МКН. Озорник 2. Охота на БОБРА

Глава 1

Справедливости не существует. Я понял это не в тот момент, когда проиграл все свои деньги, залез в долги и чуть не покончил с собой, — тогда я всё ещё верил, что мир мне должен. Я понял это позже, когда я выиграл.

Будучи игроком, я старался и напрягался изо всех сил. Но выиграл я только тогда, когда кто-то другой, сильный, обратил на меня внимание. Он-то и сделал так, что не выиграть стало невозможно. В тот самый момент мне стало ясно: нет никаких весов, незримо управляющих миром. Нет ни судьбы. Ни справедливости.

Сила правит миром. А зло вознаграждается. Так же исправно, как всходит солнце.

* * *

Игры окончились. Я выкупил свою рамку с коллекционными крестиками, которую продал в момент своего крушения. Позвонил тому коллекционеру (его номер чудом остался у меня в телефоне). Предложил ему цену, которую он мне тогда заплатил. Коллекционер сразу же отказал. Понимаю. В тот раз он просто воспользовался моим состоянием. И теперь не собирался продешевить. Что ж. Я предложил ему цену вдвое больше от реальной цены. Он снова отказал. В этот раз немного замявшись. Тогда я предложил ему впятеро. Он сразу же согласился.

Деньги правят миром. Я слушал, как барыга набивает цену, и чувствовал что-то вроде нежности к нему. Он думал, что грабит меня. Не знал, что грабить меня, в общем-то, бесполезно. Деньги вновь стали для меня фантиками — а фантик стоит ровно столько, сколько ты сам желаешь. Сегодня на нём написано десять. А завтра будет написано пятьдесят. А может и сто. Какая разница? Цифра — это лишь мимолётное настроение, что нарисовано на бумажке. Когда-то подобная мысль сводила меня с ума. Сейчас же — стала реальностью.

В пять раз дешевле продал. В пять раз дороже - купил. Вообще не проблема.

* * *

Я всё ещё захожу в приложение Озорник. Конечно, не для игры. Я хожу туда за зарплатой. Просто вписываю в окошка чата поддержки нужную мне сумму. Любую. Скажем, ту, что нужна мне на неделю. И через пару секунд эта сумма падает мне на счёт как «выигрыш». Надёжный, уверенный выигрыш, с фейерверком на весь экран. С чеком о ставке в матче. И с надписью «СПОЙМАЛ УДАЧУ!».

Я ничего не ловил. Я просто стою у кассы. Никакой ставки, никакого матча, никакого «вот-вот зайдёт». Озорник просто засчитывает мне выигрыш. Без игры. Потому что я — свой.

Первое время я всё ждал подвоха. Думал: сейчас даст, а после отберёт всё обратно. Не отобрал. Ему не нужны деньги. Он же сказал, чем он на самом деле питается. Деньги для него — просто фантики. Бумажки. Теперь и для меня тоже. Теперь мы, можно сказать, родня. Просто он ест. А я стою рядом и подаю ему салфетку. Я — верный пёс, что охраняет покой хозяина.

А почему бы и нет? Это хорошая работа. Меня признали. Я нашёл своё место в жизни.

Однажды я ввел в окошко сумму, которую не заработал бы и за несколько лет. Так. Из чистого озорства. Дай, думаю, посмотрю, что выкинет мой хозяин. Ведь не заплатит же. Заблокирует счёт, как сделала это золотая рыбка с наглой старухой из сказки? Или начнёт оправдываться? Дескать, я не могу платить тебе столько? “Бензин нынче дорог” и что-то в таком духе?

Но… Ничего не произошло. Деньги исправно упали на мою карту. Я хотел положить их в банк. Старая привычка что-то припрятать. На всякий случай. На чёрный день. Как хомяк. Но решил, что пытаться обезопасить себя таким способом просто глупо. Я взял сумму, нужную мне на жизнь. А остальное отправил в фонд помощи бездомным животным. Анонимно. В отличие от этих животных, у меня уже есть свой дом. И есть свой хозяин.

Теперь я не отличаю будни от выходных. Для меня есть только время «до звонка хозяина» и «после звонка». Озорник оказался сносным работодателем и не перегружает меня. Так что свободного времени хватает.

Сейчас моя основная работа - писать честные истории про игры и ставки. Важно ничего не выдумывать. Такие истории популярны. Их обычно хорошо комментируют. «Спасибо, что предупредил, брат!». Они не знают, что это не предупреждение. Это витрина Озорника.

Мой холодильник сейчас и полон и пуст одновременно. Такой себе "холодильник Шрёдингера" :) Денег на любую прихоть — сколько угодно. А я беру всё ту же гречку, рис, макароны. Если в твоём доме есть сливочное масло, сыр и овощи — можно вкусно всё приготовить. Будет не хуже, чем в ресторане. По ресторанам я не хожу. Не хочу.

Теперь я не спрашиваю себя, зачем встаю по утрам. Жизнь удалась. Я нашёл себя.

Но стоило так подумать. Стоило прочувствовать наконец всё это и блаженно расслабиться — хозяин позвал меня.

И сообщил, что заболел.

* * *

Хозяин говорил со мной, как всегда, из ниоткуда.

Это не удивительно. Ведь у него же нет тела. По крайней мере, я ни разу не видел его, если не считать то граффити в парадном, куда я вошёл для своей последней игры, да ещё логотип его приложения.

Он говорил отовсюду: из динамика телефона, из телевизора, из-за окна. Из моих собственных зубов, когда я сжимаю челюсть. И всё же, как правило, он звонил. А я, по-привычке, брал телефон.

В трубке всегда звучал голос доброго дядюшки, словно бы прячущего конфету за спиной. Весёлый, дородный, с шуткой и прибауткой под каждым словом.

— Здарова, Anri! — сказал он.

Озорник звал меня на свой лад, Anri. За его «здарова» всегда тянулся хвост: «Здарова, чемпион, споймал ли ты сегодня свою удачу за хвостик?» А тут — просто «здарова». Я стоял с телефоном в руке и вслушивался.

Голос был тусклый. Будто садилась батарея. Словно бы кто-то отвернул невидимую ручку громкости не на звуке, а на самой жизни в нём.

— Что-то случилось? — спросил я.

— Дела, брат, дела, — попытался вымученно хохотнуть он. — Но ты присядь. И правда, есть один разговор.

Я сел. Хозяин никогда не говорил «присядь». Хозяин порхал, сыпал, тараторил — он был весельем, самой сутью веселья. Летучим озорным веществом. Сегодня в его голосе сквозила усталость. Тяжёлая, старческая. Из тех, что не проходит после сна. Мне стало не по себе.

— Есть у меня, Anri, одна проблемка, — сказал он безо всякой прелюдии. — Проблемка, скажу тебе, весьма дурацкая. Стыдно и говорить, право слово.

— Я весь внимание, — услужливо проговорил я.

— Да вот, какой-то… — он запнулся, подбирая слово, будто оно было невкусным, — …какой-то БОБЁР завёлся. Чёрт знает что такое.

— Кто?

— Да программа. Машинка. Ходит в моё приложение, ставит вместо людей. — Он говорил с досадой, брезгливо, как о тараканах на кухне. — Обычно как? Человек приходит ко мне сам. Ножками. Сам ставит, сам подсчитывает, сам злится на свой же проигрыш. С этого я и кормился. Победами. И поражениями. А сейчас… штуковина эта появилась. Человек её скачивает, устанавливает. И она ставит заместо человека. Льёт ставку сама по себе. Ровно. Холодно. Без огонька. Человека словно и нет за экраном. Сунул монетку в машинку и спит. А машинка знай себе тикает.

— Так разве это проблема? Пускай себе ставит. У тебя же всё равно недовес. 15% с каждой ставки твои. Ты всё равно в выигрыше, как не крути.

— «Пусть ставит», — передразнил он кисло. — Ты не понял. Эта машинка понемногу выигрывает. Не всегда, не по-крупному — по копеечке, по грошику, но всегда вперёд. А раз выигрывает — она становится популярной. Её начали ЗАМЕЧАТЬ. И знаешь, что хуже всего? У машинки нет дрожи. Она сожрала весь азарт, Anri. Выела досуха. Там, где раньше был шведский стол, теперь — ничего. Я подхожу к столу, а там — пусто. Кормиться нечем.

И тут я и понял, откуда взялась его усталость. Он не жаловался на убытки. Он был голоден.

— В моих конторах появилась дыра, — продолжал он тише. — приложение Озорник, дочерние букмекеры Озор-Бет, Озор-Плей и Пари Тайм. Вся моя весёлая ярмарка …засбоила. Нет... Прибыли ещё много. Моим людям хватает. Но я-то не деньгами живу! Люди приходят. Приложение устанавливают. Ставки ставят. И уходят. Пустые. Равнодушные. А там за стеклом… я. Понимаешь? Не то, чтоб дыра большая. Но мне мои клиенты УЖЕ недодают… А что будет дальше?

— Так найди его, — сказал я. — Ты же… ну, ты же это … хозяин. Найди, кто этого БОБРА создал — да и взыщи с него. Разве это проблема?

Он помолчал. И в этом молчании было что-то сильнее слов — такого я раньше за ним не замечал.

— Это так не работает, — сказал он наконец. — Мы же не боги. Ты думаешь, я сижу на облаке и вижу всех людей мира? Кто что делает? Что думает? Все мысли людей? Мечты? Нет. Я вижу только того, кто у стекла. Кто дрожит, кто ставит, кто молится чтоб забили, чтоб победили. Мысли таких я чую. Они будто запах из кухни. Мне открыты те мысли, что с игрой связаны. И другие, что рядом ходят. Здесь же… — голос дрогнул, — здесь за стеклом те, кто не дрожат. Они холодные. Будто мёртвые. Их для меня словно и нет вовсе. Дырка от бублика. Пустота.

— Ну паспорта-то у тебя есть. Они ж у тебя по паспорту регистрируются? Вот и найди их.

— Нашли. Все они случайные игроки. Программку скачивают. Ставят. Мы их блокируем. Использовать технические средства во время ставок запрещено. Это есть в наших правилах. Мы блокируем их аккаунты и сайты с которых расходится программка. Она появляется снова. В другом месте. Её скачивают. Мы снова блокируем. И так без конца. Проблема не в них. Кто-то же эту программку создал. Кто-то её поддерживает. К тому же. У меня же это… родня. Не самая ласковая. Один мой братец давно точит на меня зуб. Считает, что моя “безответственность” портит ему малину. Когда люди играют - они не строят. Быть может, это его проделки. А может, и нет. Не знаю. В том-то и штука, Anri. Я. Не. Знаю.

Он выговорил это чётко. Раздельно. И тут мне стало по-настоящему не по себе — даже сильнее, чем на той крыше, во время моей последней игры. Потому что всесильный дядюшка с конфетой впервые в жизни чего-то не мог.

— Решил позвать тебя, — подытожил он. — Ты человек. Значит, сможешь пройти туда, куда мне хода нет. Найди его для меня, Anri. Найди того, кто сделал этого… БОБРА, прости господи. — Слово “БОБРА” он произнёс с отвращением. — И решим вопрос. Ты меня понял? Вопрос нужно решить.

— Хорошо. Найду, — уверенно пообещал я.

В душе я чувствовал, как почва уходит у меня из под ног. Ведь всей своей текущей жизнью, своим положением и даже своими теперешними взглядами на мир я целиком обязан этому бессмертному существу. Бессмертному ли?

Но в то же время… мне было немного лестно. Хозяину нужна была помощь. Моя. Меня не просто признали. Во мне нуждались.

Что ж. Пришло время доказать, что слово Андрея Подорожника чего-то да стоит.

* * *

Я начал оттуда, откуда начинает всякий, кому велено найти человека: с экрана.

Вот только сейчас я искал не человека. Я искал его тень. БОБРА.

“Познав творение - познаете и творца!” Кто это сказал? А чёрт его знает. В любом случае, это сказал кто-то умный.

Найти БОБРА оказалось проще простого. Первый же запрос в гугле: "Прогнозы от Бобра". В чатах, где ещё недавно плакались проигравшиеся, теперь деловито обменивались ссылками. На форумах, в комментариях, в перешёптываниях телеграм-каналов с названиями вроде «Ненавижу букмекеров!» или «Прижмём ставочные конторы к ногтю!». БОБРА передавали из рук в руки. Бесплатно.

Я скачал его. Ну конечно, скачал — под чужой почтой, на пустой ноутбук. Ждал подвоха: вируса, вымогателя, окошка «пришлите тысячу — разблокируем». Ничего. Чистый код, аккуратная инструкция, написанная сухо, внятно и без единого восклицательного знака. На мошенников не похоже. Никаких «разбогатей за неделю!», никаких картинок с пачками денег.

Бросалась в глаза ещё одна деталь. БОБЁР не был мёртвой поделкой, залитой однажды и брошенной в свободное плаванье. Он жил. Развивался. У него было зеркало на гитхабе, разные версии — 4.1, 4.3, 4.9, 5.1, — и даты в примечаниях к обновлениям. Совсем свежие. Вчерашние, позавчерашние. Кто-то его растил. Кто-то каждый день заботливо ходил рядом и комментировал: «контора стала резать по такому-то признаку — обходим вот так», «поменяли лимиты — подстраиваемся», «введён новый блок имитации человека». Это была не бомба, заложенная и забытая до поры. Это была живая война. Методичная, ежедневная, ведомая кем-то, кто не давал конторе ни дня спокойной жизни. Я посмотрел на даты обновлений — плотные, без единого пропуска. Подумал: да он там даже не спит толком. Кто бы он ни был, он сидит там, за своим экраном, каждую ночь, и латает, точит и чинит. Так не зарабатывают. Так — воюют.

* * *

Вместе с БОБРОМ размещался манифест. Короткий, страницы на полторы. Я перечитывал его снова и снова. Проговаривал вслух. Смаковал слова.

В этом тексте не было ярости. Я ждал от него гнева и пены. Проклятий индустрии букмекеров. Слов вроде “они ещё пожалеют!”. Но у БОБРА было тихо. Спокойно. Никакой экспрессии игрока. Автор не костерил букмекеров. Он их — объяснял. Терпеливо, как учитель отстающему классу, раскладывал, как именно устроены ставки.

За этим текстом проглядывался словно бы врач. Этот врач не призывал жечь и громить. Он предлагал арифметику. «Не играйте, — писал он. — Потому что ставки-онлайн устроены жульнически. А если не можете не играть — пусть за вас играет БОБЕР». БОБЁР расшифровывался своим создателем как Betting Optimizer for Bias Exploitation & Recovery. То есть что-то вроде “Инструмент оптимизации ставок для восстановления средств”.

“Восстановление средств”! Я сидел перед экраном, и по спине полз знакомый холодок. Он хочет, чтоб отдали неправедно взятое. Вернули обратно, откуда взяли. Это не месть. Это бухгалтерский счёт. Робин Гуд хренов! Ты до сих пор не понял, как устроена наша жизнь?

Была и ещё одна странность. Тот, кто писал БОБРА, — не получал за него ничего. Я перепроверил несколько раз. Ни донатов, ни платных подписчиков, ни счёта для «поддержки проекта», ни рекламы. Не было и зашитой комиссии, которая тихо капала бы автору с чужих выигрышей. Ничего. Человек отдал миру машину, способную печатать деньги, — а себе не взял ни копейки. Так не бывает.

Когда-то, ещё в прошлой жизни, я писал про людей. Мне ли не знать: у всякого есть своя цена, свой крючок, своя слабина. У всякого есть своё «зачем». А тут — не было. Деньги ему не нужны. А раз не нужны деньги… Значит, ему нужно то, чего деньгами не купишь.

Зачем ты создал оружие и раздаешь его даром? Раз ты не ставишь целью заработать на нём? Выхожит, тебе просто важно, чтобы оно стреляло.

Я откинулся на стуле и стал думать о боброводе. О создателе. Не как сыщик, а как писатель. Меня стал занимать этот человек. Единственное, что я умел по-настоящему, это угадывать. Мне нужно вылепить человека — из вещи, которую он создал.

Кто пишет без восклицательных знаков? Тот, кто привык к точности и презирает лишние крики.

Кто не проклинает врага, а объясняет его? Тот, кто знает врага в лицо.

Кто строит машину, чтобы убрать из игры чувство? Тот, кто сам знает, насколько эти чувства опасны.

Я почти видел его. Немолодой — молодые так не пишут, у молодых в тексте всегда торчит гонор. Молодым хочется выпендриться, сам таким был. Технарь — по тому, как составлена инструкция. И — раненый. Глубоко. Сильно.

«Он же игрок!» — подумал я. Бывший игрок. Из тех, кто был по ту сторону стекла. Такой же, как я. Всё потерял, как-то выкарабкался. И после возненавидел ставки. Искренне. Всем сердцем.

Я записал всё в блокнот — по старой писательской привычке: “Не ради денег. Месть конторам. Жажда справедливости. Скорее всего, бывший игрок.”

За окном темнело. А где-то, в городе, которого не видно на большой карте, человек, которого я ещё не знал, как раз заваривал себе чаёк в большом эмалированном чайнике. Он потихоньку попивал его, сидя перед экраном со строчками кода. Его БОБЕР тикал в холодной комнате, неутомимо перекрывая реку.

* * *

Угадать человека — это одно. Найти реальную фамилию — это совсем другое. Я предполагал, каков он, мой бобровод: немолодой, технарь, бывший игрок. Бессеребрянник, не берущий за свой ежедневный труд ни гроша. Его борьба - это что-то личное. Прекрасный портрет. Портрет без лица. Без имени и без адреса. С таким портретом хорошо писать роман, а не докладывать хозяину.

И я пошёл по следам. Их было много. Почти все — ложные.

Первый след увёл меня в сторону.

В сети обнаружился некто БоброДел — так он и звался, с двумя заглавными буквами. Этот человек кричал на весь интернет. Он вёл канал на сорок тысяч душ, продавал «закрытую версию БОБРА, в три раза мощнее», «личное сопровождение», а также «вип-чат от разработчика». Лицо в кадре — молодое, сытое, наглое, с той особой уверенностью, какая бывает у тех, кто ничего не умеет, кроме как продавать умение. Он давал интервью. Он рассуждал о «скором крахе букмекерской мафии» с интонацией человека, которому эта мафия ежемесячно недоплачивает.

Я потратил на него целую неделю. Смотрел его видео, читал его комментарии. И чем дольше смотрел, тем яснее видел: пустышка. Всё в нём противоречило моему портрету. Тот писал без восклицательных знаков — этот ставил их где нужно, и где не нужно. Тот не брал денег — этот тянул деньги за каждый клик. Тот объяснял врага — этот только орал. Я купил его «закрытую версию по скидке». Проверил код. Это был тот же БОБЁР, бесплатный, общий, с чужой шапкой и с криво приделанным логотипом. Паразит. Плесень, что вырастает на всякой чужой работе. Присосался к реке и продавал с неё воду.

БоброДел был кем угодно, да только не тем, кого я искал. Я вычеркнул его. И, каюсь, с некоторым злорадством представил, как моя контора однажды доберётся и до него.

По второму следу я шёл немного дольше.

«Это не человек, — сказал мне один осторожный тип на закрытом форуме, из тех, где люди и вправду что-то да понимают. — Один человек такое не потянет. Сам посмотри: обновления каждый день, без выходных, без праздников, даже ночью. Реагируют на любую контрмеру в течение нескольких часов. Человек так не может. Это команда. Распределённая, анонимная, человек десять-пятнадцать по разным странам. Это движение. Распределённая сеть. На них не выйти, ведь все они работают по отдельности. Наверняка, они даже не знают друг друга».

Звучит убедительно. Даже слишком. Мы любим объяснять большОе — “многими”. Одинокий гений неудобен; коллектив нам всегда как-то проще воспринять. Ведь ходят же слухи, что и Шекспир не писал свои поэмы. А просто заплатил коллективу безымянных талантливых авторов, чтоб те написали всё вместо него.

Я потратил дней десять, копая под это «движение». Искал структуру, ядро, открытую переписку. Хоть какой-то шов, которым сшиты эти десять-пятнадцать человек. И не нашёл. Либо не там искал. Либо этого шва не существовало. Чем глубже я лез, тем яснее становилось: везде был один почерк.

Под разными аватарами виднелась одна рука. Одна манера ставить точку с запятой, одни и те же грамматические ошибки. Одна привычка комментировать код так обстоятельно, будто объясняешь что-то не случайному человеку, а сыну. Пятнадцать человек не пишут одним почерком. Пятнадцать человек спорят, ветвятся, тянут на себя одеяло. А тут — ни одного спора, ни одной чужой ноты. Монолог. Долгий, ровный, одинокий монолог сильного, и очень упрямого ума.

«Это не команда, — уверился я. — Это одиночка, выдающий себя за команду. Он один тянет на себе всё, потому что у него не осталось ничего, кроме этой работы». Одинокий. Настолько одинокий, что целое движение — это он сам.

Был и ещё один след.

Кто-то на закрытых форумах вполголоса обронил, что за всей этой историей стоит не какой-то там программист. Что БОБЁР — это только вершина айсберга. Что кому-то, очень большому и очень сильному, выгодно расшатать букмекерскую отрасль: то ли конкурентам, то ли тем, кто готовит «регуляцию» на уровне законов и передел всего бизнеса. Сейчас как раз пишут под это новый закон. Замелькали фамилии — из тех, что мелькают с экрана телевизора.

Депутат, что всю жизнь боролся с «игорным злом», но при этом живёт подозрительно хорошо. Какой-то представитель фонда с патриотическим названием. Известный блогер-миллионник. Люди при галстуках подороже моего, за которыми стоят другие люди. А уж за теми людьми…

И я вспомнил, как хозяин обронил как-то про “самого любимого” брата. Что реки запруживать любил. Чёрт их разберёт, этих демонов! Или это и не демоны вовсе?

Я запомнил лишь то, что этот брат воздвигает из людей мёртвые монументы. Они ж всё равно умрут, разве нет? А так, пускай хоть немного побудут чужой подставкой.

А что. Всё сходилось. Река. И плотина. И вот, река перекрыта. Целое движение по всей стране разом строит запруду — чей ещё почерк, если не Зодчего?

Депутаты, фонды, «регуляция» — вот они, его кирпичики. Его толпа, его монумент. Хозяин прав: это братец. Большой и сильный. Мне до него в жизни не добраться. Без разницы, сколько у меня денег. Есть вещи покруче денег — власть над другими.

Я поверил. И почти доложил хозяину. Но концы не сходились. Я никогда не видел Зодчего. Но, зная одного брата, мог бы предположить и стиль остальных.

Зодчему, строителю, нужны люди — камушек к камушку, кирпич к кирпичу; строитель любит, когда его стройку видно издалека. Когда толпа марширует, и все идут в ногу, а его монумент растёт на площади. Строитель любит маленькие победоносные войны. И громкое “исцеляющее насилие”. Депутаты кричат, раздувая у людей гонор и старые обиды. БОБЁР же молчал и считал.

Создатель БОБРА прятался. Его БОБР раздавался тихо, из рук в руки. И сразу уходил в тень. Он не любил ни трибун, ни лозунгов, ни вождя. Никаких “великих свершений”. Никакой “стройки века”.

Зодчий, быть может, и грелся у этого костра. Тянул к нему свои политические ладошки. Но этот огонь зажигал не он.

Я видел первую искру. Тихая. Одинокая. Не спящая по ночам. Совсем не там, где были эти галстуки и трибуны. Где-то в тишине. Без охраны. Туда, вероятно, можно доехать на простой дребезжащей электричке. Если знать адрес.

* * *

Можно скопировать чужой текст. Можно - чужой код. Можно подделать имя и паспорт. Но то, как ты думаешь - не подделать.

Поэтому я полез в БОБРА. Изучать. Сравнивать его версии. Читать комментарии. Я-то не программист. Но мне и не нужно понимать всё в деталях. Важно понять сам принцип. Уяснить, как этот человек мыслит.

И, как не странно, БОБЁР заговорил.

Первое, что я понял: его создатель не гнался за победой. Там, где всякий нормальный игрок подгонял бы «побеждать чаще», «угадывать вернее», — мой бобровод писал другое. Он был помешан на какой-то “честности весов”. Он тысячу раз перепроверял не то, часто ли машина угадывает, а то, не врёт ли она себе: если сказала «тридцать из ста» — чтоб ровно тридцать. Не двадцать и не сорок. Он не хотел быть провидцем. Он хотел быть точным. Провидец гордится, а этот — сверялся, снова и снова, с какой-то болезненной, монашеской дотошностью.

Второе: он обуздывал свой азарт. Была в коде формула — я потом узнал, что она известная, умные люди вывели её уже давно. Как ставить, чтоб расти быстрее. Так вот он по ней ставил вполовину. Резал сам себя. Нарочно шёл медленнее, чем мог. Так поступает не жадный и не азартный — так поступает тот, кто свой азарт ненавидит. Тот, кто однажды видел, куда ведёт несдержанность. И дал себе зарок: по шажку, медленно. Вполсилы.

Портрет бобровода стал обретать плоть. Это человек в возрасте. Грамотный в математике. Старой, ещё советской школы. Самоучка в программировании. Он допускает кучу ошибок в коде. Но постоянно их исправляет. У него много свободного времени. Которое он посвящает коду. Значит — не семьи, ни работы. Он одержим борьбой с конторами. Похоже, что в некотором роде фанатик. Но бывают ли фанатики-математики?

Его “школу” — старую, настоящую, с той самой монашеской дотошностью и честностью к числам — за год не наживёшь. Она оттуда, где долго и всерьёз учили считать. Университеты, институты, закрытые «ящики».

Бывало, что люди этой школы оставляют после себя след. Статьи, научные работы, публикации. В журналах, которые кроме них самих и им подобных энтузиастов никто и не читает.

А может и нет у него никаких статей. Но проверить нужно.

И я пошёл искать. По тем самым весам, по одержимости калибровкой, по редкому, узкому изгибу мысли, что торчал из кода, как клеймо мастера из-под краски. Я не знал имени. Но я знал форму ума — а форма ума у настоящего математика так же неповторима, как голос.

Это заняло много времени. Недели три. Я перелопатил чужую, непонятную мне науку — оглавления, аннотации, и фамилии, фамилии, фамилии. Наши журналы, английские журналы семидесятых, восьмидесятых — тогда наши печатались там, если работа была стоящая. Я искал ту самую ноту: одержимость тем, чтобы предсказание не врало о собственной точности. И однажды — нашёл.

Старая статья. Английский заголовок, длинный, с двоеточием. Теория вероятностей, оценка достоверности прогнозов — то самое, слово в слово то самое, только сорок лет назад. Автор — наш. Фамилия Старинов. Её я встречал впервые. А при фамилии, в сноске, — институт. Провинциальный. В городке, которого и не заметно на большой карте.

Я откинулся на стуле. Сердце стучало глупо, громко, как у влюбившегося мальчишки. Вот он. Живой человек с именем и фамилией, что сорок лет назад тревожился о честности чисел, а на старости лет сел за самоучитель по программированию да и построил из своей теории живую машину.

Всё остальное лишь дело техники. Фамилия, город, институт. Городские справочники, базы данных из банков и пенсионного фонда. Базы данных управляющих компаний жилищного хозяйства. Поиск в соцсетях среди возможных знакомых. Среди детей знакомых. И среди внуков. Деньги открывают все двери. И вот.

Третий подъезд. Четвёртый этаж. Квартира сорок один.

Я долго смотрел на этот адрес. Нашёл его на карте. За окном стояла глухая ночь. Где-то там, далеко, сидел старик, которого я вычислил по тому, как он боялся соврать самому себе. Наливал себе чаю. И писал свежую версию своего БОБРА.

Я нашёл его. Вот только что дальше?

* * *

Провинция встретила меня ровно так, как встречает всех. Никак.

В электричке я скроллил новости на смартфоне. Нужно же было как-то убить эти три часа. Впрочем, это занятие мне быстро наскучило. С началом работы на Озорника у меня пропал всякий интерес к новостям. Когда ты знаешь, как всё устроено - новости - просто белый шум. Потом я решил посмотреть фильм. Что-то свежее. Новенькое. Но ничего не нашёл. Кругом одни спецеффекты. Актёры, вроде, стараются. А вот сюжета - ноль. И почему раньше фильмы были как-то живее? Чёрт его знает... Вроде и графики не было никакой. Картинка хуже была. А фильмы …как-то цепляли.

В конце-концов я увидел томик, забытый кем-то на соседнем сиденье. «Незримый Град». Ну-ну! Фэнтези, что-ли? Я начал читать и даже немного увлёкся. Там было что-то о войне людей с чучунами, странными существами с рогами и копытами. А также о том, что всё живое — не отдельные твари, а лики одного целого. Кама Райя, Потока Жизни. Будто и нет никаких «я» или «ты». А есть только вода, что притворяется каплями. Просто потому, что так проще. Я читал и усмехался: красиво врут. Но книжку не бросил. Сунул в карман плаща.

После электрички я влез в автобус. Он ехал почти пустым. Дребезжащее ведро с гайками. Потом пешком — мимо гаражей, мимо тополей, роняющих свой последний пух. Мимо детской площадки, где ржавая карусель стояла криво, будто её однажды сломали, да так и бросили. Городок из тех, что никогда не показывают в новостях. Место, которого нет.

Я нашёл дом — пятиэтажку-хрущёвку, родную сестру той самой, столичной, на чьей крыше полгода назад я играл в свою последнюю игру. Третий подъезд, четвёртый этаж, квартира сорок один.

Я шёл по видавшим виды ступенькам и репетировал. «Здравствуйте, я из социальной службы, у нас программа поддержки пенсионеров». Это роль мне подходила. Синяя папка под мышкой, тёмно-коричневый плащ, скромный непритязательный галстук. А ещё, лицо доброго человека, которому не жалко своего времени.

Взобравшись на площадку четвёртого этажа, и уже встав перед обитой дерматином дверью, меня вдруг догнала странная мысль. Глупая, книжная.

Раскольников. Я даже усмехнулся. Нет, не похожи... У меня нет с собой топора. Только синяя папка.

У меня даже плана нет. Я ведь и сам не знаю, что буду делать. Я пришёл просто посмотреть. Заглянуть в ту самую дыру в воздухе, о которой говорил мой хозяин.

Дыра в воздухе жила за дверью с номером сорок один и, судя по коврику — потёртому, но чисто выметенному, — была чистоплотной и аккуратной.

Я поймал себя на мысли, что стою перед звонком — и не жму. Оттягиваю чего-то. Робею. Палец завис над кнопкой, а я стою, как мальчишка под чужой дверью. Смешно.

«Да не робей ты, — сказал я себе. — Ты, человек, игравший в игру на крыше. Ты, кто знает, как всё устроено. Кто работает на одно из самых могущественных существ этого мира. Не можешь решиться нажать на звонок какого-то доходяги?»

Чёрт с ним! Я позвонил.

За дверью зашаркало. Долго, обстоятельно — так ходят те, кому некуда спешить. Щёлкнул замок, другой, звякнула цепочка. Дверь приоткрылась, примерно на ладонь.

В проёме стоял старик. Маленький. Сухой. В растянутой домашней кофте, из рукава которой торчало костлявое запястье. Живой человек. Не холод, не дыра, не машина — просто человек в возрасте, от которого пахло мятным чаем и книжной пылью. Старик оценивающе поглядел на меня поверх очков — толстых, в старой роговой оправе.

— Вам кого, молодой человек? — спросил он.

— Здравствуйте. — Роль включилась сама. — Меня зовут… — я назвал имя, которое приготовил заранее. — Я из городского центра социальной поддержки. У нас программа единовременных выплат для одиноких граждан после семидесяти.

Он смотрел на меня секунды три.

— Программа, — повторил он без выражения. И вдруг снял цепочку. — Ну заходите, коли не шутите. Тапки вон, в углу возьмите. Полы у меня холодные.

Он повернулся и зашаркал вглубь квартиры, и я двинулся следом. Узкий коридор упирался в кухоньку — оттуда тянуло теплом и мятным чаем. По левую руку светлел проём в комнату, и, проходя мимо, я успел заглянуть.

Там было тесно от книг. Полки, стопки на полу, у стены. Глаз выхватил на ходу: справочники, таблицы Брадиса, потрёпанный Гмурман по теории вероятностей, что-то на английском, толстое, как кирпич. На стене, в рамке, — пожелтевший оттиск статьи, английский заголовок с двоеточием, внизу фамилия. Его фамилия, машинально отметил я. А на тумбочке рядом — другой век: пузатый ЭЛТ-монитор (господи, древность-то какая, он что, ещё работает?), чёрно-белая фотокарточка в рамке и стопка тонких, кричаще-ярких книжонок — «Python для начинающих», «Самоучитель», «…за 24 часа», с закладками из цветных стикеров.

— Да проходите вы, чего встали, — окликнул он уже с кухни. — В комнате не топлено, я там не сижу. Чаю?

— Не откажусь. — Я пошёл на голос.

Странная это была квартира. Математика в ней жила старая, глубокая, вросшая в стены. А программирование — свежее, судорожное, из тонких книжек с птичками и черепахами на обложках. Как будто человек полвека умел думать — и совсем недавно, на склоне лет, торопясь, засел учиться разговаривать с машиной.

А ещё этот чай. Простым «чаю?» старик, сам того не зная, смял всю мою заготовку. Я шёл присмотреться к нему. Тихо, из-за своей роли, как смотрят в щёлку. Я был хозяином положения. Теперь смотреть будем оба. Ладно, подумал я. Перестроюсь. Буду мягок, буду вежлив, дам ему выговориться. Войду в доверие через сочувствие. Хороший план.

Кухня была крохотная и опрятная — той бедной опрятностью, когда вещей мало, но каждая на своём месте. Клеёнка в вишенках. Радиоточка на холодильнике. Он поставил на плиту чайник, обычный, эмалированный, достал две чашки — разные, одну с отбитой ручкой он взял себе. Всё это молча, без слов. А я сидел, смотрел на его спину и думал: вот он. Тот, кто разоряет хозяина. Тот, кого я пообещал найти. Нашёл.

Он был похож на кого угодно, только не на борца-революционера.

— Вы извините, — сказал я, пока тишина ещё не стала тревожной. И полез в папку за конвертом с деньгами. — Сначала формальность. Вы же у нас… — я сделал вид, что сверяюсь с бумажкой, — …Вилен Матвеевич?

— Вилен. Матвеевич, — подтвердил он, разливая кипяток по чашкам.

— Простите за нескромность. Необычное имя. Никогда не встречал.

Он поставил чайник и посмотрел на меня поверх очков — с той стариковой усмешкой, в которой больше усталости, чем веселья.

— Родители наградили, — сказал он. — Вилен. Стало быть, Владимир Ильич Ленин. Тогда мода была такая — имена в аббревиатуры заворачивать. Кому Октябрина, кому Даздраперма. А мне вот — вождь целиком достался. — Он сел напротив, обхватил чашку сухими ладонями, будто грелся. — Всю жизнь с ним. То ли смеяться, то ли что. Считал я, знаете ли, хорошо. А имя мне дали не про счёт, а про веру. Промахнулись родители. В вере я слаб. А вот в арифметике — крепок.

Он усмехнулся своей шутке. Я улыбнулся. Вполне искренне. Мне почему-то начинал нравиться этот старик. На клеёнке в вишенках между нами лежал конверт с деньгами. А мы сидели, пили чай и никуда не спешили.

— А это вы, значит, программируете? — кивнул я на аквариум-монитор, который виднелся из дверного проема комнаты. Спросил равнодушным тоном, будто из вежливого любопытства.

— Да так, балуюсь, — он махнул рукой. — На старости лет выучился. Тяжело, знаете. Голова уже не та. Всё забывается. Синтаксис этот, скобочки. Считать я всю жизнь считал. А записать, да так, чтоб машина поняла, — это недавно взялся осваивать. С этими вот, — он кивнул на цветные книжонки, — с «чайниками». Сидел, как школьник, зубрил. — Он усмехнулся. — Внуков нет, кому мне помочь? Пришлось самому.

«Внуков нет» он произнёс ровно. Но чашку в руках чуть-чуть повернул. Слегка. В пол-оборота.

— Так что вы с выплатой, — сказал Вилен Матвеевич, отхлебнув чаю. — Не хлопочите особо. Мне уж недолго осталось. Пора и честь знать. — Он сказал это просто, без жалости к себе, как говорят о погоде. — Оформите бумажку — и ладно.

Не знаю, что на меня нашло. Я вспомнил о книжке, которую листал в электричке. Полез в карман. Вытащил, положил на стол.

— А вы не читали «Незримый Град»? — Кивнул я на книжку.

— Чего? — Он смотрел на меня огромным водянистым глазом через очки.

— Да вот. Случайно попалась. Тут пишут, что мы все — Проявления Кама Райя.

— Кого?

— Потока Жизни. — Я отчего-то решился сказать это старику на холодной кухне. — Что нет отдельных людей. Что мы — только лики. Лица, которые Поток надел на себя. А в сущности все мы — одно и то же. И вы. И я. Как капли в потоке. Вода, что притворяется каплями.

Вилен Матвеевич притих. Потом хмыкнул — не зло, задумчиво.

— Одно и то же, — повторил он. — Оно бы и неплохо. Вроде даже и справедливо. — Он посмотрел куда-то мимо меня, на стену, где висел оттиск его статьи. — А как же память? — Он перевёл взгляд на меня. — А?

Я не нашёл, что ответить. Пожал плечами.

Вилен Матвеевич не смотрел мне в глаза. Он смотрел, как я держу чашку. Я поймал себя на том, что держу её слишком ровно, а из-за этого внимания — стараюсь ещё ровнее. Я понял, что проиграл этот раунд: расслабленные люди так за чашку не держатся.

Чай остывал. Желая сгладить неловкое молчание, я подвинул конверт к хозяину.

Он посмотрел на конверт, потом на меня — тем самым огромным глазом за очками. Взял конверт. Не торопясь, двумя пальцами, оттянул край. Заглянул. Хмыкнул. И тут я понял свою ошибку. Там было слишком много.

Я, дурак, положил столько, сколько кладёт человек, для кого деньги — фантики. Я забыл, что для нормальных людей у этих бумажек есть вес.

— Это сколько же тут, — сказал он медленно. Не спросил. Констатировал. — По моей, значит, категории.

— По вашей, — обречённо пробубнил я.

— С каких это пор, — он положил конверт обратно на клеёнку, ровно, аккуратно, будто возвращал на место чужую вещь, — наше любимое государство так хорошо относится к старикам?

Теперь он пристально смотрел на меня. Я молчал. Роль трещала по швам. Всё-таки, он не первый год жил на свете. Он воевал — тихо, из этой кухни, — с целой отраслью. А у отрасли грязные, но очень длинные руки.

— Вы ведь не из собеса, голубчик, — констатировал он спокойно. — Из собеса таких сумм не носят. — Он откинулся на табурете. — Да ещё в долларах. Вы от них. От контор. Я прав?

И тут — странное дело — мне стало легче. Потому что он угадал. Почти. Он подставил под меня версию, в которую сам поверил, и я мог в ней спрятаться. Он думал: букмекеры выследили того, кто портит им кассу, и прислали своего человека. Про хозяина, про зелёного гнома, того кто стоит за всеми конторами, — он не знал ничего. Он воевал с людьми. Он и представить не мог, с кем воюет на самом деле.

— Допустим, — сказал я.

— Ну наконец-то честно. — Он будто даже обрадовался. — А то «программа», «категория». У государства таким как я одна награда - бесплатный гроб. Я вас, голубчик, раскусил сразу. Только подумал, что вы из этих разбойников, что стариков грабят. Я и балончик приготовил. — Он достал из кармана кофты серый перцовый балончик и поставил его на стол.

— И что же вы теперь со мной делать будете? — спросил он с любопытством, без тени страха. — А? Раз уж вы от них.

Я не ответил. Я и правда не знал, что делать.

— А хотите, — предложил он вдруг, и в водянистом глазу мелькнула искра, совсем молодая, озорная, — я вам подсоблю? Сейчас отвернусь вот, к окошку, а вы меня — того. По голове чем потяжелее. Вон сковородка на гвозде. И пенсию заберёте, вчера как раз принесли. — Он хмыкнул. — Правда, там восемь тысяч всего. Не разгуляетесь.

Я засмеялся. Не смог сдержаться. Его слова звучали буднично и весело. Старик предлагал мне убить себя с интонацией «возьми с полки пирожок».

— А может, наоборот, — сказал я, включаясь в игру. — Может, это вы мне сейчас чего-нибудь в чаёк подсыплете. Я пришёл, а меня поминай как звали. Вы один в квартире, а свидетелей нет. Идеально. Приходил ли кто-то вообще?

Я думал, он опять хохотнёт. Но Вилен Матвеевич вдруг посерьёзнел. Поставил чашку. Посмотрел на меня обиженно, будто я сказал что-то неприличное.

— Да что вы, голубчик, — сказал он тихо. — Разве ж так можно? Гостя — в своём же доме — травить?

И столько в этом было настоящего, столько простой, вросшей в кость порядочности, что мне стало не по себе. Он мог, шутя, предложить проломить себе голову. А гость в его доме — это святое.

— И правда, не можно, — согласился я. — Не красиво получится.

И мы засмеялись.

Я уже знал, что не сдам его. Что бы там ни хотел мой хозяин. Только не этого старика.

— А всё-таки странные вы люди, — сказал Вилен Матвеевич, подливая мне кипятку из щербатого чайника и бросая в чашку очередной пакетик. — Вот вы, при галстуке. При папочке. Костюмчик, ботиночки. Приходите, улыбаетесь. А ведь такие, как вы, — он погрозил мне ложечкой, беззлобно, — даже не знают толком, во что людей втягивают. Сидите в своих конторах уютных, циферки считаете. А что за этими циферками человек в петлю лезет — вам невдомёк. И, что обидно, не со зла даже. Просто не знаете. — Он отхлебнул чаю и вдруг усмехнулся, криво, невесело. — А внизу-то, махонькими такими буковками: «играйте ответственно». Видали? Обдерут человека как липку, вычистят до нитки, а после ещё и пальчиком погрозят: мол, сам же и виноват. Играл безответственно. Себя-то вы обелили. Умыли ручки. Крючок в горло воткнули. И тут же приписочка: «клюйте, мол, осторожнее». — Он покачал головой.

Он говорил не зло. Но уверенно. И эта усталая уверенность, что я — очередной чистенький, который «не знает», — меня почему-то задела.

— А здесь вы не правы, — сказал я. — Я знаю это слишком хорошо, Вилен Матвеевич.

Он поднял на меня глаза.

— Я не про циферки, — сказал я. — Я про то, как это бывает. Когда уж нечем. А ты идёшь всё равно. Должаешь - и ставишь. И врёшь себе, что это в последний раз.

Стало тихо. Радиоточка бубнила про циклон над европейской частью.

Старик вздохнул. Ушла его настороженность. Ушёл прицел, в котором он держал меня всё это время. Теперь он смотрел на меня иначе. Как будто узнавал.

— Тогда, быть может, вы мне и расскажете, — сказал он тихо. — Быть может, вы мне ответите. — Он подался вперёд, и голос его дрогнул, и в нём была не хитрость уже, а старая, застарелая, ничем не прикрытая боль: — Скажите мне, голубчик... Что там такого? Зачем вы играете?

Я не знал, что ответить. Точнее — знал, но ответ был страшный.

— Там ничего нет, — сказал я наконец. — В том-то и штука. Там пустота. Просто сердце колотится. И дрожь. И к этой дрожи ты привыкаешь, как к куреву. Не потому, что приятно. А потому, что без неё — ты уже не можешь. Без неё, это уже не жизнь.

Старик кивнул. Медленно.

— Сердце. И дрожь, — проговорил он. — Хорошо сказали. Точно. — Он вдруг оживился, как-то весь подобрался, и в его глазах зажёгся живой огонёк — сухой, азартный, но не тот, что у игрока. Другой. Инженерный. Огонёк человека, которому есть с кем поговорить о деле всей жизни. — А я ведь эту дрожь победил, голубчик. Вот этими самыми руками. Хотите покажу?

Я кивнул. Конечно, кивнул. Я ведь за этим сюда и пришёл.

Он с кряхтением поднялся и зашаркал в комнату — к древнему, залатанному изолентой системному блоку.

* * *

Дед опустился в продавленное кресло перед пузатым монитором и щёлкнул тумблером. Блок загудел, закашлял кулером, экран нехотя налился синим.

— Садитесь. Вон, табурет берите, — сказал он. — Показываю. Раз вы из тех, кто по ту сторону сидел. Вам поймётся.

Я придвинул табурет. И пока грузилась его машина, взгляд мой упал на фотографию — она стояла тут же, на столе, в простой рамке с широкой деревянной ножкой.

Молодой парень и мужчина лет сорока, на фоне воды и каких-то низких деревянных завалов у берега. Оба щурились на солнце.

— Сын, — сказал Вилен Матвеевич, поймав мой взгляд. — Это мы с ним в заповеднике. Далеко отсюда, на севере. Он мальцом был — я его туда возил, каждое лето. Он бобров любил, страсть. Часами у плотины сидел, ждал, когда вылезут. — Старик улыбнулся чему-то своему. — Я его спрашиваю: зачем они тебе? Сколько всяких зверей вокруг... А он мне: пап, так бобёр же — единственный зверь, который может перекрыть реку. Один. Маленький. Он против течения идёт. И, всему вопреки, — перекрывает. — Вилен Матвеевич замолчал.

Кажется, теперь я стал понимать, отчего восьмидесятилетний старик вдруг сел зубрить питон по книжкам для чайников. И почему такой человек вдруг пошёл перекрывать реку. Один. Маленький. Вопреки всему.

— Вы не думайте, голубчик, что я программист какой, — Вилен махнул на цветные книжонки. — Это всё, — он кивнул на монитор, — обёртка. Тьфу, пару месяцев возни. Считать — вот где труд. Считать я пятьдесят лет учился. А чтоб машина мои цифры к конторе отнесла да кнопку нажала — тут и «чайника» хватит.

— Вот, смотрите, — продолжил он, и его узловатые пальцы легли на клавиатуру. — Все думают, казино можно обыграть, коли угадывать научишься. Дурь. Казино не обыграешь.

— Про недовес коэффициентов я знаю.

Старик кивнул.

— Да. Это как пол под наклоном. — Он усмехнулся. — Как в мясной лавке — чтоб кровь стекала. Сколько шарик ни кидай, он скатится к ним. Это в цифру зашито, в сам коэффициент. Тут их не обыграть. Это их. Но! — Он поднял палец вверх. — Все твердят: не пытайся сломать систему. Закон природы, дескать. — Он хмыкнул. — А я вам скажу, голубчик. Когда кто-то важно так заявляет «так надо, иначе никак нельзя!» — вы приглядитесь к нему получше. Может, он просто дурак? Я, знаете, за жизнь навидался этих «никак нельзя». И почти все оказались «можно».

На экране бежали строчки — колонки цифр, что-то подсвечивалось зелёным, что-то красным.

— Всякая контора с тебя дважды берёт, — продолжал он, и палец поднялся, как на лекции. — Первый раз — с коэффициентов. С наклона. Тихо, законно. Это первая ступенька, её не перескочишь. А вторая… — он повернулся ко мне, и глаз за стеклом блеснул, — вторая — вот где вся ихняя кормушка. Человек играет, по наклону сползает помаленьку, и чувствует себя — кем? Дураком. Как это сейчас говорят, дай бог памяти… Лузером. Во! А кто ж признает, что он дурак? Никто. Гордость не позволит. Вот человек и начинает бороться. Заливать. Отыгрываться. Доказывать самому себе, что он не дурак. Вот на этой второй ступеньке они и жиреют, конторы. Не на математике. На гордости вашей.

Я слушал и холодел. Потому что он описывал меня. Слово в слово — меня, того, полугодовой давности, на той крыше. Мою вторую ступеньку.

— Первую ступеньку не отменить, — повторял свои наставления Вилен Матвеевич. — А вторую — можно. Просто не вставать на неё. Не выправлять. Не доказывать. Не дрожать. Просто считать — и всё.

— И как же... не дрожать? Если проигрываешь…

— В том-то и суть! Человек не дрожать не может. Поэтому, лучше убрать человека из уравнения! В том-то и фокус, голубчик. Дрожит — человек. Гордится — человек. Отыгрывается — тоже человек. А машине гордиться нечем. Она посчитала, где контора цену переплатила, — и ставит. Ровно. Без обид. Выиграла — не радуется. Проиграла — поставит снова, ей не стыдно. Идёт себе и идёт. Как вода течёт. — Он кивнул на экран. — Вот и он идёт. Мой БОБЁР.

— Так а в чём суть? — не выдержал я. — На что машина ставит? Как ей угадать исход?

Вилен Матвеевич доверительно наклонился ко мне. — А не нужно угадывать. Все думают, что можно предсказать будущее. Кто гол забьёт, кто с ринга уйдёт. Дурь. Никто не предсказывает будущее, голубчик. Ни контора. Ни мой БОБЁР.

Мы оба только прикидываем — сколько чему цена. Вон, скажем, играют двое. БОБЁР берет и считает честно, по-старому, как я всю жизнь считал: такой игрок против такого-то выиграет в трёх случаях из десяти. Три из десяти, и точка. Не потому что я так хочу. Потому, что так выходит по цифрам. По статистике.

Он потыкал узловатым пальцем в колонки на экране.

— А теперь гляжу, чего на такой исход даёт контора. И если контора по ошибке своей поставила так, будто он выиграет в двух из десяти, — это-то нам и нужно. Вот она, моя ставка. Они цену занизили. Продают дешевле, чем стоит. А я беру. Не потому что верю, что он выиграет. А потому, что мне за него переплачивают. — Он откинулся, довольный. — Проиграю раз, проиграю два, проиграю семь. А на длинной-то дистанции, коли всякий раз брать только там, где они недоплатили, — выйду вперёд. Не на удаче. На их ошибке.

— А как понять, что контора ошиблась?

— Вот это определить — самая трудная задача. Чтобы честно считать, — добавил он деловито, — надо, чтоб мои весы не врали. Я годы на то потратил. Статистику собирал. Формулы корректировал. Задавал, чтобы машина сама себя проверяла. Соврут весы на грош — и вся затея прахом пойдёт.

Он отпил чаю и продолжал:

— Есть и ещё одна хитрость, — тут он совсем оживился, как-то даже помолодел. — Контора не дура. Она программу сразу видит: кто ставит ровно, ставит часто, сумму одну и ту же — чик, и порезала его, лимит в три копейки, иди гуляй. Умных всегда ловят. Поэтому мой БОБЁР прикидывается дураком.

— А?

— Да, дураком. Ставит то тыщу двести, то тыщу сто восемьдесят — вроде на глазок, как пьяный тычет. Иногда возьмёт да и поставит нарочно глупость — мелочь, для запаху, чтоб азартом от него несло. Пусть контора думает: сидит за стеклом очередной болван, пальцем в экран тычет. У них же вся статистика есть. Все ставки по каждому. Что, кто и как ставит. А это след игрока. Но этому следу каждого человека видно. Мой “болван” тоже так ставит, — он тихо, довольно засмеялся, — но, при этом, считает.

Огонёк в его глазах разгорался. А из его слов, из самой стройности их, проступало что-то совсем не стариковское. Ровное. Терпеливое. Не знающее ни азарта, ни спешки. Жестокое. Методичное. Оно смотрело на казино так, как смотрит вода на камень: без ненависти.

— Вы тоже не стоите на месте, — продолжал Вилен Матвеевич, открыв на экране какую-то папку с файлами. — Контора умная, зараза. Приноровитесь, вычислите, как мой БОБЁР ходит, — и давай его резать. Уж, думаете, поймали. — Он усмехнулся почти нежно. — А я ночью сяду, посмотрю, чего вы там удумали, да и переучу его. И к утру он уже по-новому ходит. А вы опять с носом. Так и живём. Вы моего БОБРА ловите, а я вас обхожу. Каждый божий день, голубчик. Такие кошки-мышки. — Он вдруг посерьёзнел, и в голосе почудилась тень усталости, живой, человеческой. — Оно бы и хорошо. Да только руки уже не те. Устал я. И ночей уже не хватает. Тяжело мне тащить его одному. Но ничего… Надо!

— А чего ж вы, — спросил я тихо, — сами на нём не озолотились? Хотя бы подписку продавали. Гребли бы миллионы.

— А мне зачем? — Он даже удивился. — Много ль мне надо? Я вон гречкой живу, мне хватает. Пенсия, правда, маленькая. Едва за электричество заплатить хватает. — Он посмотрел в тёмное окно, и там, в стекле, отразился синий свет монитора, лёг ему на лицо ровным, неживым пятном. — Да и потом. Десятком бобров реку не перекроешь. А тыщей, десятками тысяч — можно. Оттого я и раздаю его всем. Даром. Пусть плотину строит вся страна разом. — Он помолчал. — И пусть подавятся.

* * *

Обратно я ехал в пустой электричке, лбом к чёрному стеклу, и в этом стекле отражался я — размазанный и полупрозрачный. Лицо, надетое на темноту. Я вспомнил про книжку из кармана и усмехнулся: вот тебе и Кама Райя.

Я должен был доложить хозяину. Это было проще простого: открыть приложение, вписать в окошко чата известный адрес. Третий подъезд, четвёртый этаж, квартира сорок один. Вилен Матвеевич, восьмидесяти лет, в квартире один. Вот он, ваш БОБЁР. Я решил вопрос. Точка.

А дальше... Как это происходит обычно? Всегда есть люди, кто за долю малую согласятся уходить старика. И выставить ограблением. А если не скупиться, можно сделать и “смерть от естественных причин”. Старик то уже того. Одной ногой там.

Я держал телефон в руке всю дорогу. Но так ничего и не написал.

Я говорил себе — рано. Надо ещё разобраться. Вдруг ошибка какая. А вдруг старик - лишь мелкое звено. Я ведь писатель. Умею подсунуть себе красивую причину под любое малодушие. Это ведь тоже ремесло — врать так, чтоб самому верить. Но правда была проще и глупее: я смеялся с ним вместе. Нельзя убить человека, с которым ты только что смеялся над тем, как он предлагал тебе проломить ему голову. Нельзя отдать на заклание человека, кто только что делился с тобой сокровенными мыслями. Это было невозможно. Даже для меня. Даже для того, кем я стал.

Хозяин меня не торопил. Он будто и не чуял, куда я езжу и с кем пью чай. Он спрашивал только про дело — «ну что, напал на след, Anri?» — и я неизменно отвечал «Работаю. Есть подвижки. Но не могу утверждать наверняка», и это была правда. А большего он не видел. Он видел во мне только ту часть, что была повёрнута к нему, к его азарту, к его охоте. А та часть, что мёрзла на кухне у Вилена Матвеевича и слушала про Сашку и бобров, — ему была не видна. Для неё у него не было глаз.

Я приехал к старику снова, через неделю. А потом ещё. И ещё.

Я говорил себе, что вникаю в систему — для дела, для доклада, чтоб «разобраться». На самом деле я просто приезжал. Вёз ему то лекарства из хорошей аптеки, каких в его городке не водилось, то приличного чаю взамен его веников, то тёплый плед, потому что в квартире стоял холод, а батареи топили едва в полсилы. А однажды заказал керамический обогреватель. Знаете, такая каменная пластина, внутри которой спираль греется. Чего мёрзнуть? Он ворчал, что балую старика. Но брал. Мы играли в шахматы — он обыгрывал меня легко, снисходительно, объясняя каждую мою глупость. Мы говорили о книгах, о его молодости, о какой-то давней экспедиции, где он считал траектории чего-то, о чём нельзя было рассказывать даже теперь.

Он потихоньку таял.

Это видно было от приезда к приезду, как тает свеча, если приходить и уходить, а не сидеть рядом неотрывно. В первый раз он сам открыл дверь. В третий — уже кричал из комнаты «открыто, заходите». Ещё через раз он почти не вставал с кресла у монитора. Мой плед лежал у него на коленях. В этот раз он говорил медленнее обычного, дольше искал слова, чаще замолкал, глядя в тёмное окно. БОБЁР его на экране всё шёл и шёл, ровно, неутомимо, перекрывая невидимую реку.

В один из этих вечеров, когда я укрывал ему ноги сползшим пледом, Вилен Матвеевич сказал — не мне даже, а куда-то в окно, тихо:

— Я ведь просто дожить хотел, голубчик. Доскрипеть тихонько свой век. Знаете, ведь это хорошая штука — жизнь. Когда в ней опора есть. Когда у тебя есть на что опереться — в ней есть и радость, и смысл, всё есть. — Он помолчал. — Я ведь не знал, что он играет. Понимаете? Рядом жил. Считать умел лучше всех на свете. А что мой мальчик в петлю по грошику лезет — не сосчитал. Не увидел. — Он повернул ко мне огромный, мокро блестящий за стеклом глаз. — Ну как же так, а? Всё сосчитал. А это — нет.

Я молчал. Молча взял его за руку. Что ты тут скажешь.

* * *

В тот вечер я не поехал домой. Не смог. Снял комнату в единственной на весь городок гостинице — с видом на автовокзал и с запахом хлорки — и лёг поверх покрывала, не раздеваясь. Глядел в потолок с грибком и разводами. И вот тогда, в чужой комнате, всё, наконец, сошлось.

Я складывал всё, как Вилен Матвеевич складывал свои цифры. Медленно. Ступенька за ступенькой.

Я вспомнил, как всё это время сидел рядом со стариком. Пил его чай, укрывал ему ноги — и, сказать по правде, я начал подозревать в этой комнате кого-то третьего. Методичного. Считающего. Что проступал сквозь стариковский азарт, как холод сквозь тонкую рубаху. Вилен Матвеевич не чуял его. А я учуял.

Хозяин думал на братца. На того, гордого, что людей строить и реки запруживать любил. Что строил город НЕПРИКЛОНСК. Умрём, но не преклонимся! “Все как один умрём в борьбе за это!”

Вот это всё. Кто ещё умеет тысячи тысяч людей в песчинки перетолочь, да стену слепить? Этого брата боялись, его помнили. Он самый громкий из всех. И, наверное, самый сильный.

Но я-то сидел за тем монитором. Я знал. Этому — не нужна армия. Этому не нужен никто. Он раздавал БОБРА даром и после уходил в тень. Ему нужен был только счёт. Ровный, сведённый, закрытый счёт. Плотину строил не тот, кто любит стройки.

Её строил тот, кто любит, чтобы всё сходилось.

Я сел на кровати. За окном мигала вывеска автовокзала, периодически роняя на стену синее пятно.

Я знаю, их несколько. Они братья. И если один из них ест азарт, другой лепит из людей безумные толпы, а третий ещё чёрт знает что, — то почему не быть тому, кто ест их самих? Кто приходит, когда кто-то из них зарвётся, растолстеет, зальёт своим наклоном слишком много полов? Предохранитель. Тот, про кого забыли. Потому что забыть его было легче, чем помнить о том, что и на них есть управа.

Он не соблазнял Вилена Матвеевича. Не приходил к старику по ночам, не шептал, не искушал, не подсовывал чертежей. Ему всё это не нужно. У Вилена Матвеевича уже была своя правда. Своя боль. Кровная, ничем не смываемая ненависть — за своего Сашку. И его ненависть уже текла в правильную сторону.

Всего-то и нужно было, чтобы старик, считавший всю жизнь, сосчитал напоследок и для него. Он не вёл старика за руку. Он просто стоял позади и ждал, пока тот сам дойдёт. И грелся о его правоту, как я грелся о батарею в его нетопленой комнате.

Вилен Матвеевич не был ничьей пешкой. Пешку двигают. А старика никто не двигал — он шёл сам. Каждый шаг был его собственный. Выстраданный. Честный.

Он стал бойцом на войне, которую он сделал своей. Не зная, что война — не только его. Не зная, что его враг, букмекеры с их жульничеством и с их наклонным полом, — лишь тень, за которой стоит зелёный человечек в шляпе. А за спиной его самого, там, у самого монитора, всё это время стоял другой. Тот, кто сводит свой древний счёт со своим братом.

Два чудовища бились над головой умирающего старика. А старик думал, что мстит за сына конторе. И каждый из них был по-своему прав.

А я? Где же во всём этом я?

Цепной пёс? Допустим. Я готов играть эту роль. Хозяин, может, та ещё сволочь. И всё же, он добр ко мне. Допустим, заморим голодом этого. Так объявится другой такой же, если не хуже.

Я лежал и считал себя. И выходило, что я простая фигура. Меня передвигали с обеих сторон доски, а я-то воображал, будто хожу сам. И будто бы у меня есть выбор.

Я знал, что не сдам Вилена Матвеевича. Но теперь к этому прибавилось и кое-что потяжелее. Я знал, что не скажу всю правду и старику. Я не взвалю на него правду о том, что его месть — бессмысленна. И что она — лишь ход в партии тварей, что старше и его, и меня. А, может быть, самой жизни.

Пусть считает, что победил. Что перекрыл реку. И расквитался за Сашку.

* * *

Вилен Матвеевич умер в конце ноября, под утро. Тихо. Во сне.

Я не был при нём — узнал днём позже, когда приехал с очередным пакетом и застал у сорок первой квартиры соседку с ключом. «Отмучился дедушка», — сказала соседка. И это была не правда. Вилен Матвеевич не мучился. Он лишь считал, болтал и шутил. Таким я его запомнил.

Я ничего не сделал. Проблема моего хозяина решилась сама собой. Как решаются все проблемы, если подождать достаточно долго. БОБРУ больше неоткуда браться.

Уже потом, разбирая вещи — меня пустили, приняв за какого-то дальнего родственника, единственного, кто к нему ходил, — я нашёл на кухне, под клеёнкой в вишенках, две бумажки.

Первая — тот самый конверт. Мой. Нетронутый. А поверх, карандашом, стариковским твёрдым почерком было выведено: «Отдайте, куда следует».

Вторая — завещание. Простое, от руки, заверенное у нотариуса ещё летом, задолго до нашей встречи. Всё, что было, — квартиру, скудную мебель, какие-то накопленные с пенсии копейки — Вилен Матвеевич отписал реабилитационному центру по лечению игромании.

Он мог бы жить в роскоши. Хотя бы свои последние дни. А жил в однушке и ходил в растянутой кофте — и всё, что нажил, отдал не памяти сына даже, а вот этим, чужим, дрожащим у стекла. Тем, за кого некому было заступиться.

Я стоял на его кухне с двумя бумажками в руках и думал: справедливости не существует. Я ведь с этого начал, помните. Зло вознаграждается, весов над миром нет.

Теперь я понимал — и всё таки, она есть. Пусть про неё и забыли.

И я работал на того, кого она пришла покарать.

Деньги из конверта я отправил в тот же фонд. “Куда следует”. Куда ж ещё? Это было единственное, что я мог сделать правильно.

* * *

— Ну наконец-то, Anri! — Голос хозяина снова был довольный и сытый. Он вернулся весь — с прибаутками, с хвостиком, с фейерверком. — Отпустило! Веришь, — как рукой сняло! БОБРА больше никто не обновляет. Не раздаёт. Заглохла плотина. Старых БОБРОВ мы по одному теперь передушим. Контора их пережмёт, порежет. Теперь, тишь да гладь! Река опять течёт, куда надо. — Он довольно засмеялся. — Не знаю, что ты там сделал. Кого прижал, кого урезонил. Но сделал чисто. Красиво сделал. Молодца.

Я молчал.

— Скромничаешь, — ласково сказал хозяин. — Не любишь хвастать. Уважаю. — В голосе почудилось что-то новое. Что-то, отдалённо напоминающее уважение. — А я, признаться, поначалу в тебе сомневался. Думал — мягок писатель. Кишка тонка. А ты вон как. Раз, и решил вопрос. Без соплей. Наш человек.

Хозяин смотрел на меня почти с теплотой. Как смотрят на подручного, который оказался полезней, чем все о нём думали. Похоже, я немного вырос в его глазах.

Я мог бы сказать правду. Мог бы сказать: я никого не трогал, он умер сам, а раздавал БОБРА не бунтарь-одиночка, а твой же брат, тот, забытый, что ест таких, как ты, и он ещё придёт за тобой. Ведь он умеет ждать, и он умеет считать. Я мог бы стереть эту сытую улыбку с невидимого лица.

Но промолчал. Как промолчал перед стариком. Потому, что устал. К тому же, это были просто догадки. Быть может, я это просто выдумал. А может, я просто разучился говорить вслух?

— Найдётся работка — свистну, — сказал хозяин на прощание. — Отдыхай пока. Заслужил. И это… деньжат себе выпиши, не стесняйся. Сколько нужно. Ты же теперь совсем свой. Наш человек.

* * *

Я не выписывал себе денег. Быть может, потом.

Сейчас я должен всё записать. Сижу. Пишу этот текст — исповедь, как любит хозяин. Честную, до последней запятой. Он думает, что это наживка. А может, и правда наживка? Я не всегда отличаю, где здесь работа, а где я сам.

* * *

Прошло несколько месяцев. Телеграм-каналы с гордыми именами — «Ненавижу букмекеров!» и «Прижмём контору к ногтю!» — никуда не исчезли. Их не забанили и не прикрыли. Их тихо, по одному, переименовали. Там, где вчера обменивались ссылками на БОБРА, сегодня делятся «проверенными схемами» и «прогнозами лучших аналитиков». БоброДел, что кричал про «скорый крах букмекерской мафии», нашёл себе новый образ. Предрекаемый им крах конторы так и не наступил. А кушать хотелось.

Теперь он зовётся Ставыч и развлекает публику на стримах. Я иногда включаю его канал — он в неизменной зелёной кепке с логотипом Озорника. Стримит: «Турнир от партнёра», «залетайте, промокод в описании», «первый депозит удваиваем», «эксклюзивный бонус подписчикам моего канала». Тот, кто обещал спалить контору дотла, теперь ласково зазывает к её костру.

Никто не возмутился. Народ перетёк за ним, как переливается вода из ведра в ведро. Вчера ставили «против системы» через БОБРА — сегодня ставят «по прогнозу» под стримы Ставыча.

БОБРА стали забывать. Оно и понятно. Его старые версии уже не работали. Площадки, где ещё лежал его код, взламывали и вычищали.

Молодняк, что подтягивался к конторе по запросам вроде «надёжные казино онлайн», «казино без верификации» и «рейтинг топ казино», уже и имени такого не знал.

* * *

Впрочем, старик не исчез бесследно. Он всё же оставил что-то в моей душе.

«Справедливости не существует». Так думал я. Но я соврал себе, как соврал старику.

Она существует. Я видел её вблизи. Она сухая, в роговых очках, живёт гречкой и не берёт чужого конверта. Она перекрывает реку — маленькая, одна, против течения, вопреки всему.

И именно она ест чудовищ. Медленно. Терпеливо. И неизбежно.

20.08.2026