Минута смерти

Минута смерти

– Ты чего такая мрачная? – Эрно отключил камеру, с укором глядя на сестру. Всю дорогу его преследовали одни сплошные лишения! Сначала уговори её, потом уговори этого чёртового докторишку, и вот – перед камерой мы застыли!

– Не надо, – тихо сказала Аманда, с ужасом глянув на сосредоточенного мистера Саймуса. Тот или был всерьёз занят только своими приготовлениями, или делал вид, что ничего на свете его больше не волнует, но на её мольбу он не отреагировал.

– Чего «не надо»? – возмутился Эрно и тут же заставил себя убрать раздражение из голоса. Без помощника в таком деле трудно, а кроме Аманды, откровенно говоря, довериться ему было некому. Круг знакомых был велик, и в этом кругу Эрно был настоящим властителем шуток и объектом внимания, но для такого дела ему требовался человек рассудительный и серьёзный, а такие, как оказалось, не очень-то любят компании столь любимого им типажа. – Слушай, ну неужели ты боишься?

Она ответила не сразу. Колебалась – солгать или сказать то, что её мучает?

– Не только боюсь, – Аманда всё же выбрала правду, – я просто считаю, что помимо безрассудства это ещё несколько… неправильно.

Безрассудство брата было ей известно с детства. Кто прыгал со скалы в озеро на спор? Кто залезал в заброшенный дом умершего в одиночестве лишь по запаху мистера Хэнкса? Кто признавал любое действие, дающее выброс мгновенного адреналина, отказываясь мириться с мирным существованием? Гонки, парашюты, какое-то там очередное опасное покорение вершин…

Всё это выливалось когда-то в слёзы матери и её беспокойную, непроходящую дрожь рук. Потом матери не стало. Врачи сказали, что не выдержало сердце, но Аманда знала, что сердце не останавливается просто так.

Ни словом, ни взглядом она не выдала своё знание брату, и даже предприняла героическую попытку не знать что ещё он задумал – обрывки слухов доходили и до неё, но обрывки – это всё-таки не правда до конца, и Аманда мирилась с тем, что её брат ищет способ убить себя, и не собиралась мириться с тем, что своими попытками он замучает её.

Но даже для него эта последняя просьба была перебором. Слишком уж страшной и жуткой. Брат клялся, что всё будет хорошо и он всё продумал, давал какие-то сайты и распечатанные статьи, даже приволок этого докторишку! Но как мог он убрать сомнение, как мог перечеркнуть ужас самого факта, который для Аманды был безумством, а для него очередным испытанием собственных сил.

– Всё будет хорошо, – привычно начал Эрно, стараясь не выдавать никакого раздражения в голосе, не хватало ему ещё лишиться помощника! – Сердце у меня здоровое, доктор Саймус своё дело знает, и опасаться нечего – всё займёт не больше пяти минут! Всё будет быстро, я же объяснял!

– Я бы сказал три, – вклинился Саймус, голос которого Аманда слышала часто в последнюю неделю, но так и не смогла привыкнуть к его скрипучести. – Три минуты – укол, сам опыт и пробуждение. На каждый этап до минуты.

– Ну вот! – Эрно воодушевился поддержкой Саймуса. – Слушай, тебе делать ничего не надо. Просто стой с камерой. Представь, что мы снимаем кино! Всё пройдёт так, что и не заметишь.

Аманда усмехнулась. Просто стой! Просто стой и смотри, как твой брат выкидывает бог весть что! Просто стой…

– Если всё так просто, включи запись сам, – Аманда кивнула на штатив. Она уже давно знала то, что Эрно так скрывал даже от самого себя. В нём жил страх. Эрно не мог смириться с ним, но вместо того, чтобы научиться с ним жить, нашёл борьбу самыми безумными и безрассудными методами, на которые мог только быть способен. И Аманду он привёл не просто так. Не просто так он уговаривал её несколько недель, пока она не сдалась. Он боялся, что что-то пойдёт не так и надеялся, что она придёт ему на выручку, словно она могла что-то сделать.

– Я хочу, чтобы ты контролировала все камеры, – не моргнув глазом соврал Эрно, а может быть и был уверен в том, что говорит правду. Даже самому себе можно долго и очень успешно лгать. – Если какая-нибудь запись пострадает или что-то случится с камерой, другие должны быть включены.

Объяснение было нелепым, но Аманда отмахнулась – упрекать его во лжи не входило в её планы.

– Не жди, что я буду улыбаться, - предостерегла она. – Ты хочешь себя убить, а потом вернуть, только чтобы доказать, что того света не существует, и теперь спрашиваешь почему это я мрачная!

– Строго говоря, не убить, – доктор Саймус, который уложил заготовленный укол в какую-то сосудину, снова вклинился в диалог, – речь идёт о погружении в предсмертное состояние в состояние между жизнью и смертью, в состояние, которое ближе к коме, угасание рефлексов и изменение сосудистого тонуса, падением функции естественной терморегуляции…

– Док, не сейчас! – оборвала Аманда. – Кома или смерть… да, для тебя это, быть может, разница, но это безрассудство и не надейся, что я одобрю это. То, что я тебе не мешаю и вообще стою здесь – моя последняя поддержка твоему безумию!

О том, что на её собственном телефоне на быстром наборе уже был готов номер спасательной службы она говорить не стала.

Саймус не обиделся. Может быть, ему было всё равно, а может быть, его принципиальность распространялась лишь на объяснение разницы между смертью и комой, это уже не имело значения.

– Это безопасно, – заверил Эрно, – зато я стану тем человеком, который положит конец всем бредням о том свете и свете в конце туннеля!

Он светился предвкушением. Ненормальным предвкушением, которое вызывало в Аманде какую-то брезгливость. Ей пришло в голову, что так должен выглядеть фанатик или человек с зависимостью, добравшийся до своей зависимости.

Аманда не ответила. все эти недели они спорили. Много спорили. Аманде не нравилась сама идея – не только риском, но и кощунством. Кощунство было в том, чтобы осквернить всякую надежду из какого-то идиотского желания возвыситься и плюнуть в лицо всем идея сразу.

Её брат хотел не просто проверить себя на храбрость. Это он делал много раз, когда сплавлялся по реке с крокодилами и когда нырял с акулами – Аманда кое-что знала о его жизни, он хотел щёлкнуть по носу саму божественность и вернуться с подтверждением того, что тот свет есть, либо его нет вовсе.

Именно для этого он потратил недели на уговоры и на параллельное обследование, засвидетельствовавшее, что у него нет нарушений в мозговой деятельности и кровообращении, что он не склонен к галлюцинациям, не употребляет ничего, кроме витаминов и вообще – в целом здоровый человек, не считая того, что постоянно играет со смертью и хочет спуститься в состояние посмертия в угоду своим бредням.

Но о последнем Эрно не рассказывал. Его и не спрашивали – нормальным людям такое в голову бы не пришло спросить.

Аманда сначала уговаривала. Говорила, что эксперимент не может быть чистым, потому что для чистоты эксперимента нужно учесть то, что сам Эрно всегда был атеистом, что не воспитывался в религиозной среде и никогда не ходил в церковь – разумеется, в состоянии шока, которое свойственно любому коматозному или предсмертному состоянию, его мозг выдаст то, что будет готов выдать.

Сама Аманда никогда вопросами веры не задавалась. Ей не мешало это жить, ей не требовалось нести какие-то обязательства, и она была спокойна. Не отрицала и не гналась за доказательствами. Но понимала, что даже если там ничего нет, её братец своим «открытием» оскорбит много чувств.

– Зачем тебе это? – не выдержала она как-то в споре. – Ты ж ни в чёрта, ни в бога не веришь!

– А может начну! – серьёзно ответил Эрно, если он вообще мог быть серьёзен. – Может быть, я начну верить, и пока не поздно – покаюсь?

– Нет, врёшь, – Аманда качала головой, – ты хочешь показать, что тебе ничего не страшно. Всем показать. Зачем?

От страха. Он боялся показаться трусливым и потому забивал с болезненной одержимостью всякий намёк на страх. С годами, когда круг его компании отсеялся и заменился на более молодой, далёкий от него, когда отошли от дел прежние приятели, выбрав почему-то спокойные и мирные жизни, он вдруг осознал, что все вокруг так или иначе думают о том, что будет после смерти и о том, какая будет эта смерть. И именно эти мысли оттолкнули от адреналина многих его знакомых. Оттолкнув же этих знакомых, эти мысли взбесили Эрно – он задался целью доказать им всем, всему миру доказать, если придётся, что ни в смерти, ни в посмертии нет ничего, о чём стоит переживать и чего стоило бы бояться.

– Я хочу, чтобы люди перестали заблуждаться, – Эрно сейчас стоял на своём. – Хочу показать, что такое все сказки про свет в конце туннеля и бога.

Аманда не ответила. Впрочем, её ответ Эрно и не требовался – он уже обратился к доктору Саймусу, которого нашёл неизвестно как и где – Аманде Эрно так и не признался. Аманда пыталась спрашивать, но быстро поняла, что личность доктора Саймуса для неё так и останется тайной.

– Начинаем! – коротко велел Эрно и Саймус кивнул, Аманда отвернулась к камерам, будто бы проверяя настройки, а на самом деле чтобы не видеть последствия своей слабохарактерности и уступчивости. Конечно, Эрно не мог бы заставить её силой принять участие в этом безумии, он вообще не мог ничего сделать бы, чтобы притащить её сюда, так почему же в итоге она сама согласилась? Чтобы быть рядом? чтобы увидеть, как всё пройдёт? Или может быть, в глубине души Аманда надеялась на провал его плана и возможность убедиться в своей правоте?

Аманда не знала этого и не хотела знать. Да и поздно было выяснять. Эрно уже бодро вещал на камеры, стараясь смотреть в каждую по очереди, чтобы сразу же везде запечатлеть каждое мгновение своего, как ему казалось, блистательного опыта.

– Друзья, сегодня я узнаю смерть и вернусь к вам, чтобы рассказать, что там есть или чего там нет. Каждый из вас задавался этим вопросом хотя бы раз в жизни, но ни у кого из вас не хватило храбрости, чтобы проверить это. Возрадуйтесь, ведь у вас для этого есть я!

Эрно засмеялся, довольный своей шуткой. Аманда смотрела на брата через камеру и понимала, что сейчас он воистину счастлив – на пороге величайшей проверки на собственную смелость и храбрость, он казался себе божеством, который ничего не боится, над которым не властна смерть и всё, что он переживёт – это лишь приключение. Эрно был в предвкушении, его глаза горели, как бывает у людей в лихорадке или в приступе безумного счастья.

Аманде стало тошно от этого. Против воли в голове мелькнула мысль о том, что она желает ему всё-таки провала, чтобы больше никогда не было у него ни идей, ни мыслей, ни каких-то ещё желаний, чтобы его глаза перестали гореть ненормальный болезненным огнём, чтобы весь он угас и совсем пропал.

Она ничего не сказала, только продолжила смотреть в камеру, пристально смотреть на то, как скрытый маской доктор Саймус, вынужденный засветиться перед камерами, вводит её брату препарат, как блестит игла, и как начинается то, чего уж нельзя остановить.

После укола Эрно ещё нашёл в себе силы улыбнуться, хотя некоторая бледность нашла его черты, и сказать в камеры:

– Смерть – это всего лишь приключение. К сожалению, я не могу привезти для вас всех магнитики, но я вернусь, чтобы рассказать что там есть!

Он лёг на приготовленную кушетку, закрыл глаза и приготовился к славе.

***

Лежать без дела оказалось утомительно. Когда тело привыкло к постоянному движению, даже бездействие кажется угасающим, раздражающим. Пролежать несколько мгновений сложно, когда каждая клеточка тела дрожит, нервничает и странный зуд расползается по всему телу одновременно и при этом шевелиться нельзя.

Но этого Эрно долго не мог выносить. Он честно пытался выдержать и зуд, и раздражение, и даже подумать о том, что странное дело – боли нет, хотя док предупреждал о том, что будет больно, тело должно считать происходящее взаправду, а без боли никак. Смерть – это боль – так уверял его доктор Саймус, и об этом же говорили все статьи, которые Эрно пролистывал последние недели, укрепляясь в своём решении.

Стало быть, всё впустую – или доза рассчитана неправильно, или Саймуса правильно погнали из медицины?

Неужели провал? Досада обожгла Эрно, но каким-то приглушенным чувством, не сильным, а ослабленным, прибитым, словно бы силы на досаду не было.

– Не помогает мне! – Эрно рывком поднялся с кушетки, намереваясь высказать сидящему тут же доктору Саймусу всё, что думает о его мошеннических штучках и лишению лицензии, но осёкся.

Его взгляд встретил собственное тело, которое осталось лежать на кушетке, когда сам он стоял возле.

Это открытие поразило его. Он обернулся к Саймусу и Аманде, чтобы обратить на происходящее их внимание, и понял, что они не видят того, что предстало перед ним. Оба напряжённо вглядывались в его тело, которое так и оставалось лежать на кушетке, когда он сам уже стоял перед ними!

– Эй! Вы слышите меня? – позвал Эрно.

Нет, они не слышали. Эрно усмехнулся – вот значит как. Они сидят, застывшие, вглядывающиеся в него, а он стоит невидимый перед ними. Вот что такое смерть. И никакого света он не видит, и никакого потустороннего голоса – и вообще ничего, просто галлюцинация, отделяющая его мысли от тела, позволяющая взглянуть на себя со стороны. Разве ж это страшно? Разве это стоит того, чтобы бояться? Остаётся выждать лишь условленную минуту, чтобы вернуться и рассказать на камеру, что ничего бояться не надо, он был там, по ту сторону, и не нашёл там ни богов, ни ангелов, ни теней – ничего. Только ту самую комнату, в которой лежал, и самого себя!

А самого себя бояться глупо.

***

– Всё идёт так, как должно идти, – сказал Саймус, обращаясь к Аманде. Она не спрашивала. Она только смотрела на брата, смотрела, забывая дышать и напоминая себе же о том, что нужно это делать. Естественный процесс подвисал, сбоил и причиной этого был страх, который затопил всё её существо изнутри.

Утешение доктора было последним, что она ожидала услышать, и даже не сразу поняла, что Саймус сказал. Услышав же, осознав, она взглянула на него, склонившегося над Эрно, выжидающего и напряжённого и поняла, что это было попыткой утешить её беспокойство.

– Скоро всё кончится, – с трудом выдавила из себя Аманда, обнаружив, что горло страшно пересохло, а язык с трудом слушается её и ворочается так, словно и не принадлежит ей.

– Я уже делал подобное, – продолжил доктор, – ваш брат не первый, кто хочет умереть и вернуться.

Аманда вздрогнула. Эрно говорил, что это смелая идея, называл себя первопроходцем, а выходило, что это не так?

– И… что было с ними? – спросила она, не узнавая своего голоса. – Эрно сказал, что это его идея.

– Я говорил ему, что он не первый, – спокойно ответил Саймус, – но он не слушал. Думаю, он и вас не очень-то слушает?

Аманда не ответила. она впилась взглядом в камеру. Смотреть на брата без её защиты было невозможно, а через камеру всё же было как-то легче, будто бы это и правда какой-то очень плохой любительский фильм, но фильмы можно выключить и фильмы заканчиваются, даже самые плохие.

Слова доктора Саймуса не вернули ей покоя, она обдумывала их, искала ответы, которые утаивал от неё Эрно и этот доктор и про себя думала о том, что минута тянется невозможно долго… как долго она идёт!

– Тридцать секунд, – объявил Саймус, – ещё немного.

Себе он сказал, Эрно или ей? Может быть всем сразу, а может быть никому – просто разбавлял тишину, в которой ему самому было жутко?

***

По предположению Эрно прошло уже минуты три, вряд ли меньше, а он всё ещё был здесь, был невидим, а Аманда и Саймус не думали пошевелиться, застыв каждый в своей позе. Он пытался позвать их, пытался даже размахивать руками перед их лицами, но они не реагировали, даже не моргали!

И вот это уже было за пределами понимания Эрно. Он чувствовал что-то неладное, но пока ещё не понимал что именно – все его собственные ощущения были приглушены, словно бы работали не в полную силу, а лишь немного, но вс же они были, и в плетении этих чувств Эрно понял, что боится.

Он не понимал происходящего. Он мог мыслить, он помнил, он мог размахивать руками, но всё это было незаметно и невидимо для живых, а его собственное тело оставалось на кушетке! И никто не замечал его…

Он был так поглощён этим растущим ужасом, что не заметил, как отделилась серая тень от того, что должно было быть стеной, медленно формируясь в человеческую фигуру, пусть и высокую, лишённую лица, закутанную в тень и дымку, но всё же существующую.

Когда Эрно заметил, было уже поздно. Тень обрела свою форму и нависла над ним. Он испугался, насколько оставалось сил при приглушённом испуге, но злясь на себя за эту слабость, громко спросил:

– Ты бог или дьявол?

Ему даже показалось, что тень не ответит – слишком долго она молчала, а потом ответила обезличенно и глухо:

– Я – ничто.

Этот ответ ему не понравился.

– Я в аду? Или в Чистилище? Я умер? – он хотел прояснить причину своего зависания, причину того, что всё вокруг идёт бесконечно долго, вернее – вообще не идёт, а он сам застыл непонятно где и как, и даже секундная стрелка висит недвижимой, словно сели все батарейки разом.

– Ты ничто, – ответила тень также обезличенно и глухо, в голосе этого существа не было и намёка на оттенок и интонацию.

– Меня вытащат, – Эрно хотел казаться уверенным, хотя никакой уверенности в нём не было. – Пройдёт минута, и я выйду.

Тень не отвечала долго, снова долго молчала, не уходила и не двигалась, как не двигалось ничего вокруг, но всё же ответила равнодушно:

– Время для живого мира.

До Эрно ответ дошёл не сразу.

– То есть? – он резко повернул голову к тени. – Что это значит?

– Времени нет, – ответила тень. – Время живому миру.

Эрно с ужасом обернулся к застывшим Саймусу и Аманде. Неужели в этом причина того, что они недвижимы, а он остаётся здесь уже слишком долго? Он учёл показатель своего сердца, учёл возможные сбои в камерах, учёл даже сопротивление Аманды, но не учёл того, что мир, который он стремился оскорбить, показав его ничтожность или отсутствие существования, будет жить по другим законам. В этом мире не было времени. В этом мире не было ничего!

Ужас, которого Эрно не знал никогда, накрыл его волной. Он боялся, бывало, чего уж таить, подрагивал, когда прыгал с парашютом впервые или когда отправлялся на остров, где на каждом шагу вились клубки ядовитых змей, но всё это было пустяковым, почти сказочным чувством по сравнению с тем ужасом, который накрывал его сейчас безо всякой пощады.

Оказывается, до этого момента Эрно не знал, что такое настоящий страх. Оказывается, он и не боялся никогда толком, и вот сейчас наступил тот панический, беспощадный ужас, который нельзя было разрушить или изменить, который нельзя было упросить или переиграть, от которого нельзя было отвлечься.

Чувство совершенной беспомощности и жалкого существования, от которого никак нельзя было возвыситься, даже став самым знаменитым человеком на свете, который всё равно вынужден будет подчиняться самому древнему миру и самым древним законам, накрыло его с головой, заставило суетиться, метаться, бегать.

Он пытался коснуться предметов. Он пытался обратить на себя внимание живых. Он звал и он бранился, но никто не отвечал ему и всё вокруг оставалось без движения, как должно было оставаться, когда его не станет и как было до того, как он появился на свет с глупым намерением показать, что он влияет на этот мир.

Ничего не менялось. В этом и была смерть. В этом было ничто. Тень равнодушно следила за его метаниями, потом за его отчаянием, когда у него не осталось даже безумной надежды, и он сполз – обессиленный и сломленный на пол, словно мог чувствовать ещё физическую усталость.

Только тогда, когда слёзы у Эрно кончились, когда холодный ужас стал привычным, сместив из сознания всё остальное, что могло только быть в его настоящей жизни, тень зашевелилась и коснулась его плеча, просто уронив свою невесомую дымчатую руку на его плечо и обжигая его этой невесомостью похлеще кипятка.

– Хватит пока, – равнодушно решила тень и растворилась, как будто бы и не было её никогда.

***

– Ты! Гад! – Эрно был слаб, но он отбивался от рук доктора Саймуса с такой последней яростью, что было ясно – это последние его силы. – Ты должен был вытащить меня через минуту, а ты?

– Я сделал так, как договаривались, – Саймус не был напуган или смущён. – Минута прошла. Аманда, полагаю, может подтвердить.

– Как ты? – спросила Аманда чужим голосом, не зная, что ещё сказать.

Эрно поднял на неё взгляд, затихая в своей борьбе.

– Минута? – переспросил он. – Как это могла быть минута?

– Минута, – подтвердила Аманда, – сам смотри на запись. Или на часы, если не веришь.

Эрно затих. Он не верил в то, что прошла минута, но помнил – времени нет в мире мёртвых, помнил ещё кое-что – его выгнали, но могли ли его оставить? Он полагал, что да, могли и это странно действовало на него.

– Ну что, расскажешь что там? – спросила Аманда, злясь на то, что Эрно остался жив и только бледность и растерянно-взлохмаченный вид напоминали о пережитом. – Давай своё разоблачение!

Эрно оглядел её, потом доктора, камеры, и сказал тихо:

– Хватит. Выключай, я не буду ничего говорить.

Аманда не поверила услышанному, зато Саймус, кажется, ничуть не удивился и, кивнув, принялся собирать свои вещи в чемоданчик.

– Ты чего? – удивилась Аманда. – Ты же готовил свой час славы!

– Выключай, – повторил Эрно твёрдо и встретил её взгляд.

Аманда почувствовала торжествующую радость, увидев, как потухли глаза её брата, и как умер в них безумный огонь предвкушения, как вся фигура его сникла, как опустились плечи.

Скрывая эту радость, она отвернулась к камерам, выключая одну за другой. Всё и правда прошло быстро, она и не заметила времени.