Мне что-то приснилось

Глава 1

Раньше я частенько участвовал в спорах о том, на чём стоит наша цивилизация. В смутные периоды эта тема неизбежно становится популярной. В качестве фундамента, как правило, предлагают основательные, глубокие вещи: римское право, Библию, инстинкт самосохранения. Когда выбираешь такую точку зрения, то собственно, защищать её не очень интересно, даже если ты и прав. На твоей стороне сотни человеческих поколений, уходящих в глубину веков, история, мрамор и колонны. Выдвигая подобные аргументы, ты словно бы с усилием передвигаешь по очень старой гранитной шахматной доске фигуры, означая каждое перемещение неизбежным гулким ударом.

Меня нельзя обвинить в неуважении к прошлому — я сделал его своей работой. Но мне кажется, что выбирая такие слова, как «фундамент», «основание», «основы», мы слишком уж горделиво считаем всё, что у нас сейчас есть, чем-то серьёзным. Если отмотать ленту времени на какие-то три-четыре тысячи лет, то невольно придётся задуматься о том, как быстро мы прошли путь от поклонения кровавым божествам и жертвоприношений к органической химии и телемедицине — и сколь прочно достигаемое такой скоростью благосостояние.

Я бы искал истоки нашей удачи в чём-то весьма мимолётном, но в то же время более глубоком, чем таблички с законами или изобретении письменности. Наша душа таит в себе очень странные для внешнего наблюдателя особенности, которые, впрочем, не мешают нам шагать всё дальше по планете, обмениваться идеями и жить — что уж тут говорить, всё уютнее и комфортнее.

Одной из таких особенностей, притягивающих как философов, так и нейробиологов является непостоянство нашей памяти. В детстве мы можем цитировать книгу наизусть, только поглядев её, или, что уж совершенно невозможно представить себе человеку зрелому — способны воспроизвести всю прошедшую неделю, день в день.

С возрастом это уходит. Остаётся неуверенность, неопределённость, которую мы стремимся изничтожить, фиксируя происходящее на бумаге, магнитной ленте, кварцевом диске и Бог его знает, что ещё сейчас придумывают в наших лабораториях. Но неуверенность остаётся: улыбнулась ли мне она? Помню ли я лицо своего друга? Было ли это всё на самом деле, или же я просто был так впечатлён поэзией, что в моей голове отложился более яркий образ, чем те, которыми скупо одаривает нас обычная жизнь?

Это вечное метание дало нам те жуткие истории, которые даже не рассказывали, а изображали звуками и жестами наши пещерные пращуры, остерегающие своих соплеменников от мрачных расщелин, в которых таится неведомое и опасное. Так родились истории. Так родились мысли. Так родилось воображение. Моя гипотеза может показаться умозрительной, но вдумайтесь — за десятки тысяч лет сгниёт любой материальный остов, а абстрактные физические константы, описывающие процессы, делающие существование нашего мира возможным, будут хладно пребывать в нём до конца: давать вечную пищу может лишь что-то вечно двигающееся, перемещающееся. Одним словом — живое.

Моё детство происходило в тех самых смутных временах, когда из каждого угла призывали и грозились, готовились к концу света (верный признак, что оного не произойдёт), объясняли другим и объясняли других. Не припомню ни одной самой радикальной или глупой идеи, у которой не было бы поддержки. Творческие люди вспоминают это с удовольствием. В моём кругу почти каждый успел запустить какой-нибудь проектик в театре, печати или даже на телевидении. Кто-то из них в результате остался без гроша, кто-то разбогател, но каждый вытянул свой шанс сделать что-то такое, что хотел сделать всегда. Без цензуры, без правил, без предыстории.

И речь вовсе не шла о чём-то непристойном или преступном: законы жанра карают намного суровее уголовных, выглаживая саму память о неудачнике не только из жизни — но и из воспоминаний.

Рассекречивание имело не только военное и политическое значение. Так, сильнее всего на моих соотечественников повлияло знание о том, что секреты были не только у нас. Но их рассекречивание проходило в форме шоу, а не исповеди. Я любил смотреть эти передачи, переводившиеся и приходившие нам по каким-то причинам быстрее, чем это происходит сейчас. Исправно, каждую пятницу, в 21:20, я с нетерпением включал телевизор и усаживался перед ним поближе — антенны у нас не было, а раз дом стоял в низине, то даже основные каналы принимались плохо, так что иной раз приходилось слегка стукнуть по боку телевизора, чтобы рябь мелькнула и прошла.

В ту неделю и тот вечер я порядком устал, намаявшись в школе — к тому же на следующий день нужно было опять идти на уроки, что, конечно, не давало возможности расслабиться совсем беззаботно.

Однако передача на сей раз была уж очень любопытной. Обычно в ней рассказывали про ракеты, шпионское оружие, боевые лазеры и всё прочее, что будоражило мою душу так, что на уроках рисования я вводил учительницу в отчаяние не только набросками, но и неуёмным желанием рассказать всем, какие именно бластеры могли бы быть у военных, если бы только удалось сделать мощные батарейки.

Сейчас же вместо гостей с привычной выправкой и сединой в висках перед камерой сидели два парня, которые уж никак не походили на армейских. Они были… обычными парнями в очках и рубашках, похожими на инженеров или учёных из соседнего НИИ, мимо которого я часто проходил, возвращаясь из школы. И они улыбались, оживлённо рассказывая про то, как проект, которым они занимались совсем недавно из чистого любопытства, был крайне быстро взят под надзор военными, а затем столь же быстро закрыт, когда стало ясно, что нельзя заниматься серьёзными делами с людьми, которые пытаются знакомиться с девушками в баре, используя для этого футболку с надписью «ПРИВЕТ, ДЕТКА, Я СЕКРЕТНЫЙ АГЕНТ», да ещё и увешиваясь при этом самодельными наградами. Собственно, как я смутно понял, именно последний факт особенно разозлил начальство. Гривс и Найджел просто ухахатывались, вспоминая как заявились на секретную конференцию, позвякивая от веса колодок и медалей причудливой формы. Переводчик отставал от аудиодорожки, и мне хорошо было слышно, как на самом деле звучат голоса этих чудаков. Они были радостными.

В очередной раз расхохотавшись, ведущий наконец спросил:

- Ребята, а всё-таки: чем вы занимались семь месяцев в военной лаборатории, кроме как того, что доводили до белого каления наших защитников и пили кофе в неограниченных количествах? Простите, что спрашиваю напрямую, но ведь если бы у вас что-то получилось, то вряд ли бы вы тут оказались, так? Наша передача в известном смысле — это кладбище странных идей, которые засекречивать просто уже нет смысла, так как они провалились, да и противника, которого они могли бы хоть как-то заинтересовать, уже попросту нет.

Найджел, высокий тип с кудрявыми волосами, чуть посерьёзнел, прекратил смеяться, но когда он вновь начал говорить, полуулыбка вернулась на его лицо:

- Честно говоря, мы просто слишком много читали фантастики, чтобы не попробовать удовлетворить свои детские фантазии за государственный счёт. Годилась любая идея, но особенно их заинтересовали наши заготовки по управлению снами и памятью.

Он предостерегающе выставил ладонь вперёд, прерывая вопрос ведущего:

- Никаких наркотиков и прочей дряни! Мы с Гривзом повидали достаточно таких типов, которые начинали со слов о расширении сознания, а заканчивали жизнь в психушке, верно?

Гривз, лысоватый, полный и жизнерадостный, угукнул и добавил:

- Это точно. Тем более после 60-х финансирование по этой теме получить вообще очень сложно, даже если ты заявляешь, что придумал лекарство от СПИДа, чумы и гонореи в придачу.

Он не удержался и снова фыркнул. Я прислонился головой к стене, улыбнулся вместе с ним, зевнул и рассеяно стал обдумывать шансы прогулять завтра школу, сказавшись больным. Смотреть на ребят было приятно, однако отсутствие взрывов и графиков, ранее сопровождавших каждый выпуск, несколько удручало. Отвлёкшись на мысли, я вдруг понял, что речь идёт уже о чём-то более интересном. Гривз вдохновлённо что-то рисовал на доске, изредка прерываемый репликой Найджела, которые почему-то не переводили. На доске возникали геометрические фигуры, фрагменты чешуи, листьев и чего-то ещё. Найджел, косясь на доску, продолжал рассказывать:

-…это звучит глупо, да и получилось глупо, но нам казалось, что из этого что-то выйдет. В детстве нам очень понравился комикс, в котором суперагент отправляется в прошлое, и убирает не только одну линию реальности, в которой рождается злодей его эпохи, но переправляет ткань настолько вдумчиво и серьёзно, что на место плохого парня не приходит другой плохой парень с точно такими же намерениями. Он очень круто! Знает кучу языков, включая древние и волшебные, находит со всеми общий язык, легко становится то вождём, то царём. Но вот однажды ему пришлось забраться так далеко в прошлое, что все его навыки никуда не годились, так как племя каннибалов давно голодало. Кое-как перебив дикарей, он направился к шаману — а точнее тем, кого потом станут называть шаманами, так как именно в нём скрывался мерзавец, когда тот вдруг развернул перед ним шкуру с каким-то искажённым изображением паука. Ну тут нашего героя одолел такой страх, что он поскакал к себе во время, залечивать поражение таблетками и алкоголем. Ну, по сюжету оказалось, что именно так выглядит ядовитый паук, когда вы открываете глаза, и видите его перед собой, а далёкий предок героя как раз происходил из тех мест, в которых эти пауки водились… ну, вы поняли, дальше там было неинтересно, но идея мне запомнилась.

Ведущий хмыкнул:

- Генетическая память?

Гривз, закончив покрывать доску фигурами, кивнул и сел. Помолчав, он заговорил:

- Мы пытались подобрать такие образы, которые бы на интуитивном уровне отпугивали бы наших солдат от опасности, например, при работе с взрывчаткой, или же инстинктивно заставляли бы их отводить взгляд от надписи «Совершенно секретно». Или же заставляли бы более активно запоминать местность… К сожалению, сама теория здесь довольно шаткая. Но дело не только в этом. Мы пытались использовать природные сюжеты, ведь это на очень глубоком уровне говорит нам об опасности или безопасности того или иного окружения, и задаёт настроение. Но проблема оказалась сложнее, чем мы ожидали — даже без учёта, гм, невнятного научного статуса нашей гипотезы. Во-первых, ясно, что предки каждого человека жили в очень разных окружениях. Сложно напугать пауками того, чьи прапрапра… в течение десятков поколений употребляли этих самых пауков в качестве лакомства, или же лекарства. Универсальные образы, увы, подобрать почти не удалось. Во-вторых… с подбадриванием почти ничего не вышло. Увы, но люди пугаются намного более охотнее, чем собираются с духом…

Найджел тут же подхватил друга:

- …в конце концов мы довели одного заслуженного офицера демонстрацией ползающих клещей до нервной чесотки, что и стало последней каплей.

В студии на какое-то время воцарилась тишина. Я напряжённо почесался, задумавшись, что и у зимы есть кое-какие плюсы.

Ведущий задумчиво протянул:

- Да… то есть идея из комикса про супергероев не подошла для того, чтобы заставить солдат исправно читать устав, а не заигрывать с девчонками на посту — что б могло пойти не так?

Гривз издал смешок, но в нём уже не было той расслабленности, которая была в самом начале, а Найджел и вовсе молчал, уставившись на доску.

Спохватившись, ведущий быстро взглянул на часы и заметил:

- Ребята, время на исходе, так что я задам последний вопрос, и мы попрощаемся с нашими зрителями. Найджел, а что это за символ вон в том правом углу? Он не похож ни на животное, ни на насекомое, ни на растение. Что-то супергеройское?

Найджел даже не прореагировал на подколку, но, помедлив, ответил:

- Видите ли, хотя живой мир везде разный, но одинаковы сами люди и их анатомия. Черепа находятся на знаках опасности и до сих пор. Нам удалось поиграть с формой глаза так, что после двухнедельного привыкания к этому рисунку любой новичок шарахался от него, едва различив очертания. Проблема была в том, что это скорее раздражало и угнетало его.

Камера навелась на меловой след: глазное яблоко в окружении странно изогнутой линии века.

Гривз слегка поморщился, но всё-таки добавил:

- Знаете, если пялиться на череп, то приятного в этом мало, если ты не врач, или не фетишист (кажется, к нему возвращалось былое настроение). А тут у пары человек возникло ощущение, как там, Найджел?

Найджел вяло отозвался:

- «Неминуемой опасности, ждущей субъекта в будущем». Или попросту — худшее впереди.

Гривз вздохнул и заметил:

- Военные оказались людьми слишком суеверными. Сказали нам, что если солдат ждёт беды, так и попадёт в неё. Зачем им это надо? Да и честно говоря, доказательная база у нас со всеми этими экспериментами была слабовата. Но зато, — он подмигнул Найджелу, а тот ему, — мы поработали с таким оборудованием, аналоги которого появились на рынке лет эдак через восемь спустя. Так что когда сфера игроиндустрии стала развиваться, нам это очень помогло.

Окончательно оттаяв, Найджел довольно ухмыльнулся:

- Да и военные этим продолжают интересоваться. Так что ждите нас лет через десять, когда мы ещё что-нибудь провалим.

Ведущий наскоро попрощался со всеми. Пошла заставка, под которую я уже совсем заснул.

По неведомой причине я почти дословно запомнил эту передачу, несмотря на дремоту. Позднее я пытался найти этот эпизод, но ничего не вышло. Зарубежные архивы обрывались за год до примерного времени просмотра, а у нас записи этой передачи не велись. В конце концов я решил, что моё подсознание могло и выдумать эту историю. Слишком уж странный был выпуск. Так, начитался чего-то по теме, перепутал с историей, которую слышал в детстве ещё раньше, а один из участников и вовсе был похож на актёра из популярного тогда сериала.

Но недавно, когда в одной компании я вновь услышал слова «генетическая память», то передача вспомнилась снова. Правда, на сей раз я фыркнул и засмеялся уже сам, думая про боевого офицера с типичной квадратной челюстью, внезапно начавшего почёсываться. Вспомнил я и рисунок с глазом. Честно говоря, он был неприятным даже и в двухмерном формате. А уж если сделать из него анимированную заставку… Поморщившись, я встал, нашёл удобный предлог и отправился домой.

Для начала я, конечно же, попробовал нарисовать этот проклятый глаз. Получилось, разумеется, плохо, так как я почти не умею рисовать. Но даже такой набросок, мягко говоря, не поднимал мне настроение. Подумав, я запустил 3D-редактор и придал рисунку объём, благо, с современными технологиями это достаточно просто. Продолжая крутить и растягивать глазное яблоко, я рассеяно думал о том, смогли бы Найджел и Гривз сделать образы более убедительными, если бы у них было современное оборудование и возможности… интересно, чем эта парочка сейчас занимается? Впрочем, мне пришлось поймать себя на мысли о том, что вся передача мне приснилась, и тут же я понял, что на меня кто-то смотрит. Бессознательно я придал этому символу какую-то особо неприятную форму. Тонкие нити жидкости соединяли сплюснутое, но узнаваемое глазное яблоко со скрученной кожаной веревочкой век, внутри которых не было ничего. Остолбенев, я наблюдал за тем, как моё сознание раздвоилось. Рациональных причин испытывать такой животный страх, который я испытывал сейчас, не было. И всё же я чувствовал, что нечто зловещее непременно случится. Дрожащей рукой я попытался выключить компьютер, почувствовал щелчок, но — ничего не произошло. Я встал, попробовал зажечь лампу, но ничего не произошло. Продолжив перебирать все домашние приборы, я добрался до фонарика. Он ответил на нажатие тьмой, подобной той, что сгустилась в пустом пространстве глаза.

Вскочив, я кинулся прочь из тёмной квартиры. Когда дверь закрылась за мной, фонарик, машинально зажатый мною в руке, загорелся. Недоверчиво посмотрев на него, я осторожно зашёл в свою прихожую. Свет потух. Я повторил операцию несколько раз, пока не понял, что всё связано со мной и только со мной: глаз заметил именно меня, своего автора.

Вдруг экран компьютера замерцал, а лампа зажглась. Переведя дух, я вернулся к щёлканью выключателями. Всё работало исправно, и мне казалось, что мне всё это приснилось. Я не смог обнаружить следов файла рисунка на компьютере, какие бы программы не использовал. Но я знаю одно — я дал этому символу воплотиться. Худшее впереди.