Морока

Глава 1

Небо смотрело на поля и леса, на реки и горы, на дороги и сёла, чернеющие под ним, изрытые вдоль и поперёк тяжёлыми огненными снарядами. Дым, столбами поднимавшийся ввысь, щекотал облака, но не так как бывает по сентябрю, когда жгут листья, или на Крещение, когда словно вата он валит из дымоходов, а совсем иначе, обжигающе-скверно и вместе с дымом что-то ещё, незримое для глаз поднималось к небу, поднималось и стонало, захлёбываясь слезами то горестными, то злыми.

Карканье да гул, того, что поднималось к небу с дымом, ни единого человеческого голоса.

И туман медленно опускавшийся на деревню.

Пусто и глухо было всё. И никакого нет, только вороны и небесный гул, который даже не услышать толком, такой гул, от которого лишь больше глохнешь здесь.

Стройное молчание разрезал тихий шорох, хлюпанье грязи и негромкий металлический скрежет. Гусеницы танков плелись по земле, трава, мокрая после недавней мороси, липла к ним вместе с кусками земли, иногда отрываясь и накручиваясь. Колёса машин мерно шелестели резиной и кусочек арматуры, неизвестно зачем принцепленный к грузовику, бил по корпусу, отбивая ровный ритм. В кузовах, за рулями, на земле, на танках и внутри них чернели рядовскими тонкими бушлатами белые люди со светлыми глазами и точёнными от недоедания и истощения, скулами. Колонна не очень длинная, но конец теряется в тумане.

- Карл!

Идущий у грузовика обратился к человеку, сидевшему рядом с водителем.

- Почему вдруг здесь так тихо? Неужели все разбежались?

Карломан Ребентроп у них был самый молодой, а на войне дольше всех - с 41 года. Пошёл ещё мальчиком, подделав документы, раскрыли подставу с возрастом позднее, тогда, когда восемнадцать ему уже было, а даже если бы не было, то всем стало как-то плевать.

- Бред. Думаешь наши отсюда просто со скуки уходили?

Идущий, которого звали майором Гансом Берном, пожал плечами.

- Не знаю, что думаю. А ты что думаешь? Что здесь ... водится?

Водитель резко повернул, заставляя говорящих замолчать, он еле справился с управлением, проскальзывая колёсами по склону залитому грязью, разбрызгивая её кругом, а после повернулся к Гансу.

- Он думает, что здесь гнездо партизанов.

Тот в ответ засмеялся.

- Что партизанам здесь сделать?

Водителю весело явно не было.

- Не знаю.

Ганс улыбнулся только шире, хотя глаза его немного потускнели.

- Ну, ты чего Ульрих, я думал что ты всё знаешь.

Старший лейтенант Ульрих Фон Деберляйн не ответил, всматриваясь в дорогу впереди.

Проехав ещё несколько метров машина фыркнула и остановилась, несколько раз рыкнув и подбросив сидящих внутри. Ульрих поднялся из-за руля и закричала назад.

- Стойте, вы, стойте! Привал!

Послышался сдавленный рык машин и танков, хлюпание грязи, от колоны, как чернила от неаккуратно проведённой линии, растеклись по обочинам люди. Ульрих повернулся к Карлу.

- А ну, сходи прогуляйся, быть здесь никого и ничего уже не должно, но на всякий случай.

Карл без промедления отдал честь.

- Будет сделано!

И, неспеша, слегка покачиваясь, как пьяный, вышел из машины, оставляя позади гвалт и шум дороги.

Пройдя ещё с сотню метров и подойдя к порогу деревянного дома, украшенного плакатом с чернеющими следами от пуль и надписью, должно быть на русском, которую кажется и русский бы не прочёл, так много на ней было зияющих дыр, Карл улыбнулся. Ну и хорошо, а потом резко остановился, почувствовав что-то странное.

Он огляделся, туман и дым, деревянные дома, чередующиеся с обугленными обломками, туман, так что леса не видно и даже столпы дыма не разглядеть толком. И тут он понял. Голоса. Он совсем не слышит больше колонну, вроде бы прошёл всего ничего, не должно быть так.

Карл нахмурился, закусывая немного изнутри губу. Почувствовав, что холод прокатился по позвоночнику и рукам, вздрогнул всем телом и тряхнул головой, отгоняя странное чувство.

Он поднялся на порог и зашёл внутрь. Затхлость и пыль. В прихожей только два диванчика, стол да странный русский чайник, как и всё покрытый слоем пыли.

В коридоре доски немного поскрипывали под его шагами и отдавались лёгким эхом. Там не было ничего. Коридор заканчивался какой-то комнатой. Он медленно прошёл к ней, стараясь игнорировать назойливый скрип половиц. Бывшая кухня. Как и в коридоре пусто. Только печь, шкафчики и стол.

В кухне было две двери. Он рывком открыл обе. Заглянул в левую. Кровать и шкаф. В правую. Тоже самое, только кровать больше, только... Ман медленно вошёл внутрь. Ставни, в отличии от остальных ставней в доме, распахнуты - в комнате холодно, как на улице, а на подоконнике стоит горшок с цветами. Фиолетовые с едва видными жёлтыми прожилками, листочки пушистые, на лепестках роса.

Карл медленно подошёл, коснулся одного из цветков и, подняв голову, приглушённо ахнул. Ничего не видно дальше забора, который от окна на расстоянии в пару метров.

Дома по всей деревне были пустыми. Странно пустыми, как-то не так пустыми...

И ещё этот цветок. Карл тряхнул головой, спрыгнул с порога последнего дома на влажную траву, его нога просользила вперёд.

Он резко прикрыл голову, сгибаясь.

Его тело упало на земь. Он плотно закрыл глаза.

Вдох. Выдох.

Улыбнулся кривовато. О порог не ударился, голова цела, но почему-то глаза открывать не стал. Зажмурился сильнее и весь замер, не обращая внимания на то, как промокает его одежда.

Карл приказал себе успокоиться, медленно сел, держа веки сомкнутыми, набрал воздуха, выдохнул и наконец взглянул.

Ничего не поменялось. Всё то же туман, та же деревня.

Карл аккуратно встал и тут заметил здание, которое не замечал до этого. Из-за тумана показалась башенка. Он настороженно нахмурился. Нет, не стоит, лучше вернуться к остальным, а потом уже идти туда.

Карл пошёл в сторону, в которой, как он помнил, должна была быть дорога, но чем ближе он походил, стараясь думать лишь о том как бы не поскользнуться, тем больше им овладевала тревога. Вот уже и дом с которого он начал, но тревога лишь усилилась. Карл прибавил шагу, вот он уже совсем кажется близко, но... Голосов нет.

Его пробрала дрожь и он, плюнув на скользкую траву, кинулся вперёд бегом.

Наконец! Дорога! Он улыбнулся, но тут же тревога, овладевавшая им, сжала сердце и стала паникой.

Никого. Он выбежал на середину дороги, глянул назад, туда откуда они пришли. Туман. И никого. Глянул вперёд. Туман.

- Эй!

Тихо. Он прибавил голоса.

- Эй!

Карл стал злиться, переходя почти на ор.

- Я здесь! Я здесь! Эй! Эй!

Он снял с себя пилотку и кинул её с размаху в грязь, вкладывая в крик всю силу голоса, крича так, чтобы связки, разорвались, без слов.

Он замолчал и вытащил из себя последнюю ярость.

- Уроды!

- Ды, Ды, Ды.

Ярость окончательно рассеялась в этом эхо, расщепилась на крохотные кусочки. Порыв ветра. А вот и кусочков нет. Карл поёжился. Ему стало нехорошо от дороги, пропадавшей в тумане и он пошёл обратно, решив отыскать школу, хлюпая ботинками и рвано вдыхая становящийся морозным воздух.

Он заверенул за дом, за второй, вспоминая прошлый маршрут, завернул ещё за один и... Школа!

Та же бежевая башенка и плотные, тёмные двери.

Он радостно подбежал к ней и уже хотел открыть, но... Откуда? Так быстро? Нет, он не мог дойти так быстро!

Карл качнул головой. Ну раз уже он здесь, то мог.

Открыл дверь, та, что удивительно, совершенно без скрипа, поддалась.

Ветер.

Хлопок.

Карл обернулся. Захлопнулась, ну ладно.

Он пошёл вперёд. Коридор был весь белый, чистый, шёл вслушиваясь и ни на что не надеясь, но тут, за одной из пяти дверей послышался шорох.

Карл медленно подошёл, вынул пистолет и резко распахнул дверь, оглядел комнату в поисках того на кого стоит наставлять оружие и увидел. Его рука слегка дрогнула, но он тут же взял себя под контроль и навёл оружие на чужую голову (он даже себе не был готов признаться в том, что невероятно рад наконец хоть кого-то встретить).

Девочка. Рыженькая, волосы убраны в аккуратную привёску, ноги худые и длинные, платье бежевое, кружевное, в чуть приоткрытом рту виднеется очень большая прорешена между зубами на месте двух больших, видимо не успели ещё коренные вырасти, глаза её большие, чёрные, чёрные, кожа белая настолько, что будто светится изнутри, всё тело в мелких веснушках, в руках книга, не какая-нибудь, а Гёте, да ещё и на немецком, кажется.

- Привет.

Он выдал это сам не зная на что надеясь, может, просто что-то сказать, потому-что иного смысла говорить с этим ребёнком на немецком не было.

Она медленно кивнула, преветствуя его, он не выдержал, убрал оружие.

- Что ты здесь делаешь?

Девочка удивлённо наклонила голову на длинной шее к плечу и тыкнула в него пальцем.

- Я?

Спросил он удивлённо. Она кивнула, хмуря пушистые брови. Карл вдруг понял.

- Что я здесь делаю?

Девочка кивнула, а потом, будто вспомнив о чем-то приложила палец к губам, взяла со стола карандаш с обрывками обоев и протянула ему. Свет из единственного окна в комнате осветил её серьёзное и страшное детское личико полностью, после того как она сделала шаг к нему.

Карл нахмурился.

- С чего это вдруг?

Девочка впихнула ему в руки обои и карандаш, со всей злостью, которая кажется в ней только могла уместиться.

Он уже хотел что-то написать, но тут девочка испуганно подняла руку и обернулась, копна рыжих прядей, подпрыгнула вслед движению её головы. Она также резко обернулась обратно, схватила со стола ещё карандаш и обои, начертала что-то, поворачивая к нему. Он присел, согнулся, вчитываясь в немецкие надписи на плохом и засаленом, покрытом пылью куске бумаги.

"Скоро ночь, мы должны закрыть окна и двери. Быстро".

Карл уже было открыл рот, но девочка резко ударила указательным пальцем по губам.

Он закатил глаза, но всё же написал, что хотел на обрывке.

"Я не собираюсь здесь ночевать"

Девочка прочитала, улыбнулась.

"Как хочешь"

Он долго смотрел на девочку, которая спокойно улыбалась, щуря чёрные глаза, его взгляд то и дело опускался на книгу. Неместная, заезжая. Местная по-определению не может владеть их прекрасным языком и, тем более, читать такие книги на нём, особенная злость брала от того, что сам Карл этой книгу не читал, а подобных не понимал.

Он вздохнул и подошёл к окнам. Шторы были целыми и плотными, что выглядело странно. Весь класс был в разрухе. Доска покосилась, мел лежал на полу, классный журнал был жёлтый, изъеденный, штукатурка лежала всюду, как и исписанные тетради и клочки бумаги, пролитые чернила, разбитые чернильницы, перевёрнутые парты. Отсюда явно бежали. Всё в классе было изъеденно временем, кроме штор, которые были хоть и явно не новыми, но целыми, без следов пыли или моли.

Карл постоял немного, вглядываясь в туман и задёрнул их, плотно состыковав друг с другом. Он спиной почувствовал улыбку девочки, услышал её удаляющиеся шаги и вдруг понял. Карл развернулся, подбежал к ней, хватая за плечо, и начертал на обрывке обоев: "Как тебя зовут?" Девочка написала под вопросом ответ, он опустил глаза на бумагу, чтобы прочитать: "Морока", а потом снова поднял, но Мороки уже не было.

Он сглотнул. Почему-то по спине его пробежали мурашки, но он тут же приказал себе успокоиться и делать, что она просила.

Кард ходил по школе, задёргивал шторы, плотно закрывал двери, иногда пересекаясь с Морокой, слыша её шаги, успокаиваясь этим. При том, что она была скорее-всего вражеской, при всей её странности - она была, а это уже хорошо, Карл теперь ценил наличие хоть кого-то рядом.

Они остались с Морокой... Нет, всё же странное имя, лучше пусть будет... Ну, например "Рока"... Они с остались Рокой в тёмном коридоре, в спешке они закончили работу до полной темноты и теперь стояли друг напротив друга.

Рока подошла к нему, в ее руке вдруг качнулся огонёк - она теперь держала небольшую масляную лампу - села на пол и кивнула. Карл сел рядом. В чёрных глазах Роки плясали огоньки, по стенам коридора прыгали их тонкие лихорадочные тени, его пальцы сжимали карандаш. Карл вздрогнул, схватил лист обоев и стал писать, чувствуя пристальный взгляд на себе, писал, щурясь, низко склоняясь к полу.

Он наконец закончил, стал перечитывать.

"Кто ты? Откуда ты? Что ты здесь делаешь? Где твои родители?"

Замер. И приписал, ещё более кривым почерком нежели раньше.

"Почему я тебя послушал?"

Карл долго вглядывался в последнюю строку, пока в голове его не прояснилось. Какой бред! Этот вопрос стоит задавать самому себе! Он зачеркнул и протянул обои Роке.

"Я Морока, я отсюда, я здесь живу, моих родителей нет, что у тебя на виске?".

Он коснулся головы. Цветы. На его правом виске несколько крохотных цветов. Он инстинктивно вырвал один и тут же почувствовал резкую боль. Взглянул. И правда цветок. Маленький фиолетовый цветок.

Рока, в это время тщательно выводившая что-то на обоях закончила и протянула ему.

"Уже поздно, нам пора спать"

Он лёг на пол, Рока потушила свет.

Пробуждение было быстрым и скомканным, Карл не понял отчего проснулся просто вдруг сел, вглядываясь во тьму.

Он стал шариться по полу, в поискал то ли Роки, то ли лампы, но его пальцы натыкались лишь на бетон - холодный и шершавый. Даже бумага исчезла. Вдруг он понял от чего проснулся - холод. В коридоре было невыносимо холодно. Настоящий мороз пронизывал до костей, будто покрывая их льдом.

Карл, покачиваясь встал, пытаясь понять откуда взялось эхо. Эхо, холод, кромешная тьма. Он весь сжался.

Страх.

Тревожный, липкий страх вдруг накатил на него.

Он услышал биение сердца, своё дыхание, такие громкие в этой глухой тишине. Карл никогда раньше не слышал такой тишины, не видел такой тьмы.

Страх.

- Рока!

Его голос дрожал. Он сделал несколько шагов в непонятном направлении. Карл вдруг понял, что не знает где и что.

- Рока!

Он кинулся в случайном направлении, в поисках стены.

- Рока!

Кажется он бежал по направлении в выходу, к стене бы уже добежал. Карл ускорил бег.

Его шаги отдавались эхом, сливались с дыханием и биением сердца, всё это было так громко.

- Рока!

Голос его сорвался. Он понял, что бежит слишком долго. Карл побежал так быстро, как только мог.

Он бежал бежал, бежал.

Стена!

Он никогда раньше так не радовался разбитому носу! Карл и боли-то не почувствовал. Радость!

И кровь стекающую к губе.

Карл стал идти по стене.

Она изворачивалась снова и снова, множество поворотов. Он шёл.

Карл шёл и шёл, входя во всё новые повороты.

Он шёл. Он шёл.

Шаги, эхо, сердце, дыхание.

Он шёл.

Господи, а как же там милая Ида? Ида так плакала, так просила его не идти. Письма её были радостными, но слишком, в них чувствовалось, как же ей плохо, как голодно становится, как страшно. В одном из писем, он так хорошо это запомнил, ровным, мягким почерком с обилием завитушек (их было ещё больше, чем в обычно в строках написанных ею) она писала о том, что её волосы редеют, в нескольких письмах было об этом, в последнем она смешливо замечала, что её волосы теперь как у той обезьянки из детской книжки, название которой Карл уже забыл. Это было написано так вскользь, но он не мог забыть о этом, вечно думал как приедет, вернётся, они с станут есть вдоволь, как отведёт Иду к хорошему доктору, который скажет, что ещё нужно для её волос и что они станут лучше, крепче прежних, нальются ещё большей силой, станут чернее гуталина.

Ида сейчас может читает ещё одну ребяческую книжку с картинками, а может нервно перевешивает календарь из комнаты в комнату, из угла в угол, оставляя за собой лонки гвоздей, а может идёт по полупустой улице к магазину, надеясь отхватить чего-нибудь, может она на работе, набирает громкие и красивые фразы о Германии вслед вкратчивому голосу щуплого человека со смешными усами, может спит, утомлённая, может читает, не отрываясь, газеты с последними новостями, настраивает радио, впитывает в себя происходящее, захлёбывается слезами, сама не зная почему конкретно.

Милая Ида.

Он шёл вдоль стены, цепляясь за неё руками, ноги уже начинали уставать.

Ман остановился. Да не может, не может он так долго идти.

Снова нахлынула волна холода.

- Рока! Рока!

Он снова схватился за стену, продолжил идти. Никуда уже не денешься - нужно идти.

Ему нужно идти. Идти, идти, идти, идти.

Идти и не терять мысли, не терять разума, осознания, знать, что что-то не то, что долго идёт, не забываться в ходьбе, в дыхании, в холоде стены, в мыслях о прошлом, о ещё более далёкой теперь Германии. Да, точно Германия. Нужно думать о Германии.

О! Германия ! Интересно, а есть ли сила превосходящая твою? Может быть и есть, как в тех старых и архаичных рассказах одного американца, что-то ужасно древнее и спящее, но что-то спящее не может быть истинно сильным, а значит нет ничего сильнее разбуженной фюрером Германии!

О! Великий Тысячелетний Рейх! Интересно, а есть ли что более великое, чем ты? Разве что сам бог, но бог уже не особо вмешивается в людскую жизнь, а значит ни на что больше и не влияет, а значит истинно великим считаться не может, а значит, что нет ничего более великого, чем на всё влияющего и всё кругом меняющего Великого Тысячелетнего Рейха.

О! Прекрасный Третий Рим! Где есть ещё такие люди как у тебя? Такие мудрые, добрые, умные, культурные? Разве что на каких-то ещё не открытых землях, но если они не открыты, значит не дают о себе знать, а значит закрылись на своём клочке земли, а значит не несут свою культуру и ум другим, а значит не так они и добры и не так мудры, а из этого следует, что может и не так умны, а глупый и злой культурным быть не может, а значит нет таких мест в которых жили бы люди более мудрые, добрые, умные, культурные, чем прекрасные немцы Прекрасного Третьего Рима.

Он шёл весь день и всю ночь. Или несколько дней и ночей. Или ночь. Или день... Он шёл. Он не знал сколько и куда, но запутанные коридоры вели его.

Темнота.

Темнота, сырость, шаги, отзвуки мыслей, эхо воспоминаний, заполнявших собой темноту коридоров. Где-то качнулся в коридоре свет, в конце коридора качнулся.

- Ты с ума сошёл?

Он резко обернулся. Перед ним стояла Морока. Её голос был тонкий, детский, но хриплый, такой, как если бы она наелась снегу.

- Где ты была?

Тут Карл понял, что они стоят в том же коридоре в котором он засыпал. Шторы на окне у крайней стенки открыты, в школу проникает первый утренний свет. Свет в конце коридора.

- Здесь. Я же говорила не кричи. Они же слышат. Нужно было как цветы заметила, гнать тебя... Чего откладывать? Да и они мне спасибо за такое не скажут....

Её голос задребезжал гулким эхо. По спине пробежал холодок.

- Кто "они"?

От его голоса расходилась только тишина. Она покачал головой.

- А ты не знаешь? Всё ты знаешь, просто признать не хочешь.

Страх пробрал его. Что-то странное, почти животное стучало в голове. Набатом било по вискам "...беги... беги..."

Он отступил на шаг назад. Снова её голос от которого в ответ расходится эхо.

- Беги, не беги. Кричи, не кричи, а ты уже весь в цветах.

Он поднял глаза на своё отражение в окне. Окно далеко, но видно отчётливо. Вся правая половина лица и шея заросли цветами, цветы под левым глазом, на губе, на ключицах.

Он стал пятится назад под её равнодушным взглядом. Остановился. Резко обернулся и кинулся к дверям, они, к счастью, сразу поддались.

Он бежал без оглядки, не глядя по сторонам, не думая зачем бежит, бежал, как сегодня ночью бежал по тёмным коридорам, теперь мчался по траве, огибая деревенские домишки, разрезая, казавшуюся неразрывной ткань леса. Он бежал между деревьев, ветер хлестал в лицо, по щеки резало веточками кустов и деревьев.

- Карл!

Кто-то схватил его.

- Карл, ты? Я уже думал тебя убили!

Ульрих, улыбаясь наивным белозубым большим ртом, стоял здесь, посреди леса.

- Уль, слушай, Уль.

Карл кинулся к нему, схватил за плечи, сильно схватил, так, что кажется, хотел оставить синяки.

- Ты вернёшься, если вернёшься, в Германию вернёшься, ты найди Иду. Я не вернусь. Найди Иду и родителей. Ты... Ты... Женись на Иде, женись, женись. Отведи к врачу, маме купи лыжи. Мама давно хотела лыжи. Женись и отведи к врачу. Волосы у неё... Да... Я уже всё..

Тут всё оборвалось. Надежда угасла, даже не удался, а в миг потухла, как не было. Под ухом Уля рос небольшой цветок одуванчика.

- Карл, брат, ты чего?

Карл отступил на шаг назад, в ужасе глядя на Уля, Уль сделал шаг навстречу. Карл закричал:

- Стой! Где стоишь и стой!

И снова побежал. Дальше, дальше от Уля, дальше он Мороки, от деревни. Дальше.

Грохот. Грохот.

Обстрел.

Он выбежал на поляну, усеянную фиолетовым, понял, что дальше бежать нельзя. Грохот, грохот. Обстрел.

Он упал на траву, закрыл голову руками.

Дыхание, в рот попадают фиалки.

Грохот, грохот.

Грохот.

Как же красивы фиалки в лесу, на зелёной свежей траве, со своими тонкими лепестками.

Как же красивы.