Мокошевы Хляби

Глава 1

Вадим не смог ничего сделать, когда старую «Ладу» занесло на трассе.

Лил страшный дождь. Вода струилась по выцветшему асфальту, на котором едва виднелась разметка, а отбойники сползли вниз по размытой насыпи и наполовину утонули в земле. Поэтому машину беспрепятственно потащило в болото, как только передние колеса соскользнули с дороги.

Грязь брызнула на боковые стекла. Вадим лихорадочно перебирал в голове советы, как вести себя во время аварии, но успел только вспомнить, что не пристегнут. Его пальцы нащупали ремень. В этот момент машина наткнулась на большой, крепко сидящий в почве пень — и остановилась.

А Вадим оказался снаружи.

До этого он даже не понимал, насколько быстро гнал в дождь, по опасной трассе посреди тотального русского ничего. Вокруг были только заболоченные поля и редколесье. Мглистая даль да небо цвета оружейной стали над ней — вот такая весна.

Вадим не знал, куда так спешил. Может, выжимал газ по привычке. Не к отцу же он торопился — в конце концов, к родителям, с которыми годами нет никакой связи, обычно не спешат. Даже если они умирают.

Все равно отец не звал Вадима: он, кажется, вычеркнул сына из жизни ровно в тот момент, когда тот закончил школу и съехал в общагу. Написала сестра.

«Папе осталась пара дней. Приезжай в старый дом. Хоть поговорите с ним в последний раз».

Такое сообщение она отправила вчера вечером. Сам не зная, зачем, Вадим взял отгул на сегодня, прыгнул в «Ладу» рано утром и помчал в деревню, где бывал еще мальчишкой. Он едва помнил лицо отца. И уж точно не знал, чего ожидать после слов, что ему осталась пара дней. Но почему-то все равно решил, что нужно ехать. Ощутил суровую необходимость, несмотря на то, что внутри зудело желание отбрехаться и свалить все похоронные дела на сестру.

Почему вообще Вадим должен с этим возиться? Не он же любимый ребенок у папочки.

Он лежал лицом в густой земляной жиже и думал обо всем этом, не в силах пошевелиться. Болото вокруг кипело от ливня, бьющего по нему. Осколки лобового стекла дрожали в бурлящей грязи. Когда Вадима выбросило наружу, он приземлился прямо на грудную клетку, как брошенная злым ребенком кукла, и теперь все тело его охватывала тупая, парализующая боль. Вадим задыхался. Грудь разрывало от того, как сердце, чей ритм сбило ударом, пыталось восстановить ход, бессильно трепыхаясь под ребрами.

Холод подбирался со всех сторон. Вытянутые конечности кололо струями дождя, но эти ощущения быстро угасли. Остался только мучительный, пронизывающий холод и растущее осознание того, что жизнь закончилась.

Вадиму не было страшно, он лишь пытался дышать, хрипя и открывая рот, как рыба — и, подобно рыбе, он был лишен всяких мыслей. Его сознание наполняло лишь чувство безысходности, но даже оно сменилось ничем.

Позорная и бессмысленная смерть наступила Вадиму на горло.

***

Но спустя мгновение тяжесть исчезла.

В груди все еще ныло, а конечности были ледяными, но Вадим уже мог дышать. Он стал невесомым и, казалось, упал в небо, потому что перестал ощущать под собой землю.

Прикосновения дождя становились все более ласковыми. Дождь стихал. Дождь превращался в легкую морось, а потом и вовсе сжался до пятна, которое вначале «сидело» у Вадима на лбу, а потом переползло вниз и замерло над сердцем.

Пятно было горячим.

Вадим разлепил веки. Он лежал уже на спине, а над ним возвышался потолок с тяжелыми деревянными балками, вокруг которых сгущался сумрак. С одной из балок свешивался шнур, на котором, прямо перед лицом Вадима, еле заметно покачивалась круглая костяная пластина. В центре пластины чернела восьмиконечная звезда.

Вадим дернулся всем телом и тотчас застонал от боли. Грудь вновь сдавило, из головы отхлынула кровь, а зрение застила красная рябь, сквозь которую уже ничего нельзя было разглядеть.

Тепло соскользнуло со лба.

Кто-то схватил Вадима за плечи и прижал к кровати, не давая двигаться.

— Спокойно, — раздался над ухом женский голос. — Ты слишком долго был в Нави. В тебе почти нет жизненных сил. Не дергайся так, а то и остатки выйдут…

Вадим замер. Медленно повернул голову в сторону голоса. Рядом, на низком табурете, сидела девушка, явно младше него. Взгляд ее единственного глаза ввинчивался Вадиму в лицо. Узкий, как игольное ушко, зрачок обрамляла зелень. Второй же глаз прикрывала повязка, поверх которой лежали пряди темных волос.

Стало не по себе. Вадим лежал в какой-то избе, где стены были сложены из массивных темных бревен, а прямо над его постелью свисал уродливый и жуткий оберег из материала, который нельзя было перепутать ни с чем. Желтизна и мелкие трещинки выдавали старую кость. Кроме того, под потолком повсюду были развешены пучки сушеных трав, а на низком столике рядом горели скрученные спиралью церковные свечи.

Вадиму вспомнилась Баба Яга из сказок. И тот факт, что на этот раз она приняла обличье молодой девушки, чтобы втереться в доверие потерявшемуся путнику, пугал еще больше.

— Что… Кто вы? Я в заложниках? — прохрипел Вадим.

— Нет. Ты гость. Из Нави, — девушка улыбнулась. — Тебя на болотах наш зодчий нашел. Ехал из города с материалами и увидел машину возле трассы. И ты рядом лежал, бедненький. Так бы и замёрз, если б не свезло. Боги тебя уберегли.

Она положила ладонь Вадиму на лоб, и он узнал тепло.

— Вот, даже жар совсем ушел, — девушка помогла ему осторожно сесть в кровати, затем взяла со стола ковш с водой и протянула его Вадиму. — Попей, а то губы уже корками пошли. Да не смотри ты на меня так! Как зверь, в самом деле. Не помнишь, что ли, ничего?

Вадим нелюдимо глядел на нее, держа ковш обеими руками.

Девушка вздохнула и начала рассказ, загибая пальцы на каждое событие.

— Ты ехал к отцу в Бакчар, торопился. Разбился на машине. Тебя нашел наш зодчий дед Игнат и привез в Хляби. Думали, быстро очнешься, даже машину приволокли сюда и чинить стали. Только ты заболел, стал бредить, все время бормотал почему-то, что не хочешь убивать свою мать. Твоя сестра в тот же день звонила и сказала, что отец умер, — незнакомка взглянула на Вадима, но тот лишь растерянно моргнул. — Ты еще четыре дня после этого лежачий был. То просыпался, то опять в Навь уходил. Отца уже схоронили, вчера вечером. Сестра опять звонила, говорила, что пришлет за тобой кого-нибудь. Никто не приехал. Но ты не беспокойся. В Хлябях любому гостю рады. А ты и вовсе теперь здесь как свой. Всем поселком тебя спасали.

— А что… ну, со мной? — Вадим недоверчиво покачал ковш в руках. Делать, что велит незнакомая одноглазая ведьма, не хотелось, но от ощущения холода в еще слабых ладонях и от вида чистой прозрачной воды у него засосало под ложечкой. Вадим вдруг ощутил, какая жажда сидела в его теле. Захотелось опрокинуть в себя весь ковш разом. Но парень лишь пошевелил во рту сухим языком и поставил ковш на живот.

— Застудился под дождем. Видно, долго ты на болотах пробыл. Как еще грязью не захлебнулся.

— А что… с ребрами?

— Ничего. Говорю же, повезло тебе. Только ушиб и пара ран от стекла, да и те безобидные. Страшнее было, что тебя лихорадка приберет. Но ничего, ты крепкий оказался. Не дал Нави тебя своим сделать.

— Навь — это что-то вроде царства мертвых? Ты меня прости, конечно… — несмотря на жажду, Вадим отставил ковш и засобирался вставать, но ноги предательски задрожали, а в груди снова заныло. Парень кое-как поставил голые ступни на шершавый бревенчатый пол и обнял себя за локти. — Я тебе… очень благодарен. И вам всем, кто бы здесь ни жил. Но я о Хлябях никогда не слышал. Стремно мне как-то. Оказался в незнакомом месте, еще столько дней прошло… еще и отец умер… еще и…

Фраза «бормотал, что не хочешь убивать свою мать» вновь возникла в сознании, хотя Вадим постарался ее отогнать, едва услышал. Стало тошно. Пустой желудок завязался узлом, и желчь подкатила к горлу.

— Ну, потише, — ведьма погладила Вадима по спине. У нее были горячие руки, жар от которых проникал через кожу в самое нутро, и это успокаивало. — Куда спешишь? Отдыхай. Как наберешься сил, отвезем тебя в город. А пока Зоряна о тебе позаботится.

Улыбаясь, она указала на себя. Ее палец коснулся множества амулетов, висящих на шее. Среди них была металлическая звезда с восемью лучами. Такая же, как та, что висела над Вадимом все эти дни.

— Значит, ты Зоряна… А что это за знак? — спросил он. — Что-то масонское?

Ведьма расхохоталась, словно это была самая смешная шутка в ее жизни.

— Это Алатырь, всем камням отец. В нем — тайны миротворения. Если человеческим языком, то он — это что-то вроде фундамента для трех миров: Нави, Яви и Прави. Мы живем в Яви, наши предки вместе со светлыми богами обретаются в Прави. А люди, умершие дурной смертью, нечисть и те, кто застрял ни там, ни тут, заперты в Нави, — объяснила Вадиму, как ребенку, ведьма. — А еще знак камня Алатырь оберегает от злых духов. От той самой нечисти из Нави, которая хотела тебя прибрать к себе, пока ты был слаб и блуждал во тьме. Нет в нем ничего масонского, это славянский знак. И все мы здесь, в Хлябях, почитаем богов наших предков. А особливо — богиню Мокошь. Ту, что приносит благодатные дожди и сеет урожайное лето на пашнях.

— Понятно, — только и смог выговорить Вадим. — Попал я, конечно…

— Что? — не разобрала его сиплое бормотание Зоряна.

— Говорю, попал к язычникам. Я думал, сейчас в это уже никто не верит. Мне казалось, это что-то вроде… субкультуры. Развлечение для тех, кто любит магию и все такое… А тут вот что. Меня выходила настоящая ведьма, получается?

— Получается так, — Зоряна встала с табурета и направилась в дальнюю часть комнаты, где на длинном столе были разложены банки, склянки и прочие инструменты. — Здесь невозможно не верить. Тебе лес-переступень увидеть нужно. Там — обитель Мокоши. Тогда и сам уверуешь.

— Мне бы для начала свою машину увидеть, — поежился Вадим.

Только когда ведьма отошла, он заметил, насколько она красива. На ней было льняное платье, аппетитно облегавшее ее крутые бедра и полные тяжелые груди. Да и лицо казалось довольно миловидным, несмотря на отсутствие одного глаза и колдовскую зелень оставшегося.

Глядя на задницу ведьмы, отвернувшейся к столу, Вадим подумал, что все не так уж плохо. Он все еще не понимал, зачем так спешил к отцу, учитывая, что старик ненавидел его с самого рождения, но теперь было очевидно: это судьба. В городе Вадим уже отчаялся найти достойную женщину — все были либо слишком меркантильными, либо недоступными, либо наоборот чересчур доступными — а в этой глуши ему, кажется, повезло дважды. В первый раз — когда он не умер, вылетев из машины. Во второй — когда симпатичная неоязычница-сектантка с сочной фигурой решила выхаживать его вместо того, чтобы отправить в городскую больницу. Такая деревенская глупышка точно не будет умничать и трепать нервы, а из подарков ей будет достаточно бесплатных полевых цветов, которые растут на каждом углу.

Вадим хмыкнул, когда понял, что ему повезло еще кое с чем.

Похороны. С ними уже разобралась сестра. Не пришлось сидеть над умирающим отцом, а потом еще тратиться на гроб и прочие ритуальные услуги.

Тройное везение. Разве так бывает?

***

Вадиму вернули его одежду и телефон. Хорошо было бы позвонить сестре, но она ведь как обычно начнет читать нотации. Она всегда была в семье кем-то вроде матери, но заменяла ее только в плане работы по дому да вечных жалоб и придирок. Впрочем, с отцом у нее были хорошие отношения. Они вроде даже любили друг друга, как могут любить отец и дочь, потерявшие жену и мать слишком рано. Вадим в их компании чувствовал себя чужим. Он везде чувствовал себя чужим, если честно. Особенно, когда вспоминал бесконечные обвинения отца.

Вадим мечтал о девушке, похожей на его старшую сестру. Хозяйственной, трудолюбивой до одержимости чистотой и порядком в доме. Чтобы хорошо готовила, умела делать всё сама и без просьб знала, когда и что нужно сделать. Когда выстирать и погладить вещи, когда приготовить еды, когда начистить обувь — чтобы перед выходом все нужно было у Вадима под рукой. Самое лучшее время в его жизни было, когда сестра полностью подготавливала его к каждому дню в школе, притом, что училась сама, и иногда, чтобы все успеть и позаботиться еще об отце, ей приходилось вставать в четыре часа утра.

Готовность пожертвовать своим временем ради мужчины, ответственность, усердие во всем, способность ставить мужчину на первое место, а потом уже думать о себе — вот, в чем выражается истинная женственность. А не эти ваши платья с огромным вырезом или макияж, или еще какая-нибудь чушь, вроде женской энергии или борьбы за права, которые и так есть.

Обо всем этом думал Вадим, сидя за столом и наблюдая за тем, как ведьма, вынув из печи горшок, выкладывала на тарелку рагу.

В избе было всего две комнаты — спальня и основная, с печью, обеденным столом и двумя платяными шкафами. Только здесь, в основной комнате, Вадим понял, что Зоряна положила его на свою собственную кровать, потому что иных лежачих мест, кроме жесткой деревянной скамьи, в доме не было. Это умилило его и заставило в очередной раз убедиться в своем сказочном везении.

Чем только он заслужил такую награду? Неужели за то, как самоотверженно мчался к отцу, надеясь, что тот хотя бы перед смертью простит сына?

После обеда они вышли осмотреть поселок.

Хляби оказались жутким и неприглядным скопищем домишек, растущим, как грибы, на склоне покатого холма. Срубы покрывали мшистые пятна, на некоторых крышах поскрипывали флюгеры в виде восьмиконечных звезд. В центре поселка было что-то вроде площади, посередине которой стоял высокий деревянный идол, покрытый зловещими, но изящно вырезанными лицами бородатых мужчин и неулыбчивых женщин. Все они, сощурившись, смотрели в четыре конца света, где расстилались мглистые болота.

Зоряна привела Вадима к дед Игнату — горбатому и покрытому бородавками старику-зодчему, чьи длинные волосы перехватывала поперек лба вышитая лента. Тот радостно что-то прошамкал, обнял Вадима, хрустнув согбенной спиной ремесленника, показал на навес рядом с гаражом и наказал после осмотра машины обязательно сходить ко всем в поселке и рассказать, что ночные ритуалы не прошли зря.

Ведьма с гордостью посмотрела на Вадима, мол, вот видишь, мы все о тебе хлопотали перед богами. Но от этого на душе не потеплело. Странноватый старик, похожий на гоблина, одноглазая ведунья, идол с десятком лиц, да еще и промозглый туман вокруг… Все это не навевало уюта. Скорее создавало впечатление секты, которая нашла себе жертвенного агнца для очередного ночного ритуала, а перед закланием решила промыть ему мозги, чтобы не сбежал раньше времени.

Под наскоро сколоченным деревянным навесом было нечто, накрытое тканью. Вадим, которому было нелегко ходить и приходилось все время держаться за ребра в страхе, что если уж они не сломались тогда, то точно переломятся сейчас под тяжестью остального тела, с трудом наклонился и потянул за край. В целом, все оказалось чуть лучше, чем он предполагал. Перед у «Лады» был вмят, обе фары разбились, от лобового стекла осталась четверть, да и внутренности, скорее всего, были искорежены ударом.

И все же Вадима продрало морозцем, когда он вспомнил, что случилось. И как только у него осталась целой голова? Хотя, быть может, его спасло то, что в последний момент он наклонился за ремнем безопасности и окно выбил скорее плечом. Но и плечо совсем не болело…

Вадим искоса посмотрел на ведьму. Отвернувшись, она глядела куда-то между изб.

— Что там? — спросил Вадим.

— Тебе нужно увидеть лес-переступень. Сейчас особое время, — проговорила Зоряна и, взяв гостя за руку, шагнула вперед. — Пойдем.

Вадима это смутило. Он не помнил, когда в последний раз девушка вот так смело брала его за руку, а не жеманничала, ожидая первого шага, или вовсе отстранялась, будто люди ходят на свидания не для того, чтобы щупать друг друга и подталкивать к чему-то большему.

Сердце приятно забилось. От волнения даже слабость в теле куда-то испарилась.

— Ну, пошли, — пробормотал Вадим, глядя на то, как пышная задница ведьмы вырисовывалась под нижним краем куртки, которую она накинула, выходя из избы. «Хотя, конечно, я бы лучше обратно домой», — добавил он мысленно.

***

Там, где холм плавно спускался к топям, и вправду рос лес. Редкие, но огромные деревья были похожи на лохматых великанов, которые вползали на поросшее травой взгорье. Искореженные стволы покрывал засохший прошлогодний плющ. Кривые ветви переплетались между собой, образовывая одну огромную гнездообразную крону, а под растрескавшейся корой на них виднелись безобразные узлы, издалека выглядевшие, как черные от гнили яблоки.

Вода покрывала землю под деревьями. Но каждое из них вздымалось над ней на множестве изогнутых белесоватых корней. Вокруг обрывками лежал туман.

— Это лес-переступень, — произнесла Зоряна, показывая рукой вниз. Они стояли вдвоем совсем рядом от ее дома, на вершине холма, откуда вниз спускалась петляющая тропинка. — Видишь корни? На ноги похожи. Потому и переступень — он на этих корнях каждый год по чуть-чуть от холма отходит. На самом деле, конечно, это из-за влажной земли. У нас и избы потихоньку ползут…

— Вы этот лес священным считаете из-за того, что у него ноги есть, что ли? — попытался пошутить Вадим.

Лицо ведьмы осталось непроницаемым. Она глядела вниз со смесью нежности, спокойствия и благодарности. Хотя там явно не на что было так ласково смотреть. Вадим даже ощутил легкий укол в область самолюбия, хотя знал Зоряну всего день.

— Это обитель Мокоши. Она является сюда каждую весну, когда наступает паводок. Здесь течет безымянная речушка, почти ручей. По весне он раздается и покрывает весь лес-переступень. И в этой вешней воде, ледяной и чистой, воплощается богиня Мокошь. Она питает землю. Делает ее снова живой после зимы. Все возрождается от ее присутствия. Этот год будет хорошим… Много дождей по весне.

С неба начала сыпать морось. Вадим поморщился. Глядя на эти унылые полумертвые пейзажи, состоящие исключительно из серо-коричневых цветов с редкими вкраплениями темно-зеленого, ни о каком торжестве жизни не думалось. Думалось только о плесени и гниющей древесине.

— А мы не спустимся посмотреть? Я вижу, там в лесу тоже какой-то идол стоит, — Вадим и вправду заметил среди уродливых деревьев торчащий из воды идол. Издалека было непонятно, что на нем вырезано.

— Нет. Мужчинам туда нельзя сейчас. Только летом, когда вода полностью сойдет, — объяснила ведьма. — Пока вода стоит, там царствует Мокошь. Она — заступница всех женщин. Повитуха для тех, кто на сносях. Наставница для тех, кто учится целительству и ведовству. Мать для сирот. Подруга для одиноких. Спасение — для тех, кто хочет зачать, но не может. Чудо — для тех, чье тело осквернили. В Мокоши — ядро всего женского. Сила бурных небесных вод. Мудрость земли.

— А кто — ядро всего мужского? — с легкой обидой спросил Вадим.

— Перун.

— Для него у вас тоже есть священное место?

— У нас — нет. В Хлябях — дом Мокоши. Один из многих. Перунов дом в другом месте. Не знаю, в каком, — ведьма пожала плечами. — Пойдем к старосте. Он просил Зоряну привести гостя на чай.

Она улыбнулась и снова протянула Вадиму руку.

— Ты меня собралась весь день туда-сюда таскать? Я что тут, местная достопримечательность теперь? — огрызнулся он.

По правде сказать, чаю хотелось: сырость была невыносимой, от нее свербело в горле и в носу. К тому же, Вадим в самом деле был еще слаб, и его периодически прошибал то озноб, то головокружение до белых мушек перед глазами.

— Нет, — просто ответила Зоряна. — Но к старосте сходить нужно. Это вежливость. Мы три дня и три ночи приносили жертвы на алтарях, чтобы ты остался живой. Я почти не спала, лечила тебя, поила лекарственными отварами, следила, чтобы ты не умер от голода или жажды, или от лихорадки, в конце концов.

— Я этого не просил, — Вадим развел руками. — Вы сами взяли на себя такую ответственность. А могли бы меня в город отвезти.

— Могли бы. Только путь неблизкий. У деда Игната бензина не хватило бы, чтоб тебя туда привезти. Застряли бы оба посреди трассы и ждали с моря погоды, — ведьма не злилась. Лицо ее оставалось спокойным, а во взгляде даже появилось снисхождение. Это сбило Вадима с толку. — А ты мог бы сейчас не кочевряжиться и меньше на холоде стоял бы. Пойдем, чаю попьешь. Староста наш, Василий — хороший человек, добрый.

Вадиму стало стыдно, и это еще больше разозлило его, но он все же согласился. После завтрака прошло довольно много времени и есть уже хотелось, к тому же, стоя на вершине холма, парень действительно замерз. Зоряне же было хоть бы что: ее обнаженные икры, которые было видно между платьем и галошами, даже гусиной кожей не покрылись за все время прогулки, в то время как у Вадима уже щипало нос.

Дом старосты ничем не отличался от прочих изб. Едва гость и ведьма приблизились к нему, входная дверь распахнулась, и на пороге появился силуэт. Вначале Вадим вообще не понял, что это такое, не разобрал очертаний, скрытых полумраком сеней. Но остановился, как вкопанный, едва староста показался на свет.

Такого человека Вадим не видел никогда.

Его гигантские руки походили скорее на клешни, а ноги, напротив, были худыми и выгнутыми колесом. Судя по виду, на них вовсе нельзя было опираться, но каким-то образом мужчина с клочковатыми рыжими волосами довольно бодро ковылял на этих убогих конечностях, держа перед собой руки, которыми, казалось, можно рубить деревья. На лбу у старосты Василия красовалась такая же лента, как у деда Игната, а за спиной, застенчиво переступая в длинном платье, стояла, по-видимому, дочь. Тоже рыжая, но красивая — и с беременным животом, который она бережно придерживала.

— Ну, здрав будь, Вадим! — зычным голосом поздоровался староста и призывно махнул рукой. — Заходи, гость ты наш, расскажешь, каково было в Нави. Потчевать тебя будем и решать, что дальше делать.

Вадим поднял ладонь в знаке приветствия, но тотчас опустил ее. От вида старосты все внутри у него переворачивалось. Было чувство, что на такое вообще нельзя смотреть. Тяжело сглотнув, парень повернулся к ведьме.

— Как-то мне нехорошо, — сдавленно проговорил он. — Что-то меня… колотит. И в груди болит.

— Правда? А с утра такой бодрый был, даже румянец появился на щеках… — Зоряна озадаченно приложила ладонь ко лбу Вадима. — И в самом деле, пот тебя прошиб. Да что же это такое…

Вадиму повезло: ведьма отвела его домой, несмотря на то, что староста настойчиво предлагал зайти к нему и подлечиться чаем или настойкой.

До конца дня Вадим провел в кровати. Зоряна вначале сидела с ним, отпаивала его горькими травяными отварами и кормила с ложечки. Она все больше подозревала, что на самом деле больной чувствовал себя нормально, и Вадим уже готовился к выволочке, но, к счастью, в дверь постучали. После короткого разговора снаружи ведьма без объяснений собралась и вышла.

Ее не было несколько часов. Вадим не знал, чем себя занять, и бродил по избе, разглядывая колдовские атрибуты: обереги из костей и древесины, вырезанные над дверью символы, каменную ступку с пестиком, в которой лежали перемолотые специи и растения. В тумбе рядом с кроватью он нашел стопку блокнотов — по-видимому, ведьмовских дневников — но там был написан такой бред о службе Мокоши, раскрытии внутренней силы, духовном пути и просветлениях, полученных через аскезу, что Вадим едва ли осилил бы прочесть даже один из них полностью.

Умирая от скуки, он снова лег в кровать и достал телефон. Стало интересно, где они его заряжали, ведь батарея была полной. «Наверное, в других домах есть электричество. Генераторы какие-нибудь стоят. Одна ведьма аскезу ведет — думает, так богиня женской силы научит ее, как правильно дышать маткой», — усмехнулся про себя Вадим.

В этот момент дверь хлопнула. Вернулась Зоряна, уставшая и насквозь промокшая под дождем.

— Чем занималась? — спросил Вадим, когда она вошла в спальню и стала выкладывать на стол инструменты, которые брала с собой.

Ведьма ничего не ответила и ушла переодеваться. Парень пытался подглядеть за ней через щель в двери между комнатами, но так ничего и не разглядел.

Уже опустились сумерки.

Через некоторое время Зоряна позвала Вадима ужинать, но за едой они ни о чем не разговаривали. Она выглядела чем-то обеспокоенной.

Вадим задумался о том, что сейчас самый удачный момент для того, чтобы сблизиться с ведьмой. Интимная атмосфера, романтическая полутьма, разделенная на двоих пища — все располагало к тому, чтобы начать задушевный разговор и показать девушке, что Вадим — чуткая и эмоциональная натура. Чуткость нравится слабому полу, не зря же они все время говорят об эмпатии и о том, что ее не хватает мужчинам.

— Как ты потеряла глаз?

Ведьма замерла, не донеся ложку до рта.

— Младший братик со зла прутом ткнул, — через некоторое время ответила она с явным недоумением, вернув еду в миску и начав размазывать ее ложкой по стенкам. — Очень он меня ревновал к отцу. А тем же летом они пошли на болота морошку собирать, и оба утонули.

— Это ты их прокляла, что ли? — пошутил Вадим, но тотчас осекся.

Единственный глаз Зоряны медленно повернулся в его сторону. Не мигая, она смотрела на него с минуту. Затем положила ложку и встала.

— Вот так и бывает! — Вечно вы, девки, на шутки обижаетесь. Чувства юмора у вас нет, — неловко засмеялся он.

— Нельзя так говорить. Я никого не проклинала, — холодно произнесла Зоряна. — Проклятиями только черные ведьмы занимаются, об руку с нечистыми. Я никогда худого не делала, никому. Все, спать пора. Умаялась я с тобой. Если не хочешь здесь быть, тогда завтра же дед Игнат отвезет тебя в город и рухлядь твою прихватит.

Она быстро собрала со стола обе миски и ушла мыть их снаружи, в ведрах с дождевой водой. Через окно, закрытое тонкими занавесками, Вадим видел силуэт ведьмы и слышал плеск.

***

Уснуть после такого было трудно.

Вадим долго ворочался, зная, что за стеной, на скамье, застеленной одним только старым одеялом, лежала она — ведьма Зоряна, явно обидевшаяся на своего гостя.

Снаружи бушевал ливень. Вода с грохотом била в стекло с каждым порывом ветра. Дом бормотал, вздыхал, скрипел половицами и наполнялся стуками, доносившимися изо всех углов одновременно. Сырость и прохлада струилась в воздухе вместе с запахом пряных трав, терпко-сладких магических благовоний, воска и влажной древесины.

Измученный мыслями обо всем произошедшем, Вадим наконец сел в кровати. Он чувствовал, что упускает нечто важное, может быть, способное изменить его жизнь, поэтому не в силах был бездействовать дольше.

Тихонько он поднялся, оставаясь в одном нижнем белье и думая о том, что именно в таком виде пролежал несколько дней перед глазами ведьмы. У двери Вадим прислушался, затем выглянул в комнату.

Зоряна лежала на скамье, укрывшись курткой, которую носила на улице, и отвернувшись лицом к стене. Даже в темноте изгибы ее тела выглядели привлекательно. Платье на бедрах задралось, обнажая ягодицу, белую и почти светящуюся сквозь мрак.

Вадим осторожно вошел, оставив дверь открытой, чтобы лишний раз не скрипеть. Но дом и так был наполнен звуками, поэтому даже его неловкие шаги на цыпочках были почти неразличимы в музыке ненастной ночи.

Наклонившись над ведьмой, Вадим положил ладонь ей на ягодицу. Зоряна тотчас проснулась и повернулась к нему. Он наклонился и с жаром прижался губами к ее губам. Руки ведьмы уперлись Вадиму в грудь — стало больно, но он знал эту женскую игру. Ради приличия они всегда сначала говорят «нет» и делают вид, будто ничего не хотят, но потом…

Вадим с силой просунул ладонь между ног ведьмы. Второй рукой он попытался взять ее за оба запястья и завести руки девушки наверх. Но в этот момент она вывернула одну ладонь и резко ударила его в шею, целясь в кадык, но мазнув чуть правее.

Пожалуй, только это и спасло Вадима. Он резко отпрянул и чуть не упал навзничь, чувствуя, что снова не может дышать — точно как в день аварии. Казалось, Зоряна сломала что-то у него в шее, и теперь воздух попросту не проходил внутрь.

Держась за горло и с трудом перебирая ногами, Вадим попятился. Постепенно он снова смог нормально вдыхать, но теперь каждый вдох отзывался болью в шее. Ведьма в это время метнулась к кухонному столу и схватила длинный и кривой нож, которым днем нарезала зелень для ужина.

— Я заботилась о тебе, а ты вот как!.. — только и смогла выкрикнуть она.

Эхо ее надсаженного голоса отозвалось в соседней комнате. Как будто в ответ на это череда стуков пробежала по стенам и потолку и зависла над балками. Что-то в крыше застонало под порывом ветра.

— Но ты же сама этого хотела! Весь день мне глазки строила! — Вадим был обескуражен. Он стоял почти голый посреди чужого дома, и девушка, на которую он возлагал слишком много надежд, целилась ножом ему прямо в живот.

— Ничего я не строила, — процедила Зоряна. Вместо испуга и обиды в ее словах зазвучало отвращение. — Это ты себе вообразил, кобелек, потому что в женщинах ты только одно и видишь. То, что в голове твоей дурной. Пошел вон из моего дома.

Она чиркнула ножом по воздуху.

— Лучше б тебя Навь прибрала.

Вадим сделал шаг к ней, но ведьма прыгнула в его сторону, словно пойманный зверь, решивший драться до последнего. И тогда Вадим, отпрянув, все же упал — по-детски плюхнулся на пятую точку. Это окончательно отняло у него дар речи и, казалось, уничтожило его самолюбие до основания.

В гробовом молчании он одевался. Взгляд внезапно обезумевшей ведьмы сверлил его спину все это время и в тот момент, когда он выходил, рассовав по карманам свои немногочисленные уцелевшие вещи.

Вадим не понимал, откуда в глухой микроскопической деревне, где горстка уродов верила в славянских богов и стругала идолы, могли взяться феминистические настроения. «Кобелек, который видит в женщинах только одно» — это же точь-в-точь слова феминисток из интернета.

Вадим никогда не испытывал такого разочарования, замешательства и гнева одновременно. От нахлынувших эмоций хотелось заплакать, но мужчины ведь не плачут.

Блуждая во тьме, под жутким ледяным ливнем, он ругался и пинал попадавшиеся под ноги камни. Ему хотелось вломиться в дом к кому-нибудь из сектантов и устроить драку, но он боялся, что местные попросту прикончат его, а улики выбросят в затопленный лес. В конце концов, как деревенщины вытащили его из этой дурацкой Нави, так могут и отправить обратно.

Вспомнив о лесе-переступне и о том, что это «священное женское место, куда мужчинам во время паводка входить нельзя», Вадим почувствовал облегчение. Это был отличный способ отомстить ведьме и всему поселку, но при этом не нарваться на летальный мордобой.

Глаза уже привыкли к темноте, к тому же, в некоторых домах все еще теплился свет, поэтому Вадиму не пришлось долго блуждать. Он вернулся к дому Зоряны, прокрался за кустарником и начал спускаться по скользкой тропке вниз. Однако чем дальше он шел, тем четче слышал странные завывания, доносившиеся из леса.

Вскоре Вадим заметил, что в затопленном лесу кто-то есть.

На одной из немногочисленных кочек, среди глубокой темной воды, сидела дочь старосты. Привалившись спиной к дереву и обнимая его покрытый узлами ствол одной рукой, она беспрерывно кричала и плакала. Ее ноги были раздвинуты и согнуты в коленях, но тонкое белое платье, насквозь мокрое, покрытое пятнами крови и грязи, закрывало все, словно ширмой.

Вадим замер в зарослях рогоза, не в силах поверить своим глазам. Но бледный силуэт девушки никуда не девался, сколько бы парень ни моргал и не щипал себя в попытках проснуться. Не понимая, что происходит, Вадим побрел вперед, заходя все глубже в холодную воду. Он почувствовал, как ботинки провалились в жидкую землю, которая засасывала их все глубже, словно дна вообще не было.

Шум дождя и крики девушки оглушали Вадима. Он почти не отдавал себе отчета в том, что делал, и окончательно потерял всякий контроль над телом, когда увидел, как из воды в глубине леса-переступня поднимается нечто высокое. Это была чернота гораздо темнее глухого ночного неба. И она, вытягиваясь все выше, словно разрезала пространство пополам, одновременно с этим втягивая его в себя, как космическая черная дыра.

— Нет! — пронзительно завопила девушка. — Тебе сюда нельзя! Беги! Пожалуйста, беги, уходи отсюда! Она уже здесь!

Слова слились в один протяжный нутряной вой.

У Вадима все внутри похолодело и сжалось в один перехваченный спазмом комок. Он медленно попятился, но взгляда оторвать уже не мог, да и ноги его по щиколотку утонули в трясине.

— БЕГИ, — вновь завыла девушка.

Она смотрела прямо на Вадима и, казалось, кричала скорее от ужаса, чем от боли. Он не понимал, почему рыжая не встанет и не побежит вместе с ним, почему и как она вообще здесь оказалась. И самое главное — что происходило в темноте.

— Мокошь уже здесь, — вдруг успокоившись, грустно произнесла девушка.

На миг все стихло. Ветер умолк, ливень превратился в монотонный дождь, от которого по воде бежали круги и, сталкиваясь друг с другом, образовывали подозрительно похожий узор.

Восьмиконечная звезда.

Восьмилепестковый хищный цветок.

Именно это увидел Вадим в глубине черного разлома. Оно неслось на него — существо, состоящее из одной только гигантской голодной пасти, внутри которой не было зубов. Это было жерло из плоти, огромное ребристое горло, глотающее пространство перед собой. Вывернутый наизнанку мясной цветок, в котором Вадим, неподвижный и покорный, как кролик в руках фермера, узнал женское лоно. За секунду до того, как оно накрыло его с головой и вобрало в себя, сдавив горячими влажными стенками со всех сторон, он смиренно закрыл глаза.

Теснота — знакомая еще по времени до рождения. Биение утробы, ее жар и теснота, но лишенные чувства безопасности.

Вадим попытался двинуться и не смог. В рот и нос ему затекали густые солоноватые соки. С каждым вдохом слизь проникала в носоглотку, забивая ее, пузырясь внутри и подползая к легким. Вадим замычал — тьма стискивала его, сжимаясь все плотнее. Пульсации пробегали по всему телу, которое постепенно уплощалось и скручивалось под давлением чудовищных мышц.

Животный ужас сжал сердце, как в кулаке.

Вадим изо всех сил задергался внутри мясного кокона, затрепыхался, мыча и хрипя, пытаясь протолкнуться в одну или в другую сторону. В ответ на его судорожные движения утроба резко сократилась.

Захрустели кости.

Вадим перестал дышать. Перестал слышать. Ужас покинул его тело вместе с какими-либо ощущениями, кроме одного — ослепляющей боли, которая мгновенно стерла его личность, на месте человека оставив вопящий в агонии комок плоти.

Сочащееся лоно пережевывало его. И одновременно с этим, не способное вместить в себе нечто таких размеров, рвалось и расходилось по волокнам.

Толчки сжимающихся и рвущихся от напряжения мышц постепенно выталкивали Вадима наружу. Он выходил ногами вперед, переломанный, обезумевший от боли и почти задохнувшийся. Его покрывала льющаяся со всех сторон кровь. Густая и черная, как смола.

И наконец вместе с кровавым потоком Вадим высвободился, вдруг оказавшись целым. Упав на холодную и ровную поверхность, он забился, как выброшенная на берег рыба. Его рвало слизью, он кашлял без остановки, плача от боли и страха — его желудок и легкие выворачивались, и он не мог издать ни звука, кроме влажных грудных хрипов.

Тогда что-то схватило его за ноги, подняло на невообразимую высоту и встряхнуло. Все содержимое организма разом вылилось изо рта и носа, едва ли не вместе с внутренностями. Вадима вновь опустили на холодную поверхность, и он, стоя на четвереньках, разрыдался.

Вокруг стояла тишина.

Лишь через некоторое время до Вадима донесся еле слышный вздох. Парень поднял голову — перед ним в сумрачной комнате стоял отец, на вид ему было столько же лет, сколько Вадиму сейчас. Положив руку на изголовье больничной койки, он смотрел на женщину, которая лежала там. Ее тело и лицо скрывала белая простыня.

— Ты убил ее, — произнес отец, посмотрев на Вадима. — Ты убил свою мать.

— Что?! НЕТ! — Вадим обхватил голову руками.

— Ты разорвал ее изнутри.

Молодое лицо отца за несколько мгновений покрылось старческими морщинами и пигментными пятнами, на нем проросла редкая седая борода, а глаза провалились в складки дряблых век. Вадим вдруг понял, что все это время смотрел сам на себя в зеркало, и, отпрянув, рухнул навзничь.

Сзади для него уже был приготовлен гроб.

Плечи сдавило досками. Сверху упала крышка, и Вадим снова оказался в тесной и удушающей темноте.

Воздуха становилось все меньше.

Вадим заплакал от бессилия. Всхлипывая, он сам не заметил, как перевернулся набок и сжался. Обнял колени, уткнулся в них лбом.

Ухо колола мокрая трава. Сверху падали редкие капли дождя.

Издалека приближались шаги.

***

В избе ведьмы собрались, судя по всему, все жители поселка. Вадим лежал на полу в большой комнате, а вокруг него стояли люди — большая часть из них имела различные мутации и уродства, но были и те, кто на первый взгляд выглядели нормально. Все они спорили и ругались между собой, и поначалу Вадим не мог разобрать ни слова: он все еще был в шоке от увиденного в лесу-переступне.

— Нельзя же его вот так оставлять, — жалобно проговорила рыжая девушка, дочь старосты, которая теперь сидела на единственном стуле и укачивала на руках младенца. Тот мирно спал у нее на руках, иногда шевеля губами.

Для той, кто еще ночью рожал под проливным дождем, девушка выглядела чересчур здоровой и бодрой. Глаза ее блестели, а на щеках играл румянец.

— А что нам с ним делать? Пожалеть? — громогласно вопросил староста, потрясая клешнями. — Мы теперь в немилости у Мокоши. И, спрашивается, из-за кого?!

— Он же ничего не знал! — не унималась дочь. Ребенок у нее на руках стал кукситься и хныкать.

— Не кричите. Я позабочусь о том, чтобы умилостивить гнев Мокоши, — успокоила всех Зоряна. Она сидела на краю стола, поигрывая ножом. Ее взгляд вдруг упал на Вадима. — О как, проснулся голубчик.

Парень вжал голову в плечи, когда все глаза в избе обратились к нему.

— Ну, как судьбу твою решать будем? — приблизившись, зловеще сощурился староста. От того, как эта груда изуродованных конечностей нависла сверху, закрыв собою белый свет, Вадиму стало дурно. — Ты зачем в лес-переступень полез? Зачем запрет нарушил, зачем таинство рождения осквернить хотел, а?

Наклонившись, он подцепил Вадима клешней за ворот рубашки и с силой встряхнул.

— Да ничего я не делал! Я думал, она умирает там! — наобум закричал парень, закрываясь руками.

— Кто умирает?

— Дочь ваша беременная! Иду и вижу: сидит одна посреди болота этого вашего и воет. Сразу подумал, что вы, сектанты, опять какой-то свой ритуал проводите. Изверги. Бросили беременную девушку одну ночью, да еще и под дождем, а я виноватым остался?

Выпалив все это, Вадим зажмурился и сжался, готовясь к удару. Но его не последовало. Вокруг повисла страшная тишина. Все продолжали смотреть на чужака, но теперь на лицах вместо сердитых выражений появилось мрачное негодование.

— Тебе ж говорили, что нельзя мужикам в лес заходить, — с горечью прошамкал дед Игнат, качая длинноволосой головой. — Пока там вода стоит, нельзя. Мокошь там царствует.

— А я что, ваши дебильные суеверия как данность должен принять? — осмелев от прозвучавшей в голосе деда жалости, огрызнулся Вадим. — Я же не знал, что там на самом деле какой-то пиз…

— А ну! — староста снова тряхнул Вадима так, что у того внутри все перемешалось. — Ты правда моей дочери помочь хотел?

— Д… да.

Мутант наконец разжал клешню. С минуту он напряженно смотрел парню в глаза, словно пытаясь прочесть его мысли, а потом сжал губы и просто… вышел.

Местные переглянулись. Через несколько минут в доме уже никого не было: все вышли совещаться, заперев Вадима внутри. Напоследок Зоряна глянула на него через плечо и нарочито медленно положила нож на полку у двери, словно намекая, что лучше уж чужаку самостоятельно закончить свои мучения, чем ждать вердикта.

Когда снаружи стали доноситься голоса, Вадим подполз к двери и прижался к ней ухом в попытке подслушать хоть что-то.

— .Он умрет, если ничего не сделать. Это точно, — холодно заключила ведьма. Судя по всему, это был уже конец ее речи.

— Значит, нужно что-то сделать, — дрожащим голосом ответила дочь старосты.

— Да что с тобой такое? Он осквернил твою важную ночь, разозлил Мокошь. А если бы ты умерла из-за этого? А если бы ребенок умер? — с ужасом спросил какой-то незнакомый мужчина. Возможно, отец новорожденного.

— Но он же сам сказал, что хотел меня спасти… Думал, я там одна и вы меня бросили. Он же городской, — продолжала давить на жалость рыжая.

«Похоже, материнский инстинкт у нее шпарит не на шутку», подумал Вадим.

— Ну хоть ты скажи, Зоряна. Ты же его выходила и знаешь, что он хороший, что он не заслужил такой смерти, — продолжала девушка.

Вадим сглотнул и напрягся. Последовавшее за этими словами молчание еще больше напугало его.

— Ничего такого я сказать не могу, — наконец произнесла ведьма. Вадим почувствовал, как на спине у него выступил липкий пот, — Но никто не заслуживает такой смерти. Тем более городской дурачок, который законов природы не знает и никого слушать не хочет.

— Значит, поможем?.. — с надеждой спросила дочь старосты. Ее ребенок вновь начал хныкать и вдруг заревел во весь голос.

— Поможем, куда деваться. Но это будет ему уроком.

Вадим еле-еле расслышал это сквозь младенческий вопль и, облегченно вздохнув, сполз на пол. «Все-таки какие бабы дуры», — возвращаясь на прежнее место, с умилением размышлял он, — «Строят из себя непойми кого, а на самом деле-то наивные, как дети».

***

В полдень Вадим пришел к выезду из Хлябей. Там его уже ждал трактор деда Игната, к которому буксировочным тросом была прицеплена разбитая машина. Как ни странно, рулевая система у нее еще была жива, да и одна фара кое-как зажглась, поэтому Вадим собирался сесть за руль, несмотря на скверные воспоминания, которые напали на него, едва он заглянул в салон.

Дорога предстояла долгая и муторная. Сверху не лило, и это был хоть какой-то плюс, к тому же, Вадим наконец-то уезжал из этого проклятого поселка, где творилось непонятно что. Но внутри у него росло тягостное чувство.

Это нельзя было назвать страхом или грустью. Вадим с радостью покидал Хляби и предвкушал возвращение к нормальной жизни, но его терзало ощущение, будто сам он непоправимо изменился здесь.

Будто теперь в нем что-то неправильно. Но он не мог понять, что.

И от этого на душе становилось тошно.

Вадим некоторое время ходил вокруг машины, приставал к деду Игнату с бессмысленными вопросами, хотя тот явно не хотел разговаривать. Смутное беспокойство усилилось до такой степени, что под ложечкой не фигурально засосало. Вадим присел на корточки возле машины и, согнувшись, положил руку на живот.

Тревога гнездилась прямо там. В его солнечном сплетении, окаменевшем от напряжения. И с каждым вдохом там что-то пульсировало, будто у Вадима выросло второе маленькое сердце.

Пока он сидел так, пришла Зоряна. Она несла с собой миску, накрытую кружевной салфеткой.

— Откушай перед долгой дорогой, — сказала она без всякого радушия.

Вадим посмотрел на нее исподлобья.

— Это чтобы все прошло гладко, и ты в сохранности вернулся домой. Или опять тебе не нужны наши дебильные суеверия? — ведьма подняла бровь.

Вздохнув, Вадим встал. Зоряна сняла с миски салфетку — внутри оказался пышный белый хлеб, ломтики которого лежали в теплом молоке.

— Что-то не видел я здесь коров, — Вадим брезгливо притронулся к одному из кусочков.

— А ты нос не вороти. Ешь, иначе плохо будет.

Ведьма уже не стеснялась угрожать. У Вадима, впрочем, после пережитого не осталось гонора, чтобы спорить с местными обрядами. Он взял ломтик хлеба и положил его в рот.

Густое сладкое молоко растеклось во рту. Хлеб не нужно было жевать: он распадался сам, пористый и душистый, оставалось лишь помять его языком и проглотить. Как только он попал в желудок, беспокойство внутри начало рассасываться. Подумав, Вадим взял еще кусочек. И еще один, пока тяжесть и муть внутри окончательно не пропали.

Когда хлеб закончился, парень взял миску из рук ведьмы и допил оставшееся молоко. На сердце стало совсем светло. С доброй грустью он оглядел избы на холме. Почему-то подумалось, что сюда было бы неплохо вернуться.

Отогнав эти мысли, Вадим сел в машину.

Зарокотал двигатель трактора.

И поздно вечером, уже в густых сумерках, Вадим наконец отпер дверь своей квартиры.

***

Время шло, и воспоминания тлели, становясь все более призрачными. Неизменными были лишь сны.

Они приходили каждую третью ночь.

Затопленный лес-переступень и бесконечные дожди. Сквозь сумерки видны искривленные силуэты деревьев. Ветви, тянущиеся со всех сторон. Оглушительный шум воды вокруг. И продирающий до костей холод.

В этих снах Вадим сидел на клочке земли, покрытом увядшей прошлогодней травой. Его живот распирало изнутри так, что было трудно дышать. По позвоночнику снизу-вверх бежали волны боли, от которых отнимались ноги. Вадим чувствовал, как нечто, созревшее внутри него, нуждалось в освобождении, но не могло отыскать родовых путей. Их попросту не было, потому что Вадим — не женщина. И плод в нем, не находя выхода, лишь рвал и перекручивал кишки, давил внутренние органы, сминал их своими судорожными движениями.

Сны прерывались, когда из-под собственной кожи Вадим слышал обреченный крик младенца.

После таких кошмаров он подолгу не мог прийти в себя. Даже при свете дня его прошибал холодный пот и чувство паники. Он явственно ощущал шевеления в глубине живота, и это так пугало его, что тошнота мгновенно подкатывала к горлу. Пару раз Вадим срывался в слезы, запершись в мужском туалете на работе, и думал о том, что сходит с ума, но пойти к психиатру так и не решался. Боялся, что его упекут в психбольницу и будут держать на каких-нибудь серьезных лекарствах, которые еще сильнее покалечат его и без того больной мозг.

Однако в середине лета случилось кое-что по-настоящему пугающее.

Это был выходной, и Вадим сидел дома. Он выпил пару банок пива и лежал в душной квартире, листая видео на телефоне. Как вдруг его схватил такой спазм, что он скатился с дивана и некоторое время корчился на полу, не в силах вдохнуть или издать хотя бы звук. Боль пронизывала все его внутренности, будто что-то раздвигало их. Обхватив руками живот, Вадим чувствовал, как внутри шевелилось нечто размером с крупную картофелину.

Ему казалось, что он умирает. Что у него раскрылась желудочная язва, разорвалась селезенка, случился перекрут кишок или незаметно развившаяся раковая опухоль ни с того, ни с сего взорвалась внутри.

Кое-как Вадим дополз до упавшего телефона и вызвал скорую.

Но обследование в больнице ничего не показало. Парень был здоров и относительно чист, не считая легкого опьянения.

После этого он несколько месяцев не вылезал из поликлиник. Сдавал анализы, пытался выяснить, что с ним не так, потому что день ото дня он все явственнее ощущал, как внутри росло и шевелилось что-то, отвратительно напоминающее младенца.

«Судороги от нервного напряжения», — заключил терапевт после долгих походов по врачам и различных исследований, — «Вам нужно к психиатру. У вас психосоматика».

Это случилось уже зимой, в феврале. К тому времени спазмы повторялись все чаще, а спать Вадим и вовсе перестал: едва он закрывал глаза, как ему снова снились кошмары. Он уже начинал видеть наяву силуэты деревьев и странные тени, всегда скользящие на грани видимости.

Чем ближе время подползало к весне, тем хуже становилось Вадиму. Он ходил, прислушиваясь к собственному животу, как беременная женщина. С разницей в том, что у него все это не вызывало умиления или радости. Он с ужасом ожидал новых движений внутри. И когда чувствовал их, все чаще задумывался о том, чтобы вспороть себя, порыться в кишках. Найти паразита и вырезать его.

Однажды утром Вадим проснулся от внезапно нахлынувшей паники. За последние месяцы это была единственная ночь без кошмарных сновидений, но порадоваться этому парень не смог.

За окном шумел ливень.

В сознании Вадима появился образ Хлябей. И нутро заныло от мучительного желания приехать туда как можно скорее. Хотя нет, это не было желанием. Это была нестерпимая потребность, осознание и ощущение необходимости, которую невозможно объяснить, но нельзя игнорировать.

Вадим в спешке оделся и, как сумасшедший, помчался на остановку. Он прыгнул в первый же междугородний автобус, ехавший в направлении Хлябей. То, что росло в животе, подозрительно затихло. Не было спазмов, не было даже тянущей боли в солнечном сплетении, которая стала уже привычной для Вадима. И это затишье пугало гораздо сильнее, чем инородные шевеления.

Выскочив из автобуса, остаток пути парень прошел пешком, несмотря на дождь и долгую дорогу по размытой обочине. Временами нарастающая тревога заставляла его срываться на бег, но он слишком боялся упасть и удариться животом. Казалось, любое прикосновение или неосторожное движение может сдвинуть появившийся внутри плод с места, и тогда он прорвет кожу, высвободившись вместе со всеми потрохами. Давление было невыносимым, хотя на вид живот оставался обыкновенно плоским.

Обхватив себя поперек туловища, Вадим пробежал через весь поселок. Местные стояли у своих домов и безмолвно наблюдали за его мучениями. Наконец он приблизился к избе ведьмы и ударил обеими руками в дверь.

Она была не заперта.

Зоряна уже стояла внутри, ожидая гостя. В основной комнате возле печи было набросано старое тряпье. Рядом в наполненной водой деревянной кадке плавали ранние весенние цветы, а на дне лежал тот самый кривой нож.

Вадим был как в бреду. Его сознание раздвоилось: одной половиной он понимал, что этого не может быть, что вся эта картина выглядит безумно и смертельно опасно, но другая половина кричала о том, что он должен поддаться наитию, как поддался возникшей из ниоткуда необходимости примчаться в Хляби. Подсознательно он знал, что делать — и пульсирующее внутри существо, чьи человекоподобные очертания ощущались до ужаса явно, содрогнулось, как только парень посмотрел на подготовленное для родов ложе.

Ведьма сняла с крюка на стене и повязала на поясе, поверх платья, грубый кожаный фартук. Затем, подойдя к ложу, села рядом с ним на колени. Вадим, как загипнотизированный, подошел и лег. В глухом молчании, действуя на автомате, он снял с себя куртку и рубашку, оставшись лежать голым по пояс.

— Пожалуйста, не надо, — прошептала его «нормальная» часть, которая слабо, но противилась абсурду происходящего. — Я не хочу умирать.

— Ты умер бы, если бы опоздал, — равнодушно ответила Зоряна. Она сняла с печи заслон, достала из воды нож и протянула его в огонь. Язычки пламени облизывали медленно краснеющее лезвие. — Но все будет сделано вовремя. Не сопротивляйся, если не хочешь, чтобы оно разорвало тебя изнутри. Как ты — свою мать.

Вадим замер. Последние мысли растворились под тяжестью воспоминаний. Он ясно вспомнил, что видел в затопленном лесу — а точнее, что показала ему Мокошь, когда он посмел нарушить запрет.

— Не шевелись, — сказала Зоряна, вытаскивая из огня нож. Вадим проследил глазами за тем, как раскаленное лезвие описало в воздухе дугу и прижалось к его животу.

Он не смог даже закричать. Боль перехватила горло и парализовала тело. Парень мог лишь смотреть на то, как ведьма прорезала его кожу чуть ниже пупка, и как края раны мгновенно запекались, истекая струйками желтоватого дыма.

Зоряна бросила нож обратно в кадку. Он с шипением погрузился в воду.

Вадим поднял дрожащие руки, желая зажать разрез пальцами, но ведьма опередила его и, раздвинув края кожи, погрузила обе ладони внутрь его живота. Они медленно входили, раздвигая изгибы кишечника и подбираясь к тому, что зрело внутри Вадима столько месяцев.

Лицо Зоряны покрылось потом от напряжения. Губы были плотно сжаты. Единственный глаз сверкал, отражая пламя в печи.

Вадим прерывисто хрипел. В горле его пузырилась слюна.

Наконец ведьма нащупала плод и, крепко обхватив его, потянула наружу. Кожа над солнечным сплетением пошла буграми. То, что сидело внутри, упиралось, не желая выбираться. Тело Вадима содрогалось, ноги били о пол пятками, а руки без остановки скребли половицы, ломая ногти и вонзая под них отслоившиеся щепки. Он не мог отвести взгляд от того, как живот вздымался и опускался по мере того, как Зоряна вытягивала наружу плод.

Наконец окровавленные руки ведьмы показались снаружи, а вместе с ними и безобразно переплетающиеся серые отростки. Глаза Вадима расширились. Остановившись на секунду, Зоряна одним быстрым и ловким движением вынула дитя на свет божий.

Это был корень.

Бледный, искривленный, покрытый узлами и тонкими усиками, но — омерзительно похожий на человеческого младенца.

На лице ведьмы отразилось изумление. Она взглянула на Вадима, который все еще содрогался на полу, но глаза которого уже постепенно закрывались от истощения. Боль жгла и пронзала живот, она пульсировала, стихая лишь на миг, но вновь возвращаясь и заставляя тело парня конвульсивно биться о пол.

Зоряна повернула корень к Вадиму. С другой стороны, там, где на уродливой сплющенной головке должно было быть лицо, зияли две истекающие белым соком дыры.

Едва Вадим заглянул в них, комнату наполнил пронзительный вопль младенца.

***

Снова знак Алатырь-камня завис над головой в полутьме. Снова дым жженых трав горечью оседал на губах. Снова за большим столом у дальней стены стояла девушка в льняном платье.

С трудом подняв руку, Вадим сдвинул одеяло с живота. Никакого разреза не было. Кожа под пупком осталась целой, хотя на ней виднелась тонкая розовая линия ожога. Внутри засело холодное ощущение пустоты.

— Ты прокляла меня. Тем хлебом, — пробормотал парень, шевеля сухими губами. — Подселила ко мне этого паразита.

— Я же говорила, что не накладываю проклятий. Это тебя Мокошь наказала. И если бы я заговоренный хлеб тебе не дала, ты бы не вернулся сюда. Остался бы в городе и умер — корень разорвал бы тебя, — произнесла ведьма, не оборачиваясь. — Тебе повезло, что я не мстительная. Иначе лежал бы сейчас в корчах и смотрел, как из тебя корни растут.

— Как хорошо, что это уже закончилось, — вздохнул Вадим.

— С чего ты взял, что это закончилось? — Зоряна усмехнулась. — Ты теперь всегда будешь носить в себе порченое семя, а оно будет в тебе зреть. Год от года, один природный цикл за другим. Как женщины в старые времена, когда им приходилось рожать без остановки, пока тело еще может выносить плод, так и ты теперь будешь каждый год приезжать сюда. А я буду твоей повитухой. Так решила Мокошь. Меня она наказала тоже.

От лица Вадима отхлынула кровь. Он весь разом заледенел, и эта волна страха и отчаяния вымыла из него последние силы. Не разжимая челюстей, он еле слышно спросил:

— А тебя-то за что? Ты же у этого божка… на побегушках… Ведьма.

— За то, что против ее воли пошла, — просто ответила Зоряна.

Она подошла к Вадиму и села на табурет рядом с ним. В ее руках была миска с хлебом и молоком.