Мистическое, фантастическое, волшебное...

Глазами матери

«Только бы в глаза этой сволочи посмотреть».

До Ельни Вера добралась за два дня поездом. Можно бы и самолётом, военком сказал: «дорогу и туда, и обратно мы точно потом оплатим», но Вера побоялась тратиться. Денег-то после похорон почти не осталось.

Одноимённая станция оказалась маленькой: деревянный вокзал, да пара улиц вдоль железной дороги. Редко какой из домов нарядно обшит, в основном приземистые, чернеют старым деревом. Но выглядит местечко аккуратно. Наверное, потому что всё тёмное и некрасивое укрыл свежевыпавший первый снег. Перед мысленным взором Веры всплыл кусочек родного края с прелой чёрной землёй на прибранных полях и влажным, но тёплым воздухом над ними. Надо же, подумалось, всего два дня пути, а тут снег, холодно было бы Ванечке.

Огляделась. На станции тихо и пустынно, как в ближнем лесу. Из местных, вон, только лохматый бурый пёс вдалеке, большущий увалень, как молодой медведь. Вера потянулась к нему простой ласковой думкой, потрепала мысленно по загривку. «Да ты у нас, батенька, сердит, знатный сторож, а чужого и покусать можешь», – уловила она собачью суть. Зверь на добрый посыл отозвался, вильнул хвостом, готовый двинуться навстречу. «Нет, пёсик, я пойду одна», – строго упредила его движение Вера.

Вышла с вокзальной площади на широкую дорогу. Воздух сухой, зябкий, немного колкий, зато после вагонной духоты им дышится легко. Куда идти – понятно. Всплыли строчки из сыновьего письма: «там большая дорога одна, не заблудишься. От станции через лесок, километра три всего до военного городка». Три, так три. Вдоль по широкой хорошо накатанной дороге тихонько и пошла.

«Мне бы только в глаза ему посмотреть», – мысль бьётся упрямо, как мотылёк о стекло. В голове от неё делается жарко, и включается что-то новое, но крайне неохотно, со скрипом, словно раскручиваются застоявшиеся жернова. Вере кажется, что это нечто – глубинное, даже и не ею спрятанное, только и ждало повода чтобы проснуться. И легче всего думать, что это вовсе не она затеяла внутреннюю работу. Проще взирать даже на собственные мысли, как бы со стороны. Да, привычный мир без Ванечки навсегда изменился. Оказывается, он был хрупким. Разбился и звенит до сих пор осколками, и подобен дешевой детской мозаике. Ну и что? Разлетелся, но ведь непременно сложится. Когда и как – разве важно? «Мне бы только в глаза ему посмотреть».

Вера много вспоминает не о сыне, а о прожитой жизни. Может именно в глубинах памяти и скрыты самые важные фрагменты новой жизненной мозаики?

Вера выросла в детдоме и не знала мать, но несколько дней назад образ смуглой седовласой женщины с острыми хищно-птичьими чертами лица явился во сне. Он укрепился в сознании прочно, как икона, будто мать такой и была всегда, печальной с беспокойным ищущим взглядом. Вера знала, что звали её необычно – Клема. Принадлежала мать к маленькому, кажется, совсем исчезнувшему народу – чоргены. И Клема не отказывалась от дочери. Она просто умерла, а других родственников, готовых приютить девочку, не нашлось.

Вера искала где только могла, но до сих пор и о народе чоргенов, и о матери знала скудно мало. Когда выросла, первым делом съездила в деревню, где родилась. Местные встретили странной настороженностью, но как свою. Чувство, что Клему деревенские старухи хорошо помнят, возникло сразу же по приезде. Но рассказывать никто ничего не хотел, словно боялись, ровно Клема ведьма какая была. Вера однажды спиной почуяла недоброе шипение: «бесовские глаза, Клемкины».

Выручил охочий до дармовой выпивки мужичок, пьянь да рвань местная – Михей Шалыч. «Помянуть бы Клему, коль приехала», – подошёл он знакомиться. На удачу пьяница оказался не просто разговорчивым, а ещё и настоящим знатоком местных мхом поросших легенд и обычаев. Как он сам о себе и предупредил: «не серчай, я за стаканом дюже говорливый, не в ту степь, бываю. Если что, гони, я не обидчивый».

Вот от него-то Вера и узнала – жили чоргены в пределах Удгордии. Не безродная Вера, существовал загадочный народ. Селились в густых лесах, но непременно вблизи реки. Рыбной ловлей и жили. Оттого и именовались чоргенами, в переводе с удгорского – рыбари, значит. Охоты не признавали. Но местные их хозяевами лесов почитали и разрешение, чтобы самим охотиться, у чоргенов выспрашивали. Лесные люди в обычные деревни захаживали редко. Да и деревенские дружбы с ними не искали. Уважали чоргенов, а больше того, боялись. За дикость, за необыкновенное умение с лесным зверьём ладить. Иногда только звали, когда хворь на домашний скот нападала. Чоргены любую тварь понимали, что дикую, что домашнюю, и бабы у них, все как одна, травницы.

Побасёнок про чоргенов Шалыч знал много. Но побасёнками и называл. «Лешак их знает, правда или сказки, – говорил, – люди брешут, я запомнил, а ты сама решай: побасёнки или нет». Рассказывал, что чоргенки к любому зверю в душу влезть могли, а то и человека заворожить. Бывало, понравится чоргенке деревенский парень, – заморочит она его и в лес уведёт. Если вернётся потом хлопец домой, считай повезло. Но непременно злой придёт и молчун, словно больной. А то и вовсе не вернётся. А мужики-чоргены сами лютые, как звери. Колдуны. Некоторые медведем оборачивались. Это они охоту на зверьё не признавали, вроде как роднились с лесом. А сами, например, в облике матёрого медведя напасть на пришлого запросто могли. Обычный человек для них значил меньше дикого зверя, задрать и сожрать чужака – в порядке вещей, это случалось. Люди до сих пор глубоко в лес захаживать боятся, вся живность там, говорят, чоргенский дух помнит, простого человека не пожалует.

«Куда чоргены подевались? А шут их знает. Говорят, ещё до войны раскулачники до чоргенов добрались. А чего у них раскулачивать окромя рыбьей чешуи? Заартачились чоргены. Потом околхозить их хотели, но в итоге большинство, вроде, Сибирь заселять отправили».

Вера в деревне ночевать осталась, надеясь ещё и о матери хоть что-нибудь услышать. Сердобольная бабка нашлась. Сжалилась: и заросшее бурьяном пепелище от родительского дома показала, и у себя на ночь приютила. Но про Клему напрочь говорить отказалась. Сказала только: «Ехай ты, девонька, отсюдова. Вижу, ты человек добрый, кровью вашей семейной не испорчена. Вот и ехай, и в места наши больше не возвращайся. Нехорошие для тебя тут места – приманют, не заметишь. Ехай, пока кровь не взыграла. – А при каждом упоминании имени Клемы старушка набожно крестилась, – пусть покоится с миром... пусть с миром...

***

Примерно с полдороги Веру подсадила «попутка» – кто-то из местных. К водителю не приглядывалась, думала о своём. Подвез и подвез, спасибо сказала.

В проходной воинской части оказалось нестерпимо жарко. Вера быстро разомлела, подпустила усталую отстранённость. Приготовилась долго ждать: пока доложат, пока оформят пропуск. Но неожиданно всё разрешилось быстро. Уже через полчаса она устраивалась в маленьком, но опрятном гостиничном номере.

Услужливо объясняли, что штаб совсем рядом, но сегодня уже поздно, вечер – никого нет. Но командир в курсе её приезда и завтра с утра примет лично. Вера молча кивала безликим и суетливо передающим её друг другу военным. В глаза не заглядывала, вопросов не задавала, понимала – люди подневольные, говорят и делают то, что командиры велели. А на все вопросы, что пытались поднять тревогу в её собственной душе, отвечала одним: «ничего, всё одно до него доберусь. Мне бы только в глаза ему посмотреть».

«...спали на кафельном полу, – писал сын. – То, что на полу – это ничего, одна ночь – не год. Но утром открылась обидная правда – оказалось, соседняя с нами бытовка под завязку забита матрацами и одеялами. Просто привезли нас ночью. У сопровождающего прапорщика времени не нашлось, приятелей встретил, а кто другой, тем более, возиться с новичками не захотел. Подумаешь, человек пятнадцать на полу спали, у них тут видимо норма – такое отношение к людям. Утром явился наш прапор, злой, не выспавшийся, с запахом перегара. Чё, говорит, как, девочки, спалось? Ты извини, мам, я вроде как жалуюсь. Не подумай, что всё плохо. В тесноте да в холоде, зато, как говориться, не в обиде – познакомились с ребятами, с кем вместе будем служить. Классные парни...»

Легла в шуршащую белоснежную постель. Притихла, а сон не идёт. И разомлелость давешняя испарилась. Запах в комнате нежилой, как от накипи в чайнике. И светло от ярких уличных фонарей сквозь прозрачные занавески. Вера закрыла глаза и сразу увидела сына. Как он выводит слова того письма в такой же вот полутьме, как склоняется над прикроватной тумбочкой, немного сутулясь, как закусывает иногда кончик ручки и щурится. Из глаз потекли на виски тонкие струйки. Вера впервые, за всё время что в пути, заплакала. Молча. В пустую равнодушную до чужого горя тишину.

А ведь Вера сразу почуяла, как только получила то первое и единственное письмо – неладное что-то с Ваней. Кинулась на другой день к военкому, требовала, умоляла позвонить в часть сына, чтобы узнать хоть что-нибудь. Какое там... Сообщили только через две недели. Пневмония. Двух солдатиков спасти не смогли, в том числе и Ваню.

Ночью металась. Просыпалась и думала. Просыпалась и снова думала.

Про жизнь Вера окончательно решила, что нескладная она у неё получилась. Что по-простому, по-человечески: и хозяйка, и мать из неё вышли непутёвые, оттого, наверно, и замуж никто не взял. Ваню родила поздно, в тридцать почти. Продала комнатёнку в городе и перебралась в деревню. Не долго выбирала, поехала туда, где работа нашлась. Про родную деревню даже и не подумала, запали в душу сердобольные слова той бабки.

Жила что в городе, то и в деревне – обособленно. С приблудными котами, да дворовыми собаками всегда ладила лучше, чем с людьми. Деревенские недобро косились на её привычку всё свободное время проводить в ближнем лесу, но Веру это не волновало. Только в лесу дышалось ей легко и свободно, не с людьми. Немного переживала, что сын растёт таким же скрытным и нелюдимым, как она. Так же охотно по лесам и оврагам шастает. Ладно, хоть иногда не один, друзей таки нашёл. Хорошо, для того в деревню и перебралась, чтобы вольнее ребёнку дышалось.

Успокоилась и вздремнула Вера лишь на рассвете под совсем давние воспоминания. Всплыло чудное. Как в раннем детстве обычные люди запросто оборачивались перед ней зверьми, зримо и сказочно меняли личину. Вот, например, любимая воспитательница в детском саду, Даша, превращалась в нерасторопную растрёпанную и упитанную курочку. Шебаршит, шебаршит, а потом вдруг закудахчет и понесётся куда-то со всех ног – опять опаздывает. Зато незлобива и пахнет от неё почти всегда хлебушком. Другая, – Карина, – большая злая крыса. Даже не серая, а почти чёрная. Держись у крысы всегда за спиной. Если выцепит лакированным глазом – беда. Убежать не успеешь, даже мёртвой прикинуться бесполезно. Крыса умная, злопамятная и на расправу скорая.

Вырастая, Вера научилась подавлять в себе неуёмную фантазию, и вообще сторонилась людей. Ей становилось неловко от образов, что так метко накладывались на них, будто подглядывала за чем-то сокровенным. Постепенно начала общаться иногда только с теми редкими простаками, что всегда оставались при своём облике. Но и они, как правило, как и она, становились изгоями в обществе и по наивности пасовали перед несправедливостью и недобрым отношением окружающих.

***

Командир в красивой форме седовласый, но моложавый. Представился полковником. В кабинете приятный запах дорогого табака. Взгляд у командира умный, вежливый. Старается седовласый держаться подтянуто-строго, а всё равно неловкость и шершавая отстранённость так и сквозят в движениях, и в словах. Сер он и невзрачен в разбитом мозаичном мире. Неловко Вере, но ничего не может с собой поделать, чётко чует жалкие потуги седовласого, как можно быстрее выкрутиться из неприятной ситуации. Дурно ему, увяз в словах как в болоте, когда заговорил с ней о сыне.

Вошёл ещё один военный, судя по тому, как важно себя принёс, тоже в большом чине. С Верой поздоровался, но в глаза не посмотрел. Внутренне подобралась, затвердела, надеясь хоть его эмоции глубоко не считывать.

– Такое дело, товарищ полковник… нет его... Не отпускают.

– Не тяни, – выхлестнул сквозь зубы седовласый.

– Не ЧП, говорят… Дело закрыто. Несчастный случай, по сути, а у них учебный план. Не могут прапорщика отпустить.

Говорят, военные скоренько и деловито, как молоточками отстукивают. Вошедший, холёный да гладкий, стоит напротив командира через стол, нетерпеливо перетаптывается. И не хотела бы Вера замечать, но он всем видом показывает, что спешит, уходить ему пора, много у него других важных дел. И разговор, как будто пустячный, надобно по-быстрому его завершить и разойтись.

Заскрипела жизненная мозаика, не желая складываться, а Вера засомневалась: о том ли мужчины говорят, помнят ли, что она тут? Даже когда командир обратился прямо к ней:

– Вера Фатеевна, мне очень жаль, но прапорщика Зубова нет в части, он в командировке и в ближайшее время вернуться не сможет. Если хотите, вы можете поговорить с рядовым составом, с ребятами, которые начинали служить рядом с вашим сыном. – Он наткнулся на Верин взгляд и поперхнулся словами, но всё равно продолжил самозабвенно врать: – Бюрократы, будь они неладны! Ну, не зависит от меня возвращение прапорщика раньше срока.

Седовласый попытался вплести участие в голос, но слова вывалились правдиво гулко равнодушными камнями. Вере даже показалось, что он почти успокоился на её счёт. Вот, сейчас, спокойно по-командирски глянет на часы и скажет безапелляционно: извините, на этом всё, у меня совещание…

Ещё и холёный по-прежнему смотрит куда угодно, только не на Веру.

– Я поговорю с ребятами, – с силой вытолкнула она.

– Вера Фатеевна, вы только не волнуйтесь!

Всё-таки командир оказался не таким уж деревянным. Вскочил. Его левая рука протянулась по полированной столешнице к Вере, словно могла забеспокоиться самостоятельно. Коснулась женского локтя в непонятной, глупой поддержке. Напрасно, Вера не собиралась волноваться и, тем более, кого-то волновать. Она вообще перестала чувствовать тело. Сидит оно статуей ровненько – ну и сиди. Перед мысленным взором спасительной твердью всплыл образ матери. Пустое всё, решила Вера. И слёз они не увидят. И волноваться, и плакать – пустое. И тело человеческое – слабое оно и пустое.

Перед Верой вдруг колыхнулся воздух и пригрезилось чудное, как случалось в детстве. Перед ней стоят не солидные военные, а два больших упитанных гусака. Позы степенные, а взгляды птичьи, пусто-блестящие, суетливые. Её внутреннее напряжение от шутовского наваждения сразу спало, и сделалось вообще неважным вслушиваться в слова мужчин.

– Да, да, мне хотя бы увидеть ребят, которые Ванечку знали, – тихо выдохнула она.

– Хорошо, – ближний гусь-великан сдулся и обернулся снова седовласым командиром, – Вы имеете на это право. Майор Ганочкин лично об всём позаботится, – кивнул он на второго гусака.

***

Они быстро пересекали широкий пустой плац. Майор Ганочкин из образа гусака так и не вышел, широко вышагивал и не оглядывался, как будто надеялся, что Вера отстанет. Но она словно приклеилась к его широкой спине взглядом, семенила следом молча, думала о своём. «Зачем? Ни Вани тут уже нет, ни частички его души нет. И даже там, дома, не он, а холодное и пустое тело отдано земле. А душа Ванечки свободна и легка теперь. Где летает? Не найти».

Вера посмотрела в морозную небесную рябь над головой. Увидела одинокого ворона. «Вот бы и мне дотянуться туда и парить, как он над всеми». Лёгкая снежная порошка взметнулась перед глазами. Земля мгновенно убежала из-под ног и сделалась далёкой. Уже в следующую секунду Вера парила вороном. И совсем не удивлялась этому новому своему умению. Так приятно оказалось ощущать себя невесомой в ветреной вышине. И разве не естественно то, что душа – свободная птица? Зачем только всю жизнь отталкивала, опасалась материнского дара? Ведь всегда же чувствовала, что он есть.

Вера будто растворила себя не в замкнутом мире людей, а в огромном настоящем мире. И загадочная мозаика сложилась, мир открылся в полном цвете, принял Веру. Миллионом живых нитей он протянулся к ней от птиц и зверей, от каждой веточки в ближнем лесу. А образ матери, напротив, светло растаял, успокоилась, видно, её чоргенская душа.

А как жалко стало смотреть обострившимися, даже не зрением, а глубинными новыми чувствами на людей внизу. Эка им неуютно и зябко там. Взять бы, да и улететь от них. Но, нет, есть ещё дело тут. Вера зажмурилась на мгновенье и вернулась на землю. Только тело дрогнуло, вновь принимая летучую душу, только кровь горячей волной хлынула к вискам. Вера широко открыла глаза, вроде бы всё как обычно, она идёт за гусаком, но и яркое плетение мира не исчезло. В нём различимо сейчас всё и вся не одним умом, но и сердцем, и обновлённой чоргенской душой, чётко и явственно, как никогда. Поняла, что действительно нет того прапорщика. Вообще поблизости нет. Уверена, что теперь почуяла бы. «А ведь мне нужны его глаза».

***

Комната безликая: столы, стулья. На стенах ровными рядами висели плакаты со схемами какой-то военной техники. Перед Верой сидели испуганные мальчики. Как три замёрзших голодных воробышка. Вот, средний, чернявый, глаза смышлёные – младший сержант. Зовут Алёшей. Кажется, он один из них и успел запомнить Ваню. Не знали мальчишки, что ей про сына сказать, а Вера и спрашивать не хотела.

– А где прапорщик ваш?

– Зубов-то? – Алёша растерянно заморгал, не понимая в чём подвох.

– Да, Зубов.

– Так его уже три дня нету, в Свиденёвск его послали на учёбу.

Парень лишь внимательно подумал о прапорщике, а перед глазами Веры живо всплыл портрет Зубова и тоненькой ниточкой обозначился нужный след. Большего ей от мальчиков и не надо. Потянись Вера прямо сейчас – вот она дорожка, как того прапорщика найти.

Веру вновь открывшиеся способности не удивили и не испугали, время для них пришло. Чоргенка Вера. И всегда чоргенкой была. Жаль, что до сих пор кровь материнскую в себе сдерживала, иначе жила и сына иначе воспитала. Ничего хорошего не принесла им попытка быть обычными людьми. К тому же, именно теперь уверена, что всё правильно делает.

***

Прапорщик Зубов уже не знает, в десятый или в пятнадцатый раз он проходит мимо пустых скамеек перед входом в зоопарк. Лерка безбожно опаздывает, как всегда. Надо было договориться о встрече в каком-нибудь тёплом кафе, дался ей этот зоопарк зимой. «Последнюю неделю работают открытые вольеры, и народу почти не будет, никаких лишних свидетелей, вот увидишь», – проворковала прелестница в телефон. Всё бы ничего, и логика считалась бы железной, только Лерке чего бояться, подумал Зубов, она же свободна, это я женат.

Неожиданно на маленькую площадь хлынул народ. Бегут из зоопарка и взрослые, и дети. На узком выходе толчея. Толпа нервная, дёрганная. Лица взрослых одинаковым страхом перекошены. Маленьких детей родители несут, тех, что постарше волокут без жалости. Рычат, кричат. Чего кто кричит, не разобрать. Зубов, на всякий случай, тоже ринулся за всеми в сторону остановки.

Пришёл автобус. Никогда прапорщик не видел, чтобы так, единым организмом, дорожала в одуряющем страхе толпа, чтобы взрослые мужики отпихивали локтями детей, протискиваясь в автобус. Зубов растерянно огляделся, не зная, что делать. Увидел метрах в двадцати, со спины, бегущую на другой край площади, девушку. Ему показалось, что это Лера. Взмахнул рукой, готовый закричать, но тут боковым зрением уловил тёмное движущееся пятно слева.

Мгновение схлопнулось. Больше прапорщик ничего не успел ни сделать, ни подумать. Рыже-полосатая громадина мышц швырнула его на землю. Смазано мелькнула гигантская пасть. Зубова накрыла горячая тьма. Он куда-то полетел. Его давило и мяло вне времени и пространства. Вдруг голову выплюнули, как из железных тисков выкинули. Пустотелым котелком громыхнула она об асфальт. Боли не почувствовал, только тело одеревенелое, непослушное, да ломота, тянущая на месте носа, и ощущение, что вроде как провалился нос, нет его. Лицо залито чем-то густым, кисельным. Странно, что правый глаз ещё что-то видит.

Зубов барахтается, поворачиваясь набок. Удаётся приподняться, опереться на колени. Доползти бы, добраться до автобуса. Дико косит глазом, нелепо пятится на четвереньках. Автобус – вот он, но двери закрыты. Хуже того, могущая спасти махина урчит и трогает с места.

– А-а-а, – изрыгает сиплое Зубовское горло. Прапорщик в отчаянном усилии вскидывает руку, – сволочи-и...

И в этот момент перед ним возникают глаза. Огромные, глубинные, жёлтые. Зубов кричит, кричит... Но крик бьётся где-то внутри, распирает грудь и не даёт дышать, а горлом не идёт, словно и нет его, горла-то. И он уже не прапорщик Зубов, а жалкая бессловесная песчинка, которую несёт, засасывает в пучину жутких глаз.

Реальность для него теперь – вездесущая жёлтая горячая пустыня тигриных глаз. И они что-то тянут, тянут из него, ровно душу высасывают. Перед мысленным взором всплывает вдруг из лета шикарная Леркина грудь, бесстыдно манящая из-под тонкого кружева. Не задерживается. Прапорщик не успевает увидеть девушку целиком, как её образ засыпает шуршащим жёлтым песком и утягивает мутный пустынный песковорот.

Словно укрытая тёмной вуалью, тенью, а не человеком возникает перед глазами Рита. И отчего-то жена совсем маленькая, как ребёнок. Глаза зарёванные, сердитые, губы поджаты обидой. Он знает каждое едкое слово, что они сейчас произнесут, но хочется Риту удержать. Пусть говорит, только не проваливается в песок. Но нет, и она не успевает ничего сказать, её тоже засасывает огромная сыпучая воронка, а Зубов не знает как помешать песку и ветру. Он сам бесправный и немощный в этом колдовском наваждении.

Злобный песчаный шорох притихает на мгновенье, лишь когда появляется спящий Игорёшка. «Не-ет! – кричит Зубов. – Сына не отнимай! Не отнимай!» Вот так же сладко малыш заснул недавно в машине: реснички блестящие, как первая весенняя трава, кожа нежная, как тёплое парное молоко. «Вот бы ещё хоть раз, ещё бы раз прижалась эта щека к моей...»

Горячая пустыня дрогнула, потускнела и осыпалась. Прапорщика вышвырнули в реальность. Колдовская желтизна снова сконцентрировалась в двух жгучих точках. Но глаза напротив теперь не припекают ненавистью, а скорее холодят разумной человеческой печалью.

Неожиданно они резко дёргаются в сторону, исчезают. К Зубову мгновенно возвращается ощущение избитого тела, приходит боль. Вот только почему-то голова как не своя. Она, что бесформенный, и нужный ли кому-то теперь, тяжёлый кулёк с мусором. К тому же, упорно пытается отделиться от шеи. Становится невыносимо холодно. Зубова мелко трясёт. Мысли заплетаются, неконтролируемым кульком голова падает и снова бьётся об асфальт. В глазах спасительно темнеет.

Как подъехал боевой полицейский отряд, как подстрелили тигра прапорщик уже не видел.

***

«Прапорщик Зубов находится в центральном госпитале Свиденёвска, – бойко чеканит столичный репортёр с телеэкрана одного из центральных каналов. – Состояние его пока остаётся тяжёлым, но врачи дают благоприятный прогноз. Мы же с вами можем сейчас послушать очевидца вчерашнего происшествия. Рядом со мной один из пассажиров того самого автобуса – Андрей. Вам слово, Андрей». – «Ну-у… – неопределённо тянет молодой человек, – прапорщик тот геройски конечно поступил. Я-то уже был в автобусе, когда мы подъехали. Гляжу, людей толпа, в автобус проталкиваются. Все почти с детьми. А через площадь к нам несётся огромный тигр. Прапорщик этот, здоровый такой мужик, мог бы ведь одним из первых в автобус залезть. Но он стоял позади всех. Он даже шаг навстречу тигру сделал, руку поднял». – «Зверь прыгнул и вцепился ему в лицо, – подсказал нетерпеливый репортёр». – «Да... потом все вошли, и водитель двери автобусные закрыл. Прапорщику бы лежать себе тихо, тигр отпустил и даже в сторону отпрянул. Но там женщина какая-то невдалеке бежала, и прапорщик опять руку поднял и что-то закричал. Ну, зверь снова к нему и прыгнул. А дальше я не видел, что было, автобус поехал…»

***

В день, когда умер тигр.

Маленькая безлюдная станция Ельня. «Ты, Ванечка, и не видел её такой, а она тихая, снежная, чистая». Вера перевела взгляд на неожиданный звук. Короткий скулёжный вой прорезал тишину. Коричневое тяжёлое пятно сквозь вечерний сумрак несётся к вокзалу. «Тот давешний пёс? – удивилась Вера. – Признал? – добродушная собачья сила ласково коснулась её. – Не успеешь, лохматый, помочь. Поздно».

Улыбнулась душой, мышцы лица уже не слушались. На месте сердца жгучая яма, пошевелиться, ответить на добро добром нет сил. Но на маленькой станционной площади она уже не одна, лежать в снегу стало мягче, смотреть на бегущего пса тепло.

А душа неумолимо вытаивает тут и тянется туда, где чоргенка чувствует каждую рану большого тигра. Нутро зверя люди изорвали сталью в клочья, а в сердце не попали. Умирать тяжело. Но даже не боль, а одна на двоих тоска режет, сбивая с мыслей. Не может Вера рыжего оставить, котик не просто помог, он ей жизнь отдал. Да и поздно уже, крепко в полосатого вросла. Умение вживаться в зверя обрела, да никто ведь не научил, как правильно растрачивать силы, как сберечь при этом человеческое тело. Слабое оно. Сердце зверя на много сильнее людского. Знает Вера, что стоит выйти из него, и она умрёт на маленькой безлюдной станции мгновенно.

«Пусть. Теперь пусть». Тянется Верина душа к душе рыжего, сливается с ней ещё крепче. Касается последней материнской лаской: «Спи котик, я с тобой. Всё будет хорошо... И пусть... пусть мягкая щека сына прижмётся к нему снова – это правильно».

Гриндо

– Запомни, имя дракону – Гриндо. Имён у него много, но только самое древнее он помнит всегда.

Десятилетняя Люта сухо сглотнула, у неё всегда затаивалось дыхание на этих словах старухи. Кривой кочергой Иво поворошила тлеющие ветки в очаге, от чего взвился сноп искр, и часть их волшебными брызгами выплеснулась наружу. Резвые огоньки хотели бы добраться до девочки, но не успевали, быстро тускнея, они осыпались на каменный пол. Смуглое личико тронула слабая улыбка, девочка любила огневые искры и жар пламени тоже. Это дряхлая Иво боится и жары, и холода, и даже едва наступившей ещё тёплой осени. Плотно укуталась в облезлую оленью шкуру, а Люте хорошо и так, в лёгкой холщовой тунике. В тесной старушечьей пещере темно и пыльно, но тепло. Сухая толстая коряга словно вросла основанием в пол, сидеть на ней в шаге от очага привычно и приятно.

– Гриндо больше не слышит тебя? – быстро выговорила девочка.

– Да как ты... – блёклые глаза Иво бешено сверкнули под стать пламени, жилистая рука дёрнулась, потрясая кочергой, – неблагодарные!

Люта сжалась комочком, но продолжила с вызовом смотреть на старуху.

– Разве мало вам того, как спокойно мы живём в долине? Сколько уже зим и лет ни один из чужаков не смеет пересечь драконовы горы? – неожиданно костлявая фигура обмякла и обречённо сгорбилась перед очагом. – Я слишком стара. Не могу больше выходить к нему. Гриндо нужна новая невеста.

Чудными словами закончилась сегодня легенда. Но Люте уже не удержаться.

– Отец говорит, улетел от нас дракон, или его не было никогда. Говорит, что видели его только старики, а старикам... – последующие слова схлопнулись в её голове, так и не родившись звуками. Внезапно в полутьме на девочку глянули вовсе не обычные, блестящие словно в лихорадке, старушечьи глаза. Люте почудилось, что в них поселился кто-то иной. Он смотрел всепроникающе, как въедливый дым очага. К девочке потянулось нечто колдовское, испытующее. Голос старухи прозвучал твёрдо и жёстко, так Иво никогда ещё не говорила:

– Гриндо вернётся, когда его позовёт невеста.

Люта не уступила, она вздёрнула навстречу пронзительному взгляду тонкий подбородок. Инстинктивно собралась в струнку, горделиво расправила плечи, в конце концов, она дочь вождя, и лишь она одна и наведывается к старухе. Только Люта носит старой драконовой невесте хворост и немного запечённого мяса, когда разрешает отец. Всё племя считает старуху выжившей из ума, и она никому уже неинтересна. А Люта почти каждый день приходит и терпеливо выслушивает легенду.

Огонь потрескивает, сдабривает тишину.

– Возьми, – наконец выдыхает Иво и говорит своим обычным голосом. Наваждение рассеялось, её глаза снова наполнились лихорадочным старческим блеском. Голос поскрипывает в тон огню. – Отдашь новой невесте, – костлявые пальцы судорожно вздёрнулись, требуя молчания. – Когда Гриндо найдёт себе невесту, ты об этом точно узнаешь.

Последние слова Иво прошелестели уверенно, но так тихо, что Люта едва их расслышала. В её раскрытую ладонь скользнула протянутая старухой серебристая пластина. Похожая на раковину диковина, размером с Лютину ладонь. Девочка позабыла на мгновение все на свете слова, ведь она только что получила в подарок величайшее сокровище престарелой невесты – легендарную чешуйку дракона.

Через неделю старуха умерла.

***

Он посмотрел на чужака с непривычным смешением чувств. Жгучее желание убить разбавилось неожиданным любопытством. Словно Тхор ждал появления охотника. В том, что пришлый – опытный охотник, сомнений нет, от плечистого парня веет молодой силой. Одет в мягкую, не сковывающую движений звериную кожу и хорошо вооружён. Да от него даже пахнет охотником: прелой землёй и лесом. А ещё изрядно подзабытым терпким и дымным духом знакомого стойбища. Того самого, которое дракон давным-давно поклялся защищать. Да, вспомнило древнее существо, поэтому и имя мне теперь Тхор – в память о клятве.

Человек совершает глупость, так глубоко забредая в его владения, а дракон давно не убивал. Охотник идёт легко и уверенно, ровно вдыхает заповедный воздух. Тхор даже усомнился, не слишком ли близко он притаился над тропой, не почует ли его человек. Скалы скрытны и молчаливы не для всех. Но чужак быстро с наглой беспечностью прошёл мимо, а сонный Тхор упустил удачный момент напасть. Ну и пусть, решил он, человечина – не моя еда. В пустом желудке возмущённо булькнуло, но гигант даже не шевельнулся.

Тхор постарел. Не только изношенное тело, но и сроднившаяся с Землёй его древняя душа утомились. Лучше поберечь силы, решил он. И так едва приметная драконья тень растаяла, дух великого Гриндо совершенно слился со скалой. Старый дракон сделал то, чем он только и занимался все последние дни и месяцы – исчез для обитателей этого мира. Исполин задремал.

***

Люта догнала его у горного ручья на рассвете.

– Почему не позвал меня?!

Парень не повернул головы. Как грел руки над костром, так и не шевельнулся. Конечно, Танко слышал, как она подходила. Люта не охотница, бесшумно подкрадываться не умеет и не собиралась. Встала рядом, закипая и злясь на молчуна.

– Не ври, что не ждал! Думал, не догоню?

– Глупая Лю, – сказал так тоскливо, будто готов был заплакать. Но даже в детских воспоминаниях Люте не найти такого, чтобы Танко плакал. – Они всё равно найдут тебя и заберут.

– Уйдём за драконьи горы вместе.

– Глупая, вдвоём нам не пройти. И Варо не отступит, ты знаешь.

– Я быстрая, мы уйдём.

– Варо ещё быстрее. Твой отец не меняет решений. Ты не можешь ослушаться вождя. И вообще, Варо сильный и правильный. Тебе будет даже лучше с ним, отец прав.

Танко повернул к ней закаменевшее лицо. Серый взгляд резанул убеждением.

– Не хочешь взять меня с собой? Так пусть тогда Гриндо растерзает нас прямо здесь и сейчас! – закричала Люта.

– Наивная Лю, ты всё ещё веришь в легенду? – взгляд у Танко упрямый, даже злой.

– А ты? – ткнула дрожащим пальчиком в сторону вертела над костром. – Отчего жаришь тощего пескаря, охотник? Тут ведь полно зверья. Уважаешь обычай – не охотиться на драконьих горах?

– Не кричи, Варо пока далеко, но поверь, уже идёт по твоему следу. А дракон, может и жил тут когда-то, но теперь его нет. Кто его видел кроме давно сгинувшей старухи Иво? Но я уважаю легенду и закон племени.

Внезапно Танко напрягся. В следующее мгновение он схватил опешившую девушку за руку и побежал, рванув за собой.

– Беги, Лю! Не оглядывайся.

Лишь пролетев за ним с десяток шагов, Люта успела испугаться. Над головой тонко просвистела бурая виртангова стрела. Танко больно дёрнул за руку и толкнул за валун. Небольшой, речной, но единственное ближайшее укрытие. Когда парень пригнулся рядом, Люта с ужасом увидела торчащее в его левом плече древко. Захрипел, оскалился от боли, но обломил и выдернул вражье жало.

– Когда я выскочу, беги что есть духу в лес, навстречу Варо.

Взгляд у Танко острый, как кинжал. Кивнула.

Охотник выбежал из укрытия, метнулся к убогой не способной спрятать его коряге. А стрелы полетели снова, и сами Виртанги подступили уже слишком близко. Пятеро. Мерзкие, в вонючих козьих шкурах, с чёрными торчащими космами на головах.

Заледеневшие переставшие чувствовать пальцы Люты вросли в шершавый камень. Она вдруг поняла, что не в силах бежать, можно только смотреть, содрогаясь от ужаса. Вот Танко упруго взметнулся и помчался навстречу виртангам. Его воинственный клич рассёк тихий утренний воздух, и речная галька с хрустом летит из-под ног. Танко как зверь сейчас. В правой руке острый тесак, левая крепко сжимает охотничий нож, словно и не ранена вовсе.

Справа от Люты из леса выходят ещё трое. Скалятся гнилыми зубами. Да сколько же их?! Бежать поздно.

– О, Гриндо! Где же ты, Гриндо?! – невольно вскрикнула она.

***

Дракон услышал древнее имя. Звали не Тхора, а Гриндо. Кто из людей мог звать его так? Разве Гриндо всё ещё что-то должен людям? Но как бы не был немощен старый Тхор, а встрепенулся, смахнул дремоту. Зашуршала пыльная чешуя на загривке. Старые кости пришли в движение. Мышцы ожили, наливаясь остатками сил. Дракон оглядел внутренним оком владения. Ощутил яростную тень смерти и мелкие тщедушные вспышки зла совсем близко. Увидел свой знак – ритуально дареную когда-то чешую в руках девушки. Двое волокли её, сдирая с тонких плеч одежду. А вот это моя добыча и мой пир, решил дракон. Даже если на него уйдут последние земные силы.

***

Вдруг резанул по слуху не человечий и не звериный рык, пронзительным эхом прокатился по скалам. Люта упала на жёсткую гальку, внезапно отпущенная виртангами. Огромная серая тень накрыла их всех. Исполинский дракон, как наваждение, как сон из легенды, заполнил собою полнеба. Люта не испугалась. Заворожённо смотрела на кожистые огромные крылья, на клыкастую страшную пасть.

Чудовище схватило ближайшего лохмача, расплющило в когтях и разорвало напополам. Второй виртанг успел метнуть в дракона копьё, третий взмахнул тесаком, но судьба их была уже решена. Другие трое, что остались живы после схватки с Танко и собирались прикончить его, схватились за луки. Но что для Гриндо виртанговы стрелы? Люта расхохоталась бы в голос, если бы не увидела умирающего Танко.

Вскочила. Придерживая рваное тряпьё на себе, кинулась к другу. Исколотый, изрезанный. Из горла рвутся тяжёлые хрипы, тёмные кровавые сгустки закрыли пол-лица. Взгляд у Танко уже неживой, а глубинный и мутный – рвущаяся в небо душа.

– Танко, Танко, Танко, – задрожали в молитве девичьи губы. – Танко, Танко, – зажмурились в бессилии глаза.

Мир замер, воздух стал тяжёлым, боль сжала грудь. От отчаяния Люта снова выхватила из-за пазухи драконью чешую, приложила к самой страшной ране друга. Взвыла волчицей и уткнулась носом в испачканную грязью и кровью, холодеющую ладонь охотника.

***

Обессиленная горем девушка не видела завершения славной драконьей битвы. Не заметила, как из леса на выручку передовому отряду вышли ещё с десяток столь ненавистных ей лохмачей. Тучи стрел и копья пронзали дряблую гриндову шкуру. Непрочная старческая чешуя слетала на землю, шурша точно снег. Но дракон рвал смельчаков с той же лёгкостью, будто снова был силён и молод. Последний из чужаков уполз, оставив кровавый след.

Пусть, подумал Гриндо, пусть доползёт, пусть расскажет сородичам о моих горах. Я выполнил обещание, хоть меня позвала и не та. Тхор? Кто такой Тхор? Кажется, он умер сегодня. Дракон с удивлением посмотрел на окровавленные лапы. Раны не спешили затягиваться, кровь из них сочилась и сочилась, словно он обычный зверь. Боли не чувствовал, неминуемое превращение началось. Душа Тхора, что позволяла жить телу дракона в реальности и по законам этого мира, неумолимо вытаивала в нём. Гриндо становился вновь одиноким, чуждым и непонятным обитаемой Земле духом. Спустя мгновенье исполин исчез. Стёрлась каждая его кровиночка, и всякая чешуйка, когда-нибудь оброненная драконом, растворилась, уйдя в небытие за духом, будто и не было их тут никогда.

***

Люта открыла глаза и подняла с холодной гальки голову. Но она словно и не выходила из забытья. Величественный Гриндо притулился на корточках прямо перед ней, как огромный ручной кот. Тело Танко исчезло, а на растерзанных врагов вокруг она и не взглянула. Поднялась. Девушку пошатывало не от страха или усталости. Она вообще не понимала – жива ли? Чудилось, что вовсе не обычный мир вокруг, а похожий, но другой – волшебный. Воздух в нём густой, душистый и ласково-тёплый. Деревья слишком тихи, а скалы, вырастающие за ними, разве не придвинулись ближе? И, кажется, всё вокруг создано лишь для него – могучего дракона из легенды.

Огромный зверь, меж тем, не шевелился. Смотрел, словно спрашивал. Дышал мерно, но горячее дыхание всё равно достигало Люты. Оно несло запах прелой осенней листвы и подгнившей коры, будто это был горный козёл или олень, а не великий Гриндо. И отчего такой тёплый и вопросительный у него взгляд? И знакомый озорной блеск играет в глазищах.

– Танко! – имя вырвалось непроизвольно и звонко растеклось в кисельном воздухе. – Ты родился драконом, Танко, – повторила шёпотом, но уверенно.

Девушка шагнула вперёд и оказалась близко-близко к огромным серым глазам. Особым волшебным образом они говорили с ней без слов, и Люта всё-всё понимала. Тонкая девичья кисть потянулась вперёд. Тяжёлая голова дракона легонько дрогнула, и в раскрытую девичью ладонь скатилась серебристая чешуйка.

– Ты будешь теперь защищать меня? Как в легенде? Ты мой Танко, а я твоя невеста?

Дракон будто жал этих слов. Могучее тело пришло в движение. Огромные крылья расправились, и исполин взлетел.

Люта без сил опустилась на гальку.

– Мой Танко жив, мой Танко родился драконом, мой Танко теперь легенда, – разгорячённо шептали губы. – А я драконова невеста. Вот так-то, Варо. Больше ни ты, и ни отец не властны над нами. Я – драконья невеста!

Внезапно к ней вернулся прежний мир: зашуршали листвой позолоченные деревья, потянуло холодной сыростью от ручья. Лишь белёные дождями и ветром драконьи скалы сохранили сказочную тишину. А Люта улыбнулась им как родным, ведь они теперь дом для Танко.

С другой стороны ручья из-за деревьев выскочил разгорячённый быстрым бегом Варо. Большой, загорелый и гибкий, как дикий кот. В глазах сиял охотничий азарт. За ним быстро выстроились у кромки леса пять или шесть не отставших воинов.

– Хоу, хоу, хоу! – в тихом удивлении вторили они друг другу.

Взгляд Варо цепко охватил картину с поверженными виртангами, но остальные воины глядели лишь на дракона.

Медленно и величественно огромный Гриндо, как сказка, как легенда таял в вышине. А в раскрытой ладони Люты волшебно сияла перламутром драконья чешуя.

Добрый квасок

Заплутал. Ну да, горожанин. И что? Лес люблю и никогда в нём не терялся. А тут, надо же, заблудился.

Домишко под дачу в Ольховке скоренько покупал, каких-то три дня назад, уж больно цена была хорошая. А главное, места пленили. Лес тихий, светлый, подступает к самому дому, берёзы высокие, необычайно стройные, даже ели особенные – с лапами могучими пушисто-раскидистыми и вольными.

И не углублялся сильно в незнакомые просторы. Как можно заблудиться? Ведро полное крепких опят приятно тяжелит руку, солнце высокое, не по-осеннему тёплое – бабье лето вокруг. Пичужки щебечут. Шагаю широко твёрдо, но чую, что не туда. Лесная трава невысокая и сухая, двигаться легко, но от крепчающей уверенности, что заблудился, коленки деревенеют, и в горле пересыхает. Иду ещё быстрее, грибы верхние из ведра сыпятся, не останавливаюсь – плевать уже на грибы.

– Наконец-то! – радостно выдыхаю, потому как вышел на большую прогалину, посреди которой стоит посеревший, но ещё крепкий деревянный дом. Кажется, он при пасеке, – вон из-за торца несколько ульев виднеется.

Вспотел от быстрого шага, пить ужасно хочется. Смело иду к дому, ну, в нём просто обязан хоть кто-нибудь жить.

– Хозяева есть? – кричу, ступив на вытоптанный пятачок перед домом.

– А как же, – из-за угла со стороны ульев выходит невысокая ладная женщина средних лет, в пёстром деревенском платье под рабочей курткой и в белой косынке на голове. Выражение лица озабоченное, взгляд острый. Вроде и улыбнулась слегка, но смотрит настороженно. Оценивает.

– Я из Ольховки, – спешу успокоить хозяйку. – За грибами ходил, да заплутал малость, – не без гордости качнул ведром, полным ровных опят. – Мне бы напиться да на дорогу правильную выйти.

– Так на, пей, у меня квасок добрый, – голос на слух мягкий, приятный. – Вылить хотела, надо новый ставить, а ещё вчерашний остался.

Я только теперь заметил в руках женщины стеклянную банку с жидкостью хлебного цвета.

– Пей прямо из банки, – протянула она мне напиток, – остатки всё равно вылью.

Поставил на землю ведро и принял из рук хозяйки банку. Едва глотнул, как резко хлопнула входная дверь, с высокого крыльца слетела молодая девушка и звонко умоляюще заголосила:

– Не пей, не пей! Ведьмино зелье это!

Разгорячённая красавица подскочила в три прыжка и выбила банку из моих рук. Платье короткое, алое, ноги и руки сильные, загорелые. Я залюбовался и про жажду забыл.

– Уведи меня отсюда. Ты хороший, я вижу. Боюсь я её. Извести меня ведьма хочет. Ты правда из Ольховки?

Девица юркнула мне за спину, вцепилась в куртку, дышит близко и шумно, и пахнет от неё мёдом и молоком. Банка не разбилась, но содержимое быстро вытекло и она пустая валяется под ногами. Хозяйка, что так радушно предлагала мне квас, зло кривится и смотрит ещё пронзительнее. А я, дурак дураком, застыл между двух женщин. Девица хоть и очаровала меня, а про ведьму чудно как-то слышать. Не знаю, что и сказать на это.

– Какое зелье? Почему ведьма?

– Мать моя – ведьма. Меня извести хочет и тебя заодно погубит. Не смотри ей в глаза, зачарует, – сипит просительно мне в ухо девица.

– Уймись, бесова дочь, – хрипло рычит женщина, и куда только приятный голос подевался, – отстань от человека!

– Уйдём отсюда. Бежим! – быстро шепчет девица.

Оборачиваюсь и тону в оливковом взгляде.

– А-а-а! – кричит красотка.

И понеслось. Что, куда, не уловил. Потемнело, словно время сместилось, и завечерело мгновенно. Дом исчез, мы бежим как ненормальные. Рука в руке, и ведь не спотыкаемся, хотя лес кругом. Где бежим, куда бежим?

– Стоп, – останавливаюсь и резко дёргаю на себя девицу, поскольку крепко держит и не думает отцепляться. – Ты кто вообще? Как тебя зовут? За нами, что, кто-то гонится?

– Кажется, нет, – моя спутница пугливо озирается по сторонам. – Ух ты! Нам удалось удрать. Меня Катей зовут. Я ведьмина дочь. Ну той, от которой мы сбежали. Спасибо тебе. Мать не ожидала, что ты чарам не поддашься, вот и растерялась немного, а мы успели удрать. Я-то мало чего умею, я обыкновенная, оттого она и ненавидит меня, что не хочу с ней жить, к обычным людям хочу. А Ольховка твоя большая?

– Обычная Ольховка, деревня как деревня.

В вечерних сумерках посреди леса юная Катя выглядит ещё ярче. Каштановые кудри распушились от бега, оливковые глаза лучисто и мягко блестят. Интересно, знает ли она, как красива? Замечаю, что слегка дрожит. Скидываю куртку, заставляю надеть.

– Велика тебе и старенькая, зато согреет.

Катя благодарно кивает.

– Сам не замёрзнешь?

– У меня свитер толстый, – обидно даже от её заботы.

– Ай, – взвизгнула Катя. – Бежим!

Вцепилась за рукав свитера и потащила, а я послушно подорвался, опять не понимая – куда бежим и зачем? Но в этот раз опомнился быстрее, уже через минуту мне петлять глупым зайцем надоело, притормозил. Катя тоже остановилась. Прислонилась к стволу ближайшей берёзы, глазами ясными сверкает.

– Ты разве змеюку не видел? – дышит тяжело, шумно, видно, даже для её сильных ножек взяла слишком быстрый темп. – Между нами в траве гадюка ползла. Обычно змеи осторожные, эту точно мамка заслала. Тебя как зовут?

К быстрым перескокам Кати с одной темы на другую я начал привыкать.

– Костя меня зовут. Константин.

– Костя, – «Константина» она проигнорировала, – поверь, пожалуйста, надо бежать. Ещё хоть немного, – протянула тоненько, снова умоляюще. – Хоть до края леса, до болота, там её владения закончатся. Там всё обыкновенное начнётся и лес, и твари будут настоящие, не заколдованные.

– Ладно, – согласился, – бежим, гадюки мне тоже не нравятся. Только давай в нормальном темпе, без надрыва.

– Ага, – обрадовалась Катя и припустила в неизвестном мне направлении.

За руку не взяла, я даже огорчился. И движется и выглядит уже много спокойнее. А у меня в голове хоть и запоздало рождаются тревожные и верные вопросы. Ведьма её мать или не ведьма? Какие могут быть ведьмы в наше время? Извести хочет, или девочке это только кажется? Что вообще значит – извести? И сколько Катерине лет? Стоп... это, пожалуй, наиважнейший вопрос. Я, конечно, не маньяк. Вдвое, как минимум, старше девицы, так что хоть и залюбовался, но ни о чём таком запретном не помечтал. Только потом поди, докажи людям, если она вдруг несовершеннолетней окажется.

Бегу, пыхчу. Когда уже это болото покажется?

– Ура, – задорно выкрикивает Катя, – почти вырвались!

Выскакиваю следом на край леса. Она приваливается к ближайшей толстой коряге. Откидывает с глаз вконец спутавшиеся волосы.

– Мы сюда бежали? Можно отдышаться? Сколько тебе лет? – быстро леплю вопросы, беря пример с Кати.

– Да, – рассеянно отвечает она, – отдышись. Восемнадцать мне.

На последних словах девичьи губы подозрительно поджались, но переспрашивать я не стал.

Оглянулся. Лес дыбится за спиной мрачной стеной, а тут хоть и сумеречно, но ещё можно что-то разглядеть. Надолго ли? По осени темнеет быстро.

– Идём вдоль болота? – кивнул вправо, предполагая, что нам нужно туда. – И куда выйдем?

– К деревне выйдем, к Реженке. Только идти надо через болото, в обход очень далеко.

– С ума сошла? – не сдержался я. – Какое болото? Через полчаса ничего не видно будет. И застудимся.

– А нам больше и не надо. Не бойся, болото не топкое и мелкое совсем. И даже тёплое ещё – бабье лето же. Снимай обувь, закатывай штаны.

Она первая скинула туфли и шагнула в мутную жижу. Вот что мне оставалось делать? Снял кроссовки, задрал джинсы и пошёл за Катериной, искренне надеясь, что проводница из неё хорошая.

Болотце будто обрадовалось нам, смачно чмокнуло под ногами, и оказалось на удивление тёплым.

– Катя, а ты уверена, что мать тебя извести хочет? Мать ведь. И что значит – извести? Может, ты сама в чём провинилась, я же не знаю ничего?

Я решаю, что самое время обо всём выспросить. Мы движемся медленно, утопая по щиколотку в болотной каше, проталкиваем сквозь неё ноги, точно ложками размешиваем. Воняет тиной. Вокруг редкие кочки, поросшие низкой кудрявой травой, ещё реже торчат сухие коряги. Дно под «кашей» и правда твёрдое. Ощущение от вымешивания тёплой жижи даже приятные. Странно, но болото как будто действительно живёт в ином времени, и нет над ним осени, и не было сентябрьских холодных ночей.

– Вы, ольховские, вообще ничего не знаете? Неужели не слышал, что моя мать ведьма? Ну, хочешь – верь, не хочешь – не верь.

Отвечает с досадой в голосе. Но обида выглядит наигранной, ведь Катя теперь совершенно спокойна. Она идёт впереди, в трёх шагах и не оглядывается, уверена, что не отстану. И правильно, не отстану – всё-таки болото вокруг.

– Ты хорошо дорогу знаешь? Темнеет быстро.

– Знаю, знаю. Скоро выйдем из болота, а там Реженка, а за ней твоя Ольховка.

– А у тебя в Ольховке ещё знакомые есть, кроме меня, или родня?

– Ха, родня... – Катя хохотнула и одинокое звонкое эхо резво разлетелось над болотом. – Была бы родня, я бы давно от мамки сбежала. Ты совсем дремучий? Не бывает у ведьмы родни. Угораздило меня родиться ведьминой дочкой. Ты ведь меня пустишь переночевать?

В голосе неловкость, и я не спешу её успокаивать.

– Переночевать пущу, но это не выход. Дальше что будем делать? Остаться жить ты у меня не сможешь.

Неожиданно что-то дёрнулось перед глазами, а я опять ничего не успел понять. Как в театре: занавес разъехался и место действия поменялось. Вот только слишком быстро, с неуловимой для глаза скоростью. Вроде то же самое болото, но сделалось прохладнее и намного темнее – почти ночь.

А передо мной близко-близко стоит Катя. Высокая, глазастая.

«Что за хрень», – тужусь сообразить. – «Я так быстро к ней подошёл, или она вернулась? Я, что, заснул на ходу?»

– Что с тобой? – голос у Кати вкрадчивый. – Устал? Обо что поранился? Мы почти дошли.

Девчонка крепко держит меня за голую руку чуть ниже локтя. Рукав свитера высоко задран, из под него кривой полоской сочится кровь. Пальцы у Кати тонкие, но сдавливают точно маленькие тиски. Однако меня холодит не от странной хватки, а от близкого взгляд. Он мрачно-манящий, как глубокое озеро в ночи. И мягкая зелень оливок куда-то делась, цвет глаз теперь тёмно-бурый, как орешки ольховые.

– Ну, идём же, – тянет нетерпеливо Катя.

– Пусти, – отчего-то грубо стряхиваю её руку. – Всё нормально. Шагай вперёд.

Катя обиженно поджимает губы, но разворачивается и идёт. Нелепое недоумение овладевает мной. Стою, выжидаю непонятно чего, пока её силуэт не начинает расплываться в темноте. Подрываюсь и едва не бегу. Досадую запоздало – на неё ли, на себя ли, ведь плетусь за девицей, как последний баран. Но что теперь делать-то, в ночи, посреди болота?

– У-а, – вдруг тонко вскрикивает Катя и проваливается в трясину сразу по пояс.

– Да ты... да что за... – притормаживаю, начинаю осторожно прощупывать ногами дно, но всё же продвигаюсь к ней.

Катя умудряется вывернуться ко мне лицом, но её засасывает ещё глубже.

«Не шевелись», – хочу крикнуть я, но вместо слов горлом идёт какое-то рычание:

– Ны-а-а, н-ны...

По затылку изморозь гуляет.

– Помоги, помоги, – молит Катя.

А я застреваю студнем. И душой рад бы рвануть на призыв, да глубинное чутьё скручивает страхом и держит на месте.

Девушка по грудь в болотной жиже. Уже бы и лицо её в ночи потерял, но оно почему-то из загорелого превратилось в белое фарфоровое пятно и едва ли не светится в темноте. Глаза на нём теперь просто огромные. Распахнутые в зовущей тоске, вот только взор совсем чёрный, как болотная ночная хлябь.

– Помоги, помоги, – скулит Катя и руки ко мне тянет.

– Да что же это, – с меня словно слетает забытьё, – хоть бы корягу какую, –лихорадочно озираюсь по сторонам. Но не видно коряг, вообще дальше двух метров ничего не видно. И самого меня по густой жиже мотает, засасывает. Вроде по колено только вязну, а того гляди упаду.

Вдруг, смачно хлюпая по грязи, на границе видимости возникает Катина мать. В руках длинная добрая коряга. Тычет ей в меня.

– Хватайся и назад отступай. Хватайся, говорю!

– Катю, Катю спасайте! Ур-ру, – в горле клинит, хриплю и затыкаюсь, потому что снова рычу вместо слов.

– Не пускай её, не пускай, – писклявым не своим голосом причитает Катя.

Но я ничего не успеваю сделать. Её мать сноровисто бочком обогнула меня, и как шарахнет родную дочь по темечку корягой.

– М-мы-а... – мычу и бросаюсь к Кате. Даже ночь перед глазами вроде просветляется на мгновение. Да только опаздываю я. В мутной белёсой дымке проваливается Катино фарфоровое лицо в болото. Будто и неживое уже, без эмоций, крепко сомкнуты губы, одни глаза горят зовущей бездной. Большущие. Мгновение, и они исчезают в болотной черноте.

– М-мы-а... – продирается горлом бессилие.

А ноги проваливаются, меня тоже тянет в пучину, туда, где Катины глаза. Но что-то снова меняется. Я слепну, теряю хоть какую-то опору под ногами. В ушах чавканье болотное, глаза слезятся, их щиплет, словно песку насыпали. С миром творится неладное, или со мной? Швыряет из стороны в сторону, будто кто за шкирку, как котёнка, волочёт. Но самое скверное – перед внутренним взором застыл Катин тонущий взгляд, безнадёжный и острый, как нож. От него перехватывает дыхание, хочется убежать, но он невозможно цепкий.

Внезапно движение прекратилось. Я ощутил себя лежащим на твёрдой земле. Болезненно моргаю, мутный мир неохотно проступает фрагментами. Но легче не стало, потому что тоже очень близко и не менее страшно, чем Катин взгляд, надо мной нависла её мать.

– Не переживай, Катька живучая, – голос удивительно спокойный. – Поплавает малость и явится, стерва. Там дальше не болото, там озеро небольшое, её любимое. Утянула бы и тебя. Крепчает ведьма, и забавы злее становятся. Повезло тебе, что я за ней ещё поспеваю.

Сжимаю губы, от тоски готов завыть как собака. Проясняется слишком медленно, вижу, что сижу в траве перед тем же домом, от которого с Катей бежали. Кажется, светает. Удивиться утру не успеваю, затылок наливается адской болью. Голос хозяйки гудящий и назойливый, как пчелиный рой:

– Не спи, дурень! Квасок выпей, полегчает. И чего только девка в тебе нашла? Ладно бы кого помоложе из деревенских выбрала, а то непутёвого, городского. Ещё и женатый, небось?

Катина мать монументальная, как статуя в музее. Как её там? Женщина с веслом. Только не в белом гипсе, а грязная и злая. Подол платья тяжело отвис, густо пропитанный болотной жижей, липнет к большущего размера резиновым сапогам. В руке вместо весла банка с квасом, вроде как та же самая, что была в первый раз.

– М-мы-а... – в ужасе мычу я.

Вскакиваю. То есть, еле-еле, барахтаясь пьяным увальнем, кое-как поднимаюсь на ноги.

Статуя оживает. Взгляд решительно сосредотачивается на мне.

– Пей, – скрипит. – Пей, я сказала!

И я глотаю её мерзостный квас в полной уверенности, что пью отраву, но ничего не могу с собой поделать. Руки не слушаются, сами банку взяли, язык и тот, как вмороженный. Огромными глотками пью.

– Вед-ма, вед-ма, – пробухтел, едва оторвал банку ото рта.

И бросить квас почему-то не могу, медленно опускаю в траву под ноги. Дрожат и руки, и всё тело, но упорно бубню:

– Вед-ма, вед-ма.

Подбородок мокрый от натёкшего кваса, и его гадко холодит ветерком. Кисло-сладкий привкус вяжет и без того непослушный язык.

– А ну, пошёл отсюда! – взревела ведьма. Побагровела, глазищи того гляди выскочат из орбит.

Я и ломанулся прочь, так быстро, как только смог. В ногах слабость, едва ковыляют, глаза слезятся – мутно всё ещё передо мной, но упрямо удираю. Отпустила, проклятая, отпустила, – стучится нервно-радостное в мозгу.

И чудо: пространство ли, время ли, или и то, и другое снова сдвинулось, только на этот раз в угоду мне – сделалось совсем светло, и, главное, возникла лесная дорога. Поспешаю по ней, направление не выбирал, бреду туда, куда ноги несут. Да и какая разница, дорога же – значит, куда-нибудь выведет, лишь бы к людям.

Боль гулко пульсирует в черепушке, оттого и не услышал заранее, вздрогнул от неожиданности, когда со мной поравнялась телега. Лошадка? Мужики? Странно, на лошадях ещё ездят?

– Тпру-у, – командует бородатый мужик-возница вороному жеребцу. – Садись, – а это уже мне.

В глазах, очень кстати, совсем просветлело, но взбираюсь на телегу молча. Язык ещё ватный, боюсь, что за пьяного примут.

– Чего тебя переклинило так? – подозрительно щурится второй мужик: помоложе возницы, моих, наверно, лет, и такой же, вероятно, пассажир. – Болеешь?

У пассажира взгляд сметливый, как у большинства деревенских. Одет почти как я: джинсы, кроссовки, куртка. Только последняя поновее и почище моей, потерянной, будет.

– Заплутал я, – слова вырвались четкие, и от души отлегло. Неужели от чар ведьминых избавляюсь?

– Так, давай, рассказывай – кто ты, откуда и что с тобой приключилось. До Реженки нам полчаса на нашем резвом старичке пилить, верно, Михалыч?

– Какой он тебе старик, крепкий ещё Гунька, но гнать не стану, это верно, – незлобливо огрызнулся возница: мрачноватый, коренастый и осанистый, сразу видно, – мужик солидный и уважаемый.

– Константин меня зовут, – представился коротко. И тут меня понесло. Видно так обрадовался, что снова могу нормально говорить, что ковылять не надо – подо мной трескучая пахнущая сырым сеном телега, что дорога с нормальным лесом вокруг, что вместо ведьмы с её глазастой дочкой настоящие мужики рядом. Даже Гуньку, коняку чернявого, расцеловать готов. Ну, и вывалил я на мужиков всю историю, что со мной приключилась, как есть.

– Ого, – радостно засиял, как только я закончил рассказ, агроном Кириллов из Реженки, так он представился. – Так говоришь, что ты только три дня, как Ольховский? Домик в деревне купил? Ну да, бывает, что и горожан к нам заносит – места-то знатные, можно сказать, заповедные. И хорошо, что купил, и семью привози. И понятно теперь, почему расколбасило тебя нешуточно с тёткиного кваска – слабые вы от городской жизни против нас, деревенских. А захаживал ты, судя по всему, к Ореховой Татьяне Ивановне, к пасечнице. Отшельницей живёт, но никакая она не ведьма. И мёд у неё знатный, и квасок, и ещё кое-что, – агроном доверительно мне подмигнул. – Точно один квасок пил? Но с дочкой ты перегнул. Нет, брат, у Ивановны никакой дочки. Одна она живёт, все знают, что одна.

– Да как же? Если я... я же сам видел?! – мне теперь умилительно-простодушная рожа Реженского агронома очень даже подозрительной кажется. Нету дочки. Ага, нету. Издевается надо мной? По-нахальному, по-деревенски насмехается?

– Тпру-у, – остановил Гуньку бородач и обернулся к нам насупленный. Из-под густых бровей зыркнул недобро на агронома. – Дуй, Кириллов, в свою Реженку, бабы твои, небось, уже заждались. Болтун. Кхэ-кхэ-хэ, – скорее не засмеялся, а зловеще заскрипел возница, что прозвучало инородно и не к месту в тихом утреннем лесу.

Агроном Кириллов не удивился и спорить не стал, легко спрыгнул с телеги, махнул рукой.

– Ладно, спасибо, Михалыч. А ты, Константин, будешь в Реженке, заходи, не стесняйся. А дочки у Ивановны нету, точно говорю, нету.

Отворачивается агроном и размашисто шагает прочь, обогнув указатель на Реженку. По всему видно – парню хорошо и весело. Птички поют, погода с утра прекрасная, и в деревне, наверно, Кириллова кто-то по-доброму ждёт. А у меня от его самодовольного «нету дочки» ещё сильнее стучит болью в голове.

– До Ольховки далеко? – спрашиваю, как только тронулись.

– Не боись, рядом твоя Ольховка, – Михалыч цокает на Гуньку, чтобы тот порезвее шёл. – Я тебя, парень, до самой деревни довезу, мне как раз в крайний дом к Степановым кое-что завезти надо.

– Хорошо, – радуюсь я, поскольку до сих пор плохо представляю, где моя Ольховка находится.

– А Кириллов брехун и не знает толком ничего, – неожиданно продолжает возница. – Татьяна-то Орехова, конечно, не ведьма, а вот дочка ейная...

Михалыч начал было оборачиваться ко мне, но передумал, чёрной бородой тряхнул и снова отвернулся. Заговорил тихо, но так доверительно, что я весь обратился в слух.

– Татьяна совсем молодкой была, когда в беду попала. Тоже в лесу заблудилась. Кириллов, может, эту историю и не слыхал, а я помню. Три дня девки дома не было. Искать не сразу кинулись, она при тётке сиротой росла, на другой день только спохватились. Полиции у нас своей нет, и тогда не было. Пошарили деревенской толпой по ближнему лесу, но девку не нашли. А к вечеру третьего дня Татьяна сама вышла. Глазами шальная, исцарапанная, в одежде рваной. Мычит непонятное и ревёт. Да только тётка на неё пялиться долго не позволила. Увела, в баньке отмыла и в доме спрятала.

Михалыч умолк. Спина в поношенной телогрейке сгорбилась. Телега поскрипывает, конь копытами мерно и глухо по лесной дороге бьёт. Берёзы да ели по обочинам тихие, и я нарушить молчание боюсь, жду, когда Михалыч сам продолжит. Так он и не заставляет себя уговаривать.

– Н-но, – лениво подстёгивает Гуньку и продолжает рассказ. – А мы что, деревня посудачила бы пару дней да забыла. Но к зиме у Татьяны пузо приметно вспучилось. Тётка, знамо дело, взбесилась. Бабам Ольховским тоже неймётся знать – что да как. А у Татьяны характер – фыркнула на всех и на старую отцовскую пасеку сбежала. Ну, на ту самую, где ты побывал. Места эти и до того лихими считались, нормальные люди к заброшенному дому не шастали, там своя история. А как Татьяна поселилась, так вообще, пакостное случаться стало. То скотина забредёт и на рядошном болоте сгинет, а то и человек еле вырвется, вот, как ты сегодня. Словно Татьяну с приплодом сила нечистая охраняет. Но, мало-помалу, до людей правда дошла – родила Татьяна на пасеке дочку. Ведьму родила. И живёт до сих пор там, чтобы ведьму в руках держать, подальше от людей. Можно сказать, нас от нечисти спасает. Так что вовсе не Татьяна ведьма, а дочка ейная.

Михалыч рассказ ведёт ровно, спокойно, а у меня на затылке волосы шевелятся.

– А я думал, квас... – нелепо вклиниваюсь я.

– А что квас? Квас у Татьяны добрый. Пил? И хорошо, что пил. – А что это у тебя на руке? Кровь? Тпру-у-у, – Михалыч осаживает Гуньку и разворачивается ко мне всем корпусом. – Так ведьмочка тебе и кровь пустила?!

Смотрю, действительно из-под рукава свитера по запястью тонкая ниточка крови тянется. Задрал рукав, вижу, старая рана на предплечье кровит. Странно, думаю, не должно быть крови, поранился ещё позавчера в ближнем лесу, когда впервые оглядеться вышел. Дом-то у меня крайний на улице, почти в лесу. Пригляделся, а чуть ниже и другая, посвежее, ранка есть. Да что же это... сразу вспомнилась странная хватка Екатерины, там, на болоте. Аккурат на этом месте руку сжимала. И кровь была, только тогда второго пореза сразу не заметил.

А лицо у Михалыча посерело и скорбно вытянулось, как на похоронах.

– Ну всё, – тихим скрипом выдал он, – тикать тебе, парень, надо. Продавай дом, не отстанет теперь ведьма от тебя.

Вдруг его и вовсе неузнаваемо перекосило.

– Не-ет, – с хрипотцой протянул Михалыч. – Я передумал, я тебя в Ольховку не завезу.

Его правая щека конвульсивно дёрнулась, верхняя губа вздыбилась, оголяя жёлтые от табака зубы. А глаза... глаза пялятся жутким почерневшим, вовсе не Михалыча, а Кати-утопленницы взглядом.

Я с телеги соскочил, пячусь.

– Ты чего, Михалыч, чего? – свой голос тоже не узнаю, тонко дребезжит.

Жгучий взгляд возницы прицепился к кровавому следу на моём запястье, и лицо его опять переменилось. Будто съёжилось и постарело, собирая глубокие морщины. Михалыч гортанно заклокотал и неожиданно смачно цокнул мне как коню, а потом зарычал уже не Катиным, а её матери голосом:

– Пошёл вон, тебе говорю! Вон пошёл!

На побагровевшей шее вспучились вены, борода мелко дрожит, а взгляд и вовсе не человечий, осатанел.

Я побежал. Развернулся и припустил так, как никогда ещё не бегал. И знаю каким-то чудом, куда бежать. Затылок вымораживает от страха, уши горят. Чудится, что чёртов Гунька нагоняет, бьют копыта за спиной, и будто шумно кто-то, – то ли ведьма, то ли Михалыч, – дышит громче коня и мчится следом. Но я не оглядываюсь, несусь во всю прыть к Ольховке. Овражек, что перед деревней, пересекаю в олимпийском темпе. Первые дома. Пыхчу, дышу со скрипом, как старый ржавый паровоз, но бегу. «Люди где?» – стучит в голове. – «Где люди?» – будто обычные люди могут от нечисти защитить.

Наконец выскакиваю на центральную улицу, возле магазина. Уф, – приходит облегчение. У входа две тётки судачат. А напротив по дороге мой сосед подгребает. Лукьяненко Андрей, по отчеству Романович, кажется. Тетки при виде меня умолкают, их физиономии вытягиваются в одинаково-ленивом любопытстве. Лукьяненко приближается и тоже вопросительно приподнимает бровь.

– Ты откуда такой шальной, сосед?

– Потом, Андрей Романыч, потом, – попыхиваю я, но останавливаюсь и приветственно жму соседу руку. Сердце бешено колотится, и говорить трудно, но спрашиваю:

– Ты Михалыча знаешь? Ну, того, что на лошади мимо ездит, у него ещё конь чёрный – Гунька. Знаешь такого?

– Какой Михалыч? Какие кони? Машины давно у всех. Ну, у Потапова на крайней улице мотоцикл есть. «Урал» с коляской, в приличном, между прочим, состоянии. Так и он нынче, вроде, не выезжал. Ты откуда свалился, сосед?

Лукьяненко придвигается совсем близко и шумно втягивает ноздрями воздух, словно проверяет на запашок.

– Ты где был-то?

– А агронома Кириллова из Реженки знаешь? – игнорирую я вопрос.

– Да окстись, сосед, какой Кириллов? Реженка – лесная дыра в две улицы, нет там никаких агрономов, одни старухи там остались. Где ты был вообще?!

– Потом, Андрей, потом, – неловко, но мне и на неловкость эту наплевать, и на Лукьяненко. Затылок и от собственных вопросов, и от соседовых ответов болью ломит.

Озираюсь, не перестаёт мне чудиться ведьмин взгляд за спиной. Выгляжу перед народом, наверно, паршиво, потому как и тётки всё ещё молча на меня пялятся, и Лукьяненко уже недобро смотрит.

– Потом, Андрей, потом объясню.

Махнул рукой и спешу домой. Хотя приструниваю себя, чтобы снова не побежать. А может, и надо бежать, может, и плевать, чего там люди подумают. Но сдерживаюсь, не бегу. Какая-то внутренняя пружина сжимает, удерживает на остатках упрямства.

Дом – вот и мой недавно приобретённый дом. Голубенький, свежеокрашенный, в три окошка. Как я радовался ему, как улыбался прошлым утром, прощаясь, когда уходил по грибы. Теперь мне безразличен и дом, и все грибы в округе. Собрался за минуты – документы, деньги. Покидал в рюкзак то немногое из вещей, что на глаза попалось. На часах десять утра, электричка в одиннадцать – успеваю.

Повезло. И касса на деревенском вокзале работает, и поезд вовремя пришёл. Каких-то полчаса ожидания, и он уносит меня прочь, в сторону родного города. И вагон как вагон, уютный даже. Пахнет в нём жжёной пластмассой и дешёвым табаком, но это нормально, это свойские запахи.

Достаю телефон. Безучастный голос бубнит, уже три дня как привычное, «нет доступа...» Не удивляюсь. Лукьяненко сразу предупредил, что и в деревне, и километров двадцать за ней мобильная связь не работает, яма у них какая-то аномальная. Ну да ладно, город не далеко, скоро всё наладится.

Огляделся, народ вокруг обычный, никаких тебе Михалычей и ехидных несуществующих агрономов. Наискосок примостилась семейка с плаксивым сыночком. Ничего – на то он и ребёнок, чтобы гундосить.

Минут через двадцать боль в голове притупляется. За окном обыкновенная ранняя осень. Берёзы с жёлтой проседью, а клёны ещё зелёные стоят.

Шумные и настырные подростки туда-сюда по вагону шастают. Ржут, как кони, непонятно над чем – нормальные подростки. Так что ещё через каких-нибудь десять минут я чувствую себя уже совсем комфортно, даже спать хочется. Но нельзя, скоро моя остановка.

Схожу на знакомой станции. Почти с наслаждением втягиваю вокзальный воздух. Все прочие ароматы перекрывает весьма аппетитный из-под козырька пирожковой. Беру там пару чебуреков, сажусь на ближайшую скамейку и вспоминаю про телефон.

– Алло, Машенька! – радостно ору, когда мобильный заработал.

– Живой?! – надсадно вскрикивает жена. – Ты где? С тобой всё в порядке? – сыплются непонятные вопросы.

– Как, где? Я же три дня назад в Ольховку уехал домик под дачу покупать? Я же сказал.

– Какие три дня, Костя? Какая Ольховка? – Машин голос дрожит, едва не срывается на плачь. – Ты ничего мне толком не говорил. Ты вчера вечером прилетел домой шальной. Бубнил что-то про то, как повезло встретить Татьяну Ивановну, что цена у неё очень хорошая на какой-то домик, где-то совсем рядом с городом. Все накопленные деньги забрал и умчался как ненормальный, на встречу с этой самой Татьяной Ивановной.

– Ореховой Татьяной Ивановной?

– Ореховой... кажется. Ты где? Ночевать не явился. Я утром в полицию звонила, так они смеялись только. Загулял, наверно, говорят. Ты где, Костя?

– Я сейчас, Машенька, я скоро приеду, жди.

«Так я три дня назад уехал или вчера? Что за шутки? Почему не помню ни о какой встрече с Ореховой тут, в городе? Деньги?..» – мне показалось, что какая-то зацепка в этом должна быть. – «Деньги! Всё-таки я зря совсем уж трусливым зайцем из Ольховки драпал. Надо было хотя бы Лукьяненко сказать, что дом продавать буду. Он ведь говорил, до дома и другие охочие покупатели находились. Говорил, что я дёшево купил да вовремя. Так что, наверно, не трудно будет продать».

– Так! – встряхиваю с себя оцепенение, доедаю чебурек и бодренько вышагиваю в кассовый зал. – Ольховка, Ольховка, – бубню под нос, как старый дед, бороздя взглядом вокзальное расписание. – Где Ольховка?

Рядом окошко справочной, у которого никого нет.

– Девушка, а до Ольховки поезда каждый день ходят?

– До Ольховки?

– Да.

– У нас нет такой станции.

– Как это нет?! Я же только что оттуда?

Отчего-то начинает жутко чесаться рана на предплечье. Опять что ли закровила? А девушка из справочной на меня уже не смотрит, понятно, ей не привыкать к странным пассажирам. Что ей мои выпученные в изумлении глаза, чеканит спокойно и размеренно:

– Мужчина! Читайте внимательно. В расписании движения поездов станции Ольховка нет. Совсем нет.

Маринка и Лешак

Маринка согласилась поехать к бабуле в деревню по двум причинам. Во-первых, необходимо развеяться, ведь она окончательно рассталась с «непутёвым» Славиком и была уже склонна согласиться с матерью, что городские парни в наше время вообще ни на что не годятся – ни гвоздя вбить, ни денег заработать. Во-вторых, ей, студентке-белоручке, вовсе не улыбалось проработать остаток летних каникул в грязном прорезиненном фартуке помощницей при мамке на мясоперерабатывающем комбинате. Уж лучше потерпеть выживающую из ума бабулю в деревне и малость попотеть, пропалывая её никому ненужные огородные заросли.

***

– Ха! – гоготнул Сашка и ехидно скривился.

– Не смешно! – взвилась Маринка. – Ты бы видел, как серьёзно мне это бабуля внушала.

– Ага, леший заберёт. Вот именно тебя и заберёт, – продолжил скалиться в вечерней полутьме парень.

Он сидел на корточках между девчонками, плотно умостившимися на старом бревне, и небольшим затухающим костром. Ладный, самоуверенный.

– Много ты знаешь, – зашипели на него девчонки, – правильно Маринина бабушка говорит, нельзя к Лешачьему озеру выходить, там и вправду люди пропадают.

– Да... Пошли как-то девки по ягоды. Разбрелись по лесным полянкам... тонкими голосами аукают, – начал нараспев пересказывать деревенскую байку Сашка. – Ягодка по ягодке – добрели до Лешачьего озера, глядь – а одной подружки не достаёт. Пропала! Заметались испуганно, покричали – нету. Девушка, хоть и сирота, дурочка местная, а всё равно жалко. Всем селом потом ещё искали – не нашли. Никак, леший забрал. Озеро ведь с дремучих лет Лешачье. Угу... – с должной грустью закончил парень и подмигнул Маринке.

От озорного блеска в его глазах та взбесилась ещё больше.

– Ну да, сказки! А то, что потом через год на том же самом месте Тома Спиридонова пропала – тоже сказки?! Девчонке десять лет только было, уж её точно по-серьёзному искали. – Что? Сказки?

– Нет, про Тому Спиридонову точно не сказки, – легко сдался Сашка. – Про лешего – сказки, нет никакого лешего, тысячу раз я на этом озере бывал.

– Бывал! – пискнула в совсем сгустившейся темноте Таня, соседка Спиридоновых. – Леший только девчонок утаскивает, это всем известно, и бабки деревенские, как и Маринина об этом больше знают, они-то его даже видели.

– Видели, видели... – начал было пискляво-дразнящим голосом Сашка, но тут на него зашипели со всех сторон.

– Видели! Молчи лучше. Сказано – видели.

Ещё и тычки в ход пошли. Даже его сестрёнка, самая младшая на посиделках, двенадцатилетняя Катюха сдёрнулась с тёплого места на бревне, чтобы ущипнуть братца за плечо.

– Ладно, ладно, – вопя и шутя отбиваясь, вскинулся парень, – чего все на одного-то?!

Он резво отскочил далеко в сторону от девичьей компании, но быстро передумал и вернулся к затухающему костру. Поворошил палкой-кочергой тлеющие угли, взвились искры. От них пространство над уютным пятачком осветилось намного шире, зато, когда вернулся мрак, он сделался ещё непрогляднее, и девичьи лица почти совсем потерялись в нём.

На лугу стало тихо, словно всех заворожила спустившаяся внезапно ночь. Маринка услышала стрекотню цикад близко-близко и почувствовала прохладу ветра на щеках. А существующий, казалось, только здесь полынно-васильковый аромат пробудил воспоминания о том, как точно так же долго сидели тут, у такого же гаснущего костерка, почти той же компанией с деревенскими, когда она приезжала год назад.

– Вот завтра на Лешачье озеро и пойду, – неожиданно для самой себя выдохнула Маринка вслух.

Никто не ответил, даже Сашка на неё не посмотрел.

– Домой пора, бабуля ворчать будет, – совсем тихо добавила Маринка.

– Я провожу, – немедленно выпрямился Сашка.

– Пхи, – пискнула было Катюха, но её тут-же кто-то дёрнул за локоток.

– Я сама, – неуверенно возразила Маринка, но парень всё равно пошёл следом.

Она вспомнила, как едва не влюбилась в него прошлым летом. Худой, черняво-лохматый, но юркий и быстрый, как дикий кот. И надёжный. Мамка про такого бы не сказала, что гвоздь не вобьёт, грустно усмехнулась про себя Маринка. Она ещё вчера, при первой встрече, почувствовала, что по-прежнему нравится парню, но ничего похожего в ней не всколыхнулось в ответ. Напротив, чем больше девушка находила в Сашке положительных качеств, тем сильнее раздражало её его внимание. И Славика городского, решила же, напрочь выкинула из головы, а всё равно сердце будто занято. И тоска странная пришла, и тянет неведомо зачем и куда, и словно поберечься нужно для чего-то.

До деревни дошли быстро, лужок-то компанейский метрах в пятистах всего за околицей. И не разговаривали даже пока к самому дому не подошли.

– Ты, это... – глухим севшим голосом выдал Сашка, – к Лешачьему озеру без меня не ходи. В лешего я может и не верю, но сеструху туда не пускаю. Шут его знает, может это аномальная зона какая, в озере всегда так искупаться приятно. Может заманивает оно? А ведь глубокое, и дно сплошь топкое, как болото. В нём если утонуть – точно не найдут. Я-то хорошо плаваю, а вот Тома Спиридонова вроде и вовсе не умела.

– Так она не одна ходила, подружки рядом были и даже, говорят, тётка родная. Оттого на лешего люди и грешат, что прямо среди бела дня, у людей на глазах, ребёнок пропал, – снова возмутилась Сашкиной твердолобости Маринка.

– Да, много чего говорят! – не унялся парень. – Слышала, говорят на следующий день корова у тётки Раи пропала возле того же озера. Ну, отбилась Нюрка от стада, бывает. Хозяйка её нашла, увидела возле озера, да пока с пригорка спускалась, через бурьян продиралась, глядь – а коровы и нет.

– Слышала, слышала, – закивала Маринка. – А на следующий день Нюрка со стадом вернулась, как ни в чём не бывало, пастух даже не заметил, как та объявилась. Чем не лешего проделки?

Маринка, конечно, тоже в лешего не сильно верила, но очень уж веселило то, с какой легкостью такой серьёзный парень заводился на её глупые подначки.

– Ага, леший виноват, кто же ещё?! – спонтанно поддался тот. – С тех пор вообще все деревенские странности списывают на бедного лешего. Вот, осенью, например, в школе переполох случился. Утром учительница рисования в класс заходит, а там бедлам – дикий переворот – альбомы, краски, карандаши, кисти – всё на полу. Она, конечно, вначале к учительскому столу кинулась, где у неё меж тетрадками денежки припрятаны, те, что всем классом на дорогую плакатную гуашь собирали. Так нет, денежки на месте. Огляделась, присмотрелась – оказалось вообще ничего ценного не пропало. Даже не сразу выяснилось, что пропал только один альбом, да упаковка карандашей, той самой Спиридоновой Томы карандашей. Представляешь? Как тут лешего людям не вспомнить? Ага, логика железная – бедлам сотворить ради пачки дешёвых карандашей мог только леший.

– Да, он, – без особого энтузиазма вставила Маринка, вся эта деревенская байка ей уже изрядно наскучила. – И вообще, спать охота... а к озеру я может и не пойду. Дрыхнуть буду до обеда, – мечтательно протянула она.

– Ну и ладно, – буркнул Сашка, – завтра вечером увидимся.

Маринка даже расстроилась, что парень не предложил ещё задержаться, но в слабом уличном свете заметила, как сникли его плечи.

– Пока, – с напускным равнодушием бросила она и, не оглядываясь, юркнула в калитку.

«Вот ещё, буду переживать из-за всяких!» – проворчала мысленно уже дома, укладываясь в постель. – «Хороший ты, Сашка, парень, но не про меня».

***

Лешак-путешественник, остановился на отдых. Неспешно, даже лениво начал обустраивать временное гнездо. И вовсе он не собирался обзаводиться новой мясной тушей, но и опомниться не успел, как легко поддался на мысленные уговоры девицы. Заказанная хозяюшкой тварь оказалась довольно крупной и неуклюжей. Вонючей и шумно фыркающей, но функцию восприятия запахов, излишних шумов и кое-чего ещё по мелочи от этого мира Лешак-похититель мясистых туш сразу несколько поубавил у себя, чтобы сильно не отвлекаться по мелочам, чтобы отдых получился настоящим.

Мясо, как наименование, взятое из языка местных более-менее интеллектуально развитых существ, для новой твари самый подходящий термин, но меж собой они называют эту почти бесполезную глыбу коровой. Корова так корова, вздохнул про себя Лешак и решительно перетащил новую живность в свежеиспечённый мирок-гнездо.

Вообще, когда Лешак-приземлившийся пригляделся к малому, но неплохо развитому для трёхмерных границ миру под именем Земля, даже порадовался, что его вековой усталости подвернулось именно это тихое место. Перевоплощение в местного фольклорного персонажа далось легко, затраты энергий мизерные, и никаких тебе умственных напряжений. Созидай потихоньку махонькое гнёздышко на обочине дорог и отдыхай.

Тем более, что он сразу уловил в потоке поверхностного сознания местных человеков, как они себя называют, что он не первый пришлый на этой планете. Были до него и разные другие: и добрые, и злые, и даже потешно-развлекающиеся – упыри, лешие там всякие – не суть, главное – утруждаться и приучать к себе никого не надо. Аборигены воспримут присутствие Лешака, как данность, как у них повелось, а он, на сегодня, осядет максимально тихо, без лишней суеты – займётся своими делами просто, как Лешак-гость.

Гнездо для отдыха начал создавать с ленцой. Присмотрелся к окружению, глянулось. Скопировал лесок, с солнечными ягодными полянками и озеро с шуршащим камышом. Мясная разная живность Лешаку-отдыхающему тоже понравилась, но изначально тщательно копировать не потрудился, а потом и вовсе углубляться в местный лес, да вылавливать не захотел. Зато скоро само в руки пришло странно похрапывающее, но симпатичное своей мягкостью и доверчивостью существо. Глупое, с мыслительными зачатками очень слабыми, но чувствительное к тонким душевным чувствам хоть местных человеков, хоть Лешака. Этим Лешака-одинокого и подкупило.

Создал Лешак-творец копию первого попавшегося существа. Немного улучшил: укрупнил, обогатил цветом и шерстью, ну, и озверил слегка, чтобы оно пошустрее двигалось и лучше соображало. Тварь вышла отменная. Кот – выдернул Лешак-любознательный из сознания человеков. Принялся лепить следующего. Тот получился не сильно лохматым, но очень ярким, солнечно-рыжим. Таким, что Лешак-волшебник устал от цвета и сваял четвёртого мрачно-серым с синевой, как вечернее местное небо, а в довершение обычную из небрежных цветных мазков самку. Бусая – поймал непонятное слово от местных. Не долго мудрствуя, повыдёргивал от них же имена: Кот, Котяра, Котофей, Котей и Девочка-Котярочка. Отличная вышла кото-стая – решил Лешак-удовлетворённый.

Убедившись в надёжности и безопасности гнезда, Лешак-рачительный надумал окончательно отдаться естественному отдыху и всё высокоинтеллектуальное, и глобально-мыслительное в себе утопил до поры, оставив на ежедневную потребу лишь самые простые чувства. Отдыхать так отдыхать, решил он, лишнего не расходовать. А развлечься можно чем-нибудь и местным, пусть и до ужаса примитивным.

Лешак-взыскательный обозрел сотворённое гнездо и обнаружил, что его кото-стая получилась настолько натурально-естественной, что, как и прочие местные твари, элементарно, хочет жрать. И лучше всего – мясо. А мелкую-то всякую живность он изначально поленился в гнезде сотворить. Что делать? Прощупал Лешак-похититель близлежащую действительность, да и вытащил из неё то, что первым подвернулось – человека-девицу – чем не мясо для голодных котов?

Полудикую стаю для верности эмоционально взвёл, на еду настроил. Но произошло неожиданное. И девица-то, вроде, инфантильная, интеллектуально ущербная совсем, а повела себя в высшей степени нетривиально. Ну то, что неадекватно, точно. Вместо того чтобы внезапного перемещения испугаться, да от голодной стаи убегать, кинулась она к котам, как к родным, ручонки белые беззащитные протянула и принялась ближнюю бусую обнимать, да за ушком почёсывать.

– Ах, ты, моя кисонька, – зашептала. – Ты, как и я, заблудилась? Девочка моя, Котярочка, – отчего-то слишком легко угадала имечко.

Мысли мои прочитала, что ли? – оторопел Лешак-изумлённый.

– А это всё твои детки? – голосок дрожит, а она знай своё приговаривает. – А чего серый такой красивый, а мрачный? А рыжий долговязый, но худой? Да вы голодные! – догадалась девица. – А у меня один только пирожок, и тот с капустой. Будете?

Девица достала худыми ручонками из кармана пирожок, и произошло второе чудо – кото-стая не отгрызла ей руку вместе с угощением, а нетерпеливо переступая, всё же дождалась, когда хозяйка сама раздаст всем по кусочку. А бусая и доела-то свой пай нехотя только после того, как довольно промяргалась да изластилась вся, утыкаясь в девичью коленку.

Так к удивлению Лешака-простачка и повелось. Сделалась, неведомо почему, недалёкая умишком девица над кото-стаей и даже, в некотором роде, над ним хозяйкой. Пришлось Лешаку-незадачливому срочным порядком кой-никакую хижину для неё сооружать, не самому же девицу жрать, да и от стаи теперь жалко отрывать. А себе даже некий зримый облик придать – местного лешего, вроде как старичка меленького, горбатенького, но довольно симпатичного. Для чего? А вот, захотелось Лешаку-пытливому поближе к девице подступиться и понять – какими такими непостижимыми силёнками, при ущербном-то умишке, она доверие и его, и его диких котов моментально взяла.

Да только плохо у него это получалось. Девица быстро в новых владениях освоилась, хозяйствовать с удовольствием принялась. Как поняла, что сытно тут и безопасно, то мысли о том, что она не дома, очень запросто отбросила. Захотела корову – получила корову, помечтала о другом о чём для хозяйства – на тебе, пожалуйста. Этими мелкими чудесами и успокоилась. Только самого Лешака-старичка чуралась. Как тот в домик войдёт, так пугливой мышкой где-нибудь в уголочке и забьётся.

Подступался к ней Лешак-исследователь и долго, и бережно, но заговорить по-человечески так и не решился. Зайдёт вечерком, очередную ношу дровишек для печки принесёт, ночи-то уже прохладные. Коснётся ласково девичьего сознания, дескать, всё хорошо, я свой. Может всё-таки поговорим? Какое там. Пугливая девица, душой слишком нежная, а умишком скудным работать и вовсе не желает, только с котами и якшается. Да ещё, ближе к осени, тоской начала пространство заливать. Не по дому дальнему, нет, по людям.

Вот оказия, подумал Лешак-удручённый, где тут, какую истинную силу за слезами разглядишь? Но ведь не из-за каши с молоком коты возле неё так вьются? И даже во мне твердокаменном непонятную тоску вызывает. Подпускать к себе не желает, а вторую миску с горячей кашей на столе ставит. Чудная. И каша, по местным меркам, чудо как хороша.

Снова Лешак-естествоиспытатель на поводу у хозяюшки пошёл. Приволок ещё одну девицу – на этот раз маленькую, вроде как игрушку для всей честной компании, и чтобы много не ела, и тоже не сильно умную, дабы собственными эмоциями на неё не распыляться.

Опять не угадал. Новая девица оказалась, несмотря на возраст, щедрой на фантазии. И её желания не ограничивались бытовым обустройством, тягой к спокойствию и сытному благополучию, как у первой. Девчонка, пусть и не вполне осознанно пока, но грезила о познании всего большого мира. А пока в мечтах своих путешествовала по мифическим горам, сказочным королевствам и безмятежным морям. Пришлось добывать для неё альбомы и карандаши, без которых она просто жить не могла. И та немедленно принялась рисовать. Горы, море, корабли, а больше всего принцев и просто красивых юношей, которые, согласно её мечтам, непременно явятся сюда и спасут её из мрачного царства доброго, но неказистого Лешака.

И Лешак-впечатлительный поддался детским мечтам. А что, подумал он, если способность подкупать себе подобных и даже существ высокоорганизованных вроде него заключена у местных человеков именно в этих бесхитростных, но чистых эмоциях? Надобно их на себе испытать, тогда наверняка и узнаю.

Лешак-романтик даже подобрал для себя новый образ, основываясь, на мечтах этих и ещё кое-каких девиц. Затем тщательно ощупал пространство вокруг гнезда и нашёл-таки чего требовалось – девицу не похожую на первых, зрелую, любознательную, готовую к приключениям, как и он. Не интеллектуалку, но с зачатками разума. Лешак-соблазнитель напрягся немного и настроил желания человека-девицы в нужном направлении.

***

Маринка спросонья и не заметила, как углубилась в лес. Проснулась неожиданно для себя рано. Выманил из дома свежий воздух, захотелось чистой прохладной водой в огороде из бочки умыться, а потом ноги сами собою вынесли за калитку да и потащили в лес.

Чует Маринка, что её именно к тому злополучному Лешачьему озеру несёт, а не пугается. Утро чудесное. Воздух диковинно прозрачен, первым солнечным светом прошит. Прохлада лесная настолько нежно-тонкая, что хочется в ней плыть и плыть без остановки. Берёзки, липы, ели – все деревья тихие стоят, будто ещё просыпаются. Редкая птаха коротко чирикнет и замолчит, они-то уже давно проснулись, не до песен им, делами заняты.

Сколько Маринка идёт? Десять минут или полчаса? Вот оно и показалось Лешачье озеро. Не страшно, но жутко интересно, ведь предчувствие стойкое есть – что-то сейчас невероятное произойдёт.

И правда. Лес точно расступается, воздух делается странно-густым и весомым, и перетекает перед глазами тугой массой как кисель. А прямо перед Маринкой, метрах в пяти, в высокой траве стоит красивый юноша. Стройный, в плечах широк, глаза светлые, добрые. Чем-то неуловимо на Славика похож. Смотрит испытующе, внимательно. А Маринка мгновенно понимает – это то, чего она все эти дни ждала... Это Он – тот, что и гвоздь... и вообще, всё что она захочет, сделает. Он!

Глядит на него тоже неотрывно, а саму дрожь так и пронимает. Вдруг воздух за парнем особенно сильно колыхнулся и ровно вытолкнул у того из-за спины двух вопящих на бегу девчонок.

– Отпустил, проклятый, отпустил! – кричала незнакомая Маринке, высокая бледная брюнетка.

– А-а-а... – тонко голосила вторая маленькая, кажется, Тома Спиридонова.

Обе пронеслись в сторону деревни мимо Маринки как будто не видя её. Потом кисельный воздух за спиной парня-волшебника опять качнулся и выплюнул из себя уж вовсе невероятное – корову. Тяжело сопя и тряся тугим выменем, породистое бело-бурое чудо ломанулось вслед за девчонками, точно верный пёс. Шумная туша быстро скрылась за деревьями, но ещё долго эхо доносило её громкое протяжное мычание.

А Маринка вновь повернулась к удивительному парню лицом, ведь чудеса продолжились. Теперь трава перед волшебником была изрядно вытоптана, и по ней расхаживали роскошные крупные коты.

– Какие красивые, – выдохнула изумлённая Маринка.

От стаи немедленно отделился самый великолепный, огненно-рыжий, подбежал к девушке и изящно изогнулся, гладясь об коленку.

– Красавчик, почти тигр! – восхитилась она.

– Котофей, – просто сказал парень. – А хочешь, будет тигр?

Его тихий голос так чарующе заполнил воздух между ними, что у Маринки аж дыхание перехватило на секунду. «Он! Он!» – забилось в висках.

– Хочу, – храбро ответила она.

И превращение случилось. Огненный комок у её ног почти мгновенно вырос и преобразился в большого полосатого кота. Наверно вдвое меньше настоящего зверя, но такого же грациозного, мускулистого. Маринка не испугалась, ведь это же специально для неё тигр. Погладила широкую мягкую холку и следом шагнула вперёд, когда тигро-кот двинулся к хозяину.

Но неожиданно для самой себя остановилась. Что-то опять неуловимо изменилось вокруг, какая-то тревожинка закралась в сказочное пространство. Маринка озадаченно нахмурилась и уловила странный звук. «З-з-з...» – раздался будто комариный писк, только становился он всё громче и громче.

– С-стой, – вдруг совсем отчётливо и близко услышала она. – Стой, Марина, стой!

Завертелась в поисках звука, но даже не удивилась тому, как кричащий ей Сашка вывалился из ниоткуда. Ровно прорвался сквозь невидимую плёнку, будто место это и новый знакомый, и чудо-коты, и Маринка заключены в особых колдовских границах. Но ни удивляться, ни пугаться она опять почему-то не могла. Пришло лишь раздражение:

– Ты откуда взялся? Зачем пришёл?

– Я за тобой. Пошли, Марина, отсюда. Пошли со мной, а... – отчего-то просительно, даже плаксиво, как те убежавшие девчонки, протянул Сашка и схватил Маринку за руку.

– Кто он для тебя? Прогони, – долетел до девичьих ушей нежный шёпот нового знакомого.

– Никто, – автоматическим ответила она и оглянулась на волшебный голос.

Его хозяин стоял по-прежнему рядом, в каких-то пяти шагах. Он ждал её. И коты ждали. Только рыжий тигро-кот грозно ощерился, пригнул низко голову и медленно двинулся к Сашке.

– Уходи, Сашка. Уходи!

Маринка с силой оттолкнула от себя парня. Но тот только затвердел лицом, подступил снова и ещё крепче ухватил её за запястье.

– Ну очнись же, Марина. Надо уходить, – упрямо просипел он.

Тигр крался мимо её ног. Он смотрел на Сашку холодно и жёстко, готовый прыгнуть в любой момент. Время остановилось для Маринки, она видела лишь играющие под рыжей шерстью мускулы и нервно дёргающийся тигриный хвост. Отчётливо понимала, что всё зависит только от неё. Захочет, и тигр разорвёт Сашку на мелкие кусочки, прикажет – и остановится.

В полной растерянности она снова посмотрела на волшебника. Сердце заныло от нежности и теплоты его взгляда. На мгновение забыла и про Сашку, и про тигра. Взор затуманило видением. Перед ней вдруг открылся чудесный мир. Огромный, только волшебника и её. Леса и горы, и моря – всё что захочет. В нём всё возможно. Дух захватило от предчувствия того, какой прекрасной может быть жизнь. Сделай только шаг навстречу, только захоти. Но... но...

– А-а... – кричит Сашка.

И сказочный мир перед глазами опадает. Рубашка на парне разорвана, кровавое пятно быстро пропитывает ткань на предплечье. Маринка оторопело смотрит, как он, не обращая внимания на рану, пытается сдёрнуть её с места. Видит, как у сильного и ловкого Сашки ничего не получается, будто силы его мизерны, а Маринка вросла в землю, точно скала. Мимо снова проскальзывает тигро-кот и вгрызается в Сашкино бедро. Остервенело мотает головой пытаясь оторвать кусок от плоти. Парень должен был бы свалиться тряпичной куклой от его натиска, но почему-то стоит. К тому же, он будто не видит зверя, молотит в пустоту бессильным кулаком, вовсе не доставая тигриной головы и орёт от боли. А сам всё равно твёрдо стоит и руку Маринкину не отпускает.

– Ах, ты, сволочь! – взвилась, опомнившись она. – Брысь! Брысь к хозяину.

В душе холодеет. Теперь Маринка не смотрит, теперь она боится утонуть в волшебном взгляде. «Он – точно Он!» – всё ещё не желает уходить сладкая, но ведь чужая... чужая мысль? И тепло, что тянется от парня делается невыносимо горячим, но она отталкивается от него, как от чего-то твёрдого и неживого.

– Уходим, уходим, – шепчет деревянными губами.

И всё изменяется опять. Сашка подхватывает её на руки, он неожиданно обретает прежнюю силу. А Маринка вдруг обнаруживает, что мир стал обычным, ушли кисельные берега, и сделалось прохладнее, и в воздухе запахло сырой тиной, и джинсы тяжёлые, мокрые до самых бёдер. И оба они с Сашкой в озере. Тот тяжело проталкивается сквозь мутную воду, несёт Маринку к берегу.

Она не оглядывается. Уже понимает, что никакого Его больше нет. И тигра нет, и чудесного мира нет. Только слёзы сами собою хлынули по щекам.

– Прости, – шепчет она, – прости, прости...

– Ты чего?

Сашка наконец выносит её на берег и осторожно усаживает на мягкую траву.

– Это я не тебе. Ой, нет, и тебе тоже, – шепчет Маринка.

– Всё теперь будет нормально, всё будет хорошо, – почти обыкновенным, совсем чуть-чуть растерянным голосом бубнит Сашка.

А она только сейчас замечает, что никакой крови на нём нет, и ни штаны, ни даже рубаха вовсе не порваны.

– Так ты их и вправду не видел?

– Да кого? – скривился в непонимании спаситель.

– Так, никого, – покорно сдаётся Маринка, только слёзы отчего-то полились ещё сильнее.

– Они как из леса выскочили, как завопили на всю деревню, – неожиданно и деланно громко зачастил Сашка, видимо не зная, как ещё по-другому бороться с Маринкиными слезами. – Ты давай поднимайся, пойдём, а то вся мокрая, ещё простудишься... Тома Спиридонова смеётся, как коза прыгает, ничего толком сказать не может. От Ленки, ну, той, что раньше пропала, вообще чего-то добиваться бесполезно, она ведь у нас с детства умственно недалёкая. Светится радостью, что твоё солнышко и одно талдычит: «Отпустил зверь, чудо ведь, отпустил». А тут ещё и Томина мать прибежала, и многие другие вышли. Бедлам, я тебе скажу, начался... А потом ещё и корова... Тётя Рая так у дороги в траву и села. «Держите, – говорит, – меня семеро. Это что, опять моя Нюрка?! Вторая?» Интересно было бы это шоу до конца досмотреть, да я смекнул, что тебя нигде нет и припустил к озеру. Вовремя. Ты же, как та дурная корова, в него попёрлась...

– Прости, – тихо сказала Маринка, как только они вошли в деревню, – не провожай меня до дома. – Тщательно пряча от парня взгляд, она размазала по щеке последнюю слезинку. – Сегодня же уеду в город. Мамка вчера звонила. Напарницу ей, пока тётя Маша в отпуске, временную совсем никудышную на работе дали, устаёт мамка сильно. Поеду, помогу ей лето нормально доработать.

***

Лешак-отвергнутый сидел на крылечке хижины. Он вновь принял облик невзрачного лешего-старичка.

– Вот почему вы за девками не убежали, – ворчал он на котов, и отчего-то говорить по-стариковски скрипуче на человеческом языке ему было приятно. – Вот приведу вас обратно в законный вид и бегите, ищите хозяйку. Ишь, – прищурился на садящееся вечернее солнце он, – сила у них есть. Умишка зачатки, а сила есть.

Лешак-отдохнувший пробудил в себе глубинное сознание, но окунулся ещё на мгновение в местные просторы – увидел очкарика какого-то нескладного в мыслях Маринки.

– Хм, – поддался сарказму почти человеческой мысли, – это и есть любовь? В ней сила? В тяге этой бессмысленной друг к другу? Не могут они, видите ли, в одиночестве жить? Чувства попусту растачивают, лишь бы не одинокими быть. Да хоть бы и с котами, на худой конец. И нет им дела, что чувства разум затмевают, мешают поступкам логичными быть. Слабость их в этом или сила?

Отринул Лешак-воспрянувший примитивную грусть и сомнения, позволил волне почти безграничной энергии охватить себя. Ощутил Лешак-окрепший неразрывную связь со вселенским чистым разумом. И ветер странствий далёкий и звенящий вновь поманил его.

Мой Город

Каков твой Город? Высокий и надменный или малоэтажный простодушный добряк? А бывают добрые Города? Мой Город суров и немного вальяжен, как откормленный рыжий Пух – наш приблудный кот во дворе.

А кто придумал ерунду о том, что преступника непременно тянет к месту преступления? Ведь неправда же, что тянет? Глупость? Почему туда вернулась я – жертва, до сих пор не понимаю. Хотя жертва – это тоже глупость. Оказалась ею точно не от большого ума, ну, да не суть. Об этом я теперь не думаю вовсе, а вот о том, как вернулась на проклятое место, хорошо помню.

Намертво тогда врезалась жалость к себе, жить не хотелось – мелкие мерзостные мыслишки разъедали мозг, не давая вообще нормально соображать. Может, так и нужно было? Может, мне требовалось впитать всю эту гнилостную скверну до конца, истерзаться, так до дна? Может, я потому и шла, что неосознанно ломала себя, чтобы смириться с тем, что случилось и выжить?

Не знаю. Чётко могу припомнить только финал самоистязаний – момент, когда дошла до места там, в проулке из приземистых гаражей, за старым угрюмым сквером. Мерзостная аура подонков оказалась живуча, она въелась в безлюдное место и словно ждала. Набросилась, заставила оцепенеть, мгновенно вытащила самое страшное из памяти. Меня снова терзали склизкие руки, вертлявые тела, глумились похотью склеенные в одну засаленную маску рожи. Голову от страшных воспоминаний едва не разорвало изнутри. Страшно подумать, чем бы дурацкий эксперимент закончился, но вмешался Город. Мой Город. Выдернул из лап памяти, как безвольную восковую куклу. Вырвал из обычной реальности и картинку перед глазами моментально изменил. Мир вдруг сделался шире, много шире узкого гаражного проулка. Я вылетела из собственного тела, словно пробка от шампанского, и очутилась высоко над городом. До сих пор не понимаю, как не испугалась, перестав нормально ощущать себя. Хотя, всё равно дёргалась и жмурилась непонятно чем, потому что тело, как таковое, исчезло. И невозможно было понять, приходилось просто принимать как есть новую реальность, что творилась со мной.

В какой-то миг я поняла, что похожа на облако. Большое и свободное, но в то же время крепко связана и опекаема кем-то большим, надёжным и сильным. Я как бы сроднилась с ним, и вместе мы обнимали город. Наш город. Мы – Город.

Видела я теперь всё совсем иначе. Родные улочки подо мной диковинно изменились. Город и осветился по-иному, и запыхтел как живой: дома, ровно зачарованные медведи – не тревожь их в тёплой дрёме, а то зарычат; дороги, дорожки и тротуары почти все вибрируют и кажутся такими горячими, что от некоторых пар идёт. А одна большая вот-вот треснет от перегрева и потечёт огненной лавой, поглощая всех подряд, и людей, и машины. Горожане – не букашки даже, они что небрежная россыпь цветного бисера. Местами бусинки катятся стройно, радужно поблёскивают, в других сталкиваются, беспорядочно растекаясь, в иных же делаются тусклой невзрачной ниткой. Больше всего не понравились автомобили. Все они обернулись в страшных киборгов. Искусно прикрываются лоснёным полированным железом, а сами рыщут, только и ждут случая наскочить, раздавить, уничтожить маленьких бусинок, ну, или на худой конец сцепиться лбами между собой.

Я растерялась, в меня с трудом вмещалась вся эта чудесность разом, но Город не дал времени на раздумья и продолжил превращения. Я, облако, вдруг съёжилось до размера, наверное, манной крупинки, которую стремительно понесло вглубь громадного живого организма.

Страха по-прежнему не было, ведь я и крохой ощущала родство и защиту Города. Только дух захватывало от того, как крупинка могла легко проникнуть всюду. А влекло её целенаправленно, сквозь шершавые медвежьи шкуры домов, сквозь влажную зелень скверов, сквозь нервное мельтешение людей и машин. Я чудесным образом осязала всё и сразу: и сканировала маршрут, и ощущала направление в целом, и даже предчувствовала цель.

И вот, совсем скоро очутилась в тесном замкнутом пространстве с едва тёплыми серыми стенами – в одиночной камере. На жёсткой лавке сидел он – одна из похотливых масок. Я сразу узнала всё и про него, и про остальных. Мой Город показал мне и рассказал. Ублюдка поймали на воровстве и дали небольшой, но тюремный срок. Он выглядел даже не человеком – лоскутком, оборвышем половой тряпки. О такой и ноги вытереть побрезгуешь. Но я запомнила имя. Прослежу, где и кем он будет, решила. И остальных всё равно найду... и убью. Город затвердел на мгновенье, и мне стало трудно дышать, но не прогнал эту мысль. Мысль сделалась нашей.

Потом Город учил меня и защищал. Учил быть хозяйкой на наших улицах. Окончательно прояснилось и о масках. Оказалось, остальные подонки не живут в моём Городе, до них сложно добраться. Ничего, смирилась на время, терпению и ожиданию меня Город тоже научил.

***

Пух ворчлив и недоволен с утра. Он слопал ночью большую злую крысу. Нет, натурально он её не ел, Пух вообще крыс и мышей не ест. Рыжий и долговязый, ещё достаточно красив, и жители дома задарма подкармливают его вкусненьким. Особенно одна добрая старушка из первого подъезда. Кот сожрал энергетическую оболочку крысы. Убил тварь и сожрал её чёрную и вязкую, как гудрон, оболочку. Можно сказать – это прямая работа кота, ведь его, бесхозного, Город тоже оберегает. Кот благодарит, чем умеет, как и я. Обычные люди не видят и не знают этого про нас. А я, с некоторых пор, всё равно как по книге, по недовольной моське котяры читаю. Он по-своему, по-кошачьи считывает меня тоже.

Город воспитывал терпеливо. Вначале показывал, как просто выжить и быть неприметной. Потом я научилась совсем не бояться его узких улочек, глухих ночных переходов, тенистых скверов. А однажды Город свёл меня с Лёхой Косым – авторитетом районной шпаны. Насколько парень крут – до сих пор не знаю, никогда не вникала в бандитскую иерархию и не собираюсь. А сошлись мы с Косым, как две блудливые собаки. Почуяли, что можем выгоду принести друг другу, вот и сошлись. Я красивая и настоящая по каким-то их внутренним бандитским меркам, а мне необходимо было пробрести вполне конкретные навыки.

Потом Косой, кажется, даже обрадовался, когда я его бросила. Мне неинтересно, своё от него я точно получила, – по меньшей мере, хорошую заточку и нож, и ловкое обращение с опасными игрушками. Нож дома, он – на всякий случай, может и пригодится когда, но не сейчас. С собой всегда заточка.

– Тяжко, рыжий?

Меня давит недоброе предчувствие, и от Пуха уходить не хочется. А он осторожно одним хвостом гладит мою коленку. Поперхнулся, подавляя отрыжку, и лениво развалился на земле. Котяра правильно чует и понимает меня, а я его, и рыжему нравится, когда я задерживаюсь тут, в тени под рябиной, на кособокой скамейке, и несколько минут сижу просто так рядом.

– Вижу-вижу, дрянь была редкая. Ничего, браток, после обеда рассосётся.

Прохлаждаться некогда. Наклоняюсь и тянусь, чтобы на прощание почесать Пуха за рваным ухом. Мурлычет от удовольствия, но не прерывает начатого занятия, с показным рвением продолжает вылизывать лапу. Знаем такой приёмчик – защита от людского безразличия. Вы, мол, хоть гладьте, хоть не гладьте, не больно-то и надо, – я сам по себе.

Встаю и топаю в самую ненавистную мне часть города. Но после общения с Пухом хотя бы дышится легче, идти смелее. И жара ни при чём, и тополиный пух, и запах кислых щей из ближайшего подъезда – ни при чём. Всё это мелкие детали, изменчивые и быстро проходящие в большом городе. Считываю другое – моё время пришло, а ещё тягостную грусть Города. Она томит и мает, не просто, как июньская жара, а по-особенному знойно, как перед сильной грозой. Печаль читается и в притихшей листве сквера, и в обожжённых солнцем стенах домов. Что-то мрачное и скверное вызревает в каменных недрах против воли моего Города. Ему это не нравится. И мне.

Значит, выбора нет, значит, сегодня я сделаю то, к чему мы с Городом готовились. Не хочу, но сворачиваю в узкий старый двор. Выхожу вдоль аллеи из корявых коротко пиленных тополей к безлюдному почти заброшенному людьми гаражному массиву. Начинает подташнивать, в висках гулко молотит пульс. Столько раз приходила сюда, а сколько сил положила на бой со страхом – впустую. Он словно повсюду тут, въелся в железо и камень гаражей, и в воздух, и в тополя. Ждёт как мерзкий голодный клещ, но не всякую жертву, а исключительно меня.

Обречённо бреду сквозь тоннель из гаражей. Борюсь как Пух с тошнотой, глушу воспоминания. Пульс всё злее. Не оглядываюсь, а ведь почти уверена, что череда железных ворот беззвучно смыкается за спиной. И гаражи хохочут, издевательски лыбятся разводами выцветшей старой краски. Тех сволочей здесь нет и не будет уже никогда. Но гаражи помнят, как принимали и укрывали мерзость, помнят не хуже меня.

Наконец повсюду: и в пространстве, и во мне, оживает Город. Не знаю другого способа, только тут, путём боли и страха я могу так крепко слиться с ним. Огромный всевластный дух обнимает меня. И мир меняется – я снова часть Города, мы едины как в первый раз. Я – облако, мгновенно вижу и понимаю многое из того, чего не могут знать обычные люди.

***

Я нашла его на другом конце города, около четырёх дня. Вовремя. Район мне хорошо знаком, впрочем, как и все остальные. Энергетическая тень – мразь, а не человек. И нет нужды следить за ним. Намерения очевидны, а место и время мне открыты Городом. Давно охотится, гад. И не в первый раз. Почему Город не показал раньше? Я была не готова? Конечно, я искала не его, но он такой же – одна из тех масок, такая же мерзость. Подобные твари не должны жить, дышать воздухом моего Города.

Беру в киоске пломбир. Медленно слизываю сладкий холодок, присев на широкой чёрной трубе тротуарного ограждения. Обдумывать особо нечего, к тому, что случится, я готова. Мы с Городом готовы. Но внутреннее напряжение звенит, не отпускает.

Сегодня часть воспоминаний там, у гаражей, успела-таки пробиться. Всплыл отчётливо тоскливый жалящий взгляд отца, когда врач говорил мне, глядя куда угодно только не в глаза: «Надо, Катюша, медицинское освидетельствование пройти надо». Болезненно, почти как тогда, потянуло жилы безнадёгой. Захотелось взвыть. Почти осязаемо, царапая по нервам, вырвалась из памяти щенячья жалость не к себе, а к тогдашнему отцу. Вспомнилось, как в тёмном казённом коридоре неумолимо таяла самая большая твердыня в мире. Отец становился даже не обыкновенным, а пустым и холодным, как чужие ничего не значащие люди.

А себя тогдашнюю почти не вижу. Остались одни сколы из нелепых действий и ошмётки чувств. Как, например, досадливая щекотка в висках от людских голосов. Как раздражение от бессмысленности их слов. Зачем? Для чего? Или одежда: она тогда стала ровно не своя – шершавая, жёсткая, что бумага, и тело под ней холодное и липкое, как леденец.

***

Время пришло, и я нарочито лениво шаркаю кроссовками в сторону нужной арки. Мразь вышла на охоту, и мне пора. Душа леденеет и консервируется, как то мороженое в холодильнике. Правильно, таять и растекаться будем потом.

Передо мной идёт мужчина средних лет. Одет прилично. Высокий, складный – обычный городской пижон. Но фасад обманчив. Он задумал чёрное, он всё решил. Только Город прочёл его и рассказал мне. И помешать сегодня могу лишь я.

Быстро и бесшумно нагоняю как раз посреди каменной утробы. Глубокая арка расположена удачно, на стыке крайних перед оврагом домов. Короткий резкий взмах правой руки, бью в спину, но... чуть выше, чем надо. Заточка пронзает мужскую плоть легко, глубоко ранит, да не там где нужно. Едва успеваю выдернуть инструмент. Как? Почему? Движение было давно выверено и отточено. «Почему?!»Мир искажается, и мысли, и действо замедляются. «Как же так?» Ведь я была уверена в том, что бить необходимо и к удару подготовилась. Думала, что подготовилась.

Мужчина стремительно оборачивается и тянет жилистую пятерню. Ловко перехватывает вооружённую руку. Сопротивляюсь. Мразь дёргает, и острый край заточки прокалывает на целый сантиметр моё левое запястье. Но у сволочи недостаточно сил, он быстро слабеет, а я хорошо натренирована. Выскальзываю из-под его тяжёлой хватки, опасная железка снова моя. И хочу ударить, но... Отчего-то цепляюсь за взгляд мерзавца. Уже и не взгляд, а помутневший омут какой-то, за слезной пеленой. А смотрит это мутное болото на меня по-стариковски, умоляюще-беспомощно, словно молится.

И я-то не собираюсь щадить, да рука с оружием сама опускается, а мразь закатывает глаза и спасительно валится на асфальт. Время упущено. «Да что я... Зачем?» Но поздно, поздно... Прячу железку в специальный пакет, запихиваю в карман. По раненой левой руке начинает струиться кровь. Стягиваю тонкий жилет, который надет был по жаре ради капюшона. К чёрту прикрывать лицо, главное спрятать раненое запястье. Одну полу жилета туго наматываю на порез, вторую стараюсь набросить небрежно. Прижимаю нелепый наворот с жилетом к животу, будто просто придерживаю одёжку. Всё это проделываю на ходу.

Город научил, время было рассчитано, но я замешкалась с рукой и с мыслями дурацкими «поздно – не поздно». И убралась с места довольно быстро, однако неладное всё равно началось. Попался прохожий, идущий в сторону арки. «Чёрт, чёрт!» – кусаю обветренные губы. – «Как не удачно-то». В пяти метрах, через дорогу разговаривают две тётки.

Быстро перебегаю через улицу на красный свет, хорошо хоть, она узкая и машин почти нет. Ещё пара секунд и раздаётся хриплый вопль мужика из-под арки. Тётки растерянно оглядываются. Они ещё решают что делать, но одна задерживается на мне взглядом. Я на открытом месте. Рядом кафе, только вот с вывеской «закрыто» на двери. Впереди, метрах в тридцати, остановка. Там тоже есть люди. Плохо, очень плохо.

И тут мне неожиданно везёт, возникает Пухов. Мой брошенный дружок и бывший однокурсник. Нисколько не изменился, словно и не прошли с нашей последней встречи эти пять месяцев. Большой, беспечный, с безмятежной миной на добродушном лице, ковыляет в мою сторону от остановки. Чудо. Сближаюсь медленно, боясь спугнуть удачу.

Разок оглядываюсь. Тётки уже подходят к арке. Мужик оттуда продолжает что-то неразборчиво бубнить. Несколько человек отделяются от ожидающих на остановке и переходят дорогу, явно заинтересовавшись происшествием.

Наконец, можно действовать и мне.

– Привет, Пух! – придаю голосу умеренную радость, но говорю тихо, так чтобы слышать мог только Вадим.

Тянусь и обнимаю парня за шею. Мне безразлично, что не вижу в глазах и тени узнавания. Конечно, полгода – целая вечность. И когда он, влюблённый, таскался за мной, я была совсем другой. Походила на нормальную девушку – носила воздушные светлые платья и заплетала пшеничные косы. Сейчас у меня вместо них бурый жёсткий ёжик на голове, а тело сделалось угловатым и жилистым от постоянных уличных тренировок. К тому же оно по-боевому закамуфлировано потёртыми старыми джинсами да безликой серой майкой. Но я Пухову опомниться не позволяю. Обнимаю уверенно за бычью шею и чмокаю куда попало в мягкую гладко выбритую физиономию. Подаренной Городом чуйкой знаю, что та тётка снова выцепляет меня взглядом. Хорошо, теперь можно.

Пульс не желает замедляться, но я стараюсь дышать ровнее. Даже успеваю оценить новый аромат, исходящий от парня. А пахнет от Пухова дорогим парфюмом. Благополучием и спокойствием от него тянет, нормальной жизнью. Слегка отстраняюсь, давая спасителю перевести дух, но руку с широкого плеча пока не убираю.

– Совсем не узнаёшь, Вадим? Это же я, Соколова.

Сощуриваюсь, стряпаю самую соблазнительную улыбку, на какую в эту минуту способна. Он не должен слышать бешеный стук моего сердца, и на левую обмотанную руку тоже не должен смотреть.

– Ка-тя! – натужно выдыхает и растерянно моргает верзила. Это Пухов-то, который не знает, что я в насмешку над ним назвала Пухом дворового кота? Это слоноподобный недотёпа, который раньше и помечтать не мог о моём поцелуе? Ладно, имеем то, что имеем.

Осторожно выпускаю его из рук. Продолжаю глупо улыбаться. В конце концов это пробивает его нелепое непонимание, и Пухов несмело тоже улыбается в ответ. Хорошо, большего мне для спектакля и не нужно.

– Ты извини, Вадим, я спешу, – шепчу мягко и доверительно. Беру на минуточку опять его большую тёплую ладонь в свою. – Давай созвонимся как-нибудь, поболтаем?

– Так ведь...

– Пока, пока.

Вроде бы получилось. Со стороны – мы прощающаяся, воркующая пара, – то, что надо. Пячусь, дарю бывшему ухажёру прощальный жест ручкой и быстро ретируюсь. Мимо остановки, в тень тополей, в недра ближайшего двора. За спиной всплыл протяжный вой полицейской сирены, но это уже не моя история. Я снова неприметна людям, Город спрятал меня, растворил в себе.

***

Утро серое и тоскливое, будто уже осень. Что ж, выворачивает-то так? Я оболочки мразей жрать не умею как Пух. Да и не убила я эту сволочь, только ранила. Зато жива девочка, что показал мне вчера Город. Маньяк уже чувствовал кураж, а мы с Городом прочитали его, но... я не справилась, не убила. И Город хотел, и я, но не убила. Поэтому, что ли, меня так выворачивает сегодня?

Да если б я могла считать его мысли до этого, если бы Город показал мне, что эта мразь уже сотворила когда-то, так я бы давно отыскала его. И, возможно, раньше злости во мне было предостаточно для точного удара. А теперь, что, нет? Не знаю. Уже не знаю. И до конца мне Город не понять. Я просила у него тех, своих ублюдков, а он отдал кого захотел. Ещё и не справилась. Обидно, стыдно перед Городом.

Живот скрутило. Я скрючилась, сминая простынь, выталкивая с постели на пол не согревающее одеяло. Больно, гадко, надо срочно забить чем-то голову. Попыталась привычно притянуть обиду и злость, вспомнила об отце.

Да, он упрямо обивал полицейские пороги целый месяц, а может, ещё и потом, я перестала следить. Психовал на каких-то встрявших в дело толстосумов. Я не слушала отца, просто устала смотреть, как всякий раз он возвращался с одинаково потерянным взглядом и надеждой, что я этого не замечу. Уже через неделю научилась радоваться тому, что с нами больше нет мамы, и хоть она не видит отца таким.

Знаю, что, если бы была хоть какая-то надежда найти и наказать ублюдков, отец бы не сдался. Но, тем не менее, мне стало намного легче, когда он перестал ходить и начал пить.

Вспомнился тот разговор на кухне: «Всё-таки переезжаешь?» – «Да, Валентины до конца лета не будет, а у неё дома рыбки остаются, цветы... Мне так удобнее, пап». В глаза не смотрела. Отец был трезв, но запах перегара словно въелся в него намертво. Хотелось только одного – быстрее бежать уже из этого дома, из-под тяжёлого всегда виновато-жалеющего взгляда.

Ушла и мысли все спорные прогнала. Так лучше, решила, пусть папа придёт немного в себя. К тому же уже совсем сроднилась с Городом. И месть казалась такой возможной. И многое уже умела, ну, например – читать людей. То есть как читать, город учил меня по-иному чувствовать и смотреть на то, чего обычные люди просто не желают замечать. Быть внимательной – не так уж сложно. Не думаю, что в этом есть что-то уж вовсе невероятное. Да, только через слияние с Городом приходили особые детали, например, знание о каком-то конкретном человеке, событии, подсказка о том, когда и где оно произойдёт. Но обострённое чувство опасности и острую сопричастность ко всему, что окружает, живому и неживому, вырастила свои собственные.

***

«Убийцу всегда тянет на место преступления» – опять выскочила из закоулков памяти киношная фраза. Глупость, легко выметнула её вон. Какое преступление? Мразь он был, а не человек. Да и не убила я его. А тут, на месте, ничего от маньяка не осталось. Город слизал черный след нашей стычки сразу же, замыл дождями, развеял ветром. И Город простил мне промах. Наверное. А я не отстала от маньяка, подкинула анонимку в полицию. На этот раз ребятам просто пришлось поработать. Не зря я шастала к гаражам, не зря срасталась с Городом. Улики о первом преступлении твари нашлись железные. И раскололась мразь сразу, едва его отыскали в больнице и задали первый вопрос. Мерзавца словно распирало содеянное, словно только и мечтал – кому рассказать. Даже прославился, по новостям красовалась сволочь. Мразь – она и есть мразь, зря я его не убила.

А под аркой теперь прошла только потому, что так ближе всего. Девочку он собирался подкараулить где-то тут, за крайней девятиэтажкой. Примеривался, вынюхивал неделю назад, а произойти должно было всё сегодня. Это я тогда чётко уловила. И образ девочки, и что вот этой вот дорожкой, и в это время должна сегодня пройти, я тоже читаю.

Зябко. Что-то лето внезапно свернулось. Ещё три дня назад измывалась над людьми жара, а сегодня морось осенняя и ветерок северный. Зато воздух чудесно-прохладный, колко пощипывает кожу и дышится пронзительно легко. И запах мокрой зелени, почти как в деревне, особенно тут, на окраине города, и читается сегодня всё невероятно легко, и Город добродушен и люди.

Идёт. Загорелая, глазастая, джинсы удобные, почти как мои, а на розовой футболке мультяшная голубая лошадка. Девочка как девочка. Зачем мне так нужно было её увидеть? Не понятно. Разминулись в пару секунд, а прочла о ней, как лакмусовой бумажкой в раствор макнула. Всё у неё будет хорошо. Глупенькая пока, ну да ладно. Сколько лет – девять-десять? А в голове уже одни мальчишки. Гимнастикой занимается – хорошо. Вот подружка сегодня не пошла, а моя упрямая, занятий не пропускает. Плохо, что без подружки, надо бы, чтобы по вечерам не одна ты тут возвращалась. Очень уж неприветливые и густые кусты справа вдоль дорожки. Но зря тревожусь, считываю ведь, что всё у девчонки сложится хорошо.

И вообще непонятно, зачем мне это знать. «Для чего, Город?» Девчонка нырнула за девятиэтажку во дворы. Я бреду к остановке. Отчего-то не к месту снова вспомнилось об отце: «А ведь он не просто так приезжал ко мне в последний раз. Похудевший, растрёпанный, сконфуженный какой-то. О чём-то явно хотел сказать или спросить, но так и не сказал. Странно». Отмахнулась, но на смену первой пришла не менее удивительная догадка: «А что если это город ослабил мне руку тогда, не дал убить мерзавца? Да нет...» Додумывать не успеваю, забряцал телефон. Неизвестный номер. Беру.

– Привет.

– Вадим? Ты откуда взял мой номер?

– Кто ищет, тот найдёт, – начинает говорить нарочито громко и бодро. – Ты где сейчас? Мне очень надо с тобой встретиться.

– А ты где?

– Знаешь, недалеко от твоего дома старые гаражи? Наполовину заброшенные. Я туда. Если хочешь, могу у подъезда подождать.

«Гаражи. Почему гаражи?» – сердце сжалось камешком.

– Не надо у подъезда. А при чём тут гаражи?

– Так я объясню всё при встрече. Выйдешь? – голос у Пухова глохнет и становится неестественным. Говорит, словно тяжёлый кабель на бобину наматывает.

– Ладно, – соглашаюсь через не хочу, – только минут через сорок. Встретимся на остановке.

– Договорились, – натужено выдыхает, докручивая кабель.

Хорошо, думаю я, а настроение портится. Зябко передёргиваюсь. Город безмятежно замирает. Или нет? Стоп. Мир вокруг тускнеет и как-то по-особому притихает. Или просто Город не в настроении говорить со мной? Да нет же, убеждаю себя, всё нормально. Вот машины-киборги рычат, люди-бусинки катятся, дома томно внимают – обычный будний день. Но Город молчит. Совсем. И нехороших предчувствий нет, а к гаражам идти не хочется.

***

Встречаемся. Вадим растягивает губы, но это не улыбка, а нелепость какая-то, неуверенность в квадрате. Встречу назначил, а видеть будто и не желает, словно не он звал, а я навязалась. Ну и ладно, мне легче, пусть говорит, что надо, и разойдёмся. Вечно во всём сомневающегося Пухова я помню и хорошо знаю, поэтому подгоняю:

– Рассказывай, раз звал.

– Просто захотелось тебя увидеть, поговорить. Иду гараж смотреть. Прогуляемся?

– При чём тут гараж? – фальшь в его голосе раздражает, и я не собираюсь этого скрывать.

– У меня две недели назад бабуля умерла. Ну, ты знаешь, она жила тут недалеко в пятиэтажке. Квартира досталась сестре, а гараж мне. Так что надо принять наследство.

– Хм, квартира, значит, сестре? А ты не изменился, – зря не сдержала сарказм, Пухов нахмурился.

– В смысле?

– Без смысла, это я так... ты говори.

– Лучше ты расскажи, как живёшь?

– Стоп! Или говори, или разбежались.

Не уйду, конечно, но тон смягчать нельзя, некогда сопли размазывать, да и зудит во мне этот его гараж. Почему гараж? Почему именно из этих гаражей гараж? А почему Город молчит, ну совсем? Так не бывает.

Мой решительный взгляд таки пробил парня. Вадим помрачнел ещё больше, напрягся, но сказал именно то, с чего и должен был начать разговор:

– Помнишь, мы встретились неделю назад в районе Строителей? Только не смейся. Я тогда как чувствовал, что тебя увижу. А шлялся, не поверишь, сам не знаю, зачем в том районе. Наваждение какое-то, ровно подталкивал кто. Словно задолжал кому и очень мне быть надо именно там, именно в это время. И вдруг... ты.

«Так это было не случайно? Город, ты шутишь?» – но меня такая новость не веселит. Мрачнею, видимо, наглядно, потому что Вадим заткнулся. Плетёмся в сторону гаражей молча.

Привычного мандража на подходе к проклятому месту нет. Странно. Вообще ничего не чувствую, и это пугает. Приходит отстранённое понимание о Вадиме – «А ведь он наверно больше не влюблён. Зачем я ему?»

Внезапно бьёт другая мысль – «Так это Пухов сейчас читает меня! Город говорит с ним, а не со мной!» Я вижу это по напряжённой физиономии бывшего приятеля, в его осторожной и мягкой походке. Слоноподобный увалень крадётся, как охотник, словно боится спугнуть дичь. А дичь-то – я. Вот тут на меня и нахлынуло саркастическое веселье. «Город, ты издеваешься? Ты не простил мне того промаха? Или ты хотел, чтобы я промахнулась? Город, ответь! Я запуталась, я не понимаю. Почему ты больше не говоришь со мной? Тебе нужен этот увалень, Пухов? Серьёзно? А как же я?» И надо бы обидеться, сопротивляться, но противиться не хочется, да и сил нет. Что-то непривычное, размягчающее и ласковое от Города через парня накатывает на меня.

– Не смейся, Катюха, – уже вполне уверенно говорит Пухов о своём, – я и сам толком не понимаю. Но это правда. Очень захотелось снова тебя увидеть. Ну и, не знаю зачем, прогуляться до этого самого гаража. Может, там клад какой? Помнишь, как мы хохотали на практике по геодезии, когда на кувшин тот дурацкий наткнулись?

– Помню, – теперь уже не Вадим, а я еле выдавливаю слова.

Вступаем на территорию проклятых гаражей. Идём ровнёхонько туда, куда мне нельзя, а привычной бури в голове нет. Впервые нет. И Город молчит и память. Волоку ноги, как зомбированная корова на убой, в висках колотит слегка, а на душе отстранённый, словно не мой, покой. Это потому что Пухов рядом, большой и сильный, как отец, вдруг понимаю я. И закипаю где-то на краю сознания. «Почему Пухов? При чём тут отец? Почему ты с ним говоришь, Город? Пухову-то это зачем?»

Вадим мнётся, остановившись. Насупился и с сомнением смотрит то на меня, то на ближайший увесистый гаражный замок.

– Ты когда документы из института забрала, я ведь хотел отыскать тебя. Не решался, дурак. И девчонки говорили, подожди, пусть остынет. Никто так ничего и не понял, что с тобой случилось? Но ты же как фурия наскакивала на всех, кто спрашивал. Я испугался, дурак. Потом ты телефон отключила, потом опять не решался... Вижу теперь, что дурак.

Старый замок легко поддался ключу. Ржавые петли недовольно скрипнули, и железные ворота отворились. Гараж как гараж – тёмное, малость захламлённое нутро. А мне от чего-то едкой влагой защипало щёки. Сколько я не ревела? Неужели все эти полгода? Настырные струйки словно вышибли из души забытую растерянность. Тихая ласка Города опять тёплой волной охватила меня и отступила. «Ты куда, Город? Ты уходишь или ты отпускаешь меня?»

Подступила тошнота, будто я это кот Пух, сожравший грязную крысу. Почувствовала себя маленькой и беззащитной, и захотелось чтобы почесал кто-нибудь за ушком. Я шагнула и уткнулась носом в широкую грудь Вадима. Стыдливая жалость к себе вылилась трепетом в голос.

– Не смотри на меня так. И прости, Вадим.

А давно забытые, нелепые и простые чувства собрались уже гигантским комком, рвутся наружу, но я разучилась складывать их в слова. «Город, разве я могу быть снова обыкновенной? Как все? А Вадим, он простит меня? А я? За все, за все эти чёртовы месяцы? Город, не молчи!»

Тишина.

Ота, Рива и Четвёртый

Он вынес Ривочку на руках и положил на раскалённый песок. Девочка не дрогнула от горячего. Её не лихорадило больше, угасала тихо, ровно спала.

Горех мог бы выйти из деревни чрез северные ворота, пронести умирающую дочь сквозь мандариновый сад и оставить в тени редких саванных джунглей. Но он выбрал безлюдный южный выход. Сто семьдесят шагов по узкой пустынной полосе. Ещё сто и начнут попадаться низкие колючки полоза и одиночные кривые кленцы. Где-то из-за них, ближе к вечеру, могут появиться и гиены.

Отец положил Риву бережно, будто это имело значение. Дочь всё равно ничего не чувствовала, её лоб обжигал, как и горячий песок. Она умирала точно так же, как десятки других до неё, от настигающей людей избирательно и стремительно неизвестной лихорадки. Посланной людям в наказание за слабую веру, как утверждали проповедники.

Горех развернулся и пошёл обратно. Если бы он знал как, то просил бы у солнца, чтобы оно забрало дочь раньше, чем появятся гиены. Плакал недолго, только пока шёл до ворот. Жители деревни не должны видеть охотника плачущим. Всего час назад Горех ещё надеялся. Он тогда принёс бесчувственную Риву в хижину целителей. Положил на настоящий каменный самый прохладный пол в деревне. Главный целитель только руками развёл. Сказал сухо и скупо: «Поздно. Хворь слишком крепко взяла, ни боги, ни дьявол не смогут помочь. Умрёт. Здесь оставить не можем. Хочешь, неси домой. Но только болезнь у неё хитрая и ходячая. Может на тебя перекинуться или на твою новую красивую жену, или на младшего сына». – «Что же мне делать? – У Гореха кулаки сжались, а голос дрогнул». – «Ты знаешь, что делали другие. Думай. – Целитель не смотрел в глаза. – Рива может и до обеда не доживёт, а ты ведь недавно женился и очень хотел этого мальчика, не боишься вслед за дочерью и его потерять?»

Горех выбрал южные ворота.

Теперь, ни разу не оглянувшись, он возвращался через них обратно. Один. Большая Деревня дремала в полуденном зное. В нещадном пекле, под тенями навесов одни сморщенные старухи, как рыбины, уже давно провяленные солнцем до самых костей, неспешно размягчали пальмовые листья для циновок. Остальные жители прятались в хижинах.

Так что никто и не полюбопытствовал: чего это охотник бредёт неприкаянный по жаре. Никто и не заметил, что в деревне осталось меньше на одну несчастную девочку, брошенную в песках. Тем более, никто не увидел, как спустя два часа недалеко от деревни, из-за колючек, нагло высунули морды две гиены – самые молодые разведчицы из ближайшей разбойничьей стаи. Выбегать на открытое место перед Большой Деревней засветло боязно, конечно. Но очень уж соблазнительно для них выглядело необычное и, кажется, съедобное подношение посреди песка. С тяжёлым по жаре дыханием, низко опустив головы, гиены осторожно выдвинулись в сторону находки.

Вдруг, как из ниоткуда, выскочила пума. Крупная, мускулистая, дымчато-жёлтая. Бесшумной тенью обогнала разбойниц и резко развернулась навстречу им возле неподвижно лежащей девочки. Стремительная не рыкнула, невесомо застыла над песком, только кончик хвоста нервно задрожал. Но этого оказалось достаточно. Гиены встрепенулись, вскинули морды. Оскалились, как крысы, скривив носы, но предпочли гордо удалиться.

Пуме и девочке повезло. Когда разведчицы вернулись к материнскому логову за подкреплением, там уже почти никого и не было. Кто-то более резвый увёл банду за другой добычей. Как потом выяснилось, незадачливые деревенские пастухи снова перегнали ленивых коз на сочное дальнее пастбище, надеясь на тамошний старый загон для ночёвки. А загон-то обветшал давно – дыр полно. Будет гиенам лёгкая и вкусная добыча на ночь.

***

Пума легла, привалилась боком к девочке. Брюхо обожгло горячим песком, зато над головой человеческого детёныша появилась тень. Потерпеть часа два, а там и прохлада придёт. Зимние ночи длинные и вечер наступает рано.

Как только лунный глаз забрался в небо, девочка зашевелила белыми потрескавшимися губами, захрипела пересохшим горлом, приподняла веки.

– Какая красивая мелодия… Дудочка. Это называется дудочка?

Она закашлялась. Скривилась от колющей сухости во рту, удивительно, что вообще что-то сказала. Но, видимо, упрямая. Села, увидела пуму, и снова сказала:

– Ты мне тоже снишься?

Жёлтые глаза большой кошки сверкнули лунами. Страшно и весело одновременно. Под призрачным светом настоящей Луны пума виделась не вполне осязаемой, волшебной.

– Вставай! – сурово рыкнула она на девочку человеческим голосом. – Вставай и иди.

Рива поднялась, но тут же качнулась и рухнула на четвереньки обратно в песок. Её сердечко бешено заколотилось, на лбу выступила испарина.

– Не могу, сил нет, – тихо простонала она.

– Р-р-р, – грозно зарычала пума и подступила близко-близко.

Девочка упёрлась руками в песок, тяжело поднялась и отступила от пумы в сторону. Та обошла её. Рыкнула менее злобно, но настойчиво, будто указывая путь. Риве вдруг сделалось невыносимо жарко, несмотря на прохладу ночи. По носу скатилась и сорвалась капелька пота. Тело мелко задрожало, и казалось, идти она не сможет, но Рива пошла. Пошатываясь, короткими шаркающими шагами, но пошла. Прочь от деревни. Это просто сон, подумала она. Надо потерпеть, и он закончится. Всё будет хорошо. И вовсе не удивило, что во сне вспомнился другой сон. Тот, где папа плакал и говорил: «Прости Ривочка». И оставил её одну под солнцем. А у неё так слиплись глаза, что никак не могла их открыть. Губы вообще задеревенели – ни пошевелить, ни сказать. Но бессилие рождало равнодушие, и легко сдалась: ну и ладно, решила, ну и помолчу. А солнце вовсе не страшное. Ну и что, что жарит сквозь веки и растекается по глазам радужным кипятком-сиропом. Ласкает как умеет... А потом сил уже и на мысли не осталось, утащил в черноту сон.

Рива и сейчас не поняла: она всё ещё спит или шагает наяву? Судя по тому, как всё тяжелее переставлять ноги – не сон. Но ведь пумы не разговаривают? Значит – сон? Устала. Больше всего хотелось упасть, но большая волшебная пума сердито порыкивала за спиной, едва стоило остановиться. Один раз даже ткнулась мокрым носом в спину. Рива пискнула и дёрнулась всем шатким тельцем вперёд. Испугалась, что пума укусит, но та не укусила.

Настал момент, когда от усталости сделалось совершенно всё безразлично. «Да пусть хоть сожрёт!» Рива без сил опустилась на песок посреди колючек и, чтобы не бояться пумы, плотно зажмурила глаза и вызвала в памяти остаток последнего сна. В нём был высокий худой парень, плохо знакомый, потому что старше её и, кажется с другого конца Большой Деревни. Он сидел перед входом у хижины охотников и играл на дудочке. Что-то необыкновенное. Рива силилась и не могла вспомнить мелодию как следует. Неуловимый, как эхо, всплывал крохотный кусочек и лишь бередил ускользающей красотой. Потом смутной тенью всплыл парень постарше, с грубым пугающим голосом. «Три! Нет, четвёртый!» – повторил он несколько раз.

Понять, почему обыкновенные числа звучат страшно, Рива не успела. Говорящая пума опять подошла близко. Требовательно сверкнула глазами-лунами.

– Уже иду, – быстро согласилась Рива, но посмела ворчать. – Ты сбила мой сон. Там был ещё кто-то, и он всё время повторял: «Три. Нет, четыре». Зачем три? Почему четыре?

– Бойся четвёртого! – рявкнула пума и добавила спокойнее, но требовательно: – Иди!

Рива встала и пошла дальше. Тяжело дыша и едва переставляя ноги. Я должна быть благодарна, что она разрешила мне хоть немного посидеть, эта страшная зверюга, решила про себя и пошла.

Глубокой ночью они вышли к небольшой пещере, за которой начинались настоящие дикие и густые джунгли предгорий. Дно под каменными сводами устилал всё тот же тёплый песок. Рива не разглядела деталей. Рухнула и провалилась в спасительный сон-забытьё, как только пума благосклонно разрешила: «Спи».

***

Сколько времени она тут находится? День, два, вечность? Рива лежала на спине и смотрела на серые, низкие, остро-выпуклые своды пещеры. В свои неполные тринадцать лет девочка оставалась нескладной маленькой худышкой, но тут и она могла дотянуться до потолка. Вот только встать не представлялось возможным, руки и ноги казались такими же тяжёлыми, как камни вокруг. Всё-таки подтянула правую ладонь, чтобы убрать щекочущую прядь со щеки. Спутанные чёрные волосы на ощупь как не свои, жёсткие и скрипучие от налипшего песка. Пума, вспомнила Рива, меня привела сюда волшебная пума. Крепко задумалась. Ну, конечно, волшебная! Ведь не сожрала же…

Со стороны узкого выхода, что едва освещал длинную узкую пещеру дневным светом, раздалось тихое ворчание. На мгновение световой проём затемнился, сквозь него внутрь скользнула та самая большая волшебная пума.

– Вставай и выходи! – рявкнула она по-человечески.

Мысли заскакали в голове Ривы пугливыми пичужками. Значит это был не сон? Волшебная? Говорящая? Что делать? На всякий случай, плотно стиснула губы, чтобы не закричать. Тяжело перевернулась на живот. С силой оттолкнулась руками, но смогла подняться только на четвереньки. Нелепо, по собачьи засеменила на свет.

Пума скакнула вперёд. Когда Рива выбралась наружу, та сидела метрах в двух от выхода, на каменистой площадке, и перед её носом лежала маленькая убитая антилопа. Рива приблизилась. Она устала, вспотела, руки мелко дрожали от напряжения. От частого дыхания и сухого воздуха в горле клокотало, невероятно сильно захотелось пить.

– Ешь! – рявкнула большая кошка.

Глаза сами собой впились в рваную алую полосу на горле антилопы.

– Не-е-ет… – терпя скребущую боль в гортани прохрипела Рива.

Попыталась пятиться назад, но пума быстро метнулась за спину, придвинулась страшно близко. Сначала сердито зашипела Риве в самое ухо, а потом снова резанула по-человечески:

– Ешь!

В следующую секунду пума скакнула к тушке, рванула антилопье горло, а потом вернулась за спину пленницы и нависла окровавленной мордой над Ривовым затылком. Клацнула злобно зубами.

– Ешь!

Рива зажмурилась, чтобы не видеть, как из убитой антилопы сочится кровь. Припала губами к ране и втянула несколько глотков. Кровь оказалась тёплой, но вовсе не гадкой. Безвкусной. Наверно от страха и отвращения Рива потеряла на время способность нормально понимать вкус. Она снова попыталась отпрянуть, но не тут-то было. Пума зарычала над головой так близко, что девочка мгновенно уткнулась в антилопью плоть снова. Заставила себя сделать несколько больших глотков. «… три, четыре. Сколько будет достаточно, чтобы зверюга отстала?»

После пятого глотка решилась. Осторожно попятилась. Не поднимаясь с четверенек, наоборот низко припадая к земле, виновато наклоняя голову, как делают побитые собаки, уступая более сильному.

Странно, но пума пропустила. Осталась возле антилопы. А Рива доползла до входа в пещеру, скрючилась в тени камня, затихла. В животе забурлило, к горлу подступила запоздалая тошнота. Но неприятные ощущения не обернулись рвотой, каким-то чудом кровавый обед удержался в желудке. Спустя несколько минут даже пришло маленькое облегчение. Рива впервые почувствовала, что в горле не саднит сухостью. Она собралась с силами, перебралась в глубину пещеры и почти мгновенно забылась спасительным сном.

Длинный-предлинный сон перемежался с короткой явью. Кажется ещё раз, или два, злая волшебная пума заставляла пить кровь убитых антилоп. Во второй раз Рива готовилась сопротивляться. Она упиралась, не желала выходить из пещеры и шипела на пуму в ответ: «Зачем заставляешь? Кто я тебе? Лучше убей!» Припомнила и неожиданный ответ: «Они убили сына. Пески подарили мне тебя. Теперь ты моя дочь. И ты будешь есть!»

Это был очередной сон или явь? Рива уже сомневалась во всём. Но однажды проснулась совсем иначе, с ощущениями более явственными, не заторможенными. Сразу захотелось встать. Поднялась, потянулась, касаясь пальцами сводов пещеры. Всё ещё чувствовалась слабость, но она казалась сейчас даже приятной, растекалась трепетными мурашками по животу, по затёкшим от долгого лежания рукам и ногам. И ерунда, что ещё кружилась голова и дрожали коленки, зато приятно напрягались мышцы.

Вышла наружу. Недалеко перед входом, на песчаной проплешине под тенью большого камня лежала волшебная пума, будто ждала. Вечерело. Рива с жадностью втянула воздух. Ей всегда нравился запах сумерек. А тут они пахли особенно, влажной травянистостью близких джунглей и прожаренным на солнце камнем.

Рива подошла и села на песок рядом со спасительницей. Злая, не злая… Чего уж тут бояться, когда столько дней вместе. Волшебная.

– Твоего сына убили? Кто? – слишком поспешно и неожиданно для себя спросила Рива.

– Гиены. Пока я охотилась. Давно.

– Я …

– Я не стану говорить о нём.

Жёлтые глаза волшебной кошки потемнели, словно присыпались пещерной серой пылью. Пума положила голову на лапы и зажмурилась, может быть останавливала слезу.

– Говори, – разрешила.

– Как тебя зовут? – спросила Рива.

– Ота.

– Как шорох пустынной колючки.

– Нет. Так чеканит эхо в северных горах, когда скачет горный козёл. Я там выросла.

Ота поглядывала сквозь узкие щёлочки глаз и тепло поблёскивала ими, почти как домашняя мудрая кошка.

– Зачем ты пришла в нашу засуху из зелёных гор? – спросила Рива.

– Вначале охотиться, а потом поняла, что эту землю должен кто-то хранить.

– Хранить? Это как?

– Скоро узнаешь.

– А почему ты спасла меня?

– Потому что я храню эту землю, а земля тебя любит.

Ота, выпустив когти, прочертила по песку лапой, словно хотела его зачерпнуть. Рива ловко захватила белую россыпь горсткой и принялась выпускать её тонкой струйкой.

– Вот этот вот песок любит меня?

– Да. И ты его тоже.

– Я?

– Прислушайся и поймёшь.

Рива напряглась, ей даже показалось, что уши зашевелились от стараний, но ничего особенного не услышала.

– Не так, – сказала Ота. – Обними его руками и закрой глаза.

Рива попробовала сделать так, как поняла. Запустила пальцы в песок, закрыла глаза. Вначале ничего не происходило, но потом…

Глаза резко распахнулись. Рива вывернулась всем корпусом навстречу Оте, очутившись опять на четвереньках. В горле переклинило от столпившихся слов. Наконец, прорвало:

– Ты! Ты… У тебя ещё будет маленький сынок. Я увидела! Только что увидела. И ты…

Ота вскочила.

– Тс-с-с… – зашипела она и вспучила брови.

Рива так и застыла с приоткрытым на полуслове ртом. А пума блеснула глазищами и в три прыжка исчезла наверху, за камнями. До Ривы лишь долетели её тихо шелестящие слова:

– Через день ты вернёшься к людям.

Весь следующий день они разговаривали. Ота отвела Риву к маленькому ручью в ближних джунглях. Девочка впервые смогла умыться и попить не крови, а вкуснейшей в мире прохладной воды. Там, в тени, рядом с большой сильной пумой, она ощутила себя почти прежней, почти здоровой.

Узнала и грустную историю спасительницы. После того, как погиб детёныш, убили и его отца, единственного друга Оты. Люди. Охотники решили, что коз по ночам таскают пумы, не поняли, что те хотели лишь помешать, а делают это наглые гиены. Всё что могла предпринять Ота после – это попытаться отвадить дьявольскую банду от своих скал и заставить остерегаться подходить близко к людям. Она отловила по одиночке и убила трёх самых бешеных из гиен. На некоторое время оставшиеся поджали хвосты. Но, понятное дело, война просто так не закончится. С тех пор Ота почти год одна.

Ещё Рива много спрашивала про землю. Почему песок умеет показать картинки из прошлого или даже совсем смутные, но из будущего? А правда ли, что лихорадка наслана на людей богами и почему в Большой Деревне Рива умирала, а рядом с Отой поправилась? Почему у Оты пасть не шевелится, и даже нос не дрогнет, а Рива всё равно слышит человеческие слова? Разве пумы, вообще, разговаривают?

Спрашивать-то спрашивала, только ответ получала на всё один: «Тебя пески любят. Слушай, они обо всём расскажут».

Пожалуй, только в одном пума выделилась. Но и тот ответ лишь растревожил и породил ещё больше вопросов. «Почему я должна вернуться к людям? – спросила Рива». – «Пески спасли тебя. Они тебя выбрали. Теперь ты тоже должна спасать тех, кого любят пески, – ответила Ота». – «Но я же ничего не умею. И как я пойму кого они любят? – удивилась Рива». – «Слушай, – был ответ».

***

Большая Деревня протянулась узким длинным клином вдоль таких же старых как она мандариновых садов до самой Жёлтой реки. От полупустынной саванны до джунглей предгорий. Большая. Жители южной окраины поселения едва ли узнают в лицо каждого из северной.

Солнце ещё не поднялось высоко, когда Ота и Рива вышли на горячий песок перед деревней, что открытой сторожевой полосой отделял царство людей от царства зверей.

Сзади раздалось отвратное гавканье. Это две крупные матёрые гиены нагнали идущих. Голодные. Напали не задумываясь. Хорошо, Рива прихватила в дорогу сухую длинную палку с острым концом. Отбиться от гиен она конечно бы не смогла, но так отчаянно завертела перед собой деревяшкой, что гиены поначалу решили не трогать её. Зато с коротким боевым рыком набросились на Оту.

Взметнулся песок. Ота крутанулась бешеным волчком обороняясь. Но когда стороны отпрянули друг от друга из её правой лапы сочилась кровь.

Ота широко оскалила пасть, но не издала ни звука. Передумала защищаться и первой бросилась на ближайшую гиену. Слились упругим комком, размётывая песок. Вторая гиена нервно подступила, но замешкалась, не смогла поймать момент, чтобы вцепиться в Оту тоже.

Вдруг клубок дерущихся разорвало, будто внутренняя пружина лопнула. С тонким визгом в сторону отлетела гиена. Взъерошена, плечо разорвано. Приличный кусок шкуры болтается грязным ошмётком. Из носа сочится кровь. Ковыляя и поскуливая, раненая отбежала подальше от пумы. Вторая гиена, злобно рявкнула, но благоразумно отступила вслед за первой.

Ушли.

Когда злодейки скрылись из виду, Рива подошла к Оте.

– Они вернутся. Ты ранена, и они вернутся, – горячо зашептала она. – Они позовут своих и вернутся.

– Иди к людям, – отчеканила Ота. – Я спрячусь, я успею.

– Как мне помочь тебе?

– Пески помогут. Иди к людям. И… я устала. Пески выбрали тебя. Теперь ты будешь хранить эту землю. Бойся четвёртого!

Рива уселась на песок, упрямо подвернув под себя ноги. Она уткнула руки в тёплую сыпучую белизну. Солнце быстро поднималось, и песчинки уже обжигали. Закрыла глаза и подумала о бескрайних и глубоких песках так, как учила Ота. Пума не мешала, ждала.

Пески ничего не рассказали о четвёртом, зато Рива чётко увидела кусочки из жизни Оты. Вскочила и вскинула руку направо. В глазах помутнело от слёз, сухостью стянуло горло. Но нужно было успеть сказать самое важное, времени на долгое прощание совсем не осталось.

– Я больше тебя никогда не увижу, – выпалила Рива.

– Бойся четвёртого, – ответила Ота.

– Или здесь, или там тебя… Но у тебя будет сын! И ты успеешь уйти сегодня, но надо прямо сейчас! Туда! – Рива вскинула руку в нужном направлении. – Уходи! – выкрикнула она, а сама круто развернулась и побежала в сторону южных деревенских ворот.

– Бойся четвёртого! – донеслось до неё снова вместо прощания.

Рива не оглянулась. Уже через несколько минут, запыхавшаяся, она проходила под южными воротами в Большую Деревню. Мысли об Оте пока послушно ушли, но совершенно не к месту вдруг осознала, какое никудышное на ней платье. Каменного цвета, но всё равно видно, что грязное. Мятое, на правом плече некрасиво надорвано. Но прямо сейчас с этой неприятностью Рива ничего поделать не могла, поэтому лишь выше вздёрнула подбородок и твёрдо зашагала к дому охотников. Повстречала первых женщин, что хозяйничали перед хижинами. А жильё в деревне толпилось хаотично со всех сторон, и чем ближе к центру, тем теснее.

Скоро Рива услышала удивлённый возглас: «Это дочь охотника Гореха! Разве её не убила лихорадка?» – Потом ещё один и ещё: – «Живая!» – «Вернулась из джунглей!» – «Сколько дней прошло? Десять? От лихорадки все умирают». – «Чудо!» – «Или колдовство! Не приближайтесь к ней. Может, она ещё заразная? Или одержимая?!» – «Куда идёт?»

За спиной Ривы постепенно собиралась толпа. Но она не оглядывалась. С гордо поднятой головой и плотно поджатыми губами шла к дому охотников.

Самая большая из хижин на южной стороне не пустовала. На шум толпы из неё вышел Старший охотник. Неудивительно, что он был на месте, Старший практически жил тут. С кислой миной обозрел людей. На тёмно-коричневом лице, плотном, лоснящемся на солнце, презрением превосходства блеснули чёрные глубоко посаженные глаза. Под напористым гомоном односельчан Старший предпочёл ничего не говорить, выжидательно посмотрел на Риву.

– Пуму нельзя убивать! Мне нужен песок, – сказала она.

Шагнула влево, обогнула озадаченного Старшего, и села на песок перед хижиной, там, где он лежал ровный, не утоптанный людьми. Обняла ладошками тёплую желтизну, закрыла глаза. «Одержимая! – пискнули сзади». – «Нет. Осветлённая! Вспомни легенду». – «Через пески Светлые с богами разговаривали, – добавил кто-то благоговейно».

Через минуту Рива поднялась и опять молча обошла Старшего. Она давно заметила сидящего с краю, у хижины музыканта из своего сна. Высокого, худого, и нескладного. Только теперь Рива знала, что он снился ей не напрасно, и пески подсказали что нужно сделать.

Парень сидел на потрёпанной старой циновке, вытянув ноги вперёд. Одна из них неестественно вывернута в колене и тонкая ниже до самой пятки, как сухая коряга.

Рива присела перед музыкантом на корточки, положила руку на его голую лодыжку и спросила:

– Хочешь снова ходить?

Почувствовала и начинающуюся у парня ту самую лихорадку, но про неё ничего не сказала. Тот вздрогнул. Испуганно заблестел глазами-угольками, завертел чёрно-пепельной кудрявой головой, словно искал среди окружающих поддержки или слова для ответа. В минутной заминке Рива с интересом разглядывала его. Вот как такое недоразумение может рождать волшебную мелодию? – подумала она. Ростом высоченный, лет пятнадцать, а то и шестнадцать, а взгляд робкий, как у нашкодившего мальца. Волосы аккуратными бороздами выбриты на висках, как у серьёзных охотников, зато чуб не ухожен и нелепо топорщится, превращая музыканта в потешного петуха.

Рива удержала серьёзность в лице.

– Помогите ему зайти в хижину, – строго скомандовала в сторону Старшего охотника. – Он должен лежать на твёрдом. У вас ведь есть каменная плита в центре хижины?

Отчего-то Рива не сомневалась, что её послушаются. И, верно. Сразу несколько сильных мужских рук подхватили музыканта и потащили в охотничью хижину. Вошла и Рива.

Вся толпа следом втиснуться не посмела, зашли охотники и несколько самых любопытных из женщин. К счастью, напирать вплотную не решились. В затылок не задышали, поэтому Рива принялась действовать почти спокойно. Она приказала мальчишке лечь, закрыть глаза и не шевелиться. Расположилась возле него удобно.

– Я всё правильно услышала, – прошлёпала беззвучно самой себе. – Значит получится.

Сосредоточилась, и люди за спиной притихли. Тишина сделалась напряжённо колючей, будто и все, и Рива ещё чего-то ждали.

– Я могу помочь? – раздался рядом уверенный молодой голос?

Рива сразу узнала – это тот, из сна, что пугал и бубнил «четыре». Четвёртый? Сердце на мгновение сжалось недобрым предчувствием, а потом ухнуло, застревая где-то в желудке, словно с ниточки оборвалось.

– Чем помочь? – повторил приставучий четвёртый.

– Принеси две крепкие палки и верёвку, – неожиданно для себя спокойно выдала Рива.

«Буду бояться четвёртого после, – мелькнула неуверенная мысль. Сейчас он не опасен, сейчас люди кругом».

– Я быстро, – сказал четвёртый и ушёл.

Рива и оглядываться не стала. Затылком чувствовала, что ушёл и не сомневалась, что вернётся быстро. А с ним и страх. Но, видимо, пески помогали ей в эти минуты, сердечко вернулось на место и снова забилось ровно. Рива накрыла обеими ладонями изувеченное колено нескладёхи-музыканта и зажмурилась. Она не очень-то понимала, чего от неё требуется, но ничего делать и не пришлось. Пески будто только и ждали этого момента. Она словно провалилась в них. Обдало жаром, и в тот же миг в сознании Ривы возникла мелодия из сна. Прекрасная музыка, та самая, что когда-то придумал и наиграл этот нелепый, хромой музыкант, разлилась в душе ровно всегда там и жила. Ринулась живительным мысленным водопадом, мощным, и нежным одновременно. Рива слилась с ним и с жаром песков. Поплыла, охваченная счастьем, как и тогда, когда ещё здоровой девчонкой беззаботно бегала неподалёку от охотничьей хижины, восторженно замирала, но понятия не имела, для чего нужна эта чудесная музыка, и как пески любят и её, и Риву, и музыканта.

О! Рива неожиданно поняла механизм – это достойная плата за исцеление. Пески тянули и впитывали в себя волшебство музыки, давая взамен волшебную силу рукам Ривы. Мелодия не слышимая остальными, гремящая только в душе Ривы, быстро ускользала в песок. Ничего, подумала она, парень выздоровеет и сочинит новую.

Когда из мыслей улетучилась последняя нота, руки целительницы бессильно соскользнули с колена парня на холодный камень. Больной вскрикнул. Почти в едином порыве охнули окружающие. Рива открыла глаза и упреждающе подняла руку, приказывая музыканту не шевелиться. Его колено выправилось, но кожа над ним побагровела и слегка припухла. Мальчишка не мог этого видеть из своего положения.

– Мне не больно, – сказал он и виновато улыбнулся. – Просто тебя так качнуло. Мне показалось, что упадёшь прямо на меня.

– Не упаду, – сказала Рива. – Колено дней через пять заживёт, но до этого ещё будет болеть.

Почувствовала остатки песчаной силы в ладонях. Провела ими над глазами мальчишки и приказала:

– Спи!

Парень мгновенно уснул. Рива не удивилась, усыпила ведь не она, а пески. Зато вокруг снова охнули. Начали уважительно перешёптываться: «Исцелила». – «Одержимая…» – «Да нет же. Светлая! Боги помогли ей через пески». – «Вспомните легенду. Когда-то Светлые жили с нами». – «Сказки». – «Нет. Рива вернулась к нам Осветлённая!»

У Ривы отчего-то зазвенело в ушах, она перестала слушать людей. Навалилась усталость. Подобрала силёнки и поднялась, а перед ней очень некстати возник отец.

– Ривочка…

Голос хриплый, виноватый, тоскливый взгляд. Растерянное родное лицо.

– Я не сержусь на тебя, но домой не пойду, – прошептала едва слышно, но во вновь притихшей хижине её услышали все. В ответ на тоскливый отцовский взгляд захотелось сказать что-то ласковое, но вместо этого только повторила: – Не пойду. Принеси, пожалуйста, чистое платье.

Почувствовала, что вот-вот навернутся слёзы и резко повернулась лицом к Старшему охотнику.

– Пуму нельзя убивать! – сказала, глядя в глаза. – Запомни. Если придёт…

Тот опять равнодушно молчал. Зато заговорил один из охотников, что стоял рядом.

– Так ведь она таскает овец на дальнем пастбище.

– Гиены, – ответила Рива.

– А я и говорил, – вклинился другой охотник. – Следы гиен были свежее.

Рива почувствовала уже совсем нетерпимую усталость, почти такую же, как в тот день, когда едва добралась до пещеры Оты.

– Вы сегодня же пойдёте на дальнее пастбище. Под утро выследите и убьёте одну из гиен. Остальные сами уйдут. Я и он, – кивнула на спящего парня, – останемся тут.

– Тут? – Подал, наконец, голос Старший охотник.

– Ты разрешил ему играть тут на дудочке?

– Так он же поломался год назад, когда работал при мне помощником. Надо парную и теперь чем-то зарабатывать на еду, хоть дудкой.

– Делаешь добро, не делай наполовину. В его родительской хижине остался старый голодный дед. Пусть тоже придёт сюда. Несколько дней, пока парень не сможет вставать, мы втроём будем жить тут. А сейчас все уйдите!

Люди поплелись к выходу. Недовольно покряхтев, за всеми двинулся и Старший охотник. Он не успел заметить, как с лица Ривы мгновенно улетучилась уверенность, ведь на пороге возник четвёртый.

Оба принялись оценивающе разглядывать друг друга. Парень оказался некрасивым. Большеруким и коренастым. Нос широкий, лицо круглое и чёрное, как коровья лепёшка. Глаза на нём кажутся маленькими, но взгляд цепкий и твёрдый. Почти взрослый, лет восемнадцати, сын Старшего охотника, вспомнила Рива. От жёсткой уверенности в его взгляде к ней вернулся панический страх, но только буркнула:

– Палки парню прилаживай! Умеешь?

Четвёртый молча обогнул её, опустился на корточки и принялся крепить палки к распухшей ноге спящего музыканта. От шевелений тот начал просыпаться и постанывать. Рива подошла и присела рядом.

– Ты сегодня играл на дудочке? – начала она отвлекать исцелённого.

– Да. Только заработал всего ничего. – Скривился лицом от боли музыкант. – Три мандарина. Вот, в плетёнке.

Подтолкнул маленькую пыльную сумку к рукам Ривы.

– Три? Почему три? – опять вспомнила цифры из сна.

– Не знаю… – не понял её удивления музыкант.

– Ну, да, нас будет трое с твоим дедом, а не четыре.

Быстро глянула на коренастого, тот будто бы дрогнул при слове «четыре». Почувствовала, что сила песков ещё не ушла от неё вся и скомандовала музыканту: – Спи.

Тот снова послушался.

– Тебе тоже надо отдохнуть, – начал говорить четвёртый, но Рива перебила его:

– Старик уже пришёл?

Она вдруг осознала, что осталась в хижине с четвёртым совсем один на один. Самое время начинать бояться, подумала и едва ли не бегом выскочила на улицу. Но и четвёртый не отстал, вышел следом.

От навязчивого предчувствия беды захотелось убежать, но застыла и облегчённо выдохнула, когда увидела под навесом перед хижиной старика.

– А куда все делись? – спросила вместо приветствия.

– Ты Светлая. Никто не должен тебе мешать, – ответил тихо, смущённо и почему-то отвёл глаза старик.

Дед музыканта оказался одетым бедно в заштопанное рваньё, но выглядел всё рано чистеньким. Высокий и худющий, как внук. Кожа, особенно на лице, сморщенная, как кожура дикого ореха, и тёмно-коричневая, как старые циновки. Зато запахи старика окружили приятные. В воздухе запахло варёным рисом и специями. Перед стариком тлели угли в специально сооружённом ложе на песке. Над ними примостился котелок с ароматным варевом.

Вот тебе и «голодный дед», удивилась Рива, вспомнив видение от песков. Быстро оглянулась на четвёртого, который нахмурился и замер в сторонке, но исчезать явно не собирался. «Это сколько же времени прошло? – задумалась Рива. – Это пески мне так голову заморочили или четвёртый колдун? Сколько времени находилась с ним в хижине, если успел появиться старик, да ещё и похлёбку сварил?

«А…» – не найдя ответа, отмахнулась Рива. Ведь стариковское варево пахло так приятно, а она невероятно устала и уже сотню лет человеческой еды не ела. Приблизилась к костерку. Старик радостно засуетился. Откуда ни возьмись в его руке возникла чистая глиняная миска. Он зачерпнул и протянул Риве похлёбку.

Она уже благодарно улыбалась, а миска с горячим плавно скользила ей в руку, когда рядом стремительно возник четвёртый. Он выбил из руки похлёбку и зашипел грозно, почти как когда-то Ота:

– Я понял! Он служит Четвёртому! Не ешь!

Рива отпрыгнула от шипящего парня, как пугливая дикая коза. Но подняв глаза на оказавшегося совсем близко старика испугалась ещё сильнее. Приветливое до этого лицо расплылось в гадостной презрительной ухмылке. В костлявой руке неизвестно откуда возник тонкий длинный нож.

– Она не Светлая! – прогремел скрипучий голос. – Самозванка! Священная лихорадка забирает всех неверных. Эта девка с нечистыми силами спуталась чтобы выжить! Пламя Четвёртого заберёт неверную!

Нож в руке старика вспыхнул огнём. А Рива лишь задеревенела, не в силах пошевелиться. Взметнувшийся огненный клинок загородил весь мир перед ней. Но… пламя вдруг исчезло из виду. Рива почувствовала резкий толчок. Полетела в песок, перед глазами очень близко оказалась та самая миска, с пролитым белым рисом. А уже в следующую тягучую минуту, когда начала подниматься, Рива увидела и котелок опрокинутым и длинное неподвижное тело старика возле него.

Быстро загородив страшную картину, перед ней возник четвёртый.

– Не смотри, – прохрипел он. – Не надо Светлой на это смотреть.

– Убил?! Зачем?.. – прошелестел едва послушный язык.

– Ты не видела ритуальный кинжал? Он бы убил тебя! Я знал, что старик служит Четвёртому, но не верил, что решится. Думал эти ненормальные только баб пугают, а тут, надо же… Хорошо, что ты в хижине предупредила, считать начала…

– Я? Считать?

– Ну, да. Ты – первая, музыкант – второй, я – третий, а старик, выходит, – четвёртый.

– Так это не ты четвёртый? Он?

– Он. Никак не сочетается: Светлая и Четвёртый.

– Ты веришь в легенду о четырёх богах?

– Теперь, да. Эти фанатики – поклонники Четвёртому Чёрному сегодня озвереют. Но раз пришла ты, значит Светлые боги тоже с нами. И ты не бойся, я буду всегда рядом.

Рива почувствовала дрожь в коленях. Она прошаркала назад и опустилась на песок перед входом в хижину. Плюхнулась в тень и только теперь заметила, что действительно утекла уже уйма времени. Солнце перестало жарить, приближается вечер. Четвёртый, оказавшийся не четвёртым, подошёл и присел рядом так, чтобы по-прежнему загораживать от неё картину с убитым стариком.

– Кое-кто уже заметил, – сказал ровным голосом, без тени вины. – Скоро здесь многие соберутся.

– И что будем делать? Как про старика объясним людям? – Рива от усталости, кажется, уже ничего не чувствовала: ни тревоги, ни чувства голода.

– Люди поймут. Они уже приняли тебя как Светлую. И похлёбку его отравленную увидят и ритуальный нож… А ты и лихорадку лечить можешь?

– Легко. Наверно… Потом точно узнаем.

У коренастого удивлённо приподнялись брови, а Рива вспомнила, как легче лёгкого пески вначале вытянули из музыканта лихорадку при первых же звуках музыки.

– Уверена, что музыкант нам нужен?

– Да.

Рива больше не смотрела на коренастого, она заметила людей. Много людей. И удивилась. Почему-то первые потянулись издалека, будто в ближних хижинах все повымерли.

– Зачем? Трудно с ним будет, всё-таки старик был ему дедом.

– Я объясню тебе потом.

Рива уже сомневалась, что у неё хватит сегодня сил на разговоры и на всех этих идущих к ним людей. А коренастого будто прорвало любопытством:

– А про какую пуму ты говорила отцу?

– Её убьют! – вырвалось несколько громче чем надо, но усталость и это свербящее воспоминание смягчила. – Потом… Про неё тоже потом.

Вдруг Рива увидела отца. Он вынырнул из приближающейся толпы. Шагал напряжённо и быстро с явным намерением обогнать всех. На его согнутой в локте и слегка вытянутой руке колыхалось Ривино любимое платье. Праздничное – красное, с вышивкой деревянными бусинами по вороту. Колыхалось как флаг. Никогда не вернусь домой, подумала Рива, но смотреть на отца и платье-флаг было всё равно приятно.

– Как тебя зовут? – спросила и, чтобы сдержать неуместную улыбку, повернулась лицом к коренастому.

– Скажу… Потом, – тягуче ответил он и не взглянул, ни одним мускулом не дрогнул в лице.

Рива поджала губы, не улыбаться сделалось ещё труднее, у неё даже, кажется, новые силы откуда-то появились. А парень впервые показался ей симпатичным.

Вуко

Никогда не подбирала случайных пассажиров в пути, тем более на такой, едва живой, разбитой, забытой богом и людьми дороге. Неблагодарное это дело в наше время и даже опасное. Для меня до сих пор загадка, зачем тогда остановилась? Парень как парень, невысокий, худой, изрядно промокший под нудной осенней моросью. Пожалела скорее не его, а кота.

Морда круглая, что чайное блюдце из-за пушистых серых баков. Торчит из-под куртки у парня на груди, глазами лупает. А глаза удивительные – грустные-прегрустные и разные. Один тёмно-карий, другой небесной голубизны. Несёт хозяин котика бережно, укрывает насколько можно от дождя.

Всё это, конечно, я разглядела позже. Вот и говорю, зачем остановилась, непонятно. Парень подбежал, приоткрыл дверь машины. Спросил с сомнением, ещё не веря в удачу:

– До города подбросите?

В это время разноглазый кот с отрешённым достоинством не моргая уставился на меня. Хозяин его, напротив, заморгал, суетно тряхнул мокрой непокрытой головой и шумно фыркнул, сдувая скопившиеся на носу дождевые капли. Их контрастный вид так позабавил меня, что последние сомнения отмелись сами собой.

– Подвезу, подвезу. Садитесь уже!

Парень юркнул на сидение рядом. Старенькая «Лада» послушно тронулась с места.

– Спасибо, что остановились. Это просто чудо!

– Ну да, – невольно усмехнулась, – обычно я пассажиров тут не беру.

– Наверно Вуко постарался.

– Кто? – не поняла я.

– Вуко… а кота Кузей зовут. – Неожиданно перескочил он с непонятного имени на другое.

От такой его поспешности я странное "Вуко" сразу запомнила.

– А почему, если не секрет, вы с таким красавчиком пешком и под дождём?

Ближайший участок дороги был сносно залатан, скорость я не превышала, так что могла спокойно разглядеть котяру. Его-то хозяин поначалу меня вообще не заинтересовал. Обычный, скромный деревенский парнишка.

– Нет, пешком мы не собирались. Сосед обещал довезти. Но вот… Кузя не смог. Совсем. Заорал страшным голосом, когти даже выпустил. Не захотел к соседу в машину, и всё тут.

Я с сомнением посмотрела на солидного с виду разноглазого. Тот вылез из-под куртки. Дымчато-серый пушистый красавец спокойно сидел на коленях хозяина, помалкивал и когтей не выпускал. Разве что головой вертел без устали, словно выискивал лазейку и мечтал-таки удрать. Но парень крепко его держал правой рукой, а левой успокаивал, поглаживая за ухом.

– А если бы он и со мной не захотел ехать, вы бы что, все тридцать километров до города пешком бы шли? – усомнилась я.

– Не-ет, – протянул парень и улыбнулся, – бабушка сказала, иди, говорит, на дорогу, добрая душа остановится.

– Это как?

Парень несколько смутился и взглянул на меня с недоверием, может уловил насмешливые нотки в голосе, хотя я изо всех сил старалась выглядеть и говорить серьёзно.

– Добрая душа добрую всегда чует, бабушка так говорит. Вы же остановились! – выдвинул он, наконец, железный аргумент.

– За добрую душу спасибо, конечно. Только я всё равно не понимаю, зачем нужно было так рисковать? – продолжила я его подначивать. – Посадили бы кота в коробку, как все делают, и довезли бы до города без приключений с соседом.

– Что вы! С Вуко так нельзя. Только лаской.

– Опять Вуко?! Кто это?

– Ну… только не смейтесь. Кузьма у нас не совсем обычный кот. В нём живёт душа Вуко. Что, никогда не слышали о Вуко? – в голосе парня прозвучало неподдельное удивление.

– Не слышала.

– Странно, я думал не только в нашей деревне, но и во всей округе про Вуко должны знать.

– А ты из какой деревни? Ничего что я на ты?

Внимательно глянула на парня: "Лет восемнадцати-двадцати, значит почти в сыновья мне годится".

– Конечно можно, – его мой переход на ты, кажется, даже приободрил. – Я из Петровки. Это там, где Вы нас подобрали. Поворот рядом совсем.

– Знаю, где поворот на Петровку, – перебила я. Ты лучше про Вуко рассказывай. Заинтриговал же…

– Ну… – опять неуверенно затянул парень, – Вуко это, типа, душа кого-то очень древнего, очень мудрого. Я и сам не совсем разобрался, но, кажется, даже внеземная.

– Нехило! И как это, по-твоему, угораздило внеземную, да ещё и очень мудрую душу сюда попасть?

– Ну, бабуля говорила, что точно этого никто не знает. Но вроде как Вуко настолько старый, что блуждать по вселенной устаёт и к нам на Землю поселяется на время, отдохнуть.

– А почему в кота? И как вы догадались вообще, что именно в вашем Кузе живёт этот самый Вуко?

– Бабушка поняла. И… петровские все знают.

Паренёк пожал плечами, но сказал так утвердительно, что и не возразишь. И потом, мне действительно никогда не приходилось слышать ничего похожего про Вуко. Конечно, я давно вышла из возраста, когда, открыв рот внимают деревенским байкам, но надо признать, среди них случаются весьма любопытные. Почему бы эту не послушать?

– Хорошо, допустим, петровские знают, что в Кузе поселилась душа древнего и мудрого Вуко. И что это значит? – со всей возможной серьёзностью спросила я. – В чём его присутствие для деревенских проявляется?

– Да вроде ни в чём, – парень снова характерно повёл плечами. Поджал губы и сосредоточенно уставился в автомобильный бардачок немигающим взглядом. Выуживал из себя нужную информацию он довольно долго. – Этот Вуко появился в деревне не так давно. Моему Кузе ещё четыре года только. Бабуля говорила, если к нему с уважением относиться, не тревожить, то ничего плохого не случится. Потому что вообще-то Вуко добрые. Просто нам их не понять, они другие совсем, и они к нам не очень-то серьёзно относятся. Ну… мы для них, что малые несмышлёные дети. От нас требуется только их уважать. Обычный человек может даже и не понять, что в коте поселилась душа Вуко. Поэтому к котам вообще всегда нужно относиться уважительно. Доброго хозяина Вуко всегда защитит, а злого может и наказать. В деревне разное говорят. Говорят, не помню в каком году, ещё до войны, в одну ночь вся скотина передохла, потому что мужик один Вуко обидел. Кот из деревни ушёл, а скотина сдохла.

Парень шумно выдохнул и умолк с выражением удовлетворения на лице, как будто отлично справился с нелёгкой работой. Напрасно он успокоился, ехать нам ещё было прилично, и мои вопросы не кончились.

– Серьёзный, выходит, парень – этот Вуко. А почему он в кота вселяется? Почему не в человека?

– А зачем ему в человека? В каждом человеке своя душа есть – земная.

– Ну да, ну да… А в других животных?

– Этого я не знаю! – озадачился парень. – Хотя в каких других-то? В корову что ли?

– Зачем в корову? – было очень забавно наблюдать, как ответственно мой пассажир относится к разговору, но я по-прежнему старалась держать исключительно строгое выражение и в лице, и в голосе. – В собаку, например?

– Ага! А вы собаку в вольер запрёте или, того хуже, – на цепь пожизненно.

– Да, – пришлось согласиться, – котам из домашних животных, живётся вольготнее всего. А в диких?

– Ну… – растянул своё любимое мой пассажир

– Вяа-ау… – неожиданно перебил кот пронзительным ором, я даже вздрогнула. И понеслось…

До сих пор не понимаю, с чего всё началось? То ли с того громогласного вяка котяры, то ли с моей собственной ошибки. Я так увлеклась разговором, что пропустила момент, в который закончилась приличная дорога, и начались колдобины. Машину здорово тряхнуло, и она пошла по мокрому асфальту юзом. Чёрный, идущий на обгон, джип нарисовался сзади вообще неизвестно откуда.

Дальнейшая действительность обернулась мрачной чудовищной мозаикой, из круговерти которой разум успевал выхватывать только фрагменты. Мохнато-серая тень проскользнула надо мной. Резанула боль – это острый коготь полоснул плечо. Ещё один дикий кошачий вопль над самым ухом. Но всё ушло на второй план, когда тошнотворное отчаяние накрыло сознание, и пришло понимание того, что машина больше не слушается меня. Невыносимо долго длился момент, когда казалось, что я напрасно выкручиваю руль, и привычные законы физики бездействуют. Но обошлось. Ещё несколько жутких мгновений, и моя Ладушка с тихим скрежетом остановилась. Мы даже каким-то чудом, удержались на дороге.

– Вяа-ау… – продолжал с короткими интервалами стенать кот, откуда-то из-под сидений заднего ряда. На парня я даже не взглянула. С нарастающим ужасом я смотрела в зеркало заднего вида на то, как тормозит джип. Очевидно, вихляния моей машины заставили его принять резко влево. Хорошо ещё, что не было встречных машин. Мы не закончили движение по небольшому мостку, вдоль которого шло ограждение. Его-то чёрный монстр и бороздил сейчас, обдирая лоснёный бок.

О чём я тогда думала? Не знаю. Кажется, в моей голове образовалась маленькая горячая пустыня, мозговые клеточки съёжились и потеряли на время способность мыслить. А жуткое действо никак не заканчивалось и тянулось слишком медленно, как в каком-нибудь дурацком фильме.

Наконец, джип нехотя оторвался от ограждения и ленивым зверем прошёл мимо. Моя маленькая легковушка, казалось, ещё ужалась в размерах, когда чёрный застыл перед нами, загородив необъятной глыбой полнеба.

Синхронно отворились и тяжело хлопнули глыбовы двери. А для меня, словно некто ткнул в переключатель, в мир за хлёстким звуком вернулось прежнее течение времени. Два крепких угрюмых мужика из джипа неотвратимо приближались. С пустыней в голове или нет, но необходимо было что-то немедленно предпринять.

Едва открыв дверь, я услышала:

– Сука... – и не только. За первым словом последовала такая отборная родная речь, какую, и сильно постаравшись, мне не повторить.

Тем не менее, я заставила себя выйти из машины и изо всех сил старалась удержать нейтральное выражение лица. Уж не знаю, насколько хорошо мне удавалось последнее, но злости на мужских физиономиях с каждым словом только прибавлялось. Тот, что справа, высокий красавчик, вроде бы, даже получал особенное, понятное только ему удовольствие от происходящего. С его лица не сходила едкая слащавая ухмылка. Он ругался меньше и не так шумно, но охотно поддакивал бритоголовому крепышу слева.

Я и не пыталась вставить хоть словечко. Лихорадочно соображала, чего бы такого предпринять, чтобы перестать действовать на них как красная тряпка на быка. Но как часто со мной происходит, когда я растеряна, и боюсь наделать ещё больше глупостей, отвлекаюсь на самую, что ни на есть никчёмную мысль. Вот и тогда подумала: "а ведь при других обстоятельствах, мужики бы мне понравились. Холёные такие, солидные, моих лет. С высоким понятно, красавчики не про меня, а вот бритоголовый… несколько бандитский вид, но…"

– А можно без мата? – меня словно ушатом холодной воды окатило. Это прорезался тоненький голосок справа. Мой пассажир, о котором я и думать забыла, встал рядом.

Надо признать, мужиков его выход тоже впечатлил. На пару секунд они умолкли и притормозили. Я с интересом посмотрела на неожиданного заступника. Паренёк вовсе не выглядел храбрецом. Едва согревшийся и просохший от дождя. Светлая чёлка нелепо взъерошена, ощетинилась, как маленький ёжик над скуластым бледным лицом. А вот глаза, в противовес, живо блестят, и какая-то шальная смелость плещется в них.

Меня парень здорово удивил, но не мужиков.

– Мамка твоя? – ехидно оскалился бритый.

– Не-ет, – мой неожиданный заступник с видимым усилием "держал лицо", – просто пассажир, а какая разница? Она не нарочно, я видел. Дорога… плохая… – последняя фраза, как он ни старался, никого не убедила.

Высокий внезапно шагнул вперёд и с силой толкнул парня в грудь.

– Не мамка, так и не лезь! Пошёл вон, щенок!

Парень отступил, иначе от тычка он бы просто упал, но упрямого взгляда от высокого не отвёл и уходить, похоже, не собирался.

А у того глаза остекленели. Намертво. Живые чувства остались в зловещей ухмылке, но лучше бы я их не видела, так изуродовали они лицо.

Меня, будто, плетью кто стеганул.

– Оставь парня!

Движение было не вполне осознанным, сработало что-то сродни материнскому инстинкту, я думаю. Не успевая вклиниться между мужчинами, вскинула руку. В глаза высокому смотреть больше не могла, поэтому крикнула крепышу:

– Давай гаишников вызовем!

– Гаишников?! – оживился бритоголовый и тоже подошёл слишком близко. – Они что ли мне заплатят? Да у меня одно крыло дороже всего твоего корыта стоит! – просипел мне в лицо.

У меня от его слов заледенела душа. Высокий, между тем, на разговоры вообще отвлекаться не собирался. Он вцепился ручищей в моё запястье и дёрнул на себя. Я споткнулась и упала бы, если бы не наткнулась на капот. Ударилась. Упёрлась, пытаясь освободиться. Какое там…

Я заорала – дико, громко, как никогда в жизни наверно не орала.

Опять не сразу поняла, что случилось, но внезапно моя рука освободилась и я, не перестав упираться, по инерции полетела назад. Взметнулся какой-то мусор, листья. Зажмурилась. Хватала руками воздух, но не нашла опоры. Упала на спину. А когда приподнялась и открыла глаза, мир вокруг снова неузнаваемо изменился.

Прямо над нами страшно завывал ветер. Небо почернело.

– Лежи! – прокричал мне в ухо парень и толкнул в плечо. Он теперь тоже лежал на земле. – Лежи! Это Вуко!

Послушно вжалась в траву, но никак не могла оторвать взгляда от происходящего впереди. Высокий, который секунду назад сычом нависал надо мной, оказался теперь метрах в пяти на противоположной стороне дороги. Сильные порывы ветра валяли его в грязи на обочине. Мужик крепко вцепился обеими руками в последнюю поперечину дорожного ограждения. Что-то орал, но сквозь вой ветра я не могла разобрать слов. Непонятно как возникающие воздушные хлёсткие вихри с огромной силой снова и снова обрушивались на него, пытаясь разлучить с опорой и выбросить с дороги прочь.

Близкие тонкие придорожные берёзки гнуло легко и низко как траву. Последняя листва срывалась с них, пускаясь в круговерть, смешивалась с лежалым лесным мусором и мчалась бурой тенью на дорогу, казалось с одной целью – отхлестать высокого, погрести его под собой.

Я перевела взгляд на крепыша. Тому доставалось не меньше. Бедняга хотел, наверно, заскочить в машину, но не успел или не смог. Он держался за дверную ручку, но видно из последних сил, так что даже не орал. Он и смотреть не мог. Побледневшее лицо плющило ветром и тоже закидывало лесным мокрым сором.

Какой-то слабый звук сквозь шум донёсся до меня справа. Я обернулась и услышала чётче.

– Вуко! Вуко! Пощади их Вуко! Пощади Вуко!

Проследила взглядом направление, куда сквозь непрекращающийся вой ветра вопрошал мой пассажир, и увидела кота.

Кузя, про которого все забыли, сидел на корточках прямо перед нашей легковушкой. В тот момент он смотрел в сторону бритоголового. Я со своего места глаз кота видеть не могла, а в профиль он выглядел вполне обычно, только хвост нервно подрагивал.

Но отчего-то, глядя на него, я внутренне сразу успокоилась. Уверенность пришла, что для меня опасности никакой нет. И только после этого передо мной открылось самое поразительное свойство во всей видимой картине. Граница действия бешеного вихря пролегала у лап кота. Меня и его хозяина, можно сказать, лишь слабое подобие того ветра гладило по головке. По-настоящему туго приходилось одним нашим обидчикам.

Но и на этом странность не заканчивалась. Повертев головой, я убедилась в том, что странный ураган и вправду сильно ограничен в размерах. И небо вовсе не всё чёрное. Нечто похожее на густой тёмно-серый туман сгустилось сугубо над нашим пятачком дороги и имело форму скорее эллипса, чем круга.

Пока я так рассуждала лёжа в относительно безопасном месте, ураган внутри эллипса усилился. Крепыша оторвало от джипа и будто лёгкую кеглю покатило по дороге. Тут уж я не выдержала и закричала тоже:

– Вуко, пожалей их! Вуко-о-о…

Я подползла вплотную к парню, и мы как ненормальные, обращаясь к коту, орали теперь вместе. Может мой голос что-то значил, а может и нет, только ураган начал утихать.

Я видела, как бритоголовому удалось встать на четвереньки. Потом он, битый ветром, мелкими ветками и листвой, всё ещё кружившими в воздухе, медленно пополз обратно к машине. Высокого тоже перестало вихлять по обочине, он обрёл вес и лежал теперь мешком, плотно облепленный грязью и мусором. Мужик больше не орал. На его лице застыло скорбное выражение боли и усталости, зато оно вновь походило на человеческое. Поперечину он решился выпустить из рук только тогда, когда убедился, что бритоголовый благополучно добрался до машины. Резко поднялся и, нелепо размахивая руками, словно пловец, зашагал к джипу.

Ветер был ещё силён, и я боялась, что высокий упадёт. Не упал. Он мог что-нибудь нам крикнуть. Шум утихал вместе с силой ветра, и мы могли бы услышать его. Но тот молчал, старательно делая вид, что вообще нас не видит. Дойдя до джипа, он мгновенно исчез в его чреве.

Вот и всё. Больше тех мужиков я в жизни не видела. Кузя… а что Кузя? Вскоре ураган утих, словно его и не было. Только берёзки в ближайших метрах десяти от того места, где мы стояли, так и остались стоять низко согнувшись, да по-сиротски оголёнными. Кузю, паренёк подобрал. Гладил, обнимал, слова ласковые нашёптывал. А он кот, как кот – мурлычет, радуется.

Я в глаза Кузины глянула – ничего особенного. Нет, глаза то особенные – один карий, другой ну совершенно голубой. А в остальном обычные глаза, кошачьи. Довезла я и кота, и парня до города в целости. Про Вуко мы больше и слова не вымолвили, только я с тех пор очень уважительно к котам отношусь, ко всем без разбора. И заметила ещё одну за собой странность. Мне теперь совершенно не страшно незнакомцев в дороге подбирать, не всех подряд, конечно. Если хочется остановиться – остановлюсь. Как там паренёк сказал? Добрая душа добрую всегда почует…