Мой друг Шиза Калрсон

Глава 1

…В самом обыкновенном городе, на самой обыкновенной улице жила самая обыкновенная семья…

7

Скандал начался неожиданно. Пять минут назад Митя смотрел телевизор сидя на диване в гостиной, а теперь - скрючился в детской на подоконнике за шторой и мысленно просил боженьку о помощи.

(Боженька, боженька, пожалуйста… Покарай его своим громом небесным… Боженька, спаси маму, прошу тебя…)

Его убежище не было надёжным, но перебраться куда-нибудь в другое место он боялся. Он и дышать-то боялся, тщетно подавляя всхлипы, которых всё равно никто бы и не услышал. Квартира была полна громкими звуками – грохотала мебель, гремели стеклянные взрывы, топали ноги. Ноги…

- Убью, гадина!

- Отойди! Отойди! Я ментов позову! Помогите! Люди! Помогите!

Митя осторожно просунул руку за штору и пошарил ладонью по стоявшему перед окном письменному столу, ища стакан с карандашами и ручками. Холодными пальцами нащупал ножницы, торопливо выдернул их и сжал крепко.

(Боженька, ну, пожалуйста… Убей его… Убей, прошу тебя…)

Его била сильная дрожь. Такая сильная, что казалось будто ребёнка методично трясёт за плечи кто-то невидимый, отпуская ненадолго и встряхивая снова так, что дыхание вырывалось прерывистым поскуливанием.

Ноги…

Ему сегодня снился страшный сон. Он убегал по школьным коридорам от чудовища. Бежал, спотыкаясь и поскальзываясь на грязном линолеуме, дёргал дверные ручки запертых классов и не смотрел назад, не смотрел. Там, совсем уже близко, за ним бежали ноги. Отвратительные голые волосатые ноги. Словно кто-то распилил человека пополам и приделал страшную пасть к нижней половине - туда, где на месте распила должны быть видны кишки и торчащий белым пеньком позвоночник.

Когда снятся страшные сны – потом всё наперекосяк. Это – правило. Митя уже запомнил его. Сначала сон, потом драка с дураком Шабановым в школе. Разбитый нос, залитая кровью рубашка, нагоняй от матери. А теперь – вот…

- А-а-а!!!

- Убью, тварь!

- Помогите!

(Боженька, прошу тебя…)

Хлопнула входная дверь. Топот и крики стихли в подъезде. Соседи застучали по батарее – шум мешал им смотреть вечерние новости. Сжимать ножницы было больно. Босые ноги немели от холода. Митя тяжело и прерывисто дышал ртом – нос распух от плача и был забит соплями, которые липко и щекотно текли по губам и подбородку. Сколько он так сидел? Десять минут? Всю свою жизнь? Достаточно часто и подолгу, чтобы почти привыкнуть. Мальчик съёжился, зажмурился и прислонился щекой к окну. Каждые десять секунд его голова дробно стучала по стеклу от нервных судорог.

- Тук-тук-тук-тук-тук… - билась голова о стекло. - Тук-тук-тук-тук-тук…

- Тук-тук… - раздался стук в ответ.

- Тук-тук-тук-тук-тук… - снова судорога.

- Тук-тук… - уверенный стук по стеклу.

(Боженька, ну, пожалуйста….)

- ТУК! ТУК!

Митя вздрогнул и зажмурился ещё крепче. По спине прокатилась холодная волна. Кто-то здесь был. Кто-то стучал по стеклу совсем рядом с его головой. Это чудовище. Или хуже…

- Привет, малыш, - вкрадчивый голос прозвучал у самого уха. Мальчику казалось, что сердце скачет внутри пустой и гулкой грудной клетки, как маленький бешеный резиновый мяч.

- Впусти меня, – голос звучал мягко и просительно.

Глаза открылись сами, вопреки его желанию. Так бывает, когда очень страшно и ты боишься увидеть кого-то или что-то рядом в темноте, жмуришься изо всех сил, до боли, но чья-то неведомая воля заставляет глаза открыться навстречу страху.

За окном было темно. Просто темно – как обычно. В девятиэтажке напротив окна горели разноцветными огнями. Жёлтыми, оранжевыми, зелёными. Там были люди. Они ходили по своим светлым и спокойным комнатам. Ужинали. Смотрели телевизор. Наверно…

Митя, всхлипывая и мелко вздрагивая продолжал глядеть в темноту, но там не было ничего. Только весь другой мир и его собственное испуганное и заплаканное лицо, отражающееся в стекле.

- ТУК! ТУК!

Отражение подмигнуло и помахало ему рукой. Мальчик судорожно вздохнул, чувствуя, как в груди растёт леденящая пустота и уши наполняются противным гулом.

- Не бойся, малыш… - шепнуло отражение и улыбнулось странной, не Митиной улыбкой. – Впусти меня.

Мальчик кивнул, сам не зная зачем, и замер в немом испуге, наблюдая, как дымный силуэт перетекает сквозь стекло и сгущается в человеческую фигурку, сидящую на подоконнике напротив. Маленькое существо, сотканное из чёрного тумана, подтянуло колени к груди, обхватило их руками и повернуло к Мите лицо – застывший, неподвижный дым, в котором где-то глубоко, как на дне мутной лужи, виделось Митино лицо.

- Ты кто? – спросил Митя, еле размыкая пересохшие вдруг губы.

- Твой друг, - ответила туманная фигура.

- Откуда?

- Оттуда, - существо неопределённо взмахнуло рукой.

- С крыши?

- Ага.

- Ты Калрсон? – с надеждой спросил мальчик, смешно коверкая имя любимого персонажа

- Калрсон, - кивнула фигура в ответ. - А что ты делаешь тут, Митя?

- Прячусь, - прошептал мальчик в ответ, даже и не удивившись, откуда страшное существо знает его имя.

- От кого? – заинтересованно спросило оно.

- От папы…

- Почему?

- Он убивает маму… Опять.

- Почему?

- Он пьяный…

- Какой плохой папа… - существо неодобрительно покачало головой. – А он точно тебе родной?

- Чего?

- Разве стал бы родной папа так себя вести со своей семьёй? А, Митя? Точно, не стал бы. Нет… Я так не думаю… Это очень плохо. Может, лучше убить такого папу?

- Да… - мальчик с трудом сглотнул и крепче сжал ножницы. Он вдруг представил себе, как с размаху втыкает их в глаз отца, глядящего пьяно и мутно. Как раздается влажный чавкающий хлопок, когда глаз лопается, словно тугой незрелый помидор. – Наверно. Убить…

- Кого убить? – мама внезапно отдёрнула штору и включила настольную лампу. Яркий свет ослепил Митю, он принялся тереть распухшие красные веки кулаком. – Это что у тебя? Ножницы? Ну-ка, осторожненько, давай сюда, давай. Поранишься ещё. Вот дурачок… Ну ты чего, а? – мама подняла его на руки и прижала к себе.

- Ну, ну, тихо, зайчик мой, тихо! – мама баюкала его на руках, как маленького. – Хочешь, волосики тебе причешу, а? Давай, ты же любишь.

Прижимая к себе его худое замерзшее тельце, она прошла в спальню, села на краешек кровати, взяла с тумбочки щётку для волос и принялась нежно водить ею по его голове.

- Тише, тише, вот так, хорошо… Сейчас мама тебя причешет…

Уткнувшись в тёплую мамину шею, Митя всхлипнул и спросил:

- А где…

- Папа? Не бойся, зайчик, он ушёл, сегодня больше не придёт.

- Лучше бы он умер…

- Глупости какие говоришь. Это же твой папа родной.

- Родной… - прошептало где-то туманное существо и засмеялось. Тихо и печально.

10

Митя торопливо шёл по мокрой после недавней грозы дороге, крепко сжимая кулаки в карманах. Апрельский полдень был полон запахов свежей травы, цветов и удивительным ароматом напоенной дождём земли. Маленькие тучки торопливо уплывали за ленивой ворчащей грозовой тучей, освобождая пронзительно синее небо. Но это было где-то там, в другом, чужом мире. А в этом, Митя шёл ссутулившись, быстрым шагом, глядя только под ноги, словно боясь, что если пересечётся с кем-то взглядом, то не дойдёт до дома.

- Не реви! – дымное существо сидело на шее у Мити. Ощущение было неприятным. От постоянного холодка вниз по спине бежали мурашки и приходилось иногда резко поводить плечами, чтобы избавиться от их ледяной щекотки. За это в школе его дразнили «дёрганным».

- Не реву… - буркнул Митя, машинально поёжился и сгорбился ещё больше.

- Я штуку одну придумал, - сказало существо. – Как сразу им всем отомстить. И училке, и одноклассникам. И козе этой, Ковалёвой, особенно. Посмотрим потом кто урод…

- Какую штуку?

- Хе-хе!

- Ну, Калрсон!

- Бомбу с гвоздями и иголками. Представь – полная жестянка ржавых гвоздиков, ма-аленьких таких, остреньких. И иголки. И все это в классе ба-бах! Бдыщ!!!

Митя представил. Осторожно потрогал разбитый локоть, вздрогнул, скривился. В школе его доставали часто, почти каждый день. За то, что дёрганный, за то, что заторможенный. За то, что разговаривает сам с собой (если бы они знали правду!). Но обычно дело обходилось просто обзывательствами или тычками. А сегодня…

Он стиснул челюсти, чтобы унять дрожащий подбородок и представил себе эту бомбу – прекрасную, удивительную большую жестяную банку, полную мелких, кривеньких таких, ржавых гвоздочков, швейных иголок и булавок. Митя сглотнул, голове стало холодно – это Калрсон прижался к нему и обвил его лоб руками. И эта бомба – он даже остановился и закрыл глаза, чтобы получше всё рассмотреть – эта бомба взрывается в классе, во время урока химии. И сотни иголок и гвоздиков разлетаются, каждый по своей траектории. Пронзают удивлённые лица, румяные щёки. Впиваются в нёба открытых ртов. Проходят сквозь форменные пиджачки и платьица, пролетают насквозь, вытягивая за собой тонкие красные ниточки. Сотни красных ниточек.

- Красиво? – шёпотом спросил Калрсон.

Митя открыл глаза. Яркий апрельский день вокруг стал серым и блеклым – туман окутывал улицу, расползаясь призрачными щупальцами по подворотням, оставляя рваные куски на ветках высохших деревьев. Мёртвые птицы лежали в лужах, распластав крылья, как зеркальные отражения самих себя, летящих. Была только тишина и туман.

Мальчик помотал головой и провел рукой по лицу.

- Отпусти, - жалобно попросил он.

Калрсон разжал объятия и морок исчез. День снова стал ярким и солнечным.

Мальчик опустил глаза. На краю лужи, ясно-синей, отражающей осколок чистого неба, лежал маленький ржавый гвоздь. Митя нагнулся, взял его, мельком заметив своё отражение – бледное лицо, тёмные синяки под глазами, заострённые черты, скривившийся то ли в усмешке, то ли от боли, рот. Покатал гвоздь на ладони и сунул в карман.

Войдя в свой подъезд, Митя замер, стараясь реже дышать. Там было темно и прохладно. Как обычно пахло мочой, кошачьей и человеческой. Кислым борщом, перегаром, табачным дымом и корвалолом. Типичным ароматом убогих подъездов, заселённых уставшими и недовольными людьми. Он вытащил из кармана золотистый тюбик губной помады, обтёр его о штанину, смахивая налипшие крошки, и положил на ладонь, любуясь матовой поверхностью пластика и тонким блестящим ободком с надписью. Зажал в кулаке и побежал домой.

В квартире орал телевизор - шёл очередной концерт с престарелыми, но отчаянно молодящимися звёздами, поющими свои нафталиновые хиты. Мать и отец сидели на диване. На исцарапанном журнальном столике перед ними стояло блюдце с селёдкой, кастрюлька отварной картошки, салат из вялых овощей и почти допитая бутылка водки. Увидев Митю, мать спешно запахнула халат и смущенно спросила:

- А, пришёл… Есть хочешь?

- С днём рождения, мам! – он шагнул вперёд и протянул ладонь с тюбиком помады, глядя матери в лицо, пытливо и с надеждой.

Её глаза зажглись алчным огоньком. Метнув быстрый взгляд на сына, она схватила помаду и расплылась в пьяной улыбке.

- Л’Ореаль? Ишь… А! Гляди, чего сыночка мне подарил! Настоящий Л’Ореаль! Вон чего! Не то, что ты, скотина… Алкаш проклятый, хоть бы цветочек принёс. А сыночка мой вот чего подарил, - мать жадным жестом сняла колпачок и выкрутила помаду до половины, восхищенно глядя на кроваво-красный столбик. Понюхала с блаженной улыбкой, провела линию на тыльной стороне ладони. – Спасибо, зайчик мой, спасибо!

- За серёжки свои тоже зайчику спасибо скажи, - ехидно осклабился отец. – Мне всю плешь за них проела, а серёжки-то вот кто взял, как я погляжу.

- Какие серёжки? – не понял Митя.

- Бабушкины. Серебряные… - как-то вяло ответила мать и посмотрела на него стеклянными глазами. – Откуда у тебя деньги?

- Заработал.

- Ха-ха! За двойки в школе? – отец подцепил пальцами кусок селёдки с тарелки и отправил его в рот, измазав губы жирным соком.

- Я забор красить помогал в детском саду и… Соседям новым мебель носить… - в груди тренькнула какая-то тонкая, нервная струна, отозвавшись дрожью в кончиках пальцев.

- Материны цацки ты носить помогал, крысёныш, - хмыкнул отец, вытирая рот.

- Мить? – тонко спросила мать.

- Мам… Я не брал. Это не я! Я клянусь, мам! Я заработал!

- Брехло мелкое, - отец соскочил с дивана, сграбастал мальчика за шкирку и толкнул о стену. Что-то пронзительно зазвенело и свет погас.

14

Пыльные коридоры, обманчиво тихие и пустые.

«Это пока… Пока… Скоро они выбегут. Распахнут двери. Закричат, зашумят. Нападут. Мать не спасёт. Не будет спасать. Ей всё равно. Всем всё равно.»

- Может, скажешь, что ты натворил?

«Я натворил? Я? Ха-ха! Ты серьёзно? Ты вообще обращаешь на меня внимание? Ты задумываешься хоть, как я? Что со мной происходит?»

- Митя?

Солнечный свет косо падал сквозь грязные окна. Ложился квадратами на крашенный пол.

«На квадраты нельзя наступать. Нельзя наступать на свет.»

Привычный холодок на шее успокаивал. Калрсон рядом, он не бросит, не подведёт.

В кабинете директора много народу. Душно. Пахло духами – остро, терпко, неприятно. Ольга Михайловна стояла, смотрела отстранённо. Директриса, сморщенная, сухонькая, почти лысая, но делающая неизменный начёс из остатков ломких волос. Катька Ковалёва – глаза тупые, губы пухлые. Жевала жвачку, притворялась паинькой. Одёргивала короткую чёрную юбку. Мать её – ресницы длинные торчали, как пучки волос из щелочек заплывших глаз, губы, щеки, всё было надуто до предела силиконовой дрянью. Того и гляди лопнет. Жирненькое короткое тельце, затянутое в ярко-синий брючный костюм. И его, Митина мать – мешки под глазами, дешёвое платье, стрелка на колготках.

Митя стоял, смотрел на них. Не рассматривал. Просто смотрел. Без интереса, без неприязни. Калрсон за спиной директрисы показывал неприличные движения и ржал в голос.

…Вот, уважаемые родители, мы собрались здесь по очень неприятному поводу. Ты бы за сыном своим последила, вырастила придурка! На себя посмотри! Сам с собой постоянно разговаривает, руками машет. Очень много замечаний касательно успеваемости Мити. Шиза, его в дурку надо! Уважаемые мамы, хватит! Это ненормально. Митя, зачем ты это сделал? Митя? Да, ребята из класса его задирают. Но всё в рамках, знаете. Ничего серьёзного. Они же дети. Митя? Шиза! Катенька так испугалась, так испугалась… Это неслыханно. Он обычный спокойный мальчик. На уроках не шумит. Котёнку голову отрубить и под дверь подбросить. Мы никогда не замечали в его поведении каких-то признаков агрессии. И чтобы духу его в нашем дворе не было! Каждый день преследовал, выслеживал, стоял под окнами допоздна. Бубнит и бубнит, бубнит и бубнит… Митя, зачем? Он больной! Рекомендуем, настоятельно рекомендуем консультацию психотерапевта. Ты сама дура и дочь твоя… Уважаемые мамы! Мама, я его боюсь. В колонию пойдет, для несовершеннолетних…

В голове звенело. Голоса доносились словно из ваты. Как будто всех их – директрису, Ольгу Михайловну, Ковалёву и её мать, и его, Митину мать тоже, сунули в колодец и прихлопнули сверху тяжёлым пыльным матрасом с жёлтыми расплывшимися пятнами засохшей мочи.

«Зачем это все? Котёнок? Ну и что? Всего лишь маленький серый блохастый котёнок со слезящимися больными глазками. Никто по нему плакать не будет. Он плакал, а по нему не будут. Смешно. Он не мучился даже. Я же не мучитель. Зачем? Такая тонкая шейка. Было нетрудно. А потом он сдулся, как воздушный шарик. Это душа ушла? Куда? Почему Ковалёву называют котёнком? Она не котёнок. Она лживая двуличная тварь. Я просто хотел им показать настоящего котёнка. Вот и всё. А он всё время убегал. Глупый. Жалко…»

Митя смотрел в пол стеклянным взглядом. Звон в ушах отдавался по всему телу неприятным покалыванием. Руки безвольно висели вдоль тела, с пальцев на пол капал пот. Он видел следы от капель на грязном полу кабинета, залитом отвратительно-коричневой краской, покрывающей все щербины, трещины, сколы и даже давным-давно втоптанные в пол куски жвачки. Совсем рядом с ярко-жёлтым острым носком лакированной туфли мамаши Ковалёвой лежала иголка со сломанным ушком. Тонкая, блестящая. Она лежала и звенела, тонко, зазывно. Митя сел на корточки, попытался подцепить её двумя пальцами. Жёлтые лакированные туфли беспокойно переступали. Митя посмотрел чуть повыше и увидел толстые лодыжки, перехваченные кожаными ремешками, сухую, шелушащуюся кожу. Ноги. Вокруг него частоколом ноги. Ноги директрисы, словно покрытые жёваным пергаментом. Ноги Ковалёвой, упругие и крепкие. Ноги Ольги Михайловны в плотных колготках. Ему стало нечем дышать, вспомнился давний страшный сон. Как утопающий хватается за соломинку, он схватил иголку и выпрямился.

«Тихо как… Это она меня звала, поэтому всё звенело. А сейчас я её нашёл, и она замолчала.»

- Зыблин?!

- Митя?

- Ты что делаешь?

Он сморгнул, поднял удивлённые глаза. На него смотрели с испугом, с отвращением, с гадливостью, как на слизняка, посыпанного солью. А за ними плотной густой огромной тенью стоял Калрсон. И его лицо, точная копия Митиного лица, светилось злорадной улыбкой.

Дальше – туман. Крики, вопли, обвинения. Мать тащила за руку, вон из школы, домой.

- Дебилы, - ругалась она, - К психологу! Ха! К фигологу! Сами с ребёнком справиться не могут, бестолочи. Что учителя, что директор твой. Панику они подняли из-за котёнка. Конец света! На учёт к психиатру, ага! Отец сам тебя полечит, будь уверен. Так ремня даст, что мигом вылечишься. Разговаривает он сам с собой. Ничего-ничего… Как по заднице огребёшь, всякое желание пропадёт общаться. Разговаривать надо с умными людьми. А ты дурак-дураком. Из-за такой ерунды стояла, выслушивала, как девчонка. Дуру эту разодетую… Пфф… А ты молчи. Молчи лучше. Пока отец из тебя дурь не выбьет, рта не открывай. Не провоцируй меня. От греха подальше.

Поздно ночью, лёжа на животе на своей узкой детской кровати, Митя шептал, зарывшись в подушку горячим от слёз лицом:

- Почему так, Калрсон? Почему несправедливо?

- Справедливости нет, запомни, малыш.

- Они мне не верят. Им… ИМ верят! Не мне. Я виноват!

- Ты не виноват.

- Тогда почему?

- Они злые, жестокие. Мы им ещё покажем. Я тебя научу.

17

Маленькая комната. Засаленные обои клочьями. Стёртый линолеум. Детская кровать с деревянным изголовьем, заклеенным пёстрыми наклейками и вкладышами. Письменный стол у окна.

Митя смотрел в узкое зеркало на дверце шкафа. В пыльном прямоугольнике с поперечной трещиной отражалась его белая рубашка с нелепо широкими для худых рук рукавами. Тёмно-синие брюки с неровно выглаженными стрелками. Облупленный ремень из кожзама. Лицо. Чёрное туманное лицо, как сгусток застывшего дыма, в котором едва угадывались искажённые черты. Пустые провалы глаз, кривая щель на месте рта.

- Сегодня, да?

Калрсон молчал. Нестерпимый гул в голове, адская смесь самых неприятных звуков – звона, писка, скрежета – всё это мешало думать, мешало сосредоточиться.

- Тихо, тихо… Я выпущу вас скоро.

Митя открыл шкаф, разворошил груду хлама, достал коробку из-под обуви. Медленно, осторожно открыл мятую крышку. Вот она! Большая прекрасная жестяная банка из-под краски. О, как долго он наполнял её. Гвоздик за гвоздиком, иголочка за иголочкой. И вот она полна. Тысячи крошечных ржавых и блестящих, прямых и погнутых, острых, стремительных, верных друзей. Они пели. Это их хор Митя слышал всё время в своей голове. Пора, чтобы все их услышали. Но сначала нужно сделать ещё кое-что.

Мать смотрела телевизор. Отец заперся в туалете. Митя зашёл на кухню, взял из ящика тесак для мяса. Старый, тяжёлый, острый. Когда Мите было лет двенадцать, отец заставил его зарубить курицу на балконе этим тесаком. Курица была белой-белой, с конфетно-красным гребешком и глупенькими чёрными глазами. Ему было жаль курицу, он так боялся заглянуть ей в глаза, чтобы не видеть ужас и мольбу о пощаде. Но курица смотрела на всё с любопытством, часто мигая и не понимая, что её ждёт. А потом, когда тесак легко отсёк её крохотную голову, курица смешно бегала по балкону и из шеи вырывался тонкий фонтанчик крови, пачкая всё вокруг – пол, стены, Митины протянутые ладошки.

Взяв тесак, Митя прошёл в гостиную и сел рядом с матерью на диван. Она смотрела какую-то глупую передачу, где все орали друг на друга, и никто никого не слушал.

- Причешешь меня? – спросил он.

- А? – мать обернулась и посмотрела на него как та курица, удивлённо и часто мигая круглыми глазами с редкими ресницами.

- Помнишь, когда я был маленьким, ты меня часто причёсывала?

- Мить, ты идиот? – мать скривилась. – Лось здоровый, что тебе причёсывать?

С ней было немного труднее, чем с курицей. Она снова уставилась в свой телевизор, когда Митя встал, взял поудобнее тесак и замахнулся. Тот рассёк гортань, чуть задев подбородок. Кровь залила домашний халат. Булькала у матери в горле, как вода в засорившейся раковине. Из туалета выбежал отец. Он не видел Митю, стоявшего за дверью. Один удар по голове – как дед учил рубить дрова – и отец упал вперёд, ткнувшись лицом в материн тапок.

Митя помыл на кухне тесак и положил его обратно в ящик. Оглядел себя. Пришлось лезть под душ. Он долго и с удовольствием водил куском мыла по телу, глядя, как белая искрящаяся пена растёт и лопается сотней пузырьков. Нюхал мыло, сдувал с ладони лёгкие хлопья. Потом стоял под горячими струями, подставив им улыбающееся лицо.

- Я причешу тебя, - кивнул ему Калрсон в зеркале на шкафу.

Митя поправил галстук, положил банку в рюкзак и пошёл в школу. На выпускной бал.

В зале арендованного ресторана уже все собрались. Девочки, разряженные, как принцессы или как проститутки. Мальчики в обтягивающих белых рубашках, с волосами, блестящими от геля. Они сидели за круглыми столами, смеялись, ели, втихаря разливали под столами по стаканам дешёвую водку, бегали курить на улицу. На сцене выделывался тощий парнишка в тёмных очках. За его спиной музыканты пафосно и расслабленно играли очередной хит. Несколько учителей и родителей, которые должны были наблюдать за порядком, чокались бокалами за дальним столиком и с удовольствием отмечали последний звонок.

Группа на сцене заиграла медленную композицию. Самые смелые и отвязные парочки поспешили на танцпол, где мальчики хозяйски обхватывали талии одноклассниц, а девочки жеманно смеялись.

- Пора… - шепнул Мите Калрсон. – Впусти меня.

Тот кивнул и прикрыл глаза. Почувствовал, как раздражающий гул в ушах сменяется на звенящую тишину. Как приятный холод льётся по телу, доставая до самых кончиков пальцев.

Он прошёл на танцпол, аккуратно, стараясь не задевать прилипших друг другу подростков. Вышел в центр, сел на корточки, не торопясь достал жестянку из рюкзака и поставил её перед собой. Ласково погладил рифлёный бок. Встал, с удовольствием распрямляя спину, и огляделся. Сейчас. Всего через минуту это случится. Бомба взорвётся и все гвоздики и иголки, которые он кропотливо собирал целых семь лет, разлетятся, как прекрасный праздничный салют. Сквозь эти глупые надувные шарики, которыми обильно украшен зал, сквозь дешёвые блестящие драпировки. Но самое главное – сквозь них, всех, кто его унижал в школе. Митя смотрел вокруг счастливыми, горящими глазами и представлял себе снова, так чётко и упоительно, как пронзят стремительно летящие иглы и гвозди эти тела и лица, как вытянут из плоти тонкие красные нити с нанизанными на них коралловыми бусинами. И все, все вокруг станут марионетками, корчащимися и дрыгающимися на красных ниточках.

- А-а-а! – раздался девчачий визг.

Митя оглянулся и улыбнулся так широко, как только мог – раздвигая губы максимально широко, открывая рот и все шире и шире раздвигая губы – пусть все видят, что он хороший, он добрый, с ним можно дружить. Калрсон с ним дружит.

Девочка в голубом платье визжала и кричала: «Бомба! У него бомба!»

Митя засмеялся, увидев ужас в её густо накрашенных глазах.

И вдруг его пронзила острая боль.

Он очнулся на улице, скрючившись на асфальте. Вокруг плясали ноги. Много ног. Они били его. По спине, по лицу, по паху. А он лежал и удивлённо смотрел на них.

- Зыблин, шиза! Получи, гад! Получи!

- Почему бомба не взорвалась, Калрсон? – прошептал он, выдувая пузыри кровавой пены.

- Потому что в жизни нет справедливости, малыш, - ответил тот. – Ну, пока-пока!

- Ты вернёшься? – крикнул Митя, но не расслышал ответ.

7

Рита бежала между гаражей, заглядывая во все щели. Рюкзак больно бил по спине. Сильно кололо в боку. Голоса были всё ближе. Мышкой Рита метнулась в узкий проход между двумя боксами, повернула направо, потом ещё раз. Сдёрнула рюкзак и втиснулась в щель между бетонным забором и гаражом. Дальше тупик. Она задержала дыхание, чтобы сопением не выдать своего укрытия и села на корточки, привалившись спиной к холодному бетону. Ладони оцарапаны, коленка разбита до крови. Сильно болит над животом. От этого хочется согнуться пополам и вырвать.

- Чтоб вы сдохли, дураки! Чтоб вы все сдохли! – шептала Рита, чувствуя, как накатывают слёзы и начинает кривиться в плаче рот. Она зажала глаза пальцами, чтобы не плакать и замерла.

- Привет, малыш! – раздался вдруг чей-то мягкий голос. – Это я, твой друг. Шиза Калрсон.