Моё недолгое пребывание в доме Нойманов

Глава 1

Расскажу, как было.

Стоял один из самых жарких дней в году. Моего хорошего друга, героически павшего в бою, я вёз его родным, домой.

Я оказался в глуши, далеко от главной дороги. С одной стороны простиралось золотистое поле, с другой стоял ряд пушистых деревьев, чья тень, к сожалению, не дотягивалась до раскалённой дороги. Здешний край давно не видел дождя. Моё лицо заливало потом, в нос бил удушающий лошадиный запах. Я боялся почуять дух моего друга, ведь срок бальзамирования подходил к концу, и поэтому мне не терпелось поскорее похоронить его.

Его звали Неаполь Нойман. Плечом к плечу мы провели с ним немало кровопролитных боёв, и я многим был ему обязан. Он был человеком героической натуры, война для него ⸺ роман: его очаровывали жестокие бои, братские застолья, все потери и приобретения войны. Каждое мгновение он выглядел вдохновляюще. Я никогда не испытывал удовольствия от военной жизни и вообще был принуждён, как и многие, но Неаполь окрашивал не только мои, но и дни остальных наших товарищей, добавлял искорку жизни в окружающую нас пляску смерти, и я пообещал, что никогда не покину его. Если бы в моих силах было закрыть его тело своим и поймать смертельную пулю вместо него, то я бы не задумываясь сделал это.

Впереди показался высокий островерхий особняк. Яркими цветами он не отличался (да и вообще ⸺ цвета в нём практически не было), выглядел ветхим и брошенным, местами из фасада выскочили доски. Казалось, дом целиком погружён в тень.

Мне навстречу выбежала нерасчёсанная собака и бесчестно меня облаяла. На крыльце находились двое. Один из них, повыше, завидев меня, побежал навстречу, спотыкаясь через шаг. Второй не шевельнулся.

Тем, кто подбежал, оказался отец Неаполя. По его лицу текли слёзы, его усы были мокры, и, не обращая на меня ровно никакого внимания, он обнял гроб и зарыдал, отчаянно стуча кулаком, бился лбом и шаркал ногтями по крышке. Спокойно оплакать сына он не умел, то и дело пытался что-то сделать руками, но тут же опускал их, хотел встать, но не поднимался. Мне подумалось, что он вот-вот залезет к сыну в гроб.

Я похлопал его по плечу, взял за локоть, думал отвести, но тот не дался ⸺ сцена продолжалась долго. Во всё это время вторая фигура на крыльце не шевелилась, хоть я и умолял её взглядом что-нибудь предпринять.

Это была мать Неаполя. Она стояла твёрдо, словно дерево, и наблюдала. От радикального контраста между отцом и матерью мне стало досадно.

Чуть оправившись, отец повернулся и вцепился мне в руку.

⸺ Спасибо, что вернули мне моего мальчика, ⸺ и уткнулся головой мне в грудь, всхлипывая.

Я повёл его к крыльцу и усадил на лавочку ⸺ тот сразу расположился и лёг, закрыв лицо руками, как ребёнок.

⸺ Благодарю вас, ⸺ сказала мать как-то холодно. Это была низенькая и широкая женщина, с суровым лицом, сразу видно, что властная. ⸺ Сколько вы хотите?

Так и сказала, представьте себе! Её слова меня обескуражили, и я поначалу не нашёлся с ответом.

⸺ Я привёз Неаполя не ради денег, но по долгу дружбы.

Мой ответ, как подумалось мне, её устроил, но за её каменным лицом ничего нельзя было увидеть точно.

Я представился ей. Она, чуточку смягчившись, представилась в ответ, как бы делая милость, ⸺ София ⸺ и указала на мужа ⸺ Вильнюс. Я попытался завязать разговор, но то ли с досады, то ли с нескольких злобных дней в дороге я не мог найтись со словами, и вот не клеилось. Мы молча постояли и послушали постанывания Вильнюса и лай собаки на мою лошадь.

Вдруг София схватила меня за руку и провела в дом, в гостиную, где уже собралась остальная семья. В первую очередь моё внимание привлёк безногий старик, резво кружащийся на инвалидной коляске, что было очень необычно для человека преклонных лет.

В пышно обитом кресле сидел мужчина с тонкими длинными пальцами ⸺ только их я и мог разглядеть, так как он читал огромную газету, полностью его скрывавшую. Когда же он оставил её и подошёл ко мне, чтобы приветствоваться, я увидел чистую лысую голову, как речной камушек, тоненькое и высокое тело, нездоровое бледное лицо и огромные очки, которые, казалось, вот-вот ему нос раздавят.

На диване рукоделила не шибко красивая, но миловидная девушка, постеснявшаяся и в край раскрасневшаяся подойти и лишь отрывисто поклонившаяся мне, словно её за плечо щипнули.

Мы встали посреди гостиной, и я недоумённо посмотрел на Софию, ⸺ она чего-то ждала. Представила же она меня, когда в гостиную забежала собака ⸺ та самая, что облаяла меня и мою лошадь. Собака, довольно виляя хвостиком, в который затесались парочка репнёв, довольно виляя хвостиком, запрыгнула на диван к девушке и расположилась там так, прямо будто копируя её позу. Она же ахнула, увидев хвост, и принялась репни выдёргивать. Во всё это время старик продолжал кататься на коляске с каким-то диким улюлюканьем, что меня пугало. София прикрикнула на него и, когда тот успокоился, начала знакомство. Как выяснилось, старика звали Берлин; миловидную же девушку ⸺ Вена, а человека с газетой ⸺ Дрезден. Мне даже представили собаку! ⸺ Братислава.

Не успел я смутиться, как София, не теряя времени, приказала готовиться к погребению. Могила Неаполя стояла уже готовой и все только ждали его возвращения. Семейное кладбище находилось прямо за домом, совсем вблизи ⸺ выходя на террасу, ты утыкался в него носом. За кладбищем находились низенькие и угрюмые строения, как я понял, хозяйственные.

Церемония продлилась не более двадцати минут: погрузили гроб, закопали, протёрли надгробие, по виду самодельное (позже я узнал, что его сделал Дрезден). Гроб не вскрывали и покойника не разглядывали. Никто не плакал, кроме безутешного Вильнюса, но все выглядели мрачно, будто ждали неприятного гостя. Берлин был неугомон, кривлялся, как не самый умный ребёнок, голосил какие-то невнятные песни, окликивал печальную Вену и, когда та поворачивалась, старался встать на бедные обрубки, чем доводил её до слёз, ⸺ сам же при этом выглядел очень довольным собой.

Похороны, без лишних слов, меня поразили до глубины: я был напуган, обескуражен и совсем не знал, что делать и как ко всему относиться! В какой-то момент Вильнюс спрыгнул в могилу и сидел там и рыдал, пока не начали скидывать землю. Стоило мне отвернуться от безумной картины, которую рисовали Берлин с собакой, как мне открывался Дрезден, у открытой могилы читающий газету! Я положил уехать оттуда сразу после похорон, но как-то так получилось, что остался на ужин.

До ужина я просидел вместе с Дрезденом и Веной в гостиной. Дрезден всё время молчал и даже не переворачивал ни разу страниц. От Вены я ловил на себе любопытные взгляды исподтишка, поэтому мне показалось, что я интересен ей, но то ли от стеснительной натуры, то ли от ещё чего, завести с ней беседу у меня не вышло. От нечего делать я принялся рассматривать гостиную. Вообще, внутреннее содержание дома было вполне ухоженным и выделано даже с каким-то вкусом, что удивляло, вспоминая ветхость фасада. Моё внимание заняло фортепьяно, чистое от пыли, но видно, что на нём никто не играл ⸺ под клавиши даже кто-то совал орехи. На стенах висели душные пейзажи, на которые было трудно смотреть более минуты. Последним моим развлечением стали высокие часы с маятником, но не работающие, так что я, до такой степени отчаявшись, решил их починить.

Ужин проходил в не менее чудной обстановке. Дрезден за столом читал газету, и я ни разу не замечал, чтобы он притрагивался к еде, а между тем содержимое тарелки убавлялось. Вена старалась держаться прямо и строго, подражая матери, но была неуклюжа. Старик Берлин делал несуразные вещи с едой и смеялся, глядя на меня, отчего мне было некомфортно. Вильнюс пытался держаться достойно, но всё же плакал в тарелку, хоть и тихо. Братислава бегала под столом ⸺ я ощущал её ногами. Когда София отодвинула стул подле себя, на него тут же запрыгнула собака и принялась поедать прямо с тарелки! От негодования у меня даже вилка выронилась. Для меня было оскорбительным сидеть за одним столом с собакой, но я осёкся, вспомнив, в доме кого я нахожусь, и, сквозь силу, помирился с их обычаями.

София расспрашивала меня о себе и о войне, но я чувствовал, что обыкновенно они не ведут разговоров за столом, но было бы некрасиво молчать и не обращать внимания на гостя. Я рассказал им несколько любопытных анекдотов, поведал о боевых схватках, о Неаполе и других. Хоть я и видел, что меня никто, кроме Вены, не слушает, но рассказом я, признаюсь, увлёкся чересчур. Когда я рассказал о последних минутах Неаполя, Вильнюс залился плачем и как мячик выскочил из-за стола. Я и замолчал. Через минуту Дрезден отложил газету, обвёл окружающих скучным взглядом и, пожелав спокойной ночи, взял Вену за руку и с нею скрылся. Все встали и я за всеми.

На улице как некстати разыгрался дождь. София сказала, что ни в коем случае не отпустит гостя ⸺ да и не простого гостя, а практически друга семьи! ⸺ ни в коем случае не пустит меня под дождь, и предложила, скорее, потребовала, чтобы я остался на ночь. Представьте себе, какая ирония! Несколько дней на солнце, как в печи, и я только и делал, что молил о дожде ⸺ и домолился! Ну что ж, подумал я, одна ночь ещё ничего ⸺ её можно проспать.

Каково же было моё удивление, когда София провела меня в комнату покойного Неаполя! Она захлопнула дверь, оставив меня наедине.

«Неужели я проведу ночь в комнате ещё недавно почившего?» ⸺ так я вопрошал в ужасе.

Я принялся осваиваться и осматриваться. На столе лежали исписанные листки, подписанные самим Неаполем; меня поразило столь лёгкое отношение к памяти сына. Ради уважения к покойному я не стал читать его записи и положил их в стол.

Меня привлёк висевший на стене портрет Неаполя. Он восхитил меня поразительным сходством с настоящим, что остался ещё в моей памяти, так что я даже загрустил. Серые, но отнюдь не блеклые глаза ⸺ наоборот, они были настолько выразительны, что с ними можно было вести беседу. Длинные усы, которые, помню, торчали из-за карт в его руке, неопределённая улыбка ⸺ несколько печальная, но при этом как-то торжественна.

Таков был портрет ⸺ не тот, что на стене, но портрет Неаполя.

Внизу стояла подпись: Вильнюс Нойман.

И тут работа заиграла передо мной в совершенно ином свете. Каждый мазок показался полным крупной, неудержимо выплеснувшейся отцовской любовью. Неаполь очень выделялся на тусклом фоне ⸺ оказалось, это не фон тускл, а человек на портрете настолько ярок. Так возможно, и сын для отца являлся единственным источником света, способным освещать и греть.

Краска эта ⸺ кровь его, мелькнуло у меня. Мне стало неловко, что картина висит здесь, для меня, а не в гостиной для всех.

В печали я улёгся ко сну. Кровать оказалась жёсткой и слишком узкой, что страшно было поворачиваться, а подушки тонкие и колючие. Долгое время я не мог уснуть ⸺ мне мешал берлинов хохот и плач Вильнюса. В какой-то момент мне удалось забыться, но меня потревожил топот в коридоре.

Туда-сюда ходили не менее двадцати минут, словно что-то затевалось. Поднявшись, я приоткрыл дверь и увидел колышущиеся пучки огня. По лестнице с зажжённой свечой в зубах поднималась Братислава. Я испугался, что собака обожжёт себе морду или что-нибудь подожжёт, так что хотел было вырвать у неё из пасти эту свечу, но она шмыгнула мимо и забежала дальше по коридору в родительскую спальню. Дверь туда была открыта, и в коридор лился тёплый свет, пляшущий на стенах.

В следующую минуту мимо меня прошёл Вильнюс, утирая лицо платком, тоже с горящей свечой. Я подумал его остановить, но не решился. Я собрался заглянуть в спальню и уже подходил к двери, но что-то в темноте преградило мне путь. Передо мной выросла совершенно несообразная и гротескная фигура, и, присмотревшись, я узнал старика Берлина ⸺ он стоял на руках, и его обрубки качались у самого моего носа.

⸺ А-н, нельзя! Хе-хе!

Обрубки грозно двинулись на меня, явно желая загнать меня обратно в комнату. Я опасался получить ими в лицо и сделал шаг назад ⸺ он шагнул вперёд. Во мне поднялись страх и отвращение, но всего на миг ⸺ столь причудливая сцена побудила меня подумать, что я во сне. Я больно ущипнул себя, но никаких результатов это не дало, и я убедился, что сон намного крепче, чем я того ожидал. Поэтому я решил необходимостью последовать воле старика и лечь в кровать, чтобы проснуться. Пока я лежал в кровати, за дверью слышалось его хрипение ⸺ он остался сторожить. Сон мой был плох до самого утра.

Проснулся я разбитым и потухшим. Усталость исказила моё лицо, и София не дала мне уехать, приняв меня за больного, как бы я не упирался. Она принесла мне какой-то напиток и повелела выпить. На запах он оказался едким, а на вкус очень горьким. После она уложила меня в постель, но я не выдержал напора скуки и через десять минут вышел в коридор.

У лестницы был Берлин. Увидев меня, он широко улыбнулся, лизнул локоть и бросился вниз, шумно вопя и громыхая. Я испугался за умалишённого и подбежал к лестнице, но застал его внизу ухмыляющимся. Он показал мне фигу и укатил прочь.

Из двери вышла София и пригласила меня на завтрак, будто бы предвидя, что я выйду из комнаты.

Я обомлел, когда увидел округлённый живот Вены! Моя голова закружилась, ведь ещё вчера девушка не выражала никаких признаков беременности! Я сокрушённо обвёл взглядом всех в комнате (даже Братиславу), но не встретил ни одного беспокойного лица. Приметив моё затруднение, София вежливо пригласила меня сесть за стол и я сел. Берлин, увидев меня взволнованного, хохотал и хлопал по тарелке. Вена поглядывала на меня несколько пристыженно.

После завтрака я подсел к Вене в гостиной. Дрезден сидел в кресле напротив, но совсем не подавал никаких признаков жизни. Я попытался начать с ней разговор, в котором намеревался аккуратно подвести её к ответу на мучивший меня вопрос (задать его напрямую я не решался, так как был хорошо воспитан). Но, к сожалению, Вена смущалась, краснела, опускала голову, и разговор истощал себя.

В её голосе, в двух словечках, которые мне удалось из неё выдавить, я заметил глубокое сходство с голосом Неаполя, а в сереньких, как пасмурное облачко, глазах определялась та же тонкая чувствительность, отпечаток богатой мечтательности, в какую она давно была погружена. То же самое я видел и в глазах Неаполя. Что-то мне подсказывало, что она крепко была связана с ним ⸺ не столько кровно, сколько духовно. И, может быть, смущение, которое овладевало ей при виде меня, рождалось вовсе не из-за незнакомого гостя, а из-за близкого друга, товарища, с которым её горячо любимый брат делил тяжелейшие испытания и жил одной душой, как и она долгое время жила с Неаполем, а значит, должна была жить и со мной. Возможно, это-то явление близкого незнакомца и мешало нашему контакту.

Хоть разговор с ней и не состроился, но я убедился, что не обезумел: Вена ясно сознавала своё положение, и меня это чуточку приободрило.

Чтобы развеяться, я вышел на террасу, где, к несчастью, встретил Берлина. Он, взглянув на меня, хмыкнул и отвернулся. Но внезапно он вновь обратился ко мне, пролепетал какой-то стишок, окончив который громко расхохотался, после чего заговорил ⸺ заговорил такую страшную нелепицу, что хотелось свернуть себе уши. Он рассказал отвратительную историю про свиноматку, дослушать которую я не смог, так как в ужасе убрался оттуда прочь. Мои ноги тряслись, и я успокоился на кладбище, когда затих его дикий смех. Я обернулся, а он показал мне язык, ⸺ я же в ответ его проклял.

Шагая среди незамысловатых надгробий, я обнаружил интересную особенность: по всему, называть детей в честь городов было традицией у Нойманов. На надгробиях значились: Париж, Валенсия, Москва, Киев, Лион и т.д. На минуту мне стало жутко находиться среди могил городов.

Не желая возвращаться в дом, я ушёл в лес, где было так тихо и спокойно, что мимо меня ни один слепень не прожужжал, и где я приметил миловидный пруд. Искупавшись, я удобно устроился среди деревьев и проспал до вечера. Я бы проспал и до глубокой ночи, если не до утра, но меня разбудил Вильнюс ⸺ он искал меня на ужин. Хоть я и проголодался, но вновь присоединяться к Нойманам мне чрезвычайно не хотелось; но покорился.

Войдя в столовую, я поразился количеству блюд на столе. Главным блюдом посреди стола был дымящийся золотистый порось, которого окаймляли тарелки с вырезками с поджаренными сочными помидорами и сладким перцем, горы тушёной капусты и печёного картофеля, пирамиды горячих пирожков, внутри которых Бог знает чего наделано, большие куски тушёной рыбы, плавающей в соку, невероятно мягкой, что и вилкой не поддеть ⸺ разваливается. Далее стояли нескончаемые миски с салатами, куриными, мясными, с огурцами и помидорами, с грибами и чесноком, с рыбой в сметане, с яйцом и свёклой. И подле их всех стояли тарелочки с мёдом, в котором плавали лесные орехи; из мёда торчали куски хлеба, чтобы удобно было брать и вкусно кушать. Надо всем этим возвышались, как заставы, графины с компотами и крепким квасом.

⸺ Сегодня особенный день! ⸺ огласила София. ⸺ Сегодня жизнь восторжествует над смертью и в этом повинна ты, Веночка, любимая моя дочь!

Вена раскраснелась и попыталась накрыть набухший живот скатертью; дедушка же ⸺ хрясь! ⸺ разбил бокал об пол. Дрезден, пошуршав газетой, нежно похлопал жену по ручке. Вильнюс смотрел на дочь полными слёз глазами, но не тех горьких слёз, какими он оплакивал сына ⸺ другими. Братислава громко гавкнула, что я вздрогнул.

Из-за дурной истории старика я не мог притронуться к поросёнку и несколько замешкался. Берлин пришёл в исступление и засмеялся с полным ртом, ⸺ к концу смеха его рот остался пуст. Я потянулся к рыбе, но старик резко осадил меня.

⸺ Не трожь! Сноха никак не умеет готовить рыбу.

⸺ Не несите чепухи, Берлин, рыба прекрасна.

⸺ А я говорю ⸺ не умешь, не умешь! Вот жёнушка моя, коту её под хвост, умела. Объешься, лопается пузо ⸺ а всё равно ещё тянешься. На рыбалку вместе ходили, ловили, она-то и готовила. Жалко, что без меня тогда на пруд пошла ⸺ потонула зря, карга старая.

Очевидно, имелся в виду тот пруд, в котором я искупался. Меня помутило, и я отложил рыбу, решив дождаться, пока все не разойдутся.

⸺ Жалко матушку Валенсию… ⸺ захныкал Вильнюс.

Внезапно в меня прилетела рыбная кость. Берлин ещё раз бросил её и захрипел, пуская слюни. Я не выдержал.

⸺Неужели вы не замечаете его сумасбродства! ⸺ закричал я.

Все оглянулись на меня ⸺ даже Дрезден одним глазом выглянул из-под газеты. Старик сделал гримасу удивлённую и вовсе ни в чём неповинную.

⸺ Вы не замечаете, что он спятил? Его рассказы, его поведение…

⸺ Наш дедушка, конечно, странен, но примите во внимание его возраст. И неприлично кричать за столом…

Я хотел возразить, что этот старик ⸺ не плачущий младенец, чтобы его игнорировать, но тут вскричал сам Берлин.

⸺ Возраст! Ах ты, старуха, матка пустая! Возраст! Мне восемьдесят семь, а не девяносто. Каков возраст, а? Разве возраст позволил бы мне сделать так!

Упёршись руками в стол, в блюдо, он поднялся и встал на руки; обрубки возвышались над всеми. Он зашагал по столу, давя и опрокидывая каждое блюдо на пути: тарелки гремели, стаканы звенели, блюда смешивались и чавкали, а Берлин хохотал.

⸺ Каков возраст, а! Ну возраст, да? Скажет тут!

⸺ Берлин, быстро прекратите! Перед гостем-то.

⸺ Папа!

⸺ Господи, Берлин, опять…

⸺ Ну дедушка!

⸺ Гав!

Я убежал из-за стола и немедленно поднялся в комнату Неаполя, где заперся. Снизу ещё долго доносились ругань и моления. Вышагивая по комнате, я понял, что не могу более здесь находиться. Мои мысли плутали и путались, всё спотыкались; у меня начала кружится голова.

В этот момент в дверь постучала София и спросила, всё ли со мной в порядке. Я ответил, что всё в порядке, но на ужин не вернусь, и вообще я покидаю их и прошу приготовить мою лошадь. София явно была недовольна, но удалилась.

Ещё не начав приготовляться, я, глубоко вздохнув, задался вопросом: как благородный Неаполь мог являться частью этого жуткого и невыносимого общества? Я никак не мог свыкнуться с мыслью, что в нём текла та же кровь, что и в этих людях.

Я открыл ящик стола и заглянул в его записи. Моё любопытство было необычным, наверное, я искал что-то, чтобы убедиться.

Большая часть записей составляли дневники будних дней, описывающие одно и то же безумие в доме Нойманов. Помимо этого Неаполь писал очень красивые стихи, парочку которых я даже выучил наизусть ⸺ в них отчётливо виделся дух того Неаполя, которого я любил.

Но вот самое главное: мне попалась запись, сделанная Неаполем перед самой отправкой, и, читая её, я невольно содрогнулся.

«20 октября.

Сегодня пришёл человек с повозкой, чтобы забрать меня с собой. Даже не сознавая, кто он и что он, я готов разрыдаться от необыкновенного счастья, что наконец-то покину этот дом! Сейчас мать беседует с ним строго, по-своему, но он отвечает ей лишь: «С этим не ко мне» ⸺ и я благодарен ему. Отец мой рыдает перед ним, умоляя оставить меня. Мне за него нестерпимо стыдно. Братислава попыталась того укусить, но человек осадил её дубиной и та теперь сторонится его. Дрезден был совершенно равнодушен ⸺ как он мне ненавистен! Человек хотел взять и его, но признал слабоумным, так как тот не реагировал на его вопросы и выглядел болезненно. Мои вещи собраны, я пишу и не могу более сдерживать себя, чтобы не запрыгнуть в спасительную повозку и с превеликим блаженством, от которого не удержать мне слёз, навсегда покину этот дом и этих людей, которых страшно называть своими родичами. Я освободился и направлен в будущее, о котором мог только жалобно грезить в этих угнетающих стенах.

Вена! Господь будет милостив к нам! Я обязательно вернусь и увезу тебя отсюда. Клянусь!

Я люблю тебя всем сердцем глубочайше!

Твой Неаполь»

Я оцепенел, дочитав. Оказалось, что, вернув его тело домой, я совершил ужасную ошибку. Моя вина в том, что теперь душа Неаполя навеки останется среди умалишённых. Уверенность, что Неаполь предпочёл бы лучше остаться лежать на поле боя, чем вернуться обратно, и вместе с этим горечь захватили меня. Я выронил записку и упал на колени.

⸺ Я всё исправлю!

Мой рассудок действительно несколько помутился от пребывания в доме Нойманов, потому как единственный способ искупить совершённое мной, что пришёл мне на ум ⸺ этой же ночью раскопать могилу друга и увезти его как можно дальше отсюда.

Я сообщил Софие, что передумал и уеду утром, лёг в кровать одетый и стал ждать глубокой ночи. Внизу всё затихло, все разошлись по спальням. Мысли и чувства задвигались во мне, словно рой муравьёв, и я отчаянно отбивался от них.

Через несколько часов я подошёл к двери и прислушался ⸺ было тихо; выглянул в коридор ⸺ было пусто. Я взял фонарь, найденный мной в вещах Неаполя, и зажёг его.

Я старался структурировать свои последующие действия, что было сложно из-за головной боли, но тут в коридоре раздались шаги и остановились у моей двери. Если бы я не потушил вовремя свет, его непременно заметили бы. Я засопел, как сопят во сне, не отрывая взгляда от двери. За ней простояли с минуту и ушли дальше по коридору.

Мой план оказался под угрозой неисполнения. Могло случиться, что тело Неаполя останется здесь, если ночные хождения, подобные прошлой ночи, повторятся. Но я твёрдо вознамерился увезти его, и если не хитростью, то силой. Из головы никак не выходил образ лежащего в повозке пистолета.

К сожалению, прошлая ночь повторилась: по коридору ходили и носили свечи. И тут я понял: Вена! Мой друг клялся забрать её отсюда, так что моим долгом было исполнить клятву за него.

Я ждал, когда всё утихнет, но хождения не прекращались: скрипели половицы и стучали каблуки, точно поезда.

Внезапно раздался оглушительный, пронзительный вопль ⸺ кричала Вена! Вместе с её криком доносились пугающие, необъяснимые звуки.

Зажегши фонарь, я выскочил в коридор. Звуки шли из родительской спальни, где, судя по свету горящих свечей, собрались все. Не в силах более выносить ужасного крика, я собрался ворваться туда с кулаками, думая, что её мучают, но тут до меня дошло: роды!

Я заглянул в комнату и увидел невообразимое.

Истощённая Вена лежала на кровати ⸺ София согнулась перед её ногами. Дрезден с газетой сидел подле Вены и поглаживал её по руке. Братислава бегала по комнате и заливалась радостным лаем, за ней же вдогонку бегал Берлин на руках, хрипя и смеясь. Вильнюс впервые выглядел счастливым: он прыгал на месте и вертелся, хлопал в ладоши и плакал, давясь перекошенной улыбкой.

⸺ Скорее! Ура! Ура! Да!

⸺ Вот он, ⸺ говорила София, вытаскивая дитя, ⸺ умница Вена! Вот он.

⸺ Ура! Спасибо, спасибо!

София качала на руках младенца. Тот не плакал и вёл себя крайне прилично и тихо, в отличие от остальных. Он взглянул на меня маленькими серенькими глазками, и я ужаснулся. В его глазках сияло мучительное отчаяние, а его губы, прямо под длинными закрученными усами, искривились в глубочайшем несчастье.

Вильнюс принял ребёнка от Софии и закричал:

⸺ Ах-ха-хах! Да! Ура! Да, да! Неаполь, мой Неаполь!

Не знаю, из моей ли груди вырвался тот кошмарный вопль, или из груди ребёнка, но он долго стоял в моих ушах, и я ничего больше не слышал, кроме него.

Я не помню того, как оседлал свою лошадь и покинул тот дом ⸺ сознание вернулось ко мне только днём. Я лежал посреди поля, моя лошадь паслась, ноги нестерпимо болели и дрожали руки. Осмотревшись кругом, я не нашёл повозки, с которой сюда приехал, и понял, что в исступлённой спешке совсем позабыл о ней. Меня кусали воспоминания о прошедшей ночи, об их семействе и бедном ребёнке. Я долго провёл времени на поле, но так и не набрался духу вернуться в дом Нойманов.

Вот поэтому, господа офицеры, я без повозочки-то и воротился. Прошу вас понять и строго не судить!