь. Гроза. Хлещет. Ветер.

Он научился прятать слова. Если учитель подойдёт, он быстро откусит и проглотит то, что написал.

Ярик давно уже не боялся слов. Они таили силу, соблазняли всемогуществом. Чем больше он писал, тем смелее становился. Единственное, что пугало его -- слова перестанут приходить, и он потеряет способность творить, проживать и воссоздавать этот мир в словах. Они казались ему ключиками, открывающими другие миры.

* * *

Сегодня он признался Лене. Ярик без слов видел, что она рада. Как засияли глаза, как грудь вдруг подалась вперёд, словно наполненный парус! Лена нежно и крепко обхватила его ладонь, и они до позднего вечера гуляли, не разжимая рук.

Ярик вернулся домой уже заполночь. В доме горел свет, что странно -- родители обычно ложатся очень рано. Ещё у порога Ярик расслышал, как ругается отец, тихо и монотонно, как плачет мать.

Руки у Ярика дрожали, когда он открывал дверь.

Весь пол был устлан словами. Клочки одежды, высушенных листьев, щепочек, коры -- всё смешалось. Они нашли тайник.

Глаза отца были белыми от ярости. Он никогда не повышал голоса, а выдавливал из себя ругательства, как через пресс.

— Откуда это у тебя?! Кто дал? На плаху нас всех загнать решил?!

— Это моё, — Ярик сжал кулаки. — Я сам написал.

— На-пи-са-ал? — отец побелел и весь будто скукожился. Мать спрятала лицо в ладонях, завыла раскачиваясь.

— Кто это видел? Кто знает? —- отец засуетился, начал сгребать слова горстями и ссыпать в ведро. Зачиркал спичками. Но слова в ведре не помещались, выпархивали из отцовских рук, разлетались по комнате.

Белоснежный. Сверкающий. Щемящий. Ласточка. Восторг. Мечта.

* * *

За ним пришли на следующий день.

Повязали руки, дом опечатали. Родителей везли отдельно, в другой машине. Даже сквозь затемнённые стёкла Ярик видел, что везут их на полигон, за город. К серебристой стреле башни смотрящих.

Доигрался.

Что теперь будет с ним? С родителями? А Ленка...

Ярик представил, как соседи рассказывают Лене про него. Что с детства он был странный, ходил везде один, бормотал себе под нос. Как Лена узнает про слова из морщинистых и пересохших губ, спешащих вывалить ей в уши свои домыслы.

Ярику стало душно, горло стиснула тоска. Не так он думал рассказать ей о словах. Он мечтал показать ей сначала один мир, потом другой. И тысячи дверей Вселенной распахнуть. Она бы поняла, почувствовала.

— Выходим, — один из сопровождающих потянул его за локоть.

Машина стояла в подземном ярусе. Как они заехали сюда, Ярик не заметил. Пандус плавно увлекал их вверх. Скованные руки онемели. Ярик обернулся, но ни отца, ни матери не увидел, их разделили.

В кабинете его уже ждали. Длинный стол у окна, три кресла с высокими спинками. Вокруг всё белое, стерильное. Лишь небо манило синевой.

Они сидели спинами к свету так, что Ярик не мог разглядеть лиц. Они задавали вопросы. Когда, где, кто научил. Какое первое слово. Ярик молчал.

Они подвинули к нему лист бумаги.

* * *

Ярик сидел в своём кабинете и писал. Белые стены, пол, потолок. На столе стопка белых, ровных листов. Таких тонких, что можно на просвет увидеть буквы с другой стороны. Рука монотонно выводила слова.

Статистика. Расчёт. Превышение. Виновен.

В тот день родителей отпустили. Да, он никогда не увидит ни отца с матерью, ни Лену. Зато они заживут спокойной, обеспеченной жизнью. Пока Ярик в башне, пока он пишет. Ему придётся всю жизнь прожить в одиночестве. Никто не должен знать силу слов.

В тот день он рассказал смотрящим всё, в обмен на свободу близких. Всё, кроме первого слова.

Ярик взял с блюда яблоко. Надавил слегка ногтем.

Солнце. Смех. Игра.

Ярик спохватился и надкусил повреждённый плод.

Наследство

Оксана поглубже запихнула листок в карман комбеза. Жестом поблагодарила прохожего, указавшего путь. Раскланялись.

У фасада Министерства Слов на широкой лестнице скалились могучие львы. Каменные гривы кольцами обвивали тела, ощеренные пасти как бы предупреждали: с нами шутки плохи! Между их спинами лежала гранитная плита с заповедями Слов. Оксана трепетно провела рукой по надписям. Сколько же тут выбито символов… Целое состояние!

Тяжёлая дверь еле поддалась. Оксана почти повисла на ручке, прежде чем дверь сдвинулась с места. Рядом висела надпись: “Голосовое управление”. Ага. Щаз. Будет она тратить слова, только чтоб дверь открыть. У неё руки есть.

Сверкающий холл переливался блеском люстр и витражей. Лифты в прозрачных капсулах перевозили маленькие фигурки людей с этажа на этаж. Оксана будто оказалась в саду под стеклянной крышей. Аккуратные кроны деревьев зеленели, как настоящие, между ними перелетали птицы, где-то журчал фонтан.

Раскрыв рот, Оксана шла мимо этого великолепия. Да тут можно две их деревни разместить, и ещё место останется под пашню! Тут и там она замечала людей в костюмах, уткнувшихся в ладони. Они то хмурились, то смеялись, бормотали что-то. Оксана хотела спросить дорогу, но стеснялась отвлечь этих важных людей. К тому же она подозревала, они могут не понять диалект её жестов.

Вскоре она обратила внимание на указатели вокруг. “Администратор”, “Туалет”, “Контроль слов населения”. Оксана двинулась по стрелочкам.

В кресле за стойкой сидела женщина преклонных лет, сидела плотно, как стоптанная пятка в старой туфле. Оксана подошла и поздоровалась самым вежливым способом. Женщина смотрела на неё не мигая. Потом постучала пальцем по надписи в рамке: “Говорите”.

Кровь бросилась в лицо Оксане. Такого она не ожидала. Прикинула, сколько у неё осталось на счету. Триста пятнадцать. А ещё на что-то возвращаться домой.

“Привет. Шесть символов. Слишком фамильярно. Добрый день — десять. Здравствуйте — двенадцать”.

— Добрый день, — сипло выдавила Оксана. Напульсник на руке зажужжал, списывая символы.

— Что вам угодно? — прогудела женщина.

“Интересно, эти фразы у неё за казённый счёт? Скорее всего так и есть”, — Оксана прикусила губу.

— Завещание матери, — проговорила она. “Пятнадцать”.

— Документы, — женщина-пятка протянула руку. Мелькнуло что-то цветное, будто она испачкала кончики пальцев в краске. На каждом ногте были написаны слова. Просто так. Для красоты.

Оксана суетливо зарылась в походный мешок. Как назло, папка была на дне, укутанная в брезент от намокания. Краснея и потея, Оксана развернула документы, вложила в накрашенные руки. Женщина пробежала глазами по скудным строчкам, пощёлкала на клавиатуре.

— Пятнадцатый этаж, — сказала она, возвращая бумаги. “Пятнадцать символов!” Оксана задвигала руками, чтобы уточнить, в какую сторону идти, но женщина на неё уже не смотрела. Оксана поклонилась и отправилась к сияющим трубам лифтов.

Она выбрала дальнюю кабинку, куда реже заходили. Дождалась, когда люди разойдутся и юркнула внутрь, боясь, что её прищемит дверьми.

Гладкие прозрачные стены, зеркальная панель с динамиком. Надпись: “Назовите свой этаж”. Ладони у Оксаны взмокли. Гадство. На каждом шагу надо платить.

Она хотела выйти, но не знала, как открыть дверь. Лифт заскользил вверх, кто-то его вызвал. Люди заходили и выходили. Оксана забилась в угол и ждала, пока кто-нибудь назовёт нужный ей этаж, отворачиваясь от удивлённых и брезгливых взглядов. Она боялась, что её вытолкают из лифта, а то и из Министерства. Бумаги в руках уже не казались ей такими важными. Она хотела домой.

Лифт снова опустился на первый, выпуская стайку служащих. В кабинку зашла дама.

От её наряда у Оксаны засвербело в носу. Воздушные складки брючного костюма все были усыпаны словами. Узоры разными шрифтами, на всевозможных языках вились по ткани, небрежно демонстрируя целое состояние.

— Выходите? — спросила дама, поправляя сумочку на сгибе локтя.

“Восемь”. Оксана помотала головой, отвернулась. В своём комбезе она почувствовала себя навозной кучкой рядом с цветком.

— Вам на какой этаж? — допытывалась дама. “Четырнадцать. Всего двадцать два. Зачем тратить на меня столько?”. В сумочке у дамы защебетал наладонник. Оксана вздрогнула от легкомысленной песенки. Показала на пальцах: пятнадцать. Дама кивнула:

— Пятнадцатый этаж, пожалуйста. Да, Леночка, — затараторила дама в ладонь, — я вчера тебе рассказывала про новый сериал? Мне наконец-то прислали сценарий. Я думала, умру со смеху, пока читала…

— Спасибо, — выдавила из себя Оксана, когда лифт остановился на её этаже. Дама лишь с улыбкой кивнула, не прерывая разговор. Оксана сбилась со счёта, сколько дама потратила символов впустую. На болтовню. У неё закружилась голова, стало подташнивать.

Она быстро нашла кабинет с надписью “Наследство”. У порога стояла светловолосая девушка и притопывала ногой.

— Где вас носит? Вас давно уже ждут, — недовольно проворчала она, принимая бумаги.

“Двадцать шесть”. Вжав голову в плечи, Оксана проскользнула вслед за секретарём в кабинет.

— Так. Так-так-так, — приговаривал исполнитель нотариальной комиссии по словам. А в голове у Оксаны летели в бездну пустоты цифры: “Три. Три-три-три. Это город сумасшедших кутил!” Она вспомнила тишину деревни. На всю округу слышно лишь песни сумасшедшего деда Артура, тягучие, на одной букве, горловые звуки. Потом шлепки рассерженной бабки, которая не выносила расточительства, и гоняла деда, пока он не замолчит.

— Всего пятнадцать тысяч шестьсот сорок два символа, — наконец сказал исполнитель, — проверьте ваш счёт.

Оксана подняла дрожащую руку с напульсником к лицу. Цифра поплыла перед глазами. Этого хватит Антошке на школу. И бабке отдать долг.

Исполнитель бубнил что-то про налог и вычеты за слова, потраченные на Оксану в Министерстве.

Мама всю жизнь копила. Оксана никогда не слышала её голоса. Лишь перед смертью мама вскрикивала, металась в бреду, а бабка-знахарка шевелила губами, считая, сколько потрачено. После того, как бабка показала на подушку, Оксана боялась оставлять маму одну, спала рядом, на полу. И все эти воспоминания вдруг хлынули у неё потоком слёз, вымывая горечь наружу.

Секретарь сунула в руки холодную кружку. Давясь всхлипами, Оксана отпила.

— Вы согласны открыть счёт в нашем банке? — Исполнитель протягивал ей какие-то бумаги, другого цвета. Оксана замотала головой. Эти слова ей нужны для Антошки. Она обещала ничего не тратить.

— В наше время опасно носить все слова при себе.

Оксана упрямо махнула рукой: нет.

— Вы должны озвучить решение, — подсказала секретарь, склоняясь к Оксане.

— Нет, — выдавила она.

— Хотите застраховать своё состояние, свою жизнь и жизнь родственников?

“Он что, это тоже включит в счёт на обслуживание?!” — вдруг дошло до неё.

— Я отказываюсь от всех дополнительных услуг! — быстро проговорила она заученную перед поездкой фразу.

Лицо исполнителя недовольно сморщилось. Он почиркал в новых бумагах, вернул Оксане документы. Рукой помахал на дверь. Когда Оксана вышла, он набрал номер.

* * *

Свободна. Наконец-то домой!

— Первый этаж! — звонко выкрикнула она в динамик лифта. Попутчики недоумённо уставились на неё. До Оксаны не сразу дошло — лифт и так шёл вниз, она зря потратила слова.

Сгорая от стыда, Оксана торопилась покинуть Министерство, вынырнуть на свежий воздух. Она прошла холл, не замечая, что за ней следом двинулся долговязый парень в сером костюме.

Сейчас на вокзал. На дорогу уйдёт слов пятьдесят. А там до деревни можно пешком от поезда. Антошке на три с половиной года хватит, если экономить.

— Девушка! Стойте!

Оксана вздрогнула, когда её потянули за рукав. Обернулась на долговязого парня.

— У меня для вас предложение, — зачастил он. — Я переводчик! Переведу ваши слова по выгодному курсу! Это вдвое увеличит ваше состояние!

Он оглушил её. Цифры скакали перед глазами. Зачем он пристал? Оксана отмахнулась, разыскивая глазами такси. Бабка предупреждала, что в городе полно мошенников.

— Я знаю три языка! — парень крепко держал её за напульсник.

— Нет! — Оксана тянула руку на себя. Мимо шли люди, нарочно не глядя в её сторону.

Одна пара остановилась. Знаками показали: нужна помощь? Оксана отчаянно закивала.

— Нет, мы с женой сами разберёмся! — заслонил её переводчик. — Это семейное дело!

Оксана хотела крикнуть: не правда! Хотела сказать: помогите! Напульсник кольнул, казалось, в самое сердце. Голоса не было.

Пара двинулась дальше, смущённо переглядываясь. Переводчик отпустил руку, глянул на свой счёт и скрылся в толпе.

Лизка

Лизка переходила с бега на шаг и снова на бег. Она смогла! Слёзы счастья катились у неё по щекам, отчего огни и лица вокруг слились в сплошной калейдоскоп. Правда, Крыса заблокировала не только карточку, но и телефон. Теперь только она могла дозвониться до Лизки, а вот Лизка не могла позвонить никому. Наверно, не надо было высказывать ей всё напоследок, а просто молча слинять из дома.

Уже подходя к площади, Лизка заметила необычайное столпотворение. Они договорились с Тимуром встретиться под Копытом — памятником какого-то генерала на коне из позапрошлого века. И надо же так совпало, что сегодня митинг. Люди кружили по площади с плакатами: “Нация вампиров!”, “Долой воскрешение!” У многих был флаг с изображением, которое обычно набивали себе на груди те, кто не хотел, чтоб их возвращали после смерти в мир.

Ещё не хватало, чтобы её приняли за протестующую.

Лизка вспомнила, как они всю прошлую ночь строили планы с Тимуром на их будущую жизнь. Он поглаживал её живот и говорил, что назовёт сына Костиком. Тимур пойдёт в донорский центр и отдаст свои пять лет жизни на чужое воскрешение. Им этих денег лет на двадцать хватит! Лизка поклялась, что Крыса никогда не увидит ни её, ни внука. Она уже чувствовала себя свободной.

Морось затянула площадь серой дымкой. Лёгкая куртка не спасала от осеннего злого ветра. Туча нависла над городом, и, казалось, вот-вот повалит первый снег. Лизка высматривала сутулую фигуру в толпе, и даже пару раз махнула рукой, обознавшись. Тимур не пришёл ни через час, ни через два. На телефоне высвечивались пропущенные от Крысы. Продрогнув насквозь, Лизка решила пойти до дома Тимура, вдруг с ним случилось что? Денег на трамвай не было.

Лизка знала адрес, но никогда дома у Тимура не была. Они всегда встречались на вписках или съёмной хате. Неожиданно оказалось, что Тимур живёт в приличном доме, с консьержем и кодовым замком на калитке вокруг территории.

— Ты к кому? — строго спросил седой крепкий охранник у шлагбаума.

Лизка поджала пальцы в мокрых ботинках.

— Я… забыла номер квартиры. К Тимуру… — пролепетала она.

— Шепелеву?

Лизка закивала так, что капюшон сполз на плечи.

Охранник ушёл в будку и, через некоторое время, жестом пригласил её. Проходя под перекладиной, Лизка ударилась макушкой и зашипела.

Тимур ждал в вестибюле. На нём не было привычных штанов из джинсовых лоскутков и кожанки. Да и глаза он не подвёл, над бровью пустовали дырки без пирсинга, и выглядел непривычно по-домашнему. Лизка бросилась к нему, крепко обхватила, уткнулась в тёплую родную грудь.

— Почему ты не пришёл? Я там два часа проторчала как дура.

— Не мог дозвониться, — сказал Тимур, пряча руки в карманы спортивок.

— Крыса телефон заблочила, — Лизка потянулась его поцеловать, но Тимур вдруг отстранился.

— У меня батя внезапно из командировки вернулся. У него юбилей, оказывается, сегодня. А тут я на пороге с чемоданом. Он сразу допрос устроил.

Лизка замерла.

— В общем, сказал, что денег на аборт даст. Забрал мою карту, счёт заморозил. Завтра у меня самолёт, он меня уже в универ какой-то перевёл.

Последние слова Лизка уже не слышала. Перед глазами потемнело, в груди нарастал пузырь пустоты, который душил рык. Она оттолкнула Тимура и выбежала на улицу.

* * *

Первое время Лизка решила перекантоваться у Аллы. За уборку и готовку та согласилась её приютить ненадолго. Но жить в комнатушке, где каждый вечер собирались шумные компании было невыносимо. И спустя несколько дней Лизка подумала, что и сама может стать донором.

— Да кто тебя пустит в донорский центр? — усмехнулся Лёха, нынешний парень Аллы. Он выпустил струю дыма в потолок. — Ты же несовершеннолетняя.

Лизка приуныла.

— Слушай, — сказала Алла, — у меня есть адресок подпольных донорщиков, но об этом, сама понимаешь, никто не должен знать.

Она скатилась с коленей Лёхи, загремела жестянками в кухонном шкафчике. Выудила простенькую визитку — кусок картона с адресом.

— Только не говори, что я дала. Вообще ничего не говори.

Лизка дрожащей рукой приняла визитку. На обратной стороне был сложный рисунок в виде печати.

* * *

На вывеске подвальчика значилось, что это тату-салон. Неоновые трубки выхватывали из мрака на стене части многослойных граффити. Лизка долго топталась у порога, не решаясь зайти.

— Что будем бить? — спросил высокий мосластый парень, когда она прошла мимо эскизов.

— Жизнь, — усмехнулась Лизка, протягивая визитку. Парень мельком глянул, кивнул.

— Сколько лет?

— Семнадцать.

— Жди там, я позову, — он кивнул на дверь в подсобку, а сам вышел на лестницу, доставая телефон.

* * *

Через три часа приехала дама с большой сумкой. Парень на это время закрыл салон и никого не принимал. Лизка сидела одна, разглядывая рисунки на стенах и слушая тихую ненавязчивую музыку из динамиков под потолком. Все мысли словно испарились из её головы, оставив все тревоги за границей разума. Ей просто хотелось скорее получить деньги и убежать от всех на другой край света.

Дама суетилась, смеялась невпопад. Лизка разглядывала блестящую от капель воды шубу, дорогие сапоги. Так вот кому она подарит год жизни в обмен на свои пять. Интересно, как она умерла? Выглядит состоятельной и благополучной.

— У меня очень вспыльчивый муж! В последний раз так приложил об стену, еле мозги собрали…

Дама всё время обращалась к мастеру, стараясь на Лизку не смотреть. Парень вёл их по длинному коридору. В конце была дверь на биометрическом замке.

— А почему вы не продлеваете жизнь в донорском центре? — спросила вдруг Лизка. Дама удивлённо заморгала, впервые взглянув на неё.

— Но это же незаконно… — сказала она, округляя напомаженный рот.

— То есть? — не поняла Лизка. Донорство было широко распространено, что тут незаконного? Или это потому, что женщина умерла насильственной смертью?..

Она хотела ещё что-то спросить, но мастер уже открыл дверь и пригласил их внутрь. Он зашёл и сразу начал запускать аппарат между двух кушеток так буднично, будто собирался делать им парное тату. “Часть моей жизни сейчас станет её, — подумала Лизка, присаживаясь на краешек кушетки. — Ничего, Костик, скоро мы с тобой уедем отсюда далеко-далеко”. Пакет с наличкой уже ждал её в подсобке в обмен на подписку об отказе от претензий.

— Ложись давай, — скомандовал мастер, держа наготове электроды-прищепки.

— Раздеваться не надо? — вдруг оробев, спросила Лизка.

— Можешь даже обувь не снимать, — усмехнулся парень. Он прицепил часть прищепок к голове, часть к груди, чуть раздвинув ворот Лизкиной рубашки. Кожу защипало холодком.

— Теперь вы, — кивнул он даме.

— Да, да, — засуетилась та, расстёгивая сумку, — Мусечка, миленький, сейчас мамочка тебя воскресит.

Лизка повернула голову и с ужасом наблюдала, как из сумки достают окровавленного пса. Чёрный язык болтался на боку, складки серой кожи обвисли, делая его похожим на кучу грязного белья. Парень помог уложить тело пса на кушетку, быстро подцепил электроды и запустил процесс.

* * *

— Послушайте, а это нормально, что у неё идёт кровь? — дама обеспокоенно указала пальчиком на тёмное пятно на джинсах Лизки. — Проблем ведь у нас не будет, дорогой?

Парень протяжно выругался.

— Ты что, беременна? — навис он над Лизкой. Лизка, глядя в пустоту перед собой, едва качнула головой. Щёлкнуло стекло ампулы. Парень набрал в шприц маслянистой, ядовито-жёлтой жидкости и быстро вколол ей в руку. Бледная дама маячила у него за плечом.

* * *

Она шла, еле переставляя тяжёлые ноги. Кожа на руках сморщилась. Во рту было сухо и горько, ломило поясницу. Пакет с деньгами противно шелестел в рюкзаке.

Парень быстро выпроводил её из подвальчика, сказал обратиться в ближайшую больницу. Но Лизка никак не могла сообразить, где она и в какую сторону ей двигаться.

Завибрировал карман куртки. Лизка вытащила мобильник, едва не уронив его в серую снежную кашу. На экране светилось: “Крыса”. Лизка провела бледным пальцем.

— Мама, забери меня…

Завтра будет Красный

— Завтра будет Красный, — сказал Дед, вынимая из трухлявого рта трубку.

Малый кивнул и поднялся, коротко вздохнув.

Надо достать и почистить ножницы, а то с утра неохота будет вставать раньше Деда. И лестницу надо бы осмотреть — мало ли. В тот раз Дед чуть не рухнул с расшалившейся перекладины. А кабы рухнул? Да подвернул чего, или сломал, не приведи Поклон? А так Малый отделался звонкой затрещиной и полдня просидел наказанным, когда был Зелёный. Обидно, конечно, но сам ведь не досмотрел.

Дерево стояло, склонившись учтиво, вот уже сотни лет. Сколько себя Малый помнил, оно стояло безлистым, с голыми, недвижимыми ветвями. Но, несмотря на это, под ним всегда была гора опавшей листвы. Самых разнообразных оттенков и форм, она наметалась сюда со всего леса, словно древесные братья стремились поделиться с деревом своей рубашкой. Но Голый Поклон не принимал их дара и всё так же безучастно глядел в землю, будто само небо запретило поворачиваться к нему. А ещё на дереве никогда не появлялись висляки.

Малый подошёл, бережно погладил гладкий ствол, который не обхватишь и вдесятером. Потом наклонился, нашарил в листве холодные ножницы и потемневшую от влаги лестницу. На ней уже примостился и уснул слизняк, которого Малый тут же отковырнул и сунул в рот.

Когда Малый вернулся, Дед сидел всё в той же позе и курил свою неизменную трубку.

Черные крылья заполнили небо. Ветви монотонно раскачивались. Дул ветер. И облака с влажными брюхами тяжело скользили куда-то прочь…

* * *

Малый вздрогнул от толчка и сел, вырванный из тёплых лап сна. Красный. Черты Деда в красном свете обострились, сделались хищными.

— Много сегодня их что-то… — сказал Дед и, развернувшись, пошел. Малый огляделся: и правда, работы на весь день хватит. Вскочил, подхватил заготовленную с вечера лестницу и заспешил вслед за Дедом.

* * *

В этот раз Дед сказал:

— Лезь сам.

Малый пожал плечами и полез.

Толстая веревка заскрипела, легко поддаваясь стальным ножницам. Первый висляк хлюпнулся и растёкся по земле.

Дед и Малый неспешно переходили от дерева к дереву. Где-то было по два — по три, а на одном висело аж пять. Малый и не помнил, когда столько было их сразу. Помнил, было два Красных подряд, но чтоб в один столько…

— Всё. Пора на Голый Поклон, — сказал Дед, вынимая изо рта трубку. Малый спустился и оглядел лес:

— А эти?

— Всё. Серый Туман собирается.

Из-за деревьев наползал мутный розоватый дымок. Туман на самом деле был Серым, но день был Красный, и потому всё окрашивалось в его цвета.

Малый покачал головой от досады — никогда прежде не оставляли висляков, а тут надо уходить.

— Туман, — буркнул Дед, заметив, что у Малого слёзы навернулись на глаза. Малый кивнул. Подхватил лестницу, поплёлся обратно. Ноги гудели от нескончаемых подъёмов и спусков, рука покраснела и ныла от работы ножницами, но Малый готов был срезать ещё, лишь бы висляков не было на деревьях.

Позади пыхтел Дед.

* * *

Малый проснулся. Холодные капли редко стучали по лицу. Синий. Дед ещё спал. Заветная трубка высунулась из-за пазухи и прислушивалась, ловя гулкие капли.

«Надо строить плот,» — подумал Малый и остался лежать. Так хорошо было лежать под дождём, ловить распахнутыми глазами большие холодные капли…

Синие бывали редко. Малый их любил, хотя хлопот доставляли они не мало. Строить плот — это ерунда! А вот как нанесёт какой-нибудь дряни — убирать кому? Малому! Но Малый всё равно любил Синие.

Дед сидел и хмурился. Трубка намокла и никак не хотела разжигаться. Пока Малый вязал плот, воды набралось уже порядком, и листва закручивалась водоворотом возле Голого Поклона.

— Это ничего… — вздохнул Дед.

Малый посмотрел на него.

— Воды будет многовато, — снова вздохнул Дед.

— Из-за висляков? — нахмурился Малый.

Дед вздохнул.

Когда плот выскользнул в Большое Течение, дождь стал лить так, словно они попали в Серый Туман. Это и было самым сложным в Синий — заметить Серый Туман.

Малый вспомнил, как однажды Дед погрузил его в Летний Сон. Было жёлто и душно, пахло травами. Малый проспал восемь Дней, а когда очнулся — Деда рядом не было. Перепугался не на шутку, пошёл искать. Тогда как раз был Синий. Плот делать было некогда, потому весь День пришлось волочить искореженного Деда вплавь, то и дело натыкаясь и цепляясь за коряги. Дед тогда повернул не туда и попал под Серый Туман. Нескоро он после этого встал на ноги, а когда встал, долго ещё хромал…

Течение вынесло их на Поляны. Дед правил, Малый подгребал. Над водой проносились мыши, над мышами кружили совы. Совы вообще странные существа, подумал Малый. То ворчат, что им не нравится Синий, то вдруг примчатся жаловаться на канареек. А сами, вон, носятся как угорелые, и никакие им канарейки не помеха.

Мимо проплыл Отважный Ондатр.

Дед чихнул. Достал трубку, повертел её в руках и досадливо затолкал обратно.

Сегодня Серый Туман был медленным и тягучим. Малый легко обошёл его.

В лесу было тихо.

* * *

Что-то коснулось его лица. Малый открыл глаза. Голый Поклон протянул навстречу золотистые ветви. Жёлтый. Дед ещё спал, и потому Малый позволил себе немного поваляться. К нему пришли Мысли, но Малый старательно гнал их прочь, иначе нахлынут и испортят всё валяние.

«Вдруг завтра будет Красный?» Так нельзя. Завтра наступало вечером, разве можно о Завтра думать утром? Утром надо думать о Сегодня. А Сегодня — Жёлтый.

Голый Поклон вновь коснулся лица. Малый отодвинул осторожные ветви руками и поднялся.

Лес дышал свежестью. Чёрные листья колыхались, словно плавники рыб. Где-то вдали звенела роса и хотелось петь.

Дед закряхтел, открыл один глаз и быстро закрыл его. Наверно к нему тоже пришли Мысли.

Малый сел, обняв колени, и уставился на переливчатого ужонка, катившего своё тело мимо корней Голого Поклона.

Пока Дед притворяется что спит, можно немного и побаловаться.

Ужонок вдруг замер и распрямился. Получилась замечательная трость. Малый взял её и начертил на песке Узор. Узор рассыпался на мелкие листья, те обернулись птицами и готовы были взлететь… но подошёл Дед и отпустил ужонка. Малый вздохнул, поднялся и пошёл вслед за Дедом. Сегодня был Жёлтый…

* * *

Самое страшное было для Малого — сжигать мёртвые деревья. Вообще мёртвые деревья — это страшно. А Голый Поклон совсем непохож на мёртвого, хоть он и голый.

Снова был Красный. Только висляков было меньше, чем в прошлый раз. Зато мёртвых деревьев… Малому казалось, что он сжёг пол-леса. Он стоял над душным пламенем и плакал. Дед хмурился. Он думал, как бы изловчиться сделать табак из пепла и семена, что потом унесут птицы на Восток — возрождать новые деревья.

* * *

Дед рассказывал, что бывают Чёрные. Малый плохо себе представлял, как это — Чёрный. Дед лишь вздыхал и качал головой.

— Не хотел бы я быть в Чёрный, — сказал Малый.

— Это очень редко, но случается.

— Наверно ничего не видно.

— Не видно, не слышно, ничего...

— А что делать?

— Если будет Чёрный — ты сразу поймёшь.

— А ты что делал?

Дед пожал плечами. Потом накрыл лицо ладонью и стал раскачиваться. Листья под ним вдруг съёжились, захрустели. Дед сидел и раскачивался. Долго-долго.

Потом вздохнул, заново раскурил потухшую трубку.

— Не помню…

* * *

Был Жёлтый. Малый проснулся, скосил глаза на Деда. Дед лежал раскинувшись. Холодный пот побежал вдруг градинами по спине Малого: лес кругом стоял по колено в Сером Тумане.

— Де-е-ед!

Малый вскочил, начал тормошить Деда. Он не просыпался.

«Умер!» — нахлынул вдруг ужас. Серый Туман клубился кругом, поднимался всё выше и выше, и вот-вот скоро достигнет чёрной листвы близстоящих деревьев, схоронив под собой Малого и Деда.

Малый взвалил Деда на себя и стал карабкаться на Голый Поклон. «Жаль сегодня не Красный — была бы лестница…» — мелькнула мысль.

На Голом Поклоне был Простор. Малый никогда не бывал здесь, а сейчас не обратил внимания. Привалив Деда к стволу, он глянул вниз. Серый Туман струился, заполняя собой освободившееся место и окончательно скрывая корни и листву. Теперь казалось, что Голый Поклон рос будто из белёсого облака. Жутко представить, что будет, если Туман скроет весь лес.

— Дед! Очнись! Серый Туман пришёл!

Дед не открывал глаз. Малый пошарил у него на груди. Трубки не было. Он с отчаянием вновь глянул вниз, но внизу был только Туман. Глухая тоска навалилась на Малого. Он вдруг понял, что единственное, что он может и хочет сейчас сделать, это свернуться тут же, на Голом Поклоне, в кошачий клубок, закрыть глаза и уснуть. И больше ничего…

* * *

Был Красный. Который День был Красный. Малый потерял им счёт. Он уже перестал ходить с лестницей, выкинул ножницы. Дед не просыпался и Малый закутал его в листья, оставив снаружи нос.

И вот снова Красный.

Малый открыл глаза и тут же подумал, что заблудился. На дереве над ним, оно было очень похоже на Голый Поклон, раскачивался висляк. Малый огляделся. Кругом был знакомый лес, а дерево это он видел впервые. Потом взор его упал на кучу листвы и торчащий из неё почерневший нос Деда. И дерево было чёрным, и лес, и руки, что Малый поднёс к лицу.

Малый закричал…

Никогда на Голом Поклоне не было висляков, никогда…

Малый кинулся к листве, начал разрывать, но ничего, кроме чёрной трухи, не нашёл. И Дед стал трухой, и нос его. Ни лестницы, ни ножниц… Малый начал карабкаться по гладкому стволу. Когда-то ведь он забрался по нему с Дедом.

Верёвка, толстая и тугая, была горькой и маслянистой, но Малый грыз, грыз, грыз…

Висляк шлёпнулся прямо в труху и сразу запузырился.

Малый вздохнул и заплакал.

Кругом было черно, а небо было красным. Ни звука, ни движения, лес словно умер.

А потом ещё пошёл дождь. Дождь как в Синем, только красный. И не было никого…

* * *

Малый открыл глаза.

— Завтра будет Красный, — сказал он, вынув изо рта трубку.

Зубы у него стали гнить после того, как он перегрыз верёвку висляка на Голом Поклоне. Трубка помогала о них забыть. Он нашёл её тогда в куче, когда упавший висляк совсем истлел, а лес накидал новой листвы. Тогда было много Жёлтых и даже один Зелёный. А Синие Малый не любил — он понял откуда берутся Серые Туманы.

Он, как и прежде, лез по лестнице. Малый подавал ему ножницы, а он срезал висляков. И так ходили они от дерева к дереву, пока не кончился Красный…

Остановка у моря

Солнце то ныряло в тёмную массу деревьев, то вдруг выпрыгивало в просвет, поглаживая алыми лучами пассажиров. Марго отчаянно хотела курить. Она то и дело поглядывала на часы: следующая остановка в большом городе на полчаса, успеет не только покурить, но и сбегать до магазина за мороженым.

Когда въехали в город, южная ночь уже шагала по крышам домов. Марго вглядывалась в звёзды, с наслаждением выпуская из губ дым. Между вагонами кружили в тёплом воздухе светлячки. Одуряюще пахло сиренью. Дома ещё не сошёл снег, а тут уже цветёт сирень. Красота!

Оказалось, до ближайшего магазина надо идти по переходу над путями, в город. Приятно было размять ноги, прогуляться в летней одежде, ощущая движения воздуха кожей. «Только бы путь не перепутать, — мелькнула тревожная мысль.— Не хватало ещё ошибиться поездом».

Город был прекрасен. Фонари, аккуратные газоны с цветниками, подсвеченные колоннады на фасадах старых, ухоженных зданий. Нагретая за день земля щедро делилась теплом. «А я бы могла здесь поселиться», — очарованная Марго неспешно шла, доедая эскимо. Впереди блистало здание нового вокзала. Неясное беспокойство кольнуло под ребром. А правильно ли она запомнила время отбытия? Марго глянула на часы в телефоне и ускорила шаг.

С надземного перехода Марго увидела, как пассажиры втягиваются в её поезд. «Не успею до своего вагона добежать, придётся заскакивать в ближайший». Воздух будто высосали из лёгких, в боку кололо, а сланцы норовили слететь с ноги.

— Уф, успела...— выдохнула Марго, вскакивая на подножку. Крупная проводница помогла ей подняться и стала запирать вагон.

Кругом уже спали, кое-где застилали постель новые пассажиры. Марго добрела до своего купе и обрадовалась: никто не подсел на этой станции, она и дальше поедет одна без докучливых соседей. Сунув под подушку телефон и укрывшись простынёй, Марго уснула, предвкушая, как завтра уже будет купаться в море.

* * *

Вагон дёрнулся и встал. Под окнами кто-то ходил и негромко переговаривался. Марго приподнялась и выглянула в окно: поезд стоял прямо на песчаном берегу. Море нежно набегало мелкими волнами на берег, розовое, с утренней дымкой на горизонте.

«Море. Море!» — радостно забилось сердце. Марго не могла припомнить, чтобы в маршруте железнодорожные пути шли вдоль воды, но это было не важно!

Нашарив на полу сланцы и прихватив рюкзачок, Марго выскочила в тамбур.

— Сколько стоять будем? — спросила она у проводницы.

— Часа три...— зевнула женщина, сверкнув золотым зубом.

— Так долго? — удивилась Марго. «Успею искупаться!».

— Так перевалочный пункт же. Первый раз, что ли? — проворчала ей вдогонку проводница. — Пока луны разойдутся, то-сё…

Но Марго уже неслась к воде, поскальзываясь на белом песке.

Вода была упоительно тёплой, даже будто бы густой, как свежий кисель. Марго как была в майке и шортах, так и зашла в воду — не хотелось тратить драгоценные минуты на переодевания в купальник. Казалось, море держит её в тёплых ладонях, можно было даже не шевелиться — вода выталкивала её вверх. Розовое небо светлело на глазах, наливаясь золотом. Никогда ещё Марго не видела такого насыщенного цвета.

— Девушка! Девушка! — услышала она недалеко от себя. — Сфотографируйте нас, пожалуйста!

В воде по колено стояла полная женщина, в плотном тёмно-синем купальнике. На берегу, обнимая себя за плечи, переминался с ноги на ногу угловатый мальчик. Он близоруко щурился, и казался ещё более хрупким и тонким рядом с массивной женщиной.

— Ма-ам, я не хочу заходить в воду.

— Иди скорей сюда. Нас тётя сфотографирует и всё!

Марго поёжилась от этого бесцеремонного слова: «тётя». Ей всего двадцать три, а выглядит она вообще на семнадцать! Тётя…

Женщина подтянула мальчика к себе.

— Давай зайдём чуть поглубже, вот так.

Вода уже плескалась вокруг её живота. Мальчик хныкал и тянул её на берег.

Марго прицелилась в видоискатель старенького фотоаппарата, нащупала кнопку спуска. Щёлк, щёлк.

Она уже хотела вернуть фотоаппарат хозяйке, но та замахала рукой.

— Ещё пару снимков! Теперь без скафандров.

— Я не буду! — мальчик вдруг вырвался и спешно побрёл в воде на берег, поднимая брызги.

А дальше Марго не поняла, что произошло. Женщина повернулась к ней спиной и выгнулась дугой, окунув голову под воду. Позвонки заострились и вдруг разорвали плоть, как зубы в гигантской пасти. Что-то белое, гладкое, вытянулось из нутра женщины вверх, гигантский желейный шар, голова без лица на пучке тонких извивающихся ножек. Тело женщины обмякло и качалось на волнах, как намокшее платье.

Марго попятилась из воды. Она не могла отвести глаз от чудовища, ноги сами волокли её прочь, к поезду. Но поезда не было. Вагон одиноко стоял на гребне песчаной дюны, и далеко, до самого горизонта тянулась белая пустыня, над которой висело голубое солнце.

В вагоне было пусто, все вышли наружу и разбрелись кто куда.

— Там… там… — задыхаясь бормотала Марго, вваливаясь в каморку к проводнице.

Оглядев бледную девушку, сжимавшую фотоаппарат в руках, проводница отставила в сторону чай.

— Ваш билет, — сухо попросила она.

— Там с женщиной что-то… Она в воде там...— простонала Марго.

— Покажите ваш билет, — настаивала проводница, всё больше уверяясь в своих подозрениях.— Вы что, с Земли?!

Солнце вынырнуло из розового тумана над водой, затмив своего голубого собрата.

Молодняк

В конверте лежали ключи и карточка с адресом. «Надеюсь, там не будет пса», — подумал Тоха, застёгивая сумку с инструментами, что всегда стояла наготове у окна.

Перед выходом он прижал гантелью дверь в оранжерею, чтобы Патрик случайно не захлопнул её, и мог выползти, когда захочет поесть.

«Стажёра возьми», — написал Борисыч в чате.

«А чё я-то?»

«Сеня ногу подвернул вчера».

Тоха выругался. Новый заказ, незнакомая локация, ещё и с молодняком возиться.

«Пусть подъезжает, только быстро, до рассвета надо успеть», — и скинул координаты.

И всё равно пришлось ждать. Пока стажёра не было, Тоха обошёл территорию, проверил метки и сигналку. Вечернее небо затянуло тучами, начал накрапывать дождь.

Вдоль улицы шёл, не таясь, долговязый парнишка с дредами, разглядывая дома и кусая крендель в бумажном пакете.

— Идиот, ля… На прогулку вышел… — Тоха натянул капюшон и шагнул ему навстречу.

Перед дверью проверил фонарики, настроил диапазон подсветки, пока стажёр давился, доедая крендель. Выкинуть он его наотрез отказался.

— Я не ужинал, — пробубнил с набитым ртом, скомкал упаковку и сунул её в карман.

Отперев дверь, Тоха осторожно зашёл внутрь. Быстро подошёл к красному огоньку и отключил сигнализацию. В доме пахло бальзамом «Звёздочка» и прокисшим молоком.

В конверте не было ни карты, ни инструкций, но Тоха по опыту знал: надо идти в подвал.

— Ничего не трогай, — зашипел он на стажёра, когда долговязый потянул руки к барельефу на стене.

— Виноват, — невозмутимо сказал тот.

— И в глаза мне не свети…

Они спустились по крутой узкой лестнице к стальной двери с кодовым замком. За ней тянулся длинный широкий коридор. Когда фонарик выхватил из темноты плотные ряды коконов на потолке, Тоха выругался особенно забористо: отправили, ля, со стажёром, ля… Да тут бригаду надо вызывать.

Несколько сотен упругих куколок в блестящей оболочке крепились к толстым канатам питания. В глубине коконов что-то тёмное двигалось, перекатывалось, слегка вспучивая плотный защитный слой.

— Давай, я от этой стены пойду, а ты оттуда. На просвет смотри, найдёшь пустышку — снимай. — Тоха достал из сумки инструменты, фонарик закрепил на лбу.

Стажёр вытер вспотевшие ладони о джинсы, вся его невозмутимость испарилась.

— Да смотри не повреди. Если живую куколку снимешь, обратно к системе её уже не подключить. Сам выкармливать будешь до приезда мамаши.

* * *

— Борисыч, три пустышки и один выкормыш.

— Молодцы! Как стажёр?

Тоха глянул на бледного парня, который с несчастным видом заворачивал кокон в брезент, и хмыкнул:

— Готовь инкубатор, он себе Патрика снял.

Друг Крылатого короля

1

Всё началось с того, что Генка потерял ключи. Мама сказала: — Иди ищи! Домой вернёшься, когда найдёшь.

И он поплёлся на площадку, пиная камушки. Обида скопилась влагой в уголках глаз. Он очень хотел есть и, к тому же, ободрал колено! А мама даже не посмотрела и отправила его обратно.

Площадка, на удивление, пустовала, все ребята разошлись по домам. В песочнице валялись бесхозные игрушки. Генка залез на горку и мрачно огляделся. На лодыжке чесалась старая царапина.

Полоса света между соседними высотками медленно уползала истончаясь. Сделала прощальный укол в основание домика из фанеры и исчезла. Блеснула и погасла искра. «Ключи!» — догадался Генка, скатился с горки и подбежал к домику.

Но в траве вместо ключей лежал стеклянный глаз. Или яйцо? Генка поднял находку, посмотрел сквозь стекляшку на небо. В толщине переливались синие и лиловые искорки и пузырьки. Настоящее сокровище!

Под скамейкой кто-то возился. Генка только сейчас обратил внимание, что на площадке ещё кто-то есть. Из домика, отряхивая колени от песка, выбралась девочка. Просторное оранжевое платье, словно парашют колоколом окружало тонкие ножки. Девочка молча смотрела на Генку и стекляшку в его в руке.

— Уходи. Тебя не должно быть здесь, — насупившись, сказала она. — Все ушли домой.

— И что? А я вернулся. Твоя что ли площадка? — набычился Генка. Он её впервые видит, чего она командует так, будто живёт здесь с рождения?

— Это моё, — девочка шагнула к нему, протягивая руку к стекляшке.

— Я первый нашёл! Значит — моё! — Генка сделал шаг назад.

— А я потеряла! — девочка сжала губы. Казалось она вот-вот расплачется.

Генка хотел сказать: Маша-растеряша, но вспомнил, зачем сам сюда пришёл, и промолчал. Ему вдруг стало жаль девочку, но просто так отдавать находку задаваке не хотелось.

— Давай, ты мне поможешь найти ключи, а я тебе верну стекляшку, — сказал он.

Девочка смотрела исподлобья.

— Не хочу я тебе помогать. Скоро придёт мой брат и тебе накостыляет, за то, что чужое берёшь. А он — кадет Космического Корпуса.

— Че-его? — Генка от удивления вытаращился. Девочка вытаращилась в ответ и накрыла рукой рот. Вид у неё был испуганный, словно она выболтала страшную тайну.

— У вас что, нет Космического Корпуса? — шёпотом спросила она.

— Только что придумала? — недоверчиво хмыкнул Генка, — и брата у тебя никакого нет, напугать решила, да?

— Да, — быстро кивнула девочка.

Генка даже растерялся от того, как быстро она признала обман.

— Давай Стилус, с ним я быстрее твои ключи найду, — примирительно сказала девочка, сжимая подол платья. Глаза её блестели и метались то к стекляшке, то к закатному небу. — Скорее, пока солнце не село!

Будто что-то толкнуло руку Генки — он вложил стекляшку в ладонь девочки. Та быстро подбежала к домику и стала чертить на стене. Всмотрелась в невидимый рисунок, наклонив голову. Потом решительно вытянула руку в сторону разросшейся сирени на краю площадки: — Там!

Генка как-то сразу поверил, подбежал к кустам, стал раздвигать стебли полыни. И действительно, ключи лежали там! Генка обрадовался, подхватил их.

— Нашёл! — радостно крикнул он, оборачиваясь. — А как ты узнала?

Вопрос завис в густеющих сумерках. Посреди площадки висела призрачная лестница. На верхней ступени стояла девочка, стекляшка парила над её ладонью, бросая блики на лицо. Девочка начертила в воздухе проём и шагнула в него. Генка моргнул. Всё пропало, как будто и не было.

2

В Кадетском Космическом Корпусе стояла воскресная тишина. Ребят на выходные отпустили по домам. По коридорам гулял ветерок, заглядывая в гулкие классы. Сергей Федин сидел на подоконнике свесив одну ногу наружу.

— Вроде азам учили, а замучили так, что, вывалив языки, в казарму приползли, — говорил он в маленький портал у своего лица, — давай мой Стилус обратно, завтра уже занятия.

— Бра-ат, я снова его потеряла.

— Кого?

— Свой Стилус.

Сергей привстал, поманил пальцем. По ту сторону портала задвигалось, приближаясь, лицо. Сергей протянул руку и поставил щелбан.

— Ой! Больно! — девчонка схватилась за голову.

— Иди, перепиши.

— Я переписывала много раз! — надулась девчонка, — Снова и снова теряю Стилус в том мире. А мальчик находит.

— Сотри мальчика.

— Ты что?! — глаза у девочки округлились. — Я не могу! Он всё помнит.

— Что? — Сергей вдруг посуровел. — Как это — помнит? — Ну… — девчонка замялась, дёрнула оранжевый подол, — Он успел порисовать…

Генка вышел во двор. С площадки его заметил Виталька и помахал рукой. Как вчера. Как позавчера. Он точно помнил, что они играли в догонялки. Помнил, как бежал и споткнулся, не заметив малыша. Увернулся от него в последний момент и ссадил колено об карусель. А потом, дома, ругалась мама, и Генка шёл искать ключи.

Вчера он не сразу догадался, что день повторяется. Только когда расшиб коленку и Виталька принёс обслюнявленный подорожник, потравленный с одного бока жучком. Тот же самый подорожник, что накануне. Вечером Генка сразу пошёл к сирени — и нашёл ключи ровно на том же месте, что и вчера. И встретил на пустой площадке Парашютик. Странную девочку из другого мира.

Сегодня — снова тот же день. Он сразу понял это, как только открыл глаза. Мама в гостинной смотрела ту же передачу по телевизору, на завтрак были ненавистные сырники. Генка слизал сверху сгущёнку, запил сладким чаем, а сырники тайно скормил коту. Уж сегодня-то он подловит Парашютик! Как она так исчезает?

Помахав Витальке в ответ, Генка свернул к домику. Присел на корточки и запустил руки в траву. Стекляшка лежала, закатившись в щель между землёй и фанерной стенкой. Генка залюбовался всполохами искр внутри находки. Чиркнул по стене домика. Стекляшка оставила блестящий, улиточный след. Какое-то время он искрился на солнце, а потом пропал.

В этот момент на площадке раздался рёв. Виталька споткнулся об малыша и раскровил колено об качель. У Генки невольно заломило собственное колено. Он, не задумываясь, протянул руку и нарисовал на стене лист. Линия рисунка всколыхнулась серебристыми бликами, и в траву шмякнулся сочный, толще обычного, подорожник. Он был кривоват и с волнистыми полосками, но вполне узнаваем.

Сердце у Генки замерло от сладкого предвкушения. Стекляшка в руке будто отозвалась теплом и лёгким покалыванием.

«Надо найти стену побольше», — думал он, прикладывая подорожник к Виталькиной коленке. В стороне ревел малыш, которого заталкивала в коляску мать. Она ругала Витальку и сердито щёлкала застёжками на ремнях.

— Он же нечаянно! — не выдержал Генка.

— Носитесь как угорелые! Под ноги смотреть надо! — женщина вырулила к выходу с площадки, но колёса у коляски завязли в песке. Она тщетно дёргала за ручки, ещё больше сердясь. Малыш уже ревел от того, что его прогулка внезапно закончилась.

Тогда Генка провёл стекляшкой по песку. Мигнула искра, и на песке вдруг оказалась круглая конфета. Генка повертел её в руках и сунул в карман. Нарисовал вторую, уже на палочке. Протянул конфету малышу. Тот от удивления замер, робко ухватился за палочку.

— Это что за фокус? — спросил Виталька, когда женщина с коляской укатила подальше.

— Пошли, покажу, — сказал Генка и потянул его в глубь двора, к глухой стене дома.

3

— Мамаша, вы зачем ребёнка зелёнкой залили? На нём живого места нет! Женщина стояла у коляски и пыталась скрыть панамкой голову малыша от глаз прохожих. Изумрудная кожа сверкала на солнце, пятно расползалось ниже, на шею и уже дотянулось до пупка.

— Я не знаю… Он вдруг начал зеленеть… Мы к доктору сразу пошли, — лепетала она. Ребёнок смеялся, уворачивался от рук матери, стягивал панамку и тащил в рот.

На другой стороне улицы стоял мальчик двенадцати лет в строгой бирюзовой форме. К нему жалась девочка помладше, крепко ухватившись двумя руками за рукав. Вид у неё был виноватый, понурый. Мальчик поднял руку и что-то начертил в воздухе быстрыми, отрывистыми движениями. Малыш засмеялся, кожа его стала светлеть, обретая прежний здоровый цвет. Женщина дрожащими руками пригладила ему волосы, обняла и расплакалась.

Они завернули во двор и нашли вторую ошибку. У стены сидел мальчик. По его ноге растекалось огромное зелёное пятно. Мальчик, причмокивая и жмурясь, самозабвенно облизывал гигантский рожок фисташкового мороженого.

— Этот? — кивнул на него Сергей. Девочка в оранжевом платье-колоколе замотала головой. Сергей подошёл к мальчику.

— Кто тебя мороженым угостил?

— Генка, — ответил мальчик, вытирая перепачканный рот тыльной стороной ладони.

— А где он?

— В дверь зашёл, вот в эту… — мальчик оглянулся на пустую стену. Подскочил на ноги, пощупал холодную штукатурку.

— У него волшебная палочка была! Нарисует что-нибудь, оно и появляется! Мне вот мороженое нарисовал! — похвастался мальчик, сунув под нос ребятам рожок.

— Та-ак, — протянул Сергей. — А потом?

— А потом сказал, что ему найти кого-то надо. Нарисовал дверь и ушёл, — мальчик пожал плечами.

Сергей переглянулся с сестрой.

— Крылатый Король! — одновременно сказали они.

Генка стоял на пороге хижины и оглядывал замшелые стены. В углу копошился ком перьев, отливающий от хвойной зелени до морской бирюзы. Ком чихнул, потянулся, расправив крылья и вытянувшись во весь рост под потолок. Тонкие длинные уши настороженно повернулись в сторону Генки.

— Ты заяц что ли? — спросил Генка вслух.

Огромный пернатый заяц испуганно замер. Длинная малахитовая борода мелко затряслась

— Это ты чевой-то? Это ты откудова притащился сюда? Челове-ек? — глаза на усатой морде метнулись к стекляшке. — Я ничего не сделал! Зачем кадета прислали?

— Меня не присылали. Я заблудился.

4

Чайник весело забулькал. Заяц схватил его за ручку и зашипел. Начал крутиться на месте в поисках прихватки. Снёс крыльями со стола чашку, с крючка на стене полотенце, а с полки пустую банку из-под печенья.

Генка чашку поймал, поставил на стол. Заяц подхватил с пола полотенце, обмотал горячую ручку. В чашки полился густой ароматный чай из неведомой травы. Закружились в янтарном водовороте лепестки и листочки.

— Мой лучший сбор! — похвастался заяц, усаживаясь на скамью, напротив Генки. — Жаль, вприкуску ничего нетути, кончилися конфеты.

— О, это я могу раздобыть! — Генка радостно вскинул руку. В ладони заискрилось стекло.

Генка сдвинул чашки и стал выводить на столешнице кругляши и чёрточки. Медленно из дерева, словно грибочки, стали проступать печенья, вафли, мармелад. Глаз у зайца заблестел.

— А, эта… Тебе можно вот так? Просто рисовати? Не накажути? Генка пожал плечами.

— За что? Я ж ничего плохого не делаю.

Заяц покачал головой, отхлебнул из чашки, зажмурился. Перья у него встопорщились от удовольствия, он будто стал больше и пушистее. Угощение брать не стал, а лишь искоса поглядывал, как Генка уплетает сладости за обе щеки.

— Ну-с. Рассказывай. Как очутился в моём лесу, зачем пожаловати?

Генка рассказал про встречу с Парашютиком и про то, как застрял в одном дне. Он хотел найти её в этом мире, чтобы узнать про волшебство и про то, как вернуть своё обычное время.

— А почему ты думаешь, что она в этом мире? — спросил вдруг заяц.

— Что? — удивился Генка.

— Дратути, — вздохнул заяц. Он посмотрел на пустую чашку Генки и подлил ещё чайку. — Твой мир не единственный. Ты нарисовал дверь и шагнул неизвестно куда, не задав направления. Миров много! Куда шагнул-то? Вот и оказался в моём лесу. В междумирье. Я тут давно-о живу. И таких гостей ещё не видал.

— Как много? И что же теперь? — прошептал Генка. К горлу подступил комок. — Я смогу вернуться?

— С этой штукой? — заяц кивнул на стекляшку в руке Генки, — легко! Только вспомни, что хорошего у тебя было в последнее время. Вот по ниточке воспоминаний и найдёшь дорогу.

Генка задумался.

— Мы с папой в поход ходили! — наконец сказал он. — Лазали по скалам, жарили сосиски. И земляники было море! Присядешь у одного куста, а вокруг красным-красно! А потом встретили ежа. Стояли, разглядывали его, а он нас совсем не боялся!

— Эх! А я никогда не видел ежа, — вздохнул Заяц.

— Разве в твоём лесу нет ежей? — удивился Генка.

— Нетути. Я тута совсем один... — уши у Зайца поникли. Генка протянул руку и осторожно погладил бирюзовые перья.

— А ещё расскажи! Я так давно в этом пеньке живу, хочется ещё что-нибудь узнати, раз увидеть самому не придётся.

— Ты не можешь выйти отсюда? — спросил Генка.

— Неа. У меня же нетути Стилуса, как у тебя, — вздохнул заяц, поглядывая на стекляшку.

— А со мной хочешь пойти? В гости в мой мир? — спросил Генка.

— А можноти? — заяц встрепенулся, расцвёл. Крылья приподнялись у него за спиной, покатились с полки пустые банки.

— Я думаю, можно, — заулыбался Генка, представляя как удивятся ребята и мама с папой.

— Тогда надо больше историй! Чтоб дверь и меня пропустила, — сказал заяц, подскакивая и суетясь. — Ты рассказывай! А я пока соберу с собой кое-что в дорогу.

5

Стася давно хотела стать кадетом, как брат. Носить строгую форму, управлять мирами, следить за порядком в Космосе.

Родители подарили ей на день рождения детский Стилус. Настоящий мир с ним не создашь, но можно было путешествовать, перелистывая реальности. Стася бродила по мирам, находила друзей для игр, создавала существ и давала им имена. И вот однажды она забрела на те страницы, куда без взрослых заходить нельзя.

— Бра-ат! Я потеряла Стилус! — всхлипывала она по домашней линии.

Сергей вздохнул. У него шла последняя пара, теория преобразования звёзд. Он тихонько опустил руку под парту и начертил в воздухе портал.

— Возьми пока мой. Как найдёшь, сразу верни — мне ещё домашку делать, — тихонько сказал он и прервал связь.

Стася подхватила кадетский Стилус. Он был больше и тяжелее её детского. Сколько всего с ним можно сделать! Она сразу подумала о духе Осени.

В одном из миров ей случилось встретить красную птицу. Птица была больна. Она готовила леса к зиме и вдруг захворала. Стася много дней провела рядом с ней, вычёсывая алые перья, подводя реки к её клюву. Но птица сказала, что ей нужен сон. Долгий зимний сон под снегом. А снега не было.

Стася пыталась нарисовать снег, но его было немного и он сразу таял. Тогда Стася укутала птицу опавшей листвой и отправилась в другие миры, искать настоящий снег.

И она нашла такой мир. Огромный мир, в котором много снега и никто не заметит, если она возьмёт чуть-чуть.

В этом мире было так людно! Никогда она не видела столько людей в одном месте. И в этом мире было лето. Для зимы надо было повернуть планету, но это точно не под силу детскому Стилуса. Или подождать полгода. Ей так сказала бабушка, сидящая на скамейке в теньке.

Стася не могла ждать. Она написала, чтобы все люди ушли с площадки, и приготовилась ускорить время. Брат показывал ей как-то простейшие формулы. Но стоило ей начать писать их, как силы Стилуса кончились. Он заискрил и пропал из рук.

6

Заяц топтался за спиной Генки.

— Рисуй поширше, я ж не пролезу! — волновался он, то раскрывая бирюзовые крылья, то поджимая их.

Генка привстал на цыпочки, рука дрогнула и проём получился с изгибом. Как только он привёл конец линии к её началу, серебристый след Стилуса растворился. Замшелая стена заячьего дома провалилась в пустоту, словно прожжённая дыра на бумаге. На Генку пахнуло искристой тьмой.

— Какое высокое небо! — восхищённо зацокал заяц, когда выбрался из дыры. Генка стоял посреди незнакомой улицы и жмурился — отвык от такого яркого солнца.

— Это чиво такое едути? — заяц показал лапой на трассу, где проносились автомобили. За трассой темнел сосновый лес.

— А, машины это, — отмахнулся Генка. Он никак не мог сообразить, в какой стороне дом. Неужели промахнулись?

— А чиво они дымят? Горят? — заяц шевелил носом, разбирая новые запахи.

— Ну... типа того, — Генка почесал затылок. Может, снова нарисовать дверь? Только теперь думать не про поход, а про дом. Генка зажмурился и начал вспоминать, как читали с мамой книги по вечерам, обнявшись в кровати. Как к ним приходил мурчащий кот Баська и бухался Генке прямо на ноги поверх одеяла. Как с Виталькой собирали из нового конструктора космическую станцию.

Стилус потеплел в руке. Генка нарисовал овальный проём, прямо в воздухе. Сквозь портал в мутной дымке можно было различить знакомую клумбу у подъезда, огороженную маленьким жёлтым заборчиком.

— Идём, — позвал он зайца.

Заяц стоял в стороне и, запрокинув голову, смотрел на провода. Он вдруг присел и скакнул вверх.

— Стой! — крикнул Генка, — там опасно!

Заяц уцепился за провод лапой и стал вдруг расти. Он помахал свободной лапой Генке, сверкнула зубастая улыбка. Чем больше Заяц рос, тем прозрачней он становился. Затем он расправил крылья, размером с дом, потянулся и взлетел.

— Куда ты? — растерянно спросил Генка, глядя на тающую в небе дымку, — а говорил, хочу в гости…

Генка обернулся, портал подёрнулся рябью и тоже начал исчезать. Ну вот, теперь никто зайца не увидит, и не поверит ему, Генке, что он побывал в других мирах. Но Стилус-то ещё при нём! Генка снова посмотрел на небо и шагнул в проём, домой.

— Понимаешь, ты в этом месте завязала узелок. Зациклила время, — Сергей рисовал веткой схему на песке.

— А мальчик? — спросила Стася, сидя рядом на корточках.

— А мальчик вышел. И теперь мы не сможем узелок распутать, пока не вернём его в этот день, в это же самое место.

Стася снова захлюпала носом. Сергей встал, расправил складки на брюках.

— Ну чего ты снова раскуксилась?

— А вдруг его заберёт Крылатый Король? И он не сможет вернуться?

— Пусть только попробует! К тому же, у этого твоего друга Стилус есть. Побоится тронуть, — Сергей приобнял сестру. — Давай, я тебя домой перекину, а сам к Королю отправлюсь.

Стася яростно замотала головой.

— Ни за что! Я тебя одного не отпущу.

— Да со мной ничего не случится, глупышка, — улыбнулся Сергей.

— Ага. С тобой — нет. А вот мальчика вернёшь и сотрёшь, — Стася отстранилась и смотрела исподлобья.

— Могу память стереть. Мальчик останется, — пожал плечами Сергей.

— И он забудет всё-всё? И про меня? — Стася вдруг покраснела.

— Конечно, — кивнул Сергей, — Зачем ему тебя помнить?

— Вот эти ребята тебя искали, — раздался за спиной голос.

— Парашютик!

Сергей и Стася обернулись. Генка и Виталька подошли ближе. Стася вдруг бросилась Генку обнимать. Стиснула так, что тот пошатнулся.

— Т-ты это чего? — спросил он испуганно.

— Живой! — выдохнула Стася. — Это я виновата, что ты пропал. Прости!

— Да за что?.. — Генке стало стыдно. Ведь он взял стекляшку без разрешения. Он неловко протянул ладонь: — На. Это твоё.

Стася разулыбалась, взяла Стилус:

— Спасибо! Ты меня спас!

— Да я ж ничего... — засмущался Генка.

— Слушай! А можешь машину наколдовать? — встрял Виталька, — Или... или космический крейсер! Настоящий. Сможешь, а?

Он с надеждой смотрел на Стасю.

— Так, — сказал Сергей, — это вам не игрушки. Нужно вернуть всё как было.

Он начал что-то быстро чертить в воздухе.

— Бра-ат, — тихо позвала Стася

— М? — Сергей хмурился, что-то зачёркивал и снова писал.

— Ты можешь не стирать Генке память? Он никому не расскажет про нас, правда Ген? Я его к нам хочу пригласить.

— Что-то не так. Не сходится, — пробормотал Сергей и повернулся к мальчикам. — Как ты ушёл от Крылатого Короля?

— Кого? — не понял Генка, — Это от зайца что ли? Синего такого? Так мы с ним вместе пришли. Он хотел на мой мир поглядеть.

— Что?! — одновременно вскричали Стася и Сергей. И стали вдруг очень похожи — лица побледнели и вытянулись. — Ты впустил сюда Крылатого Короля?!

7

Отдел Космического Взаимодействия миров с утра был на ногах. «Критическая ошибка» — мигало на общем табло в холле. На столе у Игоря уже вырос город из докладов сопутствующих отделов.

Один из сложнейших миров, тысячелетний проект находился под угрозой разрушения. Словно маленький камешек заскочил в тонкий изящный механизм, поломав его логику движения. Ясно было одно — этот гордиев узел можно распутать только одним способом — изъять причину хаоса. Мальчика необходимо стереть.

— Если мы не поспешим, всему твоему миру, Генка, конец! — Сергей что-то читал прямо из воздуха, словно перед ним стояла огромная невидимая книга.

— Но почему? — Генка растерянно посмотрел на Стасю. Она держала его за руку крепко-крепко.

— Что у вас самое быстрое в мире? — спросил Сергей вместо ответа.

— Реактивный самолёт! — выкрикнул Виталька. — О! Космический корабль! Сергей оглядел Витальку с ног до головы и неожиданно протянул ему кадетский Стилус — рисуй!

Виталька сразу схватил Стилус и начал выводить линии на асфальте. Он пятился, спотыкаясь об поребрики. Линия ползла, извиваясь, вспыхивая на поворотах. Виталька рисовал крылья, иллюминаторы, антенны, солнечные батареи. Генка шёл рядом и подсказывал. Стася не отходила от него ни на шаг.

— А не маловат будет? — с сомнением протянул Генка, оглядывая ещё незаконченное творение.

— Ничего, — сказал Сергей, — я потом увеличу, если что. Главное — основные характеристики задать.

Как только линия замкнулась, контур заискрил. Асфальт вспучился, начал надуваться, набирая объём. Виталька и Генка запрокинули головы, восхищённо взирая на настоящий, сверхбыстрый, космический крейсер. Местами он был кривоват, но Сергей, забравший обратно Стилус, поправлял линии, сглаживая очертания корабля.

Генка не мог поверить, что перед ним, сверкая на солнце серебристой рыбкой, прямо у них во дворе стоит космический корабль! Такой, о каком они с Виталькой всегда мечтали.

— Я, чур, капитан! — закричал Виталька и бросился к шлюзовой двери.

Они летели над океаном. В прозрачное круглое окно в полу можно было наблюдать за тенью от крейсера на волнах. Ребята, притомившись, разлеглись прямо вокруг окна.

Сергей, взъерошив волосы, что-то высчитывал, Стилус в его пальцах то и дело вспыхивал и гас.

— Скоро день пойдёт на новый круг. Вы, ребята, проснётесь дома, а нас со Стасей может затянуть неизвестно куда.

— Но что мы ищем? — спросил Виталька, жуя ириску. Стася им наколдовала целую кучу конфет.

— Катастрофу, — сказал Сергей. Лицо его вдруг просветлело. — Кажется, нашёл!

— Что? — приподнялась со своего места Стася.

— Пожар в лесу. Сейчас открою портал прямо туда. Летим!

Дымное, вязкое небо проглотило серебристый корабль. Они летели как в тумане, и красное, будто воспалённое, солнце колыхалось в вышине. Лес, чёрный, вздыбленный, осиротело ревел в пламени. Над ним порхала сизая тень.

— Попался! — воскликнул Сергей, направляя Стилус на тень. Корабль тряхнуло и поволокло.

— Напитался как, а! — сквозь зубы промычал кадет. Он словно пытался удержать хлипкую удочку, случайно зацепившую крупную рыбу. Стася подскочила, доставая из оранжевых складок платья свой Стилус.

— Давай, Стась, к земле прижимай его!

Генка с Виталькой расплющили носы об окно. Они не сводил глаз с тени, которая стала уменьшаться, сдуваться, обретая силуэт крыльев, а потом уже между ними можно было разглядеть и ушастое округлое тело.

— Это Крылатый Король? — шёпотом спросил Виталька, тараща глаза.

— Ага, — мрачно сказал Генка. У него слёзы на глаза наворачивались, когда он смотрел на волны горящего леса внизу. Неужели это всё из-за него?

Дождь прибил дым к земле. Обугленные стволы повалились, как смертельно уставшие воины. Они проиграли бой.

Заяц, толстый, лоснящийся, стоял перед ребятами со стреноженными крыльями. Он стал в полтора раза выше и шире, чем был, когда расстался с Генкой у трассы. Перья переливались радужными бликами. Малахитовая борода тоже стала будто больше и длиннее.

— Ну чиво вы! — не выдержал заяц. Сергей стоял, скрестив руки на груди, и строго смотрел на него.

— Верни, что взял, — звонко крикнула Стася, — Это не твоё!

— Мальчик обещал мне ежа показать, — промямлил робко заяц. Он заискивающе посмотрел на Генку, — он меня пригласи-ил!

— Посмотреть ежа и поджечь лес — это не одно и тоже! — возмутился Генка, — ты представляешь, сколько их погибло тут! И не только ежей!

— У меня им будет лучше. Я о них позабочусь до самого растворения, — бормотал заяц.

— Крылатый Король! — Сергей сжал кулаки. — Ты должен всех вернуть. Это не тот мир, откуда можно забирать души безнаказанно! Скоро тут будет весь Космический Флот! И они не будут разбираться, кто кого пригласил!

— Я просто хотел взять с собой немношко друзей, — прошептал заяц. Уши у него поникли, легли по бокам головы.

— Выпускай. Сейчас день закруглится и начнётся снова. Скорее, или я это сделаю! — он направил Стилус на Крылатого Короля.

— Не надоти. Я сам, — заяц оглянулся с тоской на поваленный лес, затем встряхнулся раз, другой.

Сначала Генке показалось, что это дождевые капли слетают с бирюзовой шубы. Но потом пригляделся и увидел: маленькие лисы, медведи, лоси и всякая лесная мелюзга вылетала, выползала из-под перьев зайца. Они были как крошечные облачка, прозрачные, невесомые. И чем дальше они отдалялись от зайца, тем больше и прозрачней становились, растворяясь в прогорклом воздухе. А Крылатый Король, напротив, уменьшался, пока не стал таким, каким его встретил Генка в междумирье.

— Это все? — спросила Стася. Заяц кивнул и посмотрел вдруг на Генку печальными глазами:

— Можно я хотя бы мальчика возьму себе? А то мне так грустно одному...

— Нет! — Стася вцепилась в Генкину руку, да так больно, что он ойкнул.

— Всё равно он... — не договорил Крылатый Король. За его спиной замерцал портал в его мир.

— Уходи! — крикнула Стася, направляя на зайца Стилус.

— И раз, и два... — начал отсчёт Сергей.

— Ребята! — раздался вдруг взволнованный голос Витальки. Он стоял у корабля и показывал на Генку.

— Не успели, — тихо сказал Сергей, обернувшись. Рука со Стилусом безвольно повисла вдоль тела.

Генка исчезал, растворялся, как отпущенные на волю души зверей. Стася пыталась ухватить его, но руки проскакивали насквозь, ловя воздух.

— Не-ет, — зарыдала она, — ты обещал! Бра-ат!

— Это не я, — еле слышно сказал Сергей, принимая на себя удары маленьких кулачков, — это они.

Он вытянулся в струнку, подняв подбородок.

— Кадет Федин, докладывайте.

8

Она проснулась рано утром. Что-то сильно сдавило ей грудь и мешало дышать. Накинула халат, вышла на кухню, попить воды, и вспомнила про творог. Она давно хотела нажарить сырников, но он не любил их. Может, если налить побольше сгущёнки… Он? Кто он? Муж обожал творог, это она почти сразу выяснила, ещё до свадьбы. Он вообще любил всю молочку.

Она уставилась на рассвет за окном, ярко-алый, будто небо пылало огнём. Непонятное тянущее чувство изматывало её изнутри, словно вырвали зуб, только из души. Ноги понесли её в маленькую комнату. Они с мужем давно мечтали сделать из неё детскую, но пока там была её мастерская. Вот уже много лет.

Он нашёл её в одном из абстрактных миров без живых душ. Стася перекладывала камни, строила башни и узоры. Белые волны подкатывали незаметно и крали камушки из рисунков. И Стася заново выкладывала узор.

Сергей взобрался на длинную балку, выступающую далеко в море, сел верхом. Подставил лицо прохладному ветру. Матовое небо без солнца окутывало всё жемчужным сиянием.

Стася подошла неслышно, села рядом.

— Бра-ат, ты ведь сможешь его восстановить? В твоём Стилусе сохранился его образ? Сергей смотрел в сторону. Покачал головой.

— Нет, Стась. Они забрали Стилус для расследования, а меня отстранили от занятий.

— Навсегда? — ужаснулась Стася.

— Не знаю…

— Так значит, его не вернуть?! — девочка уткнулась в плечо брата.

— Стась. Когда вырастешь, ты сможешь создавать миры, населять их, кем захочешь! По твоей воле будут рождаться тысячи людей!

— Но среди них не будет Генки, — надулась Стася и спрыгнула с балки на песок.

— Ты говоришь, как папа, — бросила она, выводя контур портала. И ушла, не оглянувшись, оставив брата одного.

9

Генке снился дом. Он спал в своей постели, а в ногах у него устроился Баська. Коту приспичило вдруг почесать ухо, и вся кровать заходила ходуном.

Генка завозился во сне, застонал. На лоб легла прохладная мамина ладонь. Чуть задержалась, потом пригладила волосы и исчезла.

— Мам, — прошелестел Генка, не открывая глаз, — я пить хочу.

Прохладные руки заботливо приподняли Генкину голову, чашка с водой осторожно коснулась губ.

Генка сделал глоток чего-то ароматного, и такого знакомого. Ромашковый чай?

— Я заболел, да? — прошептал Генка, опуская тяжёлую голову на подушку. Он никак не мог открыть глаз, и чувствовал себя таким слабым, словно все косточки превратились в кисель.

— Мам, мне такой сон приснился… Очень странный. Будто я нашёл ключ от всех миров! И там встретил зайца! Он жил совсем один и давно ни с кем не разговаривал. Я его пригласил в гости, а потом… А потом… Парашютик! Там была девочка. Неужели она тоже только приснилась?!

Генка застыл. Не было Стаси и её брата; космического крейсера, пожара и Крылатого Короля. Не было Стилуса, направленного на него дядькой в форме. Ему всё приснилось. Крылатых зайцев не бывает.

— Чиво это вы меня зайцем всё время называети? Я — Крылатый Король! — возмутился рядом знакомый голос.

У Генки сразу распахнулись глаза.

Над ним нависала усатая морда с жёлтыми глазищами. Длинные тонкие уши едва касались Генкиного лба и щекотали его.

— Ты?! — выдохнул Генка. Сердце у него радостно встрепенулось.

— Агась. Хватит меня зайцем называти. Нетути здесь никаких зайцев! — А где мама? — спросил Генка обводя взором замшелые стены.

Крылатый Король замялся.

— Ну как где… дома осталась. Да ты не переживай! Она и не помнит про тебя ничего! Когда стирают кого-то, то отовсюду вымарывают…— последнее слово Крылатый Король прошептал уже еле слышно, заметив, как изменилось лицо у Генки.

— Зато я успел тебя прихватить! Они думають, самые умные, думають, Король просто так даст друга стереть! А вот им! — он затряс кулаком.

— Только это… — снова замялся Крылатый Король, прижимая уши к голове, — я тебя не успел всего вытащить…

— Чего?— не понял Генка.

— Ну ты это, не расстраивайся, я тебя подлатал чуток. Немношко отлежишься и бегати начнёшь.

Крылатый Король стоял у печки и ворошил лопаткой каштаны на сковороде. Он то и дело почёсывал проплешины у себя на боках. Раны уже затянулись, и новые перья едва проклюнулись сквозь молодую кожицу.

Генка долго лежал, отвернувшись к стене. Крылатый Король так хотел поговорить! Но сдерживал себя, боясь нарушить его мысли.

Наконец, Генке надоело так лежать, и он повернулся к зайцу. Долго смотрел, как Крылатый Король неуклюже переступает с ноги на ногу, как расправляет и тянет сначала одно крыло, потом другое.

— А почему ты в платье? — неожиданно спросил Генка. Раньше он вообще на зайце одежды не замечал, всё тело покрывали бирюзовые, с синим отливом, перья.

— Ты, когда спал, мамой меня всё время называл. Вот я и нарядился как она. Думал, тебе будет легче привыкнуть… — Крылатый Король вдруг смутился. А потом гордо добавил: — Я и тебе платье сделал! Как у Стаси! Красивое, да?

И правда, рядом с кроватью, на спинке стула висела оранжевая хламида.

— Это же девчачья одежда! — фыркнул Генка. — Я в таком ходить не буду! Заяц заволновался:

— То есть как это? Есть разница штоли?

Генка снова фыркнул от смеха. Он вдруг почувствовал, что прибавилось сил, и он может подняться. Генка откинул одеяло и оторопел. Его ноги покрывала ярко-зелёная трава. Генка осторожно погладил поросль, на ощупь она оказалась очень мягкой.

— Это что такое? — вырвалось у него. Присмотревшись, он понял, что это тонкие пёрышки.

— Эта? Ну… я же тебя предупреждал. Заплатки эта, — заяц почесал бок и снял каштаны с печи. — Прошу завтракати!

10

«У нас с Генкой всё хорошо. Чаи пьём по выходным, когда он с учёбы приезжает. Генка же — ого-го! Поступил в Кадетский Космический Корпус в этом году! Они теперь со Стасей в одном потоке учатся.

Стася меня не навещает. Генка говорит, до сих пор обижается. Она думает, это из-за меня случилась большая беда, и поэтому Генка не может вернуться. А чиво из-за меня-то?

Хотел с ней помириться, даже белую птицу ей отдал, которую она везде искала. Дух Зимы или как там её... Генка говорит, обрадовалась. Но всё равно не пришла.

Я теперь никого не забираю себе. Ну, иногда только. Чуточку. Два раза всего или три... Только Генке не говори — он такой строгий стал! Ходит в форме, Стилусом не хвастается. Лишний раз не достаёт его — много всего понял, говорит, на этих занятиях своих. Говорит, чем больше узнаёт о строении миров, тем больше ответственности.

А я ему подарок приготовил. В его мире при повороте планеты принято праздник один отмечать — Новый год. Какой-то дед подарками всех одаривает. Наверное с Космического Флота кто-то со Стилусом прилетает. Ко мне-то этот дед не прилетит. Пришлось самому подарок выдумывать.

Баську помнишь? Генкиного кота? Срок его в том мире вышел. Ну я и прибрал его к себе. Чуток выправил — он сразу на десять лет моложе стал выглядети.

Сегодня Генка приедет — вот обрадуется!

Как ты? Что делаешь сейчас? Черкни хоть пару строк. А то мы с Генкой туточки без новостей сидим, ничего про его мир не знаем. Я чайник пока поставлю, а ты пиши. Генка приедет, и мы будем читать».

Дом наизнанку

— Ты слышала про дом сумасшедшего в Старом городе? — спросила Маринка.

— Слышала, — вздохнула Ася. — Только мне мама не разрешает через мост одной ходить.

Она уплетала здоровенный бутерброд с черничным вареньем, сидя на спинке скамьи. Бордовый сироп пропитал мякиш хлебушка и сползал по пальцам липкими дорожками, которые Ася поспешно слизывала.

Маринка тоже хотела варенье, но не хотела просить. Она ждала, что Ася предложит ей куснуть, но подруга словно не замечала её.

— Пошли вместе посмотрим. Валька в заборе одну доску расшатал. Они там столько всего с пацанами нашли! Все вещи снаружи стоят!

— А если поймают?

— Да кто поймает? Там уже много лет никто не живёт. Ребята из Старого города говорят, что ни разу не видели, чтобы из калитки кто-то выходил.

Ася задумчиво жевала корку.

— Ну, пошли… — наконец, сказала она, вытирая руки о шорты.

Майское солнце припекало совсем как летом. Река переливалась золотой чешуёй, слепила всполохами на волнах. Девочки задержались на мосту, чтобы поплевать в воду.

До каникул оставалось две недели, нестерпимо хотелось купаться и бегать за мороженым в киоск на Холмогорова — там самый вкусный пломбир. Маринка и Ася всегда брали по две мороженки: одну с необычным вкусом, маковую, или с карамелью и трюфельной начинкой, или с ежевичным сиропом, а вторую — обязательно, пломбир в вафельном стаканчике. Потому что, какую бы новую мороженку ни выдумали, пломбир всегда будет самым вкусным.

До дома сумасшедшего шли целую вечность. Маринка бывала с мамой в Старом городе только когда выбирались за крупными покупками к школе. Вдоль улицы тянулись старые купеческие дома, все разные, с цветными штукатуреными стенами и белыми карнизами с завитками. Резные деревянные балкончики и башенки будто сошли с картинок сказочных книг. Девочки, глазея по сторонам, незаметно вышли на тихую улочку. Часто попадались брошенные дома с заколоченными окнами. Ася у каждого такого дома спрашивала подругу: «Этот?»

— Не, — качала головой Маринка. — У того дома забор зелёный.

Он стоял чуть в стороне, словно отступил на два своих домьих шага вглубь сада. Укрылся разросшейся сиренью. Тёмные лиловые грозди цветов благоухали на всю улицу. Ася сразу полезла ломать ветки на букет.

— Оставь, на обратном пути нарвёшь, – Маринке не терпелось уже разведать, что там за странный дом.

Валька ей хвастался трофеями: старинной шкатулкой, которую он набил жвачкой и коллекцией наклеек. Ещё показал деревянный шар с секретом, нажимаешь в одном месте, и шарик распадается на сегменты, головоломка такая.

Маринка поднырнула под сирень и стала проверять доски. Забор с виду был крепким, не похожим на другие у брошенных домов. И краска на нём тёмно зелёная, совсем не облупилась, хоть и выцвела, будто красили в том году. Маринкина бабушка каждый год свой домик белит и подкрашивает, потому Маринка засомневалась вдруг — а действительно ли дом брошенный?

Ася уже беспокойно топталась под боком, когда Маринка нащупала нужную доску. Доска повернулась, держась на одном гвозде, открыла узкий лаз.

— Вот это да… — протянула Ася, замерев.

За забором девочки обнаружили поляну, заставленную мебелью. Между ножек стульев и стола проросли одуванчики, сочная молодая трава колыхалась, поворачиваясь серебристой изнанкой к солнцу, отчего казалось, будто дом плывёт по глади озера.

У окна стояли огромные часы с маятником. На стене висели ещё часы, поменьше, они показывали разное время. Занавески на трёх узких окнах трепыхались от ветерка. Словно у дома снесли три стены, выставив на обозрение комнату. Вязаная кружевная салфетка на столе пожелтела от времени или дождевой воды.

Девочки осторожно подошли, поглядывая на тёмные окна. Маринка погладила столешницу, неожиданно чистую, словно ещё утром за столом кто-то пил чай. Нашла у угла дома на стене старый умывальник — эдакую кастрюлю с крышкой, у которой в дне болталась заглушка. Марина подставила ладонь, приподняла штырёк. Из умывальника потекла вода.

— Смотри, тут телик! — сказала Ася, которая завернула за противоположный угол дома.

Маринка пошла к подруге. С другой стороны была жилая комната. Диван напротив дома немного просел в середине. По отпечаткам ног Маринка догадалась, что пацаны устроили здесь батут. Под окном действительно пристроился маленький телевизор, пузатый, с толстенными кнопками на боковой панели. Телевизор также был накрыт салфеткой. У дальней несуществующей стены стоял высокий шкаф, мощный и мрачный, на резных ножках и с фигурной крышей. Дверцы с мутными стёклами были распахнуты, обнажая пустое нутро. Маринка подёргала ящички, но они тоже были пусты, в одном каталась забытая катушка чёрных ниток. Конечно, пацаны до них уже всё обшарили и утащили самое интересное. Может внутри дома найдётся какой-нибудь клад? Валька сказал, что они побоялись туда лезть.

— Похоже на бабушкин дом, — бормотала Маринка, разглядывая стены. В этой «комнате» были обои в мелкий синий цветочек. В простенках висели чьи-то выцветшие портреты, пожелтевшие, с белыми пятнами вместо лиц. Лишь по воротнику можно было догадаться, где портрет девушки, а по погонам — где молодой человек.

Маринка подошла к окну, закрыла по бокам лицо ладонями, чтобы хоть что-то разглядеть. Но за стеклом было непроглядно темно, словно свет с улицы упирался в тёмную штору. Маринка заметила какое-то копошение между рамами. Там ползала муха. Вот она снова поднялась и стала долбиться в стекло, но, почему-то не наружу к свету, а внутрь.

Когда девочки повернули за угол, то обнаружили дверь, которая почти упиралась в забор сада. Ася фыркнула.

— Кто ж так строит? Надо обходить дом кругом.

— Избушка-избушка, повернись к лесу задом, — невольно произнесла Маринка. Около двери была прибита деревянная вешалка. На ней висел плащ горчичного цвета, под которым в траве стояли галоши. Справа от двери на гвозде болтался ключ. Он был подвязан бельевой верёвкой и тихонько постукивал в стенку дома. Рядом на полочках стояли пустые пыльные банки, висели веники из трав.

Ася подошла, подёргала ручку на двери. Посмотрела на ключ.

— Как его открыть? Ключ есть, а замка нет.

Маринка молча подошла к подруге и показала на засов. Действительно, зачем вешать тяжёлый засов снаружи?

— Ключ от навесного замка скорее всего. Чтоб снаружи запирать.

Ася покрутила пальцем у виска.

— Мы и так снаружи.

— Это ты так думаешь, а посмотри на дом.

Маринка отодвинула засов неожиданно легко. Дверь бесшумно распахнулась. Изнутри, из непроглядной тьмы тянуло холодом. Ася поёжилась и обхватила руку Маринки, прижалась.

— Ты хочешь туда зайти?

— Ага, — Маринка с интересом вглядывалась во мрак. Но ничего не могла разглядеть дальше порога. — Идёшь?

— Может не надо? — заканючила Ася. — Вдруг там кто-то есть? Жуткое место, давай обратно его закроем.

— Оставайся, если хочешь. Только дверь не закрывай!

— Ага. Я тебя здесь подожду. Если что, беги сразу назад.

— Куда бежать-то? Домишка три шага в поперечнике, — усмехнулась Маринка. — Я тебе оттуда что-нибудь прихвачу.

И шагнула через порог.

Почему-то Маринка решила, что за дверью будет светлее. Но нет, было темно и свежо. А вот огромный плоский камень у порога вместо дощатого пола не удивил. Маринка осторожно зашагала вперёд. Тьма и не думала рассеиваться, напротив, свет от двери словно потускнел. Под кроссовками что-то зашуршало, и Маринка присела рассмотреть. Оказалось, листья. Сухие листья на пожухлой траве. С осени тут лежат? Маринка решила идти на ощупь до противоположной стены. Она вытянула руки перед собой. С каждым шагом становилось всё холоднее. Она шла и шла, а стены всё не было. Маринка обернулась — вдали маячил прямоугольник тусклого света с мутным силуэтом Аси.

И вот, когда Маринка решила уже повернуть назад, она наткнулась ногой на что-то твёрдое. Деревянный ящик? С дыркой в боку? А это что? Кольцо? Цепь?

— Это будка! — воскликнула Маринка и рассмеялась от своей догадки.

— Если там — дом, а тут — улица, может, сейчас просто ночь? — Маринка подняла голову, силясь рассмотреть звёзды, но вверху царила всё та же тьма, что и вокруг. На лицо вдруг капнуло крупно и холодно. Раз, другой. Маринка побежала к двери.

— Дождь?! Ася! Тут дождь!

Маринка уже почти дошла до двери, как краем глаза заметила кое-что странное. Стена дома поворачивала за угол.

Забежав под козырёк крыши, Маринка крикнула:

— Я сейчас! Кое-что ещё проверю!

Ася стояла у двери, вглядываясь в проём, и словно не слышала её.

За углом было три окна. Пустая белёная стена. Маринка подбежала к окну, поскользнувшись на мокрых листьях. Приникла так, что нос сплющился о стекло. Там не было двора, не было сирени за забором. Стоял стол, стулья, на полу домотканый половик. Тёплый свет от лампочки под кружевным абажуром. Уютно и тепло. Маринка стукнула в стекло. В комнату зашла старушка. Обычная бабушка, в платке, тёплой кофте и шерстяных носках. Она держала в руках эмалированный чайник и чашку. Зашаркала к окну.

Маринка отпрянула прочь, в темноту. Бабушка, щурясь, вглядывалась, что-то беззвучно спрашивала. Потом пошла к двери, стала натягивать плащ.

Маринка побежала к Асе. Вдруг она столкнётся с бабушкой? Или бабушка выйдет к Асе во двор? Или Маринка зайдёт в настоящую комнату?

Но за углом двери не было.

— Ася? — крикнула девочка и стала ощупывать стену. В темноте ей померещилось, что дверь пропала, но она была просто закрыта.

— Ася! — Маринка стала стучать изо всех сил. Зацепила локтем замок. Навесной замок, а ключ висит в доме у двери…

Ася так плакала, что Валька не сразу понял, что от него хотят. Уже стемнело и мама загоняла его со двора домой. Он весь день носился на великах с пацанами.

— Она зашла в этот дом… Сумасшедший дом! А потом дверь закрылась сама собой! Я только на минутку отвернулась!

— Зашла внутрь? Того дома? — не поверил Валька.

— Я стучала и пыталась открыть, а никак! Она там была так долго! Я ждала её, а потом пошла тебя искать. Валечка, милый, пойдём туда! Она там совсем одна!

— Прыгай на багажник, быстро! Пока мать не засекла.

Они мчались так, что ветер захлёстывал Валькину ветровку Асе за спину. Над городом сгустился прохладный вечер. Мокрые дорожки на щеках Аси мгновенно высохли.

Дом стоял тёмный, молчаливый. Сквозь чёрную листву сирени не просачивалось ни одного лучика с улицы. Ободравшись о доски забора, Валька протиснулся во двор. Прошёл мимо стульев и шкафов, на ту сторону дома, где дверь. Ася тихо кралась следом, не отпуская его рукав.

Дверь действительно была заперта. Валька потолкал её, подёргал на себя — как влитая.

— Тут ключ висел, — тихо сказала Ася.

— Ключ? — Валька пошарил по стене рукой, зашипел, наткнувшись на гвоздь. — Этот?

— Ага. Только замка нет. Нечего открывать.

Валька снова обошёл дом, встал у окна, забарабанил в стекло.

— Маринка!

Ася замерла прислушиваясь.

— Ищи камень! — скомандовал Валька и сам принялся прочёсывать траву руками. Но ни камней, ни битых кирпичей, ничего увесистого они не нашли.

Тогда Валька вытащил из кармана ветровки деревянный шар-головоломку, взвесил на руке. Затем намотал на него верёвку с ключом и, размахнувшись, кинул в окно.

Когда они добежали до двери, Маринка уже стояла снаружи и задвигала засов.

— Ася! Валька! — она кинулась к ним навстречу. Ася снова расплакалась.

— Почему ты такая мокрая? И холоднющая…

Валька стянул с себя ветровку и неловко предложил Маринке.

— На, застудишься же.

Маринка радостно сцапала его в объятья:

— Какой же ты молодец! Как ты догадался с ключом?

— Не знаю… Ася как сказала про ключ, и что ты там, я и подумал…

— А что случилось-то? Кто тебя запер в доме? — Ася никак не могла поверить, что Маринка здесь, рядом, и всё поглаживала её по мокрым волосам.

— Кто - кто… Бабка зловредная. Вышла и дом закрыла. Пусть теперь попробует войти, когда он заперт изнутри, — сказала Маринка и повесила на гвоздь ключ.

— Слушай, а шар твой рассыпался, — вдруг сказала Маринка Вальке, когда они возвращались домой.

— Ну и чёрт с ним! Главное ты цела! — ответил он.

— Ага, — поддакнула Ася, которую теперь было не отлепить от подруги.

— Я больше туда ни ногой! И вам не советую, — Валька вёл велик пешком, озабоченно поглядывая на спустившее колесо.

Маринка промолчала.

Фонари вдоль дороги сгущали вокруг ночь, но это была привычная тьма, тёплая. Маринка невольно поёжилась, вспомнив осенний мрак странного дома. Что, если бабка проникнет в наш мир?

— Валька… Ты бы вернул и шкатулку тоже. Нехорошо чужое брать, — сказала она.

Валька повёл плечами, не ответил.

В этот момент в окне, пробитом деревянным шаром, что-то зашевелилось, заёрзало. Сквозь дыру в стекле выбралась муха, расправила крылья и взвилась в майскую ночь.

Сапёр

Парашют захлопал над головой. Ветер рванул в сторону, затягивая меня к лесу, окружающему поле. Я потянул за левые стропы, чтобы скорректировать путь. Чёрные неподвижные деревья хищно раскинулись подо мной, жадно норовя поймать в клеть безжалостных веток. С высоты они казались скрюченными куриными лапками.

Я взглянул на таймер: красные ноли терпеливо ждали, когда мои ноги коснутся земли. Снова сильный порыв ветра потащил меня в сторону от леса к середине поля. Это выдавало неуверенность игрока.

«Пусто или цифра?» — вертелось в голове. Звучало как заклинание, как гадание на ромашке: любит — не любит. Пусто или цифра, пусто или цифра.

Конечно, умереть сразу после приземления не хотелось.

Я наслаждался бездумной безмятежностью полёта. Временем, когда от тебя ничего не зависит, и можно на несколько минут расслабиться перед неизбежной напряжённой работой. А действовать придется быстро. Но это потом. А сейчас… Молочные клубы тумана скрывали землю. Лишь чернильно-чёрные ветви очерчивали будущее поле деятельности.

Абсолютная тишина, первозданная, непорочная, царила вокруг. И если бы я подал голос, он показался бы мне потерянным и слабым, словно всё вокруг забито ватой и он звучит внутрь меня.

«Интересно, сколько наших здесь полегло?» — вклинилась праздная мысль в мою мантру.

Наконец, ветер бросил терзать парашют, и я стал медленно пикировать в точку у края леса. Холодом сжалось сердце, замерев за миг до удара. Я сгруппировался, ноги полусогнуты, стопы вместе. «Пусто или цифра…»

Пусто.

Под ногами оказалась ровная площадка, затянутая ковром пожухлой, прошлогодней травы. Кочки с куцыми хохолками серой соломы торчали тут и там, предвещая бег с препятствиями. Внизу было безветренно и тихо, туман кое-где рассеялся, и я сразу наметил себе два участка для работы. Надо было скорее отцепить парашют, иначе шальной ветер мог подхватить его и протащить меня по всему полю, прямо по минам. Заготовленные флажки покоились под курткой, на животе. Скинув с плеч лямки, я скомкал стропы и ткань в бесформенный шар и бросил быстрый взгляд на запястье.

Красные цифры неумолимо начали бег, отсчитывая время до моей смерти. Или победы. Чем дольше я буду мешкать, тем выше шанс погибнуть. Игрок начнет торопиться и ставить метки как попало. А ведь это мои куски разлетятся по полю в случае чего, а не его.

Мне повезло, что выпало «пусто». Не нужно гадать ценой жизни, куда ступить: вправо или влево? Сразу большая часть территории оказалась безопасна для передвижения.

Я приступил к подсказкам. Огромные двойки и единицы, словно нанесённые масляной краской поверх травы, выстроились под ногами. Красные флажки ловко замелькали в руках, отмечая опасную территорию. Дважды попрыгав на той или иной цифре, я открывал следующие подсказки. Таймер шустро мигал на запястье, не давая расслабиться из-за первых удач.

Один, один, двойка. Флажок, прыжок. Стоп, четыре. Тут стоит притормозить, немного подумать, обойти с другой стороны. Осталось всего пять меток.

Привычная работа расслабила, отдалила чувство опасности. Почти механически расставляя метки, я вдруг задрожал от внезапно нахлынувшего ужаса. А что, если допущена ошибка? Рука дрогнула и зависла возле четвёрки. Вспотевшую спину обдало мерзким холодом. Древко флажка мгновенно стало скользким. Я разогнулся и окинул взором отмеченное поле. Красные флаги стояли торчком, как на снимках высадки на Луну.

И тут я заметил их.

Тех, кто похрустывал у меня под ногами всё это время. Тех, об кого я спотыкался, торопясь отметить мину возле единиц.

Травы, проросшие сквозь глазницы, скрадывали очертания черепов. Я уставился на каску у себя под ногами. Поднял, перевернул. В глубине присохла половина черепа, без челюсти. Гладко срезанная под самые глазницы. На свет выползли из-под лабиринта костей несколько чёрных жуков, круглые и раскормленные. Я брезгливо вытряхнул содержимое каски, протёр рукавом верхушку и вдавил её в землю.

Вот что ждёт меня. На этом поле или на следующем. А можете через несколько десятков полей. Рано или поздно в остатках моего черепа поселятся жуки.

Я посмотрел на флажки в левой руке. На таймер на правой. На чёрный угрюмый лес впереди.

Да пошло оно всё к чертям!

Я саданул по каске сапогом и рванул к лесу. Каска взвилась вверх, увлекая комья земли, и понеслась по воздуху к отмеченному участку поля.

— Бы-ы-ля-а-а! — заорал я, врубаясь в острую непролазную чащу.

Каждую секунду я ждал удара в спину. Несмотря на панику, на страх, какое-то ликование и даже кураж вспыхнули на мгновение в душе. Я ломился сквозь ветви, как одержимый.

Но взрыва не было. Каска упала мимо.

Я замер прислушиваясь. В висках стучала разгорячённая кровь, дыхание сбилось. Я начал ощущать ожоги от ударов ветвей. Руки дрожали, всё ещё стискивая флажки. Я с ненавистью отбросил их от себя, но они застряли на кустах, не долетев до земли. Безмятежный таймер отсчитывал время.

И что дальше? Куда теперь? Кругом только чёрный лес. Мёртвый, безучастный. Даже если я выйду на другую поляну, кругом будут одни мины. Осознание безысходности положения затопило меня, будто чёрная болотная вода подступила к самому горлу, обхватила ледяным коконом. Сплетённые над головой ветви напоминали заброшенный склеп. Безмолвный враждебный лес обступил, навалился. Лишь сквозь проложенную мною просеку можно было различить позади свет.

Взгляд упал на красные треугольники флажков. Они висели на кустах как жертвы паука, беспомощно и жалко. Я хотел было подобрать их, но махнул рукой и стал пробираться обратно на поляну.

Не так уж далеко я отбежал, как мне показалось с перепугу. Если б действительно рвануло, меня бы это не спасло.

Мне вдруг стало смешно. Я представил, как выглядел со стороны, барахтающимся на самом краю поля в чёрной паутине леса, и визгливый смешок сорвался с искривленных губ.

А потом я увидел её.

Она стояла на краю поляны и всматривалась куда-то в сторону. Я видел её свежий белый профиль, выбившиеся рыжеватые волосы из-под вязаной шапки. Светло-серое пальто с огромными пуговицами, белые полусапожки. Казалось, она высматривает автобус на остановке.

Я хлопал глазами, сгоняя наваждение, но девушка не исчезала. Она вдруг двинулась к островку флажков. Они будто дразнили её алыми языками.

— Стой, дура-а-а! Там мины! — хотел крикнуть я. А может, и крикнул. Только ноги понесли меня быстрее мысли. К ближайшему флажку. Если я успею первым, она останется цела.

* * *

Девушка обернулась на взрыв и улыбнулась. Ей нравился этот сапёр, потому что он всегда представлял свою смерть молодой. И никогда, до последнего момента, не узнавал её.

Поле почернело от разорванных мин. Она невесомой походкой подошла к дымящейся каске, с лёгким сожалением покачала её сапожком и растворилась в тумане.

Началась новая игра.

Спиннер

Больница стояла на отшибе. Давно заброшенная территория заросла кустарником и крапивой. В детстве Кир с друзьями излазил эту заброшку вдоль и поперёк. Говорят, тут была психбольница или что-то вроде того, но после нескольких несчастных случаев её закрыли. Толком никто ничего не знал, ходили слухи то о маньяке, то об экспериментах на людях. Мол, нашли несколько трупов, проводили расследование, но так никого и не поймали.

И вот они, мелкие пацаны, приходили сюда ловить привидения или найти ещё один труп, если повезёт. Пашка как-то рассказывал, как на рыбалке с батей они жмурика в камышах нашли. Так Пашке весь двор обзавидовался.

Конечно, ничего, кроме битого кирпича и брошенной мебели в больнице не было. Первое время боязливо пробирались среди завалов, то и дело пугая друг друга, но потом освоились. Травили страшные байки, носились по коридорам, разводили костёр на крыше. Пока однажды сторож территории, изредка приезжавший сюда, не поймал их и не пригрозил высечь крапивой. Убегать от него, хохоча и огрызаясь, стало ещё одним их развлечением.

Воспоминания набегали на Кира волна за волной, пока он обходил больницу кругом. В свои семнадцать он вырос из таких игр, и теперь уже младший братишка ошивался тут целыми днями.

Надо было найти заколоченное окно с расшатанной доской. Юрка объяснил, но как-то невнятно. Кир попытался набрать его номер, но ничего не услышал. То ли батарея села, то ли брат потерял телефон глубоко внутри, и его не слышно. Вчера друзья притащили Юрку на плечах с распухшей лодыжкой. Ох, и влетело ему от бати!

По протоптанным дорожкам в зарослях крапивы Кир наконец обнаружил лаз. Слишком узко. Кир потянул доску на себя, с хрустом выломал, и еле протиснулся, ободрав кожу на лопатках.

Знакомая палата, стены со вспучившейся голубой краской, лохмотья штукатурки на потолке, паутина. Запах детства и приключений. Вон надпись на стене «Витька казёл!» Это Ленка ключом нацарапала.

Девчонки тоже сюда приходили, своей компашкой. И все вместе играли в прятки в подвале или в войнушки друг против друга. Однажды парни нашли ампулы с лекарством и позвали вместе кидать в костёр. Девчонки визжали и отпрыгивали от взрывов, а парней это только сильней раззадоривало.

Кир шёл и высматривал среди обломков Юркин телефон. Время от времени набирал номер и тут же сбрасывал, не услышав звонка. Он уже отчаялся найти телефон в больнице и мрачно представлял, как будет прочёсывать крапиву на всей территории.

Вдруг он заметил отсвет на лестнице, в углу. Как будто экран мигнул на мгновение. Кир подскочил, раскидал кедами кирпичную крошку, мусор.

Телефона не было. На полу в пыли лежал спиннер. Блестящий, серебристый, совсем новый. Наверно из пацанов кто-то потерял. Кир крутанул, и спиннер засверкал, переливаясь огоньками.

— Прикольно, — хмыкнул Кир и пошёл к палате с лазом, засовывая находку в карман.

На улице помрачнело. С утра солнце било сквозь щели между досок на окнах, и можно было хоть что-то разглядеть. Но теперь Кир шёл, спотыкаясь, пока не догадался включить фонарь на телефоне. «Дождь, что ли, собирается?» — забеспокоился Кир. Сидеть одному в заброшке, пережидая непогоду, как-то совсем не улыбалось.

Кир подтянулся, встал на подоконник. В глазах потемнело.

— А ну слезь с окна! — раздался сзади сварливый голос. — Ишь чё выдумал! По окнам лазить.

Кир обернулся, голова закружилась от резкого движения. Он покачнулся и спрыгнул на пол.

В дверях стояла санитарка со шваброй.

— Баб Нюр, да он просто на волю глянуть, давно тут, на стенку уже лезет от безделья, — сказал мужик с кровати у стены. На коленях у него была развёрнута газета, куда он сплёвывал шелуху от семечек.

— А ты что тут соришь! — набросилась на него санитарка. — Развели балаган!

Мужик покладисто скомкал газету, убрал в тумбочку у кровати.

— Ты, баб Нюр, не ворчи на парня. Он молодой ещё, а застрял тут с нами. Там, — мужик кивнул на окно, — воля и свет. А тут…

Он махнул рукой, забрался под одеяло и скукожился носом к стене.

Кир стоял и моргал. Вроде палата та же, только прибрано всё, чисто. Кровати застеленные стоят. Баба Нюра шоркает пол. И окна досками не забиты, светло.

— Иди, постой в коридоре. Просохнет — зайдёшь, — примирительно сказала санитарка, добравшись до окна.

Кир послушно вышел, озираясь. В коридоре было непривычно людно и чисто. Прогуливались люди в халатах, медсестра выглянула из кабинета, приглашая кого-то на процедуры. Кир увернулся от необъятной женщины, которая, пыхтя, вывернула с лестницы и прошла мимо, не замечая его.

— А, Кирюха! — кто-то окликнул его, — Ещё не выписали?

К нему подкатил на коляске парень лет двадцати.

Кир замотал головой.

— А ты...?

— А я — вот, — парень похлопал по колесу, — полетал на днях. И зуб выбил, смотри.

Он продемонстрировал дырку в дёснах.

— А ты кто? — выдавил из себя Кир.

— Опять не помнишь? — парень махнул рукой, — Жаль, Жеку выписали, он тебе каждый раз рассказывал. И не лень же ему было.

— Рассказывал что?

Но парень уже покатил дальше, помахав рукой.

Кир пошёл вперёд, заглядывая в палаты. Обычная больничная жизнь: кто-то спал, кто-то читал, кто-то гремел ложкой в стакане. Из процедурной выглянула сестра, молоденькая, с чёлкой, симпатичная.

— Кирилл, ты не ходи далеко, скоро обход.

Кир кивнул. Откуда они все знают его? Может, он головой в заброшке ударился? И не помнит ничего. Надо у врача спросить.

Кир вернулся в палату, где был лаз. Выглянул в окно. Да нет же, это всё та же заброшка, только газоны скошены, дорожки асфальтовые змеятся между ними. И здание будто отремонтировали, решётки на окна поставили.

В коридоре кто-то пробежал.Следом протопали грузно.

Заглянула сестра:

— Все на месте?

Нервно сдула чёлку и пропала за дверью.

Мужик на кровати сел, нащупал тапки.

— О-хо-хонюшки. Сегодня кого-то выпишут.

— Обход? — спросил Кир, облизывая пересохшие губы. В груди защемило.

Мужичок кивнул, пригладил редкие волосы на макушке.

Дверь распахнулась, и весь проём занял белый халат. Пригнув голову, в палату ступил врач, слепя стетоскопом.

Кир потёр вспотевшие ладони. Озноб пробежал по затылку, заломило под лопаткой.

— Тэкс, — врач смотрел, не моргая.

Мужик вжал голову в плечи.

— Кирилл, значит, — внушительно сказал врач, приближаясь. Он развернул стул и сел.

— Ну-с.

— Здрасте… — Кир не знал, куда деть руки и сунул их в карманы штанов. Он хотел и не мог посмотреть в глаза врачу. Вопросы все вдруг улетучились куда-то. Его словно придавили на предметном стекле.

— Какой год? — спросил врач.

— Две тысячи…

— Тэкс.

Кир сглотнул.

— Артефакты есть?

— Что? — Кир вскинул глаза и тут же опустил. Руки сами вывернули карманы. На кровать вывалился телефон, спиннер, фольга от жвачки, зажигалка.

Врач тут же накрыл телефон лапищей, утянул в карман.

— Это тебе здесь не пригодится.

Кир, оробев, смотрел, как медленно поднимается врач. Как движется к выходу. Кир словно примёрз к кровати.

— Вас сегодня выписываем, готовьтесь, — бросил на ходу врач мужичку и вышел в проём.

Мужик побледнел, несколько раз пригладил волосёшки. Беспомощно глянул на окно, лицо его оплыло, как свеча.

— Меня-то за что? Я ж это… ничего, — пробормотал он, оглянулся и зашептал Киру: — Видел его хвост?

— Что? — переспросил Кир.

— Хвост, говорю, огромный. Главврач всё-таки, — благоговейно сказал мужик, подняв палец вверх.

«Психушка», — подумал Кир, собирая в карман свой скарб. Нервно крутанул спиннер в руке.

* * *

— Кир, проснулся? — в дверях стоял парень, светловолосый, с бородкой.

Кир сидел на кровати, смотрел перед собой. Напротив мужичок шелестел газетой. В голове мозги словно ватой обложили, мысли доносились оттуда смутно и глухо, как вчерашнее эхо слов.

— Ребята, хотите семечек? Мне мать с утра передала, — мужичок достал кулёк.

В комнату мимо парня в дверях протиснулся второй, колясочник, но уже на своих двоих.

— О, дядь Вить, мне отсыпьте.

— А где коляска? — тупо спросил Кир.

— Какая коляска? Жека, он нас опять забыл! — весело сказал парень, подставляя ладошки лодочкой под кулёк мужика.

Светловолосый вошёл, присел на стул у кровати Кира, где только что сидел врач.

— Кир, помнишь где ты?

— Я в больнице, в заброшке.

— Ха, видал! — встрял колясочник без коляски. — Опять про заброшку талдычит!

Жека поморщился, шикнул на него.

— А год какой, помнишь? — спросил он, участливо заглядывая в глаза. И было такое странное выражение у него на лице.

— А какой сейчас год? — шёпотом спросил Кир.

Жека ответил. Голова закружилась, Кира повело в сторону, будто он опьянел враз.

* * *

— Я не знаю, как ты перескочил, — вздохнул Жека. Они с Киром сидели на крыше и смотрели на верхушки деревьев, которые окружали территорию больницы. Даже отсюда невозможно было разглядеть город, словно больница стояла в лесу.

— Тебя тянет назад, в своё время. Оно движется вперёд, а ты нет. Тебе нужно сваливать, пока тебя не выписали.

— Ну, выпишут, пойду родных искать, — нервно хмыкнул Кир.

Жека странно посмотрел на него.

— У тебя чип есть?

— Нет. А что это?

Жека отогнул ворот, показал шрам на шее у позвоночника.

— Тебя выписывают, это значит всё, — он чиркнул по горлу. — Выписывают кому-то. Этим. Как в аптеке.

— Кому этим-то?

— Хвостатым.

Жека кивнул в сторону города. Киру стало нехорошо. Жека казался таким разумным, когда рассказывал про будущее, а теперь несёт какую-то чушь. Может, он тоже псих? И нет никакого будущего?

В палату Кир вернулся задумчивым и молчаливым. Может, он в прошлое попал? И сидит сейчас вместе с психами в восьмидесятых годах? То, что он куда-то переместился во времени — несомненно: больница была рабочей, обжитой, а не та развалина, какой он её помнил.

* * *

В палате было прохладно, сумерки бесследно впитывали свет и закатное тепло.

— Я не хочу, чтобы меня выписали, — сказал Жека на крыше, упрямо сжимая губы. — Я лучше с крыши шагну, чем так…

Его слова никак не выходили у Кира из головы.

Мужичок заворочался на кровати, приподнялся.

— Что, погуляли? — спросил он и снова лёг.

Кир кивнул.

— Ну и правильно. Попрощались хоть.

— Всмысле? — вскинулся Кир.

— Так это. Выписали его сегодня.

Кир бросился к двери. «Я не хочу, я не хочу…» — бились у него в голове Жекины слова.

На лестнице Кир столкнулся с необъятной женщиной, которая наматывала круги по больнице целый день. Поднималась по лестнице в одном крыле, проходила по коридору в другое крыло, спускалась и снова шла обратно к лестнице в первое крыло. Осоловевшим взором глядя перед собой, она бормотала: «Десять тысяч семьсот одиннадцать, десять тысяч семьсот одиннадцать».

Кир выскочил на крышу, но там было пусто. Он подбегал то к одному краю, то к другому. Кажется, внизу никого не было, чёрт его разберёшь в темноте-то. Кир потянулся в карман, за телефоном, подсветить, но нащупал только спиннер.

Засверкало огнями колесо между пальцев. В темноте это выглядело особенно красиво. Сердце бешенно колотилось. Кир побежал обратно, надеясь перехватить Жеку в холле.

На лестничном пролёте Кир замер у окна. Витраж из толстого зелёного стекла искрился в солнечном свете.

— Не понял, — Кир скачками через две ступеньки вернулся на крышу. День в самом разгаре, от нагретого битума обдало тело жаром.

— Так это из-за тебя, сука… — Кир посмотрел на спиннер в своей руке.

На лестнице необъятная женщина переступала ногами: «Семь тысяч пятьсот три, семь тысяч пятьсот три…»

Жека сидел в своей палате и читал как ни в чём ни бывало.

— А, Кир, привет! Помнишь меня?

— Пошли, — кивнул Кир.

На крыше он достал спиннер и показал Жеке.

— Только не крути, — предупредил он.

Глаза у Жеки сразу загорелись.

— Где ты его нашёл?

— На лестнице. Ещё в той, старой больнице, в моём времени, — Кир дёрнул плечом. От пота жгло под лопаткой. Наверно, те царапины от лаза воспалились.

— Если он меня первый раз переместил вперёд, то почему сейчас я двигаюсь в прошлое? — Кир разглядывал серебристую вертушку, сверкающую на солнце.

— Может, в другую сторону крутишь? Кто знает, это ж технологии Этих, — задумчиво сказал Жека.

— Опять ты про Этих, — поморщился Кир.

Жека вскинул глаза.

— Не веришь? — тихо спросил он.

И от его печального вида Киру стало не по себе.

— Крути, — протянул он спиннер обратно Киру, — возвращайся домой. Не надо тебе этого знать.

— Знать чего?

— Будущего.

— Вы чего тут торчите! — на крышу вылез колясочник. — Там обход скоро, а вас на месте нет!

Кир вернулся в палату, трогая пальцем спиннер в кармане. Надо узнать, что ещё за Эти. Может, Жека просто псих, а он на самом деле в прошлом?

Он помнил, надпись была где-то на стене у его кровати. Если здание отремонтировали, может, можно шпаклёвку расковырять и посмотреть?

После обхода, одолжив ложку у колясочника, Кир начал скоблить краску. И довольно быстро нашёл то место. «Витька казёл!» — проступила Ленкина надпись.

— Дядь Вить, Кирюха тут на вас гонит! — ржанул вошедший в палату колясочник. — Я ещё думал, зачем ему ложка? А почему через «а»? Козёл же! О!

Мужичок сел на кровати, всмотрелся.

— Бабы Нюры на вас нет, балбесы. Зачем стену портишь? Хочешь, чтоб вне очереди выписали?

Колясочник перестал ржать, притих.

— Это да. Врач завтра увидит. Ты, Кир, это, прикрой чем-нибудь.

* * *

Ночью Кир лежал и не мог заснуть. Никто ему толком не рассказал про Этих. Все отводили глаза, умолкали, стоило только спросить.

В палату кто-то вошёл и встал у двери.

— Этот? — тихо спросил низкий голос.

— Вон тот, у окна.

— Готовы?

Кир подобрался. По спине прошёл озноб.

К кровати подошли.

— Что вам надо? — громко закричал Кир, — Вы кто?

— Держи его, — продолжал шептать низкий голос.

— Дядь Вить! Жека! — голос у Кира сорвался.

— Тише, тише, — зашептал со своего места мужичок, — Ты, Кирюш, главное, не дёргайся. Тебе нельзя назад, понимаешь?

Кир скатился с кровати. Двое в белых халатах стояли над ним, один в руке держал короткое копьё, другой — шприц.

Кир полез в карман за спиннером, как рука вдруг онемела, превратилась в лёд. Спиннер скользнул под кровать. Кир потянулся за ним. Только бы успеть крутануть!

Копьё вошло под лопатку. Кир одеревенел. Из-под кровати он разглядел бледное пятно лица соседа по палате в свете завертевшегося спиннера. Тот, что со шприцом, выпнул вертушку из рук Кира и наклонился сделать укол.

«А ты Витька, не козёл, ты — мышь!» — зло подумал Кир, отключаясь.

* * *

Юрка шёл, похрустывая крошкой битого кирпича. Эхо шагов гулко разносилось по заброшке.

— Гля, пацаны, какой охеренный спиннер я нашёл!

Он побежал по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, как нога неловко подогнулась, резкой болью прострелив лодыжку.

Амулет зрячих

1

Свет в вагоне мигнул и погас. Поезд начал медленно останавливаться. Кира продолжила невозмутимо читать в телефоне книгу. Это уже четвёртый раз за месяц. Несколько человек поднялись, стараясь что-нибудь разглядеть через окно. Но что разглядишь в тоннеле метро? Пять-десять минут постоит и дальше тронется.

В соседних вагонах мелькали тени, было слышно неразборчиво ругань и механическую речь машиниста, искаженную так, будто слова пропустили через мясорубку.

Что-то вязкое капнуло на пальцы ног, и Кира гадливо поджала их в босоножках. Над Кирой нависал парень в плаще с капюшоном, видимо, готовился на выход. Вообще-то в вагоне было свободно, над половиной сидячих мест реяли белые овалы лиц, подсвеченные гаджетами, другая половина — пустовала.

— Вы не могли бы отойти чуть в сторону? — сказала Кира, нащупывая в сумке упаковку салфеток.

Парень удивлённо вскинулся, тихо спросил:

— Ты меня видишь?

— Вы меня чем-то испачкали, отойдите, — Кира яростно оттирала пальцы.

— Ты из зрячих? Здесь? В таком месте? — Не унимался парень, склоняясь к ней всё ниже.

От него пахло гарью и чем-то сладковато-терпким. Кира вздрогнула: на этот раз капля шлёпнулась ей на колено.

— Да отойдите же от меня! — Она вскочила и толкнула парня в грудь, зацепилась за что-то рукой. Тело парня внезапно легко поддалось, шатнулось и стало сминаться в районе груди. Он падал, как в замедленном кадре.

Мигнул свет, все от неожиданности зажмурились. Поезд дёрнулся и поехал. Когда Кира открыла глаза, никого в плаще рядом не было. Куда он делся? Она подняла руку к глазам, в ладони лежал круглый предмет, похожий на часы на цепочке.

— Ты поранилась? — спросила пожилая дама, сидящая напротив. Она показывала Кире на ногу. По коленке сбегала тёмная капля.

Если бы не цепочка с «часами», Кира решила бы, что парень ей привиделся. Она села, разглядывая странную подвеску. Тяжёлая и будто бы из золота. Как же она умудрилась сорвать её? Вроде и толкнула не сильно.

Сойдя на станции, Кира решила отдать подвеску дежурному, она не собиралась снова встречаться с тем психом. Залил её кровью, теперь еще и с его вещами возиться?

Кира подошла к будке дежурной, постучала в окно. Женщина сидела как истукан и смотрела на эскалатор, который поднимал людей. Кира постучала громче. Дежурная взяла микрофон и стала бубнить заученные фразы про безопасность в метро.

— Послушайте, тут человек вещь потерял! — крикнула Кира, но её снова проигнорировали.

— Зачем ты её будишь? — раздался за спиной голос. Кира обернулась — ей улыбалась пожилая дама из её вагона.

— Что, простите?

— Просто возьми амулет себе. Тому парню он уже не нужен. Не забудь настроить под свои глаза, — женщина подмигнула и шагнула в поток качающихся тел, в сторону эскалатора.

2

Почему она убрала амулет в сумку, Кира не помнила. Не помнила, как добралась до дома. В подъезде перегорела лампа, и Кира поднималась по ступеням почти наощупь, едва касаясь оштукатуренных стен кончиками пальцев.

На кухне ждал бардак из неубранной посуды. Брат, как всегда, побросал шкурки от сосисок за холодильник и оставил липкие круги на столе. В другой день Кира бы взбесилась, но сейчас не заметила. Её манила тяжесть амулета в сумке.

Широкий, с гладким ободком, он удобно лёг в ладонь. По крышке побежали узоры и тут же пропали, как на голографических картинках. Или это была надпись? Кира подцепила крышку ногтем, ожидая увидеть под ней циферблат. Крышки распахнулись с двух сторон, как панцирь жука, а под ними оказался аквариум.

В синей жидкости под стеклом плавали тёмные круги, перетекая с одного края в другой, сливаясь и снова разбиваясь на отдельные части. Кира вдруг вспомнила, как в детстве сидела над тарелкой ненавистного борща и краем ложки соединяла плавающие по поверхности островки жира в один большой континент.

Но что-то там было еще, за этими кругами, что-то мелкое копошилось в глубине. Кира встряхнула амулет и приблизила к глазам, направив к лампе. Круги стянулись к нижнему стеклу, заслоняя обзор. Капля выстрелила в глаз.

— А! — Кира отбросила амулет, схватилась за глазницу.

Что-то горячее и упругое возилось под веком.

3

Очнулась Кира на полу. Болели ушибленные челюсть и бок. С трудом приподнявшись, Кира поставила на место опрокинутый стул, нашла разлетевшиеся по кухне тапочки. Кружилась голова, и приходило медленное осознание вкуса крови во рту — прикусила язык. Кира никогда не падала в обморок. Похоже это он самый и случился с ней. Она вдруг вспомнила про амулет и схватилась за глаз. Ресницы слиплись и не давали разомкнуть веки. Она смутно помнила, что-то капнуло ей в глаз. Не хватало еще инфекцию подхватить.

Кира яростно промывала глаз, пока, наконец не смогла открыть его. Перед ней мелькали точки, черточки, круги. Куда бы она ни посмотрела, они пытались сложиться в надпись или рисунок и тут же распадались, закрывая обзор. Она вертела головой, пока её внимание не привлекло сияние под столом. Огонь дрожал, озаряя всё вокруг глубоким синим цветом с лиловыми всполохами. Кира никак не могла понять что это за плоский фонарь на полу, откуда? Пока не заметила цепочку от него. Это горел и переливался амулет из метро.

Кира зачарованно протянула руку и подхватила его. Волна тепла прокатилась по руке, охватывая всё тело, и Кира ощутила невероятное могущество, силу, переполнившую её. Она словно бы парила в воздухе и в то же время крепко стояла на ногах. Грудь распирало от ощущения свежести и полёта. Тёмные ленты, точки, мелькавшие вокруг, стали складываться в символы и узоры.

— Ты чего полуночничаешь тут? — раздался за спиной голос матери. — Давно пришла?

— Я… — сказала Кира, поворачиваясь. Слова шелухой застряли в горле.

Сонное лицо матери было наполовину чёрным, словно глаза залили смолой.

— Мам? — беззвучно прошептала Кира.

— Давай ложись уже, завтра на работу рано, — устало сказала мать, налила себе воды из чайника, жадно стала пить, проливая на ночнушку.

— Мам, ты меня видишь?

Лицо с черными провалами вместо глаз повернулось в её сторону.

— Конечно, — голос был удивлённый. Мать протянула руку, потрогать лоб. Кира невольно отшатнулась.

— У тебя с глазами что-то…

4

Мать отмахнулась и пошла в комнату.

Нет, ей точно это привиделось. Всё из-за странной капли из амулета. Кира захлопнула крышки, свет пропал, однако она чувствовала его пульсацию даже сквозь оболочку, всем нутром.

«Посплю и всё пройдёт», — решила Кира, направляясь к себе. Но чёрные провалы вместо глаз на лице матери не давали ей покоя.

Утро выдалось хмурым, и если б не будильник, Кира решила бы, что еще ночь. Она заснула, крепко сжав амулет так, что на ладони отпечатались узоры с крышки. Теперь они не ускользали от взгляда, и можно было явственно разглядеть каждый символ.

Раздвинув шторы, чтоб оценить размах непогоды, нужно ли брать зонт, Кира уставилась в небо. Сквозь багровые тучи просвечивали пятна трёх светил. Дома чёрными силуэтами застыли, словно облитые лавой. Ни огонька в пустых, перфорированных окнами стенах. Будто брошенные муравейники.

Откуда этот пунцовый свет? Где-то пожар? Кира распахнула окно и утренний ветер освежил лицо, рассеивая сомнения. Три солнца тускло освещали город, то и дело пропадая за волнами багровых туч.

Кира вдруг заметила на крыше ближайшего дома силуэты нескольких людей. Они стояли на самом краю, и сердце её зашлось от ужаса, глядя на их неподвижные фигуры. На других домах было то же самое — медленно подходили люди и вставали у края, глядя вниз.

Она высунулась за подоконник, чтоб разглядеть больше, как увидела в нескольких метрах от себя ползущее по стене существо.

Это был человек, лысый и голый, покрытый чем-то чёрным с ног до головы. Руки его были до странности длинными и вывернутыми локтями вперед, так похожие на куриные крылышки. Существо медленно ползло вверх, цепляясь коготками на «локтях» за каменную крошку стены. За ним тянулся мокрый, смолянистый след.

Оно почувствовало взгляд Киры и медленно повернуло к ней чёрное лицо, почти сглаженное, с едва уловимыми выпуклостями и впадинами. На месте рта образовалась воронка, которая медленно разверзалась. Кира не могла пошевелиться, руки охладели, пальцы потеряли чувствительность. Существо дёрнулось в её сторону, задвигалось рывками.

Кира почувствовала пульсацию внутри, горячий поток силы растекалась из середины груди, из того места, где висел на цепочке амулет. Руки действовали сами по себе, быстро запирая окно.

Существо заползло на стекло, распласталось, выискивая щель.

Амулет нестерпимо нагрелся на груди так, что Кира поспешно стянула его с себя. Он стал раскручиваться в вытянутой руке, распахнул жучиные крылья, заливая светом всё вокруг.

Существо за окном замерло, а потом задёргалось, пытаясь спрятаться от света, отползти. Смоляная кожа сморщилась, пошла глубокими складками, будто из неё вытягивали жидкость, стала похожа на чернослив. Лысые крылья скукожились и отцепились от стены. Существо ухнуло вниз.

В комнату вбежал брат и нашёл её сидящую под окном. Кира кричала без остановки, зажав уши руками.

— Проснись, проснись, проснись, — повторяла она, раскачиваясь взад-вперёд.

— Кира! Кирка! Прекрати кричать! — уговаривал брат, неловко тормоша её за плечо. А потом вдруг обнял крепко. Кира от неожиданности замолчала, расплакалась.

— Ну чего ты… — брат смущенно поглаживал её по спине, потом отстранился, заглядывая в лицо, — приснился плохой сон?

Кира смотрела на него и не знала что сказать. На месте глаз у брата были две черные дыры. Как у матери. Как у того существа за окном.

5

Она подошла к зеркалу. Полумрак прихожей отсвечивал красным из-за всполохов за окном. Кира задержала дыхание, боясь увидеть себя без глаз в отражении.

Там была она прежняя. И не совсем она. Что-то случилось с ней, странное, страшное. Она стала видеть мир по-другому. На месте глаза, в который что-то проникло из амулета, сияло багровое око. От него по всему телу змеились тонкие светящиеся потоки, словно кровеносная схема из учебника по анатомии. Другой глаз был живым и привычным.

Кира испуганно таращилась, не понимая, то ли она сошла с ума, то ли это всё действительно происходит с ней.

Домашние вели себя как обычно, буднично завтракали, собирались на работу и учёбу. Они осторожно обходили её, стараясь не задеть. Кира лишь кивала на их: «Всё в порядке?», пытаясь не смотреть на обезображенные лица.

Кира вышла на улицу и побрела наугад. Светила поднялись выше, но плотный багровый воздух не пропускал их лучи. Кира шла и шарахалась от прохожих. Они все были с залепленными глазами.

— Зрячая…

— Смотри, зрячая…

— Зрячая здесь…

Тихий, свистящий шёпот доносился отовсюду. Тёмные силуэты на крышах раскачивались, наклонялись, будто высматривали что-то внизу. Но стоило Кире посмотреть на них, как они шарахались, прятались за выступы.

— Что ты здесь делаешь? — прозвучал сзади густой, низкий голос.

Кира обернулась. Мужчина стоял у стены, и будто тёмное облако расходилось из-под его широкого чёрного зонта, скрывая фигуру до плеч. Тьма щупальцами изучало пространство вокруг него. Два ярко-красных глаза уставились на Киру.

— Это не твой амулет, зрячая, — сказал незнакомец, делая шаг вперёд. — Отдай его мне.

Кира попятилась.

— Я не понимаю, о чём вы…

— Почему только один глаз открыла? Разве удобно читать?

— Читать что? — эхом повторила Кира.

— Заклинания, — сказал незнакомец.

Он протянул руку, и Кира с ужасом заметила, что рука шестипалая. То, что она приняла сначала за перчатку, было тёмной бугристой кожей. Длинным когтем незнакомец стал чертить в воздухе символы. Чёрточки и точки, которые Кира привыкла уже не замечать, мельтешившие время от времени перед глазами, стали собираться вокруг руки незнакомца, выстраиваясь вслед за пальцем в замысловатые символы. Буквы ли, иероглифы — они рябили, исчезали и снова возникали, и мерещилось в них что-то знакомое.

— Карачук веснезис макг. Велеси нёборк маранк, — шепотом проговорила Кира. — Заваси сомур кинваз.

Символы выстроились в круг, завертелись. Амулет на груди тихо зажужжал отозвался теплом, потянулся в сторону незнакомца. Кира обхватила амулет двумя руками.

— Ты можешь отдать его и вернуться к прошлой жизни, — сказал незнакомец. — Я заберу у тебя способность видеть и всё будет, как раньше. А могу научить управлять его силой.

6

Илья едва успел на прорыв.

Подземелье затопило смрадом, и множество шелестящих крыл создавали вибрацию в густом воздухе. Летуны выскакивали из портала и сразу же присасывались к стенам, врастая в камень. Им нужно совсем немного времени, чтоб отложить личинки.

Я сразу подобрался, готовясь к удару, но Илья медлил. Пока он отмахивался клинком, ему рассекли плечо, и кровь капала с пальцев, привлекая внимание летунов. Когда их больше соберётся вокруг, мы вдарим, чтоб выжечь сразу. Остальные ребята потом подчистят за нами, пока Верховные закрывают портал.

Уже грохотал вдали поезд, когда Илья отдал приказ. Я выпустил пожирающее пламя, огромным импульсом, растратив почти все наши силы. И не рассчитал. Слишком много крови потерял Илья, слишком тесное пространство окружало нас. Мне не хватало на щит.

Возможно, нас раздавило бы, если б не Настя. Она возникла из ниоткуда, соткав переход, подхватила Илью и забросила в вагон.

Поезд какое-то время катился по инерции и вскоре встал. Слепцы тихо сидели, будто их придавило заклинанием покоя. Настя тихо и зло посмеивалась за спиной.

— Ну ты, Илюха, даёшь… Один решил брешь закрыть? Грудью на амбразуру? Герой! А кто улицы зачищать будет? Сезон охоты скоро.

— Забирай амулет, — огрызнулся Илья, не поворачиваясь. Я чувствовал, как иссякают его силы, и слабость передавалась мне.

— Ага, нашёл дурочку! — сказала Настя, отворачиваясь. Я видел, как она побледнела, но не стал говорить Илье.

— Мне надо восстановиться. Я не могу удерживать его.

И я не могу. Мне тоже нужны силы. Свежая кровь. Кровь.

Я дёрнул Илью за руку, капля полетела на слепца, сидящего рядом. Это оказалась девушка. Печать на её глазах задёргалась, начала плавиться. Мало. Нужно больше крови.

Илья почувствовал неладное, когда девушка вдруг обратилась к нему.

— Зрячая? Здесь?

Настя всё поняла правильно и среагировала мгновенно. Пока Илья падал, я совершил переход.

Ты сам отказался от меня.

7

— Кто тебя разбудил? — вопрошал шестипалый. — Кто дал тебе кровь?

«Кровь?» — дёрнулась Кира. Она вспомнила. Тот парень в метро. Амулет продолжал вибрировать в руках, оттягивая цепочку в сторону незнакомца.

— Тебе нельзя разгуливать одной по улицам. Привлечешь охотников.

Кира стала медленно отступать.

— Или верни амулет, или настрой нормально! Ты же наполовину человек! Тебя проглотят как муху!

Незнакомец не двигался, но голос его гремел, оглушал.

— Я не хочу… — прошептала Кира. Она развернулась и побежала в сторону дома. Незнакомец в мгновение ока оказался рядом, перед ней, пылающие глаза изымали душу. Он накрыл её своим зонтом, и мир вокруг потускнел и будто замедлился.

— Он выбрал тебя. Не знаю почему. Но ты можешь отказаться. Ты увидела то, что не должна была видеть. Дай мне ответ.

Кира оцепенела. Всё её тело вдруг стало ледяным, и лишь амулет на груди пылал в золотой скорлупе, как маленькое солнце.

Незнакомец протянул к её лицу ладонь, из которой сочилась чёрная, маслянистая жидкость.

Кира зажмурилась и представила, что она далеко отсюда, среди дубовой рощи на берегу реки, где раньше стоял бабушкин дом. Это только приснилось, и сейчас ей одиннадцать лет. Бабушка на кухне ловко орудует тремя сковородками и уже напекла гору блинов для неё и брата.

Амулет вдруг перестал вибрировать и нагреваться. И словно вовсе пропал. Неужто этот монстр забрал его?! Что же теперь защитит её от тварей?!

Кира хотела подскочить и вдруг поняла, что лежит в кровати. Она действительно была в постели! Распахнув глаза, Кира увидела незнакомую комнату, узкую кровать без белья, с одним лишь пледом и валиком вместо подушки. Ни незнакомца с зонтом, ни улицы с монстрами, ни амулета.

Страшная слабость, как после долгой болезни, опрокинула её обратно. Потолок кружил перед глазами. И что-то странное было с рукой. Ватная и горячая, она лежала рядом с телом как чужая. Кира стала ощупывать её, пока не наткнулась на перевязанную рану у плеча. Очень странная была рука. Длинная, жилистая, не по-женски крепкая.

Кира провела здоровой рукой по груди и поняла, что груди нет. Была плоская, твёрдая равнина мышц. Непривычно длинное тело. Узкие бёдра. А это еще что?!

8

Кира стояла и разглядывала коллекцию клинков на стене в прихожей, там, где обычно стоит вешалка для верхней одежды. Она была не большой знаток оружия, но почему-то созерцание его приводило сейчас в восторг и трепет. Клинки отличались длиной и шириной лезвия, но все были донельзя простыми, с потёртыми рукоятками, и смотрелись так буднично, будто их брали каждый день с собой, выходя за хлебом. Возможно, так оно и было. Кто-то же ранил это тело.

Кира быстро освоилась, несмотря на слабость и рану. Мужское тело было крепким, ловким, тренированным. И очень голодным. Никогда прежде ей не доводилось испытывать такой голод. Изучив на кухне холодильник, она закинула в сковороду всё, что отыскала в нём: полдесятка яиц, три сосиски, фасоль из банки, пельмени.

Пока уплетала нехитрый завтрак, порыкивая от удовольствия, составила план. На редкость мысли были спокойны и чётки.

Во-первых, надо найти себя. Своё тело.

Во-вторых, вернуть себе тело и амулет. Наверняка, без него не обошлось.

В-третьих, узнать у шестипалого, что за чертовщина тут происходит, и как с ней жить дальше.

Выходя из дома, Кира на автомате прихватила с собой плащ. Подозрительно знакомый.

Пересекая порог, она услышала звон в прихожей. Упал один из клинков, узкий, с лезвием длиной в предплечье.

«Удобно прятать в рукаве», — подумала Кира, поднимая клинок и вешая обратно на стену.

Багровые небеса сыпали на прохожих водяную пыль. Три светила по-прежнему тусклыми пятнами просвечивали сквозь облака.

Кира шла и пыталась понять, где она, в какой части города. И вообще её ли это город? Всё вокруг было знакомым и незнакомым одновременно. То ли из-за красного освещения, то ли из-за людей, ставших похожих на енотов из-за чёрных масок на глазах.

В проулках между домами шевелилась тьма, тени жили своей жизнью. Она чувствовала кожей, что за ней наблюдают с крыш, стен домов, из окон. Не люди, а эти странные твари.

— Илюха! — услышала она окрик позади, — Илюха, постой!

Её догнал парень и хлопнул по плечу. Кира поморщилась — он задел раненную руку. Белобрысый, короткостриженый, с нормальными, чистыми, глазами, чуть навыкате. Он запыхался и стоял, опёршись на руку Киры.

— Ты почему здесь ходишь один? Где твой хранитель?

Взгляд парня упал на грудь Киры.

— Где..?

Зрачки его резко сузились в почти невидимые точки, глаза словно побелели. Он отшатнулся и пристально посмотрел на Киру.

— Ты — не Илья, — хрипло сказал он.

Мгновенно в его руке оказался клинок. Кира успела заметить, как её рука тщетно нашаривает оружие под плащом. Белобрысый подался вперёд и пронзил её насквозь.

* * *

Кира хотела отскочить и вдруг поняла, что лежит в кровати.

Страшная слабость, как после долгой болезни, опрокинула её обратно. Потолок кружил перед глазами. Левая рука горела и пульсировала.

Кира увидела знакомую комнату, узкую кровать с одним лишь пледом и валиком вместо подушки. Ни белобрысого с клинком, ни улицы с монстрами, и она всё ещё в мужском теле.

Приснилось?

* * *

Голод погнал её на кухню. Три сосиски, яйца, банка фасоли.

Она уже неделю просыпается в этом месте, в этом теле. И каждый раз сталкивается с белобрысым парнем. И каждый раз он убивает её. Это какой-то замкнутый круг.

Она меняла маршрут, шла в противоположные стороны, спускалась в метро — везде её настигал тот парень. Он притягивался к ней магнитом, куда бы она ни пошла.

На выходе из дома звякнул упавший клинок. Кира замерла, обдумывая, а тело уже само спрятало клинок в рукаве плаща.

Когда её догнал белобрысый, она была готова. Клинок сам лёг в ладонь, до того, как парень успел что-либо сообразить. Лезвие замерло у его горла.

— Илюха? — в глазах непонимание и страх.

Люди со смоляными печатями на глазах обходили их, словно их и не было.

— Кто ты такой? Почему преследуешь меня? — Кира внимательно следила за руками, противник был быстрым и ловким.

— Илюх, мы же вместе тут застряли, забыл? Настя тебя закинула… — глаза белобрысого расширились, — Ты…

— Закинула куда?

— Он выбрался, — белобрысый вдруг ухмыльнулся, — ему удалось!

Он начал хохотать. Кира убрала клинок, отступила.

— Я думал, в тебя вселился один из этих, — белобрысый кивнул на ближайшую крышу.

— Куда я попала?

— Попал-а? — белобрысого скрутил новый приступ смеха. — Он поменялся с женщиной!

— Девушкой, — поправила Кира.

— Как тебя зовут? — белобрысый стал вдруг серьёзным.

— Кира.

— Послушай, Кира. Скажу тебе один раз. Ты явно не из зрячих, новообращенная скорее всего. Нас заперли. Мы внутри него, — белобрысый кивнул на небо с тремя светилами. — Если хочешь выбраться, найди Око.

— Внутри кого?

— Внутри амулета.

* * *

Только сейчас Кира поняла, что не так с городом. Вывески были зеркальные, родные улицы выглядели незнакомыми и знакомыми одновременно из-за эффекта отражения. Белобрысый ушёл, оставив её одну. Он проигнорировал все следующие вопросы, шёл молча, насвистывая простой мотивчик, пока не скрылся в толпе.

Она прошаталась по городу до вечера, пока отыскала свой дом. Странно было подниматься на свой этаж, видеть знакомые надписи на стенах в подъезде зеркально отраженными. Дверь никто не открыл, и она уснула у порога. Куда ей ещё идти? Она не помнила, где живёт тело.

Проснулась Кира на узкой койке, укрытая пледом. В прихожей тускло блестели клинки. В холодильнике вечный набор — яйца, три сосиски, фасоль и пельмени. Она снова вернулась.

Он сказал, надо найти Око.

В ванной висело заляпанное зеркало. Каждый раз Кира протирала его с утра. И каждое новое утро оно становилось прежним.

Она долго вглядывалась в глаза Ильи, который её оставил в этом месте вместо себя. Обычные серые глаза. Даже красивые, ресницы длиннее, чем у неё.

Она вспомнила, когда последний раз видела себя в зеркале. Это было после преображения, когда багровое око заменило её глаз. Кира оттянула веко. Возможно, без амулета ей не увидеть этого. Но если она внутри амулета…

Кира сняла со стены клинок, вернулась в ванную. Лезвие на щеке показалось ледяным. Рука Ильи не дрожала, но Кира чувствовала, как всё внутри сжалось и подобралось. Сколько раз её протыкал белобрысый?.. В крайнем случае, проснётся тут еще раз. Она вогнала лезвие под веко.

9

Она увидела себя со стороны, словно через маленькое окошко. Шестипалый протянул руку к её лицу, настоящему лицу, и приложил ладонь к глазам. Она стояла рядом и чувствовала, как сознание подхватывает словно ветром, втягивает воронкой через амулет в самое сердце.

Было неудобно и больно сразу во всём теле. Кира чувствовала себя так, будто целый день проходила в неудобных туфлях, и натёрла ноги. Чесался и слезился глаз.

— Молодец, — раздался над ухом знакомый голос. Кира вскинулась и увидела перед собой лицо, которое маячило в зеркале больше недели.

— Если б не ты, я бы остался заперт там навечно. К счастью, Настя не учла, что я не смогу выбраться, а ты — сможешь!

Кира стояла и хлопала глазами.

— Мы же с тобой повязаны кровью, — пояснил Илья. — Я тебя разбудил.

— А где шестипалый? — Кира вдруг спохватилась, зашарила рукой на груди. Амулета не было. Глаза слезились от непривычно яркого света, светлые дома сверкали стёклами, голубиные стали перелетали с крыши на крышу. Буднично суетливые машины перетекали от перекрёстка к перекрёстку. Люди со светлыми лицами, гуляли, спешили, смеялись. Кто-то шёл, хмурясь в телефон.

— Верховный уже ушёл. А я просто хотел сказать спасибо, выручила, — парень улыбнулся, накинул капюшон и пошёл вперёд.

— Илья! — крикнула Кира вдогонку, — Это всё взаправду было ведь? Зрячие и твари на крышах?

Илья помахал рукой, улыбаясь. Под плащом сверкнул амулет.

* * *

— Ты чего вернулась? — спросила мама, как только Кира зашла домой. — Забыла что-то?

Кира молча подошла и обняла её. Мама обеспокоенно смотрела ясными карими глазами. Ни следа смоляной маски.

Кира разглядывала всё вокруг со странным чувством, будто вернулась домой после долгого путешествия. Всё было такое яркое, выпуклое, светлое. Привычное солнце набирало высоту в ясной синеве, майская зелень за окном трепетала под лёгким ветерком. Но подспудное ощущение, что есть в нашем мире что-то невидимое, недоступное взглядам, наполняло тревогой.

Кира везде искала подтверждение того, что всё это было реально. По вечерам пробиралась на крыши и смотрела оттуда на город. Приглядывалась к людям в капюшонах и с чёрными зонтами, вдруг встретит однажды Илью? В метро украдкой разглядывала пассажиров.

Через месяц память о багровых небесах с тремя светилами стала блекнуть, и Кире уже казалось, что это был сон. Пока однажды она не услышала рядом:

— … не хватает зрячих. Вчера охотники устроили аварию на мосту. Мы с Пашкой еле успели перекрыть портал, а то бы полсотни человек…

Кира резко обернулась. Сзади шла девушка вся в чёрном, в берцах и в плаще и разговаривала по телефону. Пирсинг на брови блестел из-под кепки.

— Зрячие? Вы сказали — зрячие?!

Девушка странно посмотрела на неё, убрала телефон. Потом поводила рукой перед глазами, словно проверяя, видит ли её Кира.

Кира ухватилась за эту руку.

— Я знаю про ваш мир! У меня был амулет… — торопливо объясняла она. Девушка внимательно слушала, не перебивая. Напряжённое лицо смягчилось.

— Ты боишься, что они рядом, а ты их не видишь? — поняла она. — Я тебя научу бороться с ними. Амулет для этого не нужен. Он для зрячих, которые защищают мир от больших прорывов.

Охотников притягивает злоба, раздражение, боль, страдания. Временами они не только стягиваются к источникам, но и сами провоцируют их. Ты можешь почувствовать их по холодному дыханию, по мрачным цветам мира, он будто выцветает и бледнеет вокруг. Иногда, проходя мимо какого-то человека, у тебя вдруг портится настроение, и лезут в голову гадкие мысли — значит, его пасёт охотник и он зацепил тебя. Чтобы отпугнуть охотника, достаточно подумать о хорошем, вспомнить что-нибудь светлое.

— И всё? — спросила Кира.

— Ага, — девушка улыбнулась, похлопала её по руке, — И быть добрее к окружающим, к слепцам. Они же ничего не знают. Если амулет обратился к тебе за помощью, значит ты хороший человек.

10

Больше всего на свете Кира любила приезжать к бабушке на всё лето. Мама отправляла их с братом погостить на каникулах. И это всегда было море приключений.

Однажды они с братом Сашкой и подругой Ленкой нашли плот. Кто-то запрятал его в камышах, наверно один из приезжих рыбаков, потому что у местных были свои лодки.

Плот был из свежеоструганных круглых брёвнышек, перевязанных верёвкой. Сашка первый его увидел и тут же объявил себя капитаном.

Кира с Ленкой поискали в роще подходящие длинные жерди, чтоб отталкиваться от дна. Это сейчас она понимает, как было опасно маленьким детям на таком хлипком плотике сплавляться по реке. Но тогда они были пиратами и отправлялись на поиски клада. Ленка заскочила в свой огород — он был ближе всего, нарвала огурцов, стручков гороха, надёргала моркови и притащила, завернув в подол футболки. Это была пиратская провизия.

Они добрались до острова, разбили лагерь и стали исследовать.

Вечером, после всех приключений, они вернулись в дом. Бабушка уже легла отдыхать, в комнате тихо бубнил телевизор. На кухне их ждал целый таз с пирогами и банка молока. А еще в жестяной кружке осталось немного земляники, которую они собрали с утра. По ободку полз чудом спасшийся мураш.

Записала.

Кира сидела за столом и задумчиво постукивала карандашом. Она так ясно вспомнила запах жареных пирожков, что её потянуло на кухню. Быстро сбегав и поставив чайник, Кира снова села за тетрадь.

Она вспомнила, как наутро они собрались, чтобы продолжить игру, но плотик исчез. Тогда они пошли строить базу в углу бабушкиного сада.

Воспоминания сыпались одно за другим, стоило только потянуть за ниточку.

* * *

Кира решила всё записывать, чтоб в случае чего, быть уже наготове. И у неё уже получился целый сборник рассказов, которые она стала публиковать в интернете. Чем больше светлого в мире, верила она, тем легче зрячим защищать людей.

Утром, открывая окно, Кира кричит миру:«Доброе утро!». Кричит в небо, кричит невидимым на крышах силуэтам охотников.

* * *

Чайник почти выкипел, когда Кира вспомнила о нём.

Зазвонил телефон, незнакомый номер.

— Кира? Это Илья. Ты не передумала? У тебя будет свой амулет. Нам не хватает зрячих.

11

В комнату вбежал брат и нашёл её сидящую под окном. Кира кричала без остановки, зажав уши руками.

— Проснись, проснись, проснись, — повторяла она, раскачиваясь взад-вперёд.

— Кира! Кирка! Прекрати кричать! — уговаривал брат, неловко тормоша её за плечо. А потом вдруг обнял крепко. Кира от неожиданности замолчала, расплакалась.

— Ну чего ты… — брат смущенно поглаживал её по спине, потом отстранился, заглядывая в лицо. — Приснился плохой сон?

Кира смотрела на него и не знала что сказать. На месте глаз у брата были две черные дыры. Как у матери. Как у того существа за окном.

* * *

— Сашка, что там за окном?

Брат сидел рядом на полу, едва касаясь плечом плеча.

— Утро, что же еще.

— А небо какое?

— Да обычное небо. Голубое.

Он повернулся к ней. Кира не могла понять, что за выражение на лице у брата, из-за смоляных печатей на глазах.

Кира сглотнула. Стиснула амулет. Он поверит. Никто не поверит, а он — да.

--Саш, со мной что-то случилось. Я вижу другой мир. И всё из-за этой штуки, — Кира раскрыла ладонь, показывая потухший амулет.

— Ух, ты! Красивый! — Сашка хотел взять его, но Кира отдёрнула руку.

— Не трожь! Вдруг тоже заразишься…

— Ну и что! Будем вместе сходить с ума. Должен же я понять, что тебя испугало.

Сашка забрал амулет из ослабевших пальцев сестры. Повертел в руках, начал ковырять крышку.

— Как он открывается? — пыхтел он.

— Дай сюда, — Кира легко подцепила край, амулет распахнул свои крылья.

— Ого! Это что? — Сашка наклонился ниже, силясь разглядеть тёмно-синие клубящиеся пузыри. Кира его резко отодвинула.

Но она опоздала. Синее щупальце втянулось в Сашкин глаз, брат опрокинулся, выгнулся всем телом вверх. Кира едва успела его подхватить, чтоб не ушиб голову.

— Сашка! — слёзы жгучими ручейками потекли по её щекам.

* * *

Они шли по улице, разглядывая новый мир.

— Зря я тебе показала его, — в который раз вздыхала Кира, теребя амулет.

— Дурочка. Хотела без меня удариться в приключения? Смотри, а что это за мутный тип под зонтом? Такого мы еще не видели.

Практикант иномирья

1

Оказалось, вход в контору был не с парадного крыльца. Костя повертелся тут и там: двери закрыты, потом просочился вместе с кем-то через калитку во внутренний двор. Дверца в полуподвальное помещение пряталась за толстым стволом ясеня. Ни вывески, ни звонка. Сомнения нарастали.

Костя постучал и уже было развернулся, чтобы уйти, как запищал замок. В дверь высунулась маленькая женщина в сером халате, юркнула к дереву, плеснула из ведра под корень и — обратно.

— Стойте! — Костя перехватил закрывающуюся дверь.

— Вам чего? — женщина испуганно схватилась за дверную ручку и потянула на себя.

— Я это… практикант! Студент! Мне сказали подойти по этому адресу, — Костя отчаянно затряс мятой бумажкой перед лицом женщины. Она уже почти закрыла дверь и смотрела на него сквозь узкую щель.

— Студент? — женщина неуверенно обернулась во тьму коридора, потом снова уставилась на Костю. Какое-то время они молча смотрели друг на друга. Потом дверь медленно приоткрылась ровно настолько, чтобы можно было протиснуться боком.

— Ладно, входи. Пусть сами разбираются.

Костя втянулся внутрь, зацепившись рюкзаком. Дверь со щелчком захлопнулась за спиной.

После весеннего зноя Костя внутри здания сразу озяб. Пахло влажным линолеумом, бумагами, и чем-то неуловимо сладковатым. Благовониями?

Маленькая женщина проводила его к двери, на которой значилось: «Профессор» — и дальше витиеватым шрифтом неразборчиво.

— К вам, — коротко сказала женщина, просунув голову в щель двери, и тут же засеменила прочь, оставив Костю одного.

Поведя плечами, Костя шагнул в кабинет.

За столом сидел дед. Казалось, он занимал комнатку во всю ширь и лишь огромный стол, заваленный бумагами, сдерживал полный захват пространства неудержимого тела. За спиной теснились грамоты и дипломы, наползая и перекрывая друг друга.

— Студент? — спросил дед, глянув на Костю через аккуратные очки в золотой оправе.

— Ага!

— А что так поздно? Кафедра обещала прислать человека еще два дня назад!

«Как? — хотел возразить Костя, — мне ж направление только сегодня утром дали!»

— Ва-аля! — заголосил дед.

— Что? — послышался недовольный голос из коридора.

— Студент явился! Покажи ему место, — и уже тише спросил: — Как звать-то?

— Константин.

— Константина за Врата посадишь.

— Хорошо.

Зашла Валя. И Костя обалдел. Стройная блондинка с гладко зачесанными назад волосами и в обтягивающем белом платье. Она словно светилась сама по себе. Едва скользнув по нему взглядом золотистых глазищ, поманила:

— Идём.

Костя уже было двинулся за ней завороженно, как дед спохватился:

— А, нет, стой! Сейчас ведь заказчики приедут, едрить твою налево! Костя! — дед завозился, нашаривая у себя на боках карманы, — иди сбегай до магазина, надо на стол накрыть гостям. Малинки купи полкило, нет — килограмм! Ну и нам печенья какого-нибудь. Только дешёвое не бери! Вкусного!

Дед вынул на стол мятые купюры, сгрёб их и протянул Косте.

— Понял, — сказал тот.

«Вот так практика! Буду на побегушках теперь. Интересно, что за проект дадут? Врата какие-то. Да и всё равно. Тут такая Валя работает…» — мысли скакали в голове Кости, пока он обходил один магазин за другим.

«Какая малинка? Не сезон же! Рано», — досадовал он, разглядывая прилавки. Наконец, нашёл заграничную по заоблачной цене.

«Как бы не пришлось из своего кармана добавлять…»

Но на ягоды хватило. И даже на приличное печенье.

В кабинете уже сидели гости. Когда Костя ввалился, они даже не шелохнулись. Два старца, закутанные в чёрное с ног до головы, только носы торчат. Один старец был косоглазый, и всё то время, что Костя был в кабинете, смотрел на него одним глазом неотрывно.

— А вот и гонец, — обрадовался дед. Он явно устал развлекать гостей и рад был сделать перерыв на чай, — Ва-аля! Накрывай на стол.

Вошла Валя, взяла у Кости пакеты из оробевших рук.

— Денис Эдуардыч! — она растерянно заулыбалась, протянула деду один пакет.

«Что не так? — заволновался Костя, — неужто плесень подсунули?»

Дед заглянул в пакет. Уставился на Костю. Затрясся. По его пунцовому лицу Костя понял, что сделал что-то не то. Смех блуждал в огромном теле, не находя выхода.

Дед булькнул, кашлянул.

— Я сейчас сбегаю, — быстро сказала Валя и вышла, пряча улыбку.

— Костя! Я тебя что просил купить?

— М-малинку.

— А ты что принёс?

— Так её и принёс. Еле нашёл! Не сезон же.

— Не сезон! — булькнул дед, беззвучно сотрясаясь.

Валя вернулась очень быстро. Поставила на стол перед гостями две пиалы. Высыпала в них красную лапшу.

Костя пригляделся. Лапша влажно поблескивала и копошилась. Комнату наполнил запах перегноя. Костю чуть не вывернуло, когда он понял, что в пиалах.

Один из старцев оттянул чёрную повязку на лице. Что-то длинное, юркое метнулось в малинку и втянулось обратно под повязку.

— Приятного аппетита! — сказала Валя старцам и, подхватив Костю под руку, вытащила в коридор. Там сунула ему пакеты в руки: — На, варенье дома сваришь. Ну, что встал? Как будто варткваков никогда не видел…

2

Валя повела его вглубь. Здание было старинным, бывший особняк какого-то купца XIX века. Сводчатые потолки, ниши в стенах, древние скрипучие полы спрятанные под линолеум.

Они попетляли по коридорам, поднялись по одной лестнице, спустились по другой, прошли мимо запотевших труб, пока, наконец, не оказались перед дверью. Всё это время Костя соображал, что же это такое было только что в кабинете у профессора?

— Слушай, — сказала Валя, задумчиво его разглядывая, — а сними-ка ты футболку.

— Что? — опешил Костя, все мысли о старцах и малинке мгновенно выдуло из головы. Костя почувствовал, как уши наливаются жаром.

— Снимай! — Валя решительно кивнула.

— Я, конечно, рад знакомству, но зачем так спешить? — залепетал Костя, вцепившись в край футболки.

— Она красная, — скала Валя таким тоном, будто это всё объясняло.

Костя посмотрел вниз на живот: ну да, красная. На принте огненный уроборос поглощал свой хвост.

— И что?

— У нас дресскод. Только чёрный или белый цвета.

— У меня другой нет.

— Один день походишь так, у нас не холодно.

«Так и скажи, что хочешь посмотреть, есть ли у меня кубики».

Кубики у Кости были, потому он не стал дальше спорить. Стянул футболку и затолкал в рюкзак.

Жар от ушей пополз по шее.

— Ну как? — криво улыбнулся он.

— Нормально, — сказала Валя, даже не взглянув, — заходи, будешь работать здесь.

Дверь распахнулась в просторную комнату, всю заставленную широкими столами. На столах лежали стопки бумаг, рулоны с картами, чертежами. И ни одного компьютера.

Из-за стопок в углу выглянула взлохмаченная чёрная голова, похожая на репей.

— О! Привет! — сказала голова. Валя кивнула ей и провозгласила:

— Коллеги, внимание! Хочу представить нашего студента: Константин! Он будет помогать реставрировать Врата.

Репейник подскочил и оказался худенькой девушкой в полосатой черно-белой водолазке и шароварах, скрывающих её тонкую угловатую фигуру.

— Почему Врата? У нас ещё мост не доделан.

— Денис Эдуардыч сказал. Мост без студента доделаете. Врата важнее.

— Так сбежит же. Опять, — гулко донеслось из другого угла. Там завозились, шумно и неуклюже, со стола поползли рулоны, рассыпаясь по полу. Костя подскочил, стал поднимать.

— Не трожь! Сам соберу, а то напутаешь мне тут всё, — над столом навис крепкий дядька с широким, почти квадратным лицом и огромный лбом.

— Дим Митрич, вы уж покажите ему тут всё, а я побегу, там варткваки приехали…

— Иди. К вартквакам своим.

— Спасибо! — и Валя умчалась.

Костя застыл посреди комнаты, прижимая рулоны бумаги к груди.

— Я Лиза, — представилась девушка, разглядывая Костю. Густо подведенные чёрным глаза она прятала под чёлкой. — А это наш главный конструктор — Дим Митрич.

— Очень приятно.

Дим Митрич протянул ручищу, и Костя робко пожал её.

— Почему ты голый? — склонив голову к плечу, спросила Лиза.

Костя не знал куда себя деть.

— Ну. Я в штанах же.

«Эта Валя меня разыграла, похоже! Дурака из меня делает».

— Как ты на практику без рубашки-то пришёл? — Дим Митрич выдвинулся из своего угла и стал разгребать стол в центре комнаты.

— Вот тебе чернильница. Вот чертежи с обмеров. Садись.

— Какая еще чернильница?

Такого Костя не ожидал.

— Я в автокаде умею! И три дэ знаю!

— У нас нельзя, — строго пробасил Дим Митрич. Огромные ноздри раздувались на широком лице, — без души получится чертёж.

«Средневековье какое-то», — затосковал Костя. И Валя ушла. Он что, с этими чудиками будет всё лето работать?

— И надень что-нибудь! Не на пляж ведь пришёл!

Костя полез в рюкзак, вытянул футболку, встряхнул.

— Стой! — побледневшая Лиза кинулась к нему, но было поздно.

Дим Митрич вдруг взревел, встал на четвереньки, нацелился выпуклым лбом на Костю и приготовился напасть.

— Беги! — Лизин визг подстегнул Костю, он бросился за стол, но Дим Митрич с легкостью преграду перевернул, становясь огромным, вытягиваясь до потолка. По комнате залетали бумаги.

— Сюда!

Костя заметался. Сделав обманные движения туда-сюда, он поднырнул под лапища конструктора и выскочил в дверь. Сердце колотилось в рёбра.

Что это было?! Какого чёрта вообще?..

Дверь содрогнулась. В неё ломилось мощное тело, пытаясь выбить. Но дверь открывалась вовнутрь, а разъяренный Дим Митрич не вспомнил об этом.

— Что вы тут делаете? — раздался тихий голосок. Костя шарахнулся от неожиданности. Рядом стояла маленькая женщина в сером, которая запустила его в этот дурдом.

— На меня напали, — Костя показал на дверь, — помогите мне выбраться отсюда!

— Не имею права. К профессору идите, пусть он решает.

— Проводите меня, пожалуйста! Я сам дорогу не найду.

Но женщина уже засеменила по коридору прочь и скрылась за углом.

За дверью стихло. Выглянула репейная голова.

— Жив?

Костя кивнул, чувствуя, как слабеют ноги.

— Заходи. Митрич успокоился. И давай больше без фокусов — спрячь свою красную тряпку. Это ж надо же додуматься! Потомку минотавров такое показать!

— Кому?!

Лиза махнула рукой.

— Да вы же сами сказали — надень!

Лиза исчезла за дверью.

— Я тут не останусь. Это сумасшедший дом! Где их всех понабрали только? Лучше бы записался на отработку. Мыли бы с Сашкой окна в институте две недели, зато потом всё лето свободен! Не-ет, захотелось настоящей практики, нюхнуть пороху…

Костя зло шагал по коридору, который поворачивал, змеился, путал. Пару раз Костя уткнулся в тупик. Стоял перед стеной, шёл обратно.

Да откуда здесь столько пространства? Домишко-то снаружи совсем небольшой. Неужто под землёй катакомбы такие отгрохали?!

— Костя! — его незаметно догнала Валя, — ты что тут делаешь?

— Заблудился, — буркнул он, но при виде девушки сразу воспрял, — выход ищу. Проводишь?

— Какой выход? Дим Митрич и Лиза тебя ищут. Пошли, у нас работы выше крыши.

— Я…

«… передумал», — хотел сказать Костя и не смог. Золотистые глаза Вали затягивали его, манили.

— Я хотел спросить: ты тоже будешь с нами?

— Нет, я в соседнем отделе. Но буду забегать иногда, — улыбнулась Валя, — Идём! Нужно многое тебе показать.

3

Костя сидел посреди комнаты и спиной чувствовал мрачный взгляд Митрича.

Каждому полагалось два стола — один под завалы чертежей, другой рабочий. Сидели, будто каждый в своей крепости.

Лиза выдала готовальню и коробку лезвий — срезать косяки. Костя не работал с тушью с первого курса и сейчас сосредоточенно склонился над листом ватмана. Капельки пота собирались над переносицей и скатывались, щекоча нос. Он давно все курсачи делал на ноуте, даже лекции писал не от руки, а в ворде! А тут… Да зачем это? Кому нужна эта ручная графика?!

— А хорошо получается! — раздался над ухом голос.

Костя успел отдёрнуть руку, и чёрная капля разбилась об пол.

— У тебя талант! — это Валя незаметно подкралась и склонилась над чертежом. Костя не знал куда глаза деть, они всё время норовили скользнуть в декольте.

— Какой странный проект, — пробормотал он, чтобы сказать хоть что-то, — я такие врата не видел раньше. Это где?

— Это нижегородские. Ребята, — Валя кивнула на Лизу с Митричем, — в прошлом месяце на обмеры съездили. В местном отделении Архитекторов разрешили нам скопировать для реставрации наших Врат.

— У нас я таких тоже не видел.

— Конечно. Они ж в лесах. Одни руины остались. После вторжения в восемнадцатом году к ним никто не подходил. А в этом году мы тендер выиграли. Так что скоро поедем туда восстанавливать. По Чусовой сплавляться будем.

— Класс! — сказала Лиза, — я давно на сплаве не была.

У Кости побежали мурашки.

Перед глазами завертелся калейдоскоп воспоминаний.

Солнце разбегалось яркими бликами по волнам. Он с мальчишками убежал на дальний пруд в лесу, прыгать с трёхметрового шлюза в воду. И вот Костя нырнул, а кто-то, не дождавшись, когда он отплывёт, прыгнул следом.

Пятки врезались ему в голову и плечо. Костя стремительно пошёл ко дну. А дна всё не было. Вода обступила вокруг, холодная, тёмная и безжалостная. Не было сил ни вдохнуть ни пошевелиться. Костя опускался всё ниже бездвижно.

Бледные тени лучей шарили в воде, но до него не дотягивались. Пузырьки щекотали тело.

«Я утону», — подумал Костя и будто скинул холодные оковы. Замолотил ногами, яростно вырываясь из плена.

Он стремился вверх, но вода всё не кончалась. Солнце мигало далеко-далеко, как из другого мира. И Костя плыл к солнцу, хотя легкие уже раздирало от нехватки воздуха, и темнело в глазах.

Он выплыл тогда и долго сидел на берегу. С тех пор вода ему разонравилась.

— Я не поеду, — сказал он Вале, — не умею плавать.

— А мы тебя привяжем посреди плота! — радостно предложила Лиза, — и круг спасательный дадим!

— Без тебя мы никуда не поедем, ты же участник проекта! К тому же, чертежи будут от твоей руки.

«И как это связано?»

— А ты поедешь? — спросил он внезапно для себя.

— Конечно. И Денис Эдуардович поедет.

— На отдельном плоте? — фыркнула Лиза и сразу стушевалась под строгим взглядом Вали.

«Зачем реставрировать какие-то руины в лесах, когда столько памятников культурного наследия увядают в городе?»

Впрочем, эту мысль тут же задавила фантазия, как Валя будет прекрасно выглядеть в купальнике.

И он согласился.

4

Командировку назначили на выходные.

— Брать ничего не надо, — сказала Валя, — спальники, палатки, катамараны арендует фирма. С собой только запасные вещи, мыльно-рыльное, клмн…

— Клм - что? — не понял Костя.

— Кружка-ложка-миска-нож, — подсказала со своего места Лиза.

— Нож — необязательно, — отмахнулась Валя, — мы всё возьмём.

— Мы ж к Вратам едем. Нож — обязательно, — прогудел Дим Митрич, — я вообще два возьму! У меня коллекция, я «колд стилл» в этом сезоне еще не выгуливал. Костя, могу тебе Эспаду взять.

— Спасибо, не надо, — вежливо отказался Костя. Он всё ещё Митрича побаивался, хотя за неделю немного привык к нему.

Последний раз Костя был в походе с классом несколько лет назад. Ездили загород на скалы на полдня, поели бутербродов и домой. А в палатке вообще ни разу не ночевал и теперь волновался: как оно всё будет?

Выдвинулись рано утром. За Костей заехали в четыре утра. Он постарался выскользнуть тихо, чтобы никого не разбудить. Матери сказал, что едет на обмеры, но не стал уточнять, что это сплав — чтобы не волновалась.

За рулём сидел Митрич в солнцезащитных очках.

«Ему вообще видно дорогу в утренних сумерках?» — подумал Костя, а потом вспомнил, что Митричу нельзя смотреть на красный цвет.

— Сейчас за Лизкой заедем и в путь! — пробасил конструктор, когда Костя устроился на заднем сиденье.

— А Валя?

— Валя с Эдуардычем поедет. Их проводник повезет.

«То есть в палатке я буду либо с дедом, либо с Минотаврычем?»

Ни тот ни другой вариант его не устраивал.

«Может, вообще на улице спать? Если дождя не будет. Не так уж теперь и свежо…»

— Ты там это… чертежи не помни, — буркнул Митрич, выруливая на проспект.

«Упс», — Костя вытянул из-под себя примятый рулон.

* * *

Сплав оказался не таким страшным, как себе представлял Костя. Вода в реке не глубокая, грести было не трудно. Денис Эдуардович травил байки про охоту и рассказывал интересное.

— Вот вы знали, например, что по гипотезе Тегмарка есть четырехуровневая классификация миров? Он считает, что все непротиворечивые математические структуры, которые можно вычислить, существуют физически. С древних времен люди предполагали, что есть параллельные миры, а тут нашелся математик, который решил их вычислить. А ведь это Навь, Явь и Правь.

— Асгард, Мидгард, Нифльхейм… — подхватила Валя.

— Там, вообще-то, девять миров! — встряла Лиза.

Костя слушал их разговоры и балдел. Мимо проплывали леса, скалы, цветущую черёмуху — красота!

Ближе к вечеру пристали к берегу. Проводники пошли ставить палатки и готовить ужин, а Денис Эдуардыч собрал сотрудников вокруг себя:

— Сейчас сходим, посмотрим: сильно ли заросло. Может, придётся поляну расчищать перед восстановлением. А завтра надо будет с первыми лучами идти, у нас на всё про всё один день.

— Чертежи брать? — спросила Лиза.

— Пока не надо. Просто посмотрим. Костя, готов?

— Готов, чего не готов-то, — пожал плечами Костя.

Врата оказались в получасе ходьбы от их стоянки.

— Тропа заросла, но я дорогу помню хорошо! — бодро сказал дед и повёл их какими-то кругами. Иногда останавливался, приглядывался и поворачивал в другую сторону. В какой-то момент Костя засомневался, смогут ли они выйти живыми из этого леса?

Но вскоре сосны расступились и он увидел одинокую колонну на огромной мшистой плите.

— Вот! Во-от! — обрадовался Денис Эдуардыч, — я же говорил — помню!

Митрич достал огромный нож и начал рубить подлесок, который уже захватил пространство вокруг Врат.

— Костя! Давай, подходи, — скомандовал дед.

Костя неуверенно шагнул к колонне. Когда он уже было занёс ногу, чтобы подняться на высокую ступень, неожиданно для себя обернулся.

Все сосредоточенно смотрели на него: и Валя, и Лиза, и дед с Минотаврычем — взгляд у них был напряженный и мрачный. Стоило Косте посмотреть на них, сразу напустили на себя безразличный вид, и только Денис Эдуардыч руками показал: «Давай-давай, шагай».

Костя сглотнул. Нехорошо засосало в боку.

— Ну! — пробасил Дим Митрич.

И Костя шагнул.

* * *

Вопреки опасениям, палатку Косте выделили на одного.

Погасив фонарик, Костя лежал в тишине, прислушиваясь к звукам снаружи. Ветер завывал тоскливо в кронах, шумел и ронял шишки. Валя с Лизой пошушукались в соседней палатке и затихли. Митрич сопел и иногда громко всхрапывал.

«Интересно, тут звери есть?» — подумал Костя, переворачиваясь на другой бок. Несмотря на усталость, сон не шёл.

Когда он влез на плиту Врат, все как будто выдохнули. А что он такого сделал? Ну постоял, колонну потрогал, обошел со всех сторон. Как они за один день восстанавливать Врата собираются — Костя ума не мог приложить. Судя по одной только плите — они огромные! Да и материал откуда-то надо брать. Не осколки же из земли выковыривать…

Ткань палатки вдруг надулась и опала. Где-то протяжно застонало дерево. Всё вокруг стихло.

Топ. Топ. Топ.

Волосы у Кости встали дыбом, он мгновенно вспотел. Почему никто не проснулся? Неужели не слышат?

Топ. Топ.

Кто-то огромными медленными шагами приближался к лагерю. Плеснуло в реке, совсем рядом.

Выйти посмотреть или остаться?! Всё тело у Кости одеревенело. Как эта жалкая преграда, тонкая материя защитить его? Но выйти и увидеть то, что приближается, было еще страшнее.

Топ.

Оно пришло. Стояло прямо в лагере.

Палатка затрепетала от ветра.

— Со-о-он! — застонало над головой.

«Почему никто не просыпается?!»

Костя пожалел, что отказался от ножа Минотаврыча. Дим Митрич же рядом, надо только выйти, два шага сделать до него…

Что-то пронеслось со свистом, чиркнуло по верхушке палатки, от чего та перекосилась.

Топ.

— Кто здесь? — донёсся голос проводника.

«Наконец-то…» — подумал Костя, а потом раздался ужасный крик.

— Ноги! Мои ноги! Господи! Ноги!

Топ. Топ. Топ.

Шаги быстро удалялись, как и крики.

Впервые в жизни Костя пожалел, что не умеет молиться.

Он так и не посмел выйти наружу до утра.

5

— Костя, пора!

Валя потрясла слегка палатку.

Костя сразу сел. Солнце пробило насквозь его хлипкое укрытие, прогнав мрак ночи.

Костя барахтался, запутавшись ногами в спальнике, не сразу нашел замочек от клапана. Вж-ж-жиу! — вспорол бок палатки и вывалился на влажную траву.

Все сидели у костра и мирно завтракали.

— Каша в котелке. Ешь, и будем выдвигаться, — сказал Денис Эдуардович, выскребая миску корочкой.

Костя смотрел на всех, часто моргая. Они ничего не заметили?!

— Лиза… Дим Митрич… Вы ничего не слышали ночью?

Старшие коллеги удивленно переглянулись.

— Нет. А что такое? — Минотаврыч сидел на бревне, расставив ноги, и чистил нож. Вид у него был сосредоточенный.

— У нас проводник пропал.

— Как — пропал? — удивился Денис Эдуардович, — вон же он идёт!

Костя обернулся.

Действительно, от реки поднимался проводник с котелком для чая. Вода чуть плескала и переливалась через край.

— Да не этот! Второй, постарше, — сказал Костя.

Паренёк дошёл до костра, подвесил на крючки воду для чая, заглянул в котелок с кашей:

— Все поели?

— Нет, студент только проснулся, не ел ещё.

— Где ваша тарелка? — спросил парень, подходя к нему.

— А где ваш напарник?!

— Дядя Лёша? Он в город уехал. Запасы пополнит и к обеду вернётся.

«Ага, как же».

— Вы правда не слышали? Его похитили ночью!

Со спины подошла Валя и положила руку ему на плечо.

— Костя. Тебе приснился дурной сон. Всё хорошо. Дядя Лёша скоро вернётся, не надо так переживать. Не отвлекайся от дела.

«На чем он поехал?.. Тут же лес глухой, сами на плотах приплыли…»

— Костя? — Валя наклонилась и заглянула ему в самую душу, вызолотила ясным светом.

«Действительно, что я тут распсиховался, как дурак! Кто тут может похитить? Медведь? Так не похоже на медведя было… Просто приснился кошмар».

Костя взял протянутую пареньком миску, механически заглотил кашу и сидел, уставившись на реку, пока его не позвали.

* * *

В утреннем свете колонна уже не выглядела такой загадочной, как вчера. Костя разглядывал подтеки от дождей, щербинки, паутинки с сияющими каплями росы. Сколько этим Вратам лет?

Лиза, которая несла всё время чертежи в тубусе, наконец, достала их и протянула Косте.

— Все готовы? — спросил Денис Эдуардович.

Дим Митрич кивнул, уперев руки в пояс. На ремне у него с двух сторон висели внушительных размеров ножи. Валя смотрела сосредоточено и строго. Лиза, растрепанная сегодня больше обычного, закусила губу.

— На, держи.

— А что делать будем? — растерялся Костя, принимая рулон.

— Вставай туда, где вчера стоял, и читай.

Костя снова оглядел всех.

— А дальше что?

— Нам нужен ключ, — сказала Валя, — Иди. Надо успеть до темноты.

Как во сне Костя шагнул на плиту-основание. Встал у колонны и развернул чертёж.

То, над чем он работал неделю, знакомое до каждой чёрточки, каждого штриха, здесь, в лесу, будто выглядело по-другому. И колонна была немного не та, не той толщины, и рисунок на ней другой…

«Ну да, это же другие Врата, — вспомнил Костя, — вот тут если передвинуть линию, а здесь изогнуть…»

Лес вокруг поплыл, исказился. Мир провернулся вокруг. Раз, другой, третий.

От головокружения Костя потерял равновесие и упал.

* * *

Очнулся Костя в темноте.

«Уже ночь?»

Где-то тихо журчала вода, раздавался капельный перестук.

— Эй! — неуверенно позвал Костя.

Вокруг зашуршало, разбегаясь, эхо:

— Эй, эй, эй…

— Есть кто?

— Кто, кто, кто…

— Лиза? Валя?

— Аля, ля, ля…

Костя нащупал холодные неровные камни, не похожие на плиту. Кромешная тьма давила, душила. Костя вытянул руки, пытаясь обнаружить стену, хоть что-то. И сразу отдёрнул их — вдруг тут кто-то есть? Вдруг он сейчас коснётся… чего-то! Кого-то!

Костя часто задышал и присел, обняв колени. Как вернуть всё обратно? Где все?

— Хочу домой, — прошептал Костя, просто чтобы услышать свой голос, чтобы не быть в этой гулкой пустоте.

— Сделай правильный выбор, — прошелестело вокруг.

— Кто здесь? — Костя весь сжался. Кто-то окружал его, он слышал это по перекатыванию мелких камушков, плеску воды.

— Ты должен выбрать, — голос исходил отовсюду, но говорящий был один.

— Что?

Оно подбиралось всё ближе.

— Я дам тебе ключ. Но ты должен выбрать, кого ты отправишь сюда вместо себя.

— Я не понимаю…

Мимо лица что-то пронеслось, обдав холодным воздухом.

— Назови имя.

* * *

— Как думаете, он вернётся? — спросила Лиза. От усталости слезились глаза.

— Митрич поставил на то, что студент сбежит, — сказал Денис Эдуардович.

— А вы что думаете? — спросила Валя.

— Я-то? — профессор снял очки, протёр подолом рубашки, — думаю, этот справиться. У него рука крепкая.

— Трусоват, — буркнул Митрич.

— Вот увидите, он ещё покажет нам… — Денис Эдуардович не договорил.

Глаза нестерпимо болели. Лиза потёрла их рукавом. Язык вдруг защипало от соли.

— Лизка! — ахнула Валя, глядя на неё.

— Началось? — Лиза не могла поверить. Руки вдруг стали ватными, непослушными, а голова лёгкой-лёгкой.

— Лизка! — в голосе Вали послышались слёзы. Лиза уже не могла разглядеть её лица, всё вокруг потемнело. Кто-то подхватил её на руки. Кажется, Митрич. Какие огромные, тёплые лапищи у него, оказывается…

— Лизка, он тебя выбрал…

— Вот подлец…

Мир исчез.

6

Шелест вокруг прекратился. Затхлый воздух вдруг разбавило сосновое дуновение. Костя встал, чувствуя как закололо изнутри затёкшие ноги.

Вдали подпрыгивал и колебался тёплый огонёк. Костя пошёл на этот дрожащий свет. Тьма медленно отступала, раздвигала стены, пока Костя не вышел на поляну.

Огромный костёр полыхал выше сосен, выстреливая в ночное небо сотней красных искр. Вокруг костра толпился народ. Они стояли, раскачиваясь, делали в сторону несколько шагов и снова качались, держа друг друга за плечи. Странный хор сплетался из множества голосов. Как будто каждый повторял одну и ту же фразу, но с отставанием, как эхо. Слова сплетались, смешивались, уносились ввысь вслед за искрами.

Когда Костя вышел, сбоку от него сказали басом:

— Лёгок на помине…

Из темноты выступили Митрич и Валя.

Белое платье на девушке пламенело от бликов костра, на голове благоухал богатый венок из душистой черёмухи.

— Ну что, студент, устал? Такую работу провернул! Иди к костру, замори червячка, повеселеешь, — Дим Митрич хлопнул Костю по плечу, — молодец! Справился! Ну что ты дрожишь, как лист на осине?

От Минотаврыча несло кислым вином. Валя стояла молча, бледная в тон платью.

— Кто все эти люди? — спросил Костя, — откуда они здесь?

— Пришли отпраздновать восстановление Врат, — тихо ответила Валя.

Костя обернулся и обомлел.

За спиной над ними нависала огромная арка, размером с пятиэтажный дом. Колонны, увитые каменным плющом, многофигурные барельефы на стенах — Врата совсем не походили на те, что чертил Костя.

— Как это возможно?

— Ты подошёл! — весело и непонятно сказал Митрич, подхватил Костю под руку и потащил к костру. Валя неслышно следовала за ними, как тень.

— А вот и наш студент! — сказал Денис Эдуардович, развалившись в кресле в стороне от хоровода, — явился не запылился!

Дед тоже был навеселе. Он отпил из походной кружки и сказал:

— Валя! Плесни и нашему герою. Заслужил!

Песнопение у костра стихло, было слышно только треск брёвен и сучьев в огне. Люди стояли, повернувшись в их сторону. Многие из них были замотаны в чёрные одеяния, лишь выпученные глаза смотрели в разные стороны. Варткваки.

Валя подошла, сунула в руки горячую кружку.

— Костя, чьё имя ты назвал там? — спросила она.

— Я не называл…

— Костя! Я готовилась к этому дню тридцать лет! Ты должен был вспомнить моё имя.

— Валя, я не понимаю, о чём ты…

— Ты призвал Лизу? Почему её?!

* * *

И Костя вспомнил…

— Назови имя, — прошелестел голос во тьме.

Костя в отчаянии схватился за голову.

— Лиза, это ты? Что за розыгрыш? Вы решили подшутить надо мной?

— Лиза, лиза, лиза, — покатилось по стенам эхо.

— Верните меня домой…

* * *

В глазах потемнело. Чувство непоправимой беды сдавило грудь.

Язык мой — враг мой…

— Что с Лизой? — охрипшим голосом спросил Костя.

— Ничего. Не бери в голову, — сказал Денис Эдуардович, — Ты всё сделал правильно. Ты открыл нам Врата, и теперь мы вернёмся домой.

— Что значит открыл? Голос обещал ключ, но никакого ключа он не дал!

— Дурачок. Ключ — это ты.

К нему подходили народы. Люди, варткваки, ещё какие-то странные существа. Они прикладывали руку к груди, безмолвно благодаря его, и шли к Вратам.

За огромным костром на поляне Костя разглядел и другие костры. Это были сотни, нет, тысячи огней.

7

— Ну что, Константин! Поздравляю! Теперь ты полноправный член союза Архитекторов Миров! Столько проектов с тобой сделаем! Во! Сейчас мы работаем над мостом между трёх уровней, сложнейшее сооружение! В понедельник Лиза… ах, да… в понедельник Валя тебя введёт в курс дела.

— Денис Эдуардович! — перебил Костя, — а что случилось с Лизой?

К ним подошла кучка щуплых старцев, обмотанных в чёрное.

— Мы просить прощения, — глухо сказал один из них сквозь повязку, — Мы бы хотеть… благодарить.

— Конечно! — Денис Эдуардович слегка подтолкнул Костю вперёд, — пожалуйста.

— Мы приготовить дар.

Старцы вынесли вперёд внушительных размеров корзину и поставили перед Костей.

— Мы слышать… Нам рассказать, что вы поглощать растения. Вы предпочитать.

Глаза у старцев смотрели в разные стороны и они поворачивали боком головы, чтобы уставиться на Костю. Ему было не по себе от их синхронного моргания.

— А, да… — растерялся Костя, оглянулся на профессора, но тот благодушно улыбался и кивал гостям.

— Брать, — сказал старец и отошёл в сторону.

— Спасибо, — Костя поднял корзину и взглянул на дары.

Сушёные кисточки рябины, прошлогодняя тыква, сморщенная и серая, десяток кактусов в пластиковых горшках, молодые побеги папоротника и хвоща, нарванные тут же, на поляне.

«Если он сейчас скажет: "есть", и мне придётся из вежливости что-то сжевать… Мстит за малинку?»

— Я польщен, — выдавил из себя Костя.

Старцы забулькали, глаза у них втягивались и вновь надувались, как у лягух.

— Мы хотеть танец.

— Что?! — не понял Костя. «Ещё и сплясать им?»

— Мы хотеть вас танцевать? — старец повернулся глазом к профессору, и тот кивнул.

— Иди-иди, — сказал Денис Эдуардович Косте, — это весело.

Старцы подхватили Костю под руки и потянули к костру. Они хватали всех, кто встречался им на пути, встраивали в цепочку, в своё длинное объятие.

Вблизи костёр обдал жаром, светом, ликующим треском. Костя и старцы вплелись в хоровод и понеслись, завертелись.

И песнь сама рвалась из груди, и сила бежала из рук в плечи, от плеч - в руки. И напоенные светом и радостью души уносились за искрами вверх.