Метаморфозы

Глава 1. Лес

Никто из тех, кто встречен мной,

не оставляет тени.

Тикки Шельен

В речном краю, тёплом и благодатном, живёт множество людей. Это плотно заселённая земля, города и деревни стоят тесно. Тем более удивительно, что находятся там места, где люди стараются не бывать, тёмные и недоступные. Деревенька, в которой родилась и выросла Веда, ничем не отличалась от множества других деревень речного края. Так же, как и повсюду, её жители сеяли рожь и овёс, пасли коров и овец, ловили рыбу, сушили грибы и ягоды. Разве что, урожаи в этих краях всегда были хороши, скот не болел, а дети рождались на диво здоровыми и крепкими.

А ещё в маленькой деревушке, выросшей на краю леса, рассказывали самые страшные истории о жителях лесной чащи. И всякому любопытствующему могли показать старый дуб, наполовину высохший, с огромным дуплом, дальше которого не следовало заходить в чащобу. Это была граница, пересекать которую людям было запрещено. Поэтому первое, что деревенские жители показывали подрастающим детям - этот дуб, и строго наказывали: близко не подходить к краю человеческого мира. И как бы мало ни верили любопытные непослушные малолетки своим родителям, но этот запрет они не нарушали. Такой жутью несло от лесной чащи за дубом, таким нечеловечьим холодом, что маленькие непоседы сами находили себе места для игр подальше от этих мест.

Самые жуткие сказки речного края начинались так: в тёмной чащобе, за старым дубом, куда тропки не ведут, обходят, где ключи на свет не выходят, живёт нежить и нечисть. Волки там бегают огромные, чёрные и белые, глаза их как синий огонь. И не дичью они кормятся, а человечьими страхом и болью. Птицы в той чаще не поют, только мыши летучие, да ещё змеи спят между камней.

Видели там и людей, худых и бледных. Но уж кто их видел, тот был не жилец. Приходили за ними, любопытными и неосторожными, ночью, в самый тоскливый час, и уносили в глубину леса, в самую темень и жуть. А уж что там дальше случалось, о том рассказать было некому, потому что никто из заплутавших прохожих на белый свет из чащобы не возвращался, так и сгинули без следа.

Веда с детства любила истории про страшный лес. Ей нравилось испытывать сладковатый на вкус ужас от близости чудесного. И, подростком, ей не раз случалось затевать с другими детьми игру: кто дальше сумеет зайти в чащобу за дубом. Они выбирали самый жаркий и солнечный день, убегали в лес, и, зажмурившись, делали несколько шагов вперёд … кто сколько сможет. Но больше семи шагов не удавалось пройти никому. Ноги начинали дрожать, шаги замедлялись, и, вот уже, бледные и покрытые потом, они бежали назад.

Веда уже вошла в ту девичью пору, когда пора думать о женихе и переезде в новый дом к другой семье. Управившись с матерью по хозяйству, она принималась за подготовку приданого: вышивала полотенца, рубахи, шила простыни, долгими вечерами расшивала речным жемчугом свой свадебный убор. А два её младших брата – совсем ещё мальчишки, крутились рядом, любуясь своей старшей сестрой, её ловкими тонкими пальцами, тяжёлыми чёрными косами, гибким станом.

Так за обыденными делами, почти не отличимая от прошлых, прошла ещё одна, восемнадцатая весна её жизни, началось лето. Между прополкой и сенокосом, девушки ходили в лес за ягодами. День, когда Веда собралась собирать лесную малину, выдался жарким и душным. Она шла долго, следом за крупными, кроваво-красными ягодами. Небо над головой выцвело и побелело от жара. Высокая трава пожелтела, и упала, уронив на землю семена. В неподвижном воздухе жужжали мухи и слепни.

Раздумывая о своих девичьих делах, мечтая, Веда не заметила, как ушла очень далеко от дома. Она стороной, широким кругом обошла чащу за дубом, и дальний луг. Веда спохватилась, когда солнце уже двинулось к закату. Надо было спешить к дому. Зная с раннего детства все тропки и тропинки в этих местах, девушка решила пойти домой через лес, напрямую. И, вот что странно, был ли виной душный день или усталость, от которых тянуло в сон, но она заплутала. Словно кто-то отвёл ей глаза, и она не заметила, как свернула не на ту тропку. Однако, наступил вечер, в лесу стремительно стемнело. Зашумели, завыли, зашуршали лесные обитатели, вытянулись тени.

Веда не могла поверить, что шла не в ту сторону и заблудилась. Она продолжала пробираться между густыми ветками, даже когда перестала чувствовать тропинку под ногами. Когда окончательно стемнело, Веда загрустила и забеспокоилась. Забеспокоилась она больше о матери, ведь та не предполагала, что её дочь может так сильно задержаться в лесу.

Ни звука, ни шороха не раздавалось вокруг. Тёмный и молчаливый стоял вокруг Веды лес. Вдруг между стволами мелькнул огонёк. Страшные сказки и детские суеверия разом встрепенулись и зашевелились в её памяти. Но она успокоила себя тем, что видит всего лишь болотные огни, или светлячков, мелькающих поблизости. Но, присмотревшись, Веда поняла, что не следует лукавить и обманываться. Это были не болотные огни, это светилось окно человеческого дома, хотя и очень далеко. Она почти обрадовалась. Раз есть дом, то есть и люди. А если есть люди, то и бояться нечего. Значит, нет ничего страшного, чаща, населённая нежитью, осталась в стороне, и можно найти ночлег.

Веда пошла на огонёк, стараясь ступать как можно тише. И вскоре между стволами, она стала различать очертания дома: покатую низкую крышу, крыльцо. В окнах горел свет. Но, прежде чем постучать в дверь и заговорить с хозяевами, Веда подкралась к окну и заглянула внутрь. А, взглянув, уже не могла оторвать взгляда. Ей бы следовало бежать отсюда, не оглядываясь, но Веда стояла и смотрела, не имея сил отвернуться, будто она окаменела, а ноги налились свинцом.

В доме, в единственной тускло освещённой комнате, толпились люди (Веде поначалу показалось, что это были обычные люди) и звери. Но нет, они не просто толпились, в их расположении и движениях был странный, но строгий порядок. Высокие фигуры стояли кругом, взявшись за руки. Двое стояли в стороне, один бил в бубен, другой запевал, и круг - хор вторил ему. Бубен ухал и гудел. Тоскливая песня надрывала сердце как крик ночных птиц. В центре круга чёрные волки рвали человека. Человек этот был незнаком Веде. Наверное, это был прохожий, бродяга, что ходят по незнакомым дорогам, прожигая жизнь, или, напротив, собирая крохи чужой жизни, чтобы потом накроить из них песен и книг. Ходили слухи, что люди пропадали в этих местах, но бродяг и странников никто особенно не искал. И ей стало понятно, что с ними случалось.

Человек, лежащий на земляном полу, был ещё жив (Веде показалось даже, что он видит её за окном), но не сопротивлялся и не пытался увернуться или прикрыться от страшных клыков. А волки вырывали куски мяса из неподвижного распростёртого тела, кровь стекала на землю, брызги крови разлетались по сторонам, на лица стоявших в круге.

Присмотревшись внимательнее, Веда увидела, что в комнате собрался не один круг из высоких фигур в странной одежде. За их спинами, так же кругом стояли деревянные и каменные идолы. Идолы, глазами которых, лесные боги смотрели на мир и видели людей и зверей. Кровь летела и не лица идолов, и в неверном колеблющемся свете факелов казалось, что неподвижные эти лица меняют выражение, наполняясь жизнью.

Все собравшиеся в доме были поглощены исполняемым обрядом и не замечали бледного остановившегося лица Веды в окне. Лесная нежить пировала и пела – им было не до людей. Они свершали свой обряд, удерживающий мир (и их мир, и мир людей) от хаоса. Они свершали обряд, дающий Вселенной, напитавшейся горячей живой кровью, и дальше совершать своё вращение. И боги, молча, смотрели на них. Наблюдатели могли нарушить ход вещей, Веде не следовало здесь быть – она ясно это поняла и постаралась оторваться от окна. И когда она почти сумела освободиться от странной своей слабости – один из оборотней повернулся к окну.

Собравшиеся в доме (те, кого Веда приняла за людей) мало походили на жителей окрестных деревень: высокие, худые, бледные, с узкими лицами и раскосыми синими глазами, с волосами белее снега и легче паутины. Но обернувшийся парень, успевший заметить исчезающее лицо Веды в окне, был больше похож на деревенских. Тоже светловолосый и высокий, он был более крепким на вид и более круглолицым, чем его соплеменники. И глаза его были чёрными, вот что странно. Он быстро отвернулся от окна и продолжил играть свою роль в обряде. Но когда всё было кончено – чёрные волки наелись, а земля впитала последние капли крови (так что на полу лежали только добела обгрызенные кости), он пошёл к старухе, которая была матерью и вождём их племени.

Старуха была такая древняя, что трудно было назвать её живой. Она куталась в лохмотья и раскачивалась в такт мелодии, которую никто не слышал кроме неё. Одна её половина уже умерла и находилась не в этих землях: половина лица и часть шеи, рука, нога были покрыты потемневшей сморщенной, высохшей, как пергамент, кожей, на лице слезился голубой, почти белый глаз, и на него свисали редкие клочья волос. Вместо второй руки и ноги у неё торчали из лохмотьев белые кости, а вместо половины лица был белый череп, в глазнице которого мерцал синий свет. Парень рассказал ей о человеке, девушке, подсмотревшей за их тайными ритуалами. И старуха в ответ хрипло, глухо рассмеялась. «Иди за ней, если она зашла к нам, и сумела уйти, то и мы можем пройти в эти ворота. Можно больше не голодать, и не ждать бестолковых бродяг у дороги». Старуха раскачивалась, прислушиваясь к своим внутренним голосам всё внимательнее. Парень, не перебивая, слушал её речи. «Иди за ней. Ты её видел, тебя и пропустят. Иди в деревню, забери её семью, убей её. Хочешь – съешь сам, хочешь – отдай чёрным и белым детям. Они будут днём и ночью ждать тебя у границы: белые волки днём, чёрные – ночью. А хочешь, грызи их покойников, сам решай. Можешь жить с ними до полнолуния, времени тебе хватит».

Для такого случая в стойбище оборотней хранилась привычная человеческая одежда. Парень надел вышитую рубаху, богатую, но не щёгольскую, не слишком нарядную, чтобы не привлекать внимания, крепкий кафтан, новые сапоги. Потом пригладил волосы, не глядя, правда в зеркало, потому что зеркал, да и просто полированных, отражающих свет поверхностей в доме оборотней не было, нежить не любит ни света, ни отражений. Нашлись даже деньги. Не все потерявшиеся в лесу путники были нищими, попадались и прохожие с толстыми кошельками. К чистому серебру нежить прикоснуться не могла (поэтому серебряные монеты и украшения грудами лежали возле дома под соснами), а вот золотых монет в кошельке у оборотня было порядочно.

Закончив сборы, оборотень пошёл в деревню, по следу незваной гостьи. Веда, которая, заплутав, не почувствовала, как перешла границу человеческого края – открыла одному из оборотней дорогу к своему дому. Она и предположить не могла, хотя о многом знала, и ещё о большем догадывалась, какие бедствия, по неведению, привела она к своему порогу.

Веда вернулась домой утром. Последние километры до околицы, лугом, она бежала. Мать, проплакавшая всю ночь, не сразу смогла успокоиться. Но отложить домашние дела было не на кого, и она, отправив дочь спать, подвязала поплотнее платок, и пошла в хлев к овцам и коровам. Отец, который уже собрался сам и собрал мужиков, готовых пойти вместе с ним искать пропавшую дочь, уселся за стол, выпил полстакана водки и долго ещё сидел, сложив руки одна на другую, и думал какую-то тяжёлую думу.

К вечеру спокойствие вернулось в дом. Веда с матерью напекли пирогов с малиной. Отец чинил хомут, сидя на лавке возле крыльца. Младшие братья крутились рядом, набираясь опыта деревенской жизни. А когда стало темнеть, летом темнело быстро, подруги прибежали звать Веду водить хороводы у реки. Там уже горели костры, пришли парни из соседних деревень. Готовилось веселье. Веда поначалу заупрямилась, и заговорила что-то о том, что хочет остаться дома и помогать матери со скотиной. Страхи от ночных блужданий по лесу не вполне оставили её, однако мать, мягко, но настойчиво, велела ей пойти к веселящейся молодёжи.

Веде и вправду стало весело. Ночь, наполненная огнями, смехом, говором, не пугала, а бодрила и будоражила. Пахло травой и дымом, ветер с реки приятно освежал лицо. Другого берега реки было не видно, берег кутался в поднимающийся молочно-белый туман – ложилась роса. Веда пела и плясала вместе со всеми, и так получалось, что чаще всего её кавалером оказывался незнакомец, черноглазый и светловолосый. Он шутил, смеялся, одаривал девушек конфетами и мелкой медной монетой, а те так и льнули к нему. Парень плясал всю ночь, словно и не уставая. И всё время старался он держаться поближе к Веде. И ей нравилось, что незнакомец, по всем повадкам, богатый и весёлый – завидный ухажёр – выбирает её среди всех девушек в этот вечер.

И чем дольше слушала Веда парня, чем дольше смотрела в его чёрные глаза, тем яснее становилось её, что она непонятным для неё образом крепко накрепко связана с ним. Она знала его голос, шепчущий рядом слова то нежные, то острые, знала это тёплое дыхание на своей шее, знала запах этой кожи и прикосновение рук. Веда ждала именно его все последние месяцы, вышивая полотенца и подрубая льняные простыни. Только его. Однажды глянув в омут этих глаз, она захотела остаться там навсегда. Она хотела варить ему ужин, собирать обед, штопать рубахи всю жизнь.

Веда не смогла бы дословно пересказать всего, что он говорил ей в тот первый вечер их знакомства. Обычные бессвязные слова, которые первыми приходят на ум, когда стоишь рядом с очень близким человеком, прижавшись к нему как можно теснее, и единственная мысль, которая остаётся в голове: «пусть этот миг не кончается, пусть длится вечно …».

- У тебя руки холодные, пальцы как ледышки … дай сюда руку.

- Которую дать первой?

- Обе, вот, гляди, обе вместились в ладонь.

- Медведь ты огромный!

- Да уж скорее волк, не медведь…

- Нееет, волки это уж больно страшно. Как завоют за рекой, как застонут – так сердце и обрывается.

- Не надо их бояться, далеко они, сюда не придут

- Далеко – то, далеко, да всякое бывает, ну как окажется, что близко … Смотри, видишь за рекой сверкает?

- Это луна … светляки … болотные огни … Да ты дрожишь.

- Напугал меня, как не задрожишь?

- Сам напугал, сам и утешу, - парень притянул её к себе, обнял за плечи, - Как у тебя сердце колотится.

- И у тебя … бьётся, слышу.

- А волосы лилиями пахнут озёрными, и рекой …

- Вот и неправда, лилии не пахнут, кувшинки, те пахнут, а лилии нет.

- У всего запах есть, и у реки, и у дождя… и у кувшинки.

- Вот ведь заплетень какой, всё придумываешь.

- Нет же, всё правда, твои волосы пахнут лилиями.

- Ой, смотри, как за рекой полыхнуло, что же это?

Так и шли они до калитки, до крыльца, останавливаясь под каждым деревом, пока не начало светать.

- Пришла я, надо в дом идти, мама рассердится.

- Не рассердится, чего ей сердиться …

- Как ей не рассердиться, если я всю ночь дома не была? Что я ей расскажу? Гуляла, скажу, гуляла, а с кем и сама не знаю.

- Знаешь Веда, как не знать?

- Не знаю. Ты ведь мне так и не назвался. Скажи мне своё имя, чтобы я знала, что отцу отвечать, когда спросит. Как тебя зовут?

- Не назвали меня, поэтому нет у меня имени. Дай мне имя сама и зови когда захочешь.

- Так не бывает, чтобы человек без имени. Всем людям родители имя дают.

- А у меня вот нет. Дай мне имя, дай мне жизнь, и я буду приходить к тебе, когда позовёшь.

- Всё тебе шутки шутить. Не хочешь сказать – не говори

- Ты всё же подумай про имя, Веда … придёшь завтра к реке?

Она только обернулась, уходя, улыбнулась, а потом взбежала на крыльцо и исчезла в сенях. Парень тоже развернулся, сделала шаг, другой, и словно пропал, так быстро он исчез из виду. Куда он ушёл? Некому было заметить на пустой деревенской улице.

День прошёл как день, за привычными занятиями. Веде было весело и боязно. Вышивание не ладилось. Она садилась у окна, брала в руки иголку и, задумывалась, опираясь головкой на ладонь. Мечты уносили её очень далеко от этих мест. Что ей грезилось? Где гуляли в тот день её мысли … кто знает?

Вечером Веда снова собралась попеть и поплясать с девушками и парнями. Вчерашний незнакомец уже был там и ждал её. Он веселился с молодёжью, был нежен и внимателен к Веде, но странная печаль прорывалась порой в его речах, печаль, совсем не такая, как у людей, которых она знала. Да ещё в чёрных непроницаемых глазах его то появлялась, то исчезала тревога. Они пораньше ушли из круга молодёжи, шаг за шагом, потихоньку за кустами, отошли они от берега, и незнакомец снова долго провожал её. Да какой же он был ей теперь незнакомец. Веда не знала его имени. Но человека дороже него, для неё не было. Хотя она и была знакома с ним всего два дня, она уже точно знала каждую чёрточку его лица, и каждую прядь волос. От звука его голоса мурашки пробегали у неё по спине. Но и в этот вечер он не назвал Веде своего имени и не позвал с собой. А она бы пошла, она готова была, зажмурившись, идти за ним куда угодно, на край света, не спрашивая, долго ли ещё идти и куда?

Спалось ей плохо, беспокойно. В её снах бежали чёрные волки через неподвижный лес, кричали совы, где-то тихонько, жалобно хныкал ребёнок. А, наутро, она проснулась от непривычной суеты в доме. Множество людей ждали в сенях, о чём-то тихонько переговариваясь. Мать всхлипывала, но старалась держаться уверенно. Молча ходил по дому отец. Ночью из дома пропал младший из братьев Веды. И даже старший, спавший рядом, не слышал, как тот ушёл. Спал крепко, будто ночной морок навалился его душить.

Люди собирались, чтобы идти в лес – искать мальчика. Но не очень-то они надеялись его найти. Мать управлялась по хозяйству, но как-то неловко, медленно, словно во сне. Веда не узнавала её. Брат, непривычно тихий и послушный, почти не отходил от матери. Вечером мужчины вернулись из леса. Ребёнка с ними не было, словно он никогда и не рождался. Мать заголосила. Всё, что душило её много часов, рвалось теперь на волю отчаянными криками.

Парень пришёл вечером к Веде на двор. Она вышла потихоньку на крыльцо, говорили они недолго. Он сжимал ей руку, но утешать не пытался, как тут утешишь? Обещаний, что всё наладится и будет хорошо – тоже не давал.

А наутро пропал и второй брат. Его снова искали. Знахарка гадала на воде и на железе. Но только темноту видела она. Ни следа, ни звука живого. Только тёмный след вёл от запретной чащи к дому Веды и её семьи. Погадав, она подманила Веду поближе и шепнула потихоньку, чтобы никто не слышал: «страшное ты привела домой, братьев твоих лес забрал, и отца с матерью заберёт, и ты не спасёшься. Ах ты бедная, бедная… Только огонь может сжечь следы, только если всё сгорит, из леса больше не смогут прийти к нам …» Знахарка не винила Веду, но опасалась испуганных людей, поэтому велела ей из дома не выходить.

Так и вышло. Сначала ночью исчезла мать. Отец решил не спать ночами, охранять свою семью, но не сумел уследить. В полночь морок накрыл дом. Веки старика слиплись, голова наклонилась. Ожившие тени потянулись из углов. Потом, на следующую ночь, исчез и отец. Веда сидела в опустевшем тёмном доме у холодной печи. Больше нечего было ждать, всё осыпал пепел. И тут, вспомнив слова знахарки, одно за другим, она поняла, что ей следует делать.

Она обошла дом, простилась с каждой досочкой, такой тёплой и знакомой, погладила печь, хранительницу их гнезда, оделась в чистое. Потом она открыла ворота в хлев и выпустила скотину и птиц во двор. Когда всё было готово, Веда зашла в дом, взяла в руки горящую лучину, ещё раз оглядела милые стены и бросила лучину на пол. Вспыхнула скатерть, занавески. Огонь побежал по лавкам, вдоль полок. Веда опрокинула посреди комнаты миску с маслом, и огонь взлетел к потолку. Всё вокруг вспыхнуло так быстро, что она едва успела выйти на улицу. Перепуганные животные с криками бежали со двора, с соседних улиц бежали соседи, накинув кое-какое тряпьё поверх ночных рубах. Веда потихоньку вышла в поле и растворилась в ночи, в безветренной темноте. Горящий дом из стоял на окраине, далеко от других, поэтому опасности для соседей не было. Ему не тушили, ведь некому больше было в нём жить, позволили сгореть дотла. А Веда вышла в поле.

Когда родной дом вспыхнул как факел, Веда, глядя на пляшущие языки пламени, вспомнила, где видела своего милого. Вспомнила ночь и лес, и летящие капли крови. Она ясно различила свой след, по которому оборотень вышел из леса и пришёл в её дом. Но и ненавидеть его она уже не могла. Всё, чего желала Веда – видеть его, целовать его, зацеловать до головокружения, до потери сознания, перебирать светлые пряди волос.

Он ждал её, протянул руки ей навстречу, прижал к себе. И она, от всего света, и от людей, и от леса, и от ночи, и от беды, спрятала лицо у него на груди.

- Жаланный мой … ты не виноват, - шептала она, - только я одна, только лес, только жизнь наша нескладная.

- Я виноват, виноват Веда. Это я, но ничего уже не изменить. Ты правильно сделала, что сожгла дом. След теперь сгорел, и никто из наших, следа не найдёт, и не сможет прийти в вашу деревню. Огонь всё выжжет и очистит. Но уж и тебе назад не вернуться, и живой не остаться.

- Знаю, мой милый, знаю, так убей же меня, не рви душу.

И он убил. Убил её сам и напоил луговину её кровью. Никого из белых братьев своих не подпустил он к тому перекрёстку, на котором он закопал её кости. И никто из деревенских больше не видел ни его, ни другую нежить в своих краях.

Глава 2. Превращения

Но хоть бы рыбою уплыть

иль прорасти растеньем …

Тикки Шельен

У костей нет памяти. Не было больше Веды, ни её веселья, ни её тоски. Не было ни песен, ни вышивок по краям полотенец. Всё смешалось с землёй и поросло травой. И та же трава зелёной тоской прорастала через пальцы лесного черноглазого оборотня. Он ждал.

На следующую весну на перекрёстке проросло дерево. Это был гранат, неведомо откуда взявшийся в этих краях. Дерево не погибло, но перезимовало, потом ещё раз, и ещё … Проезжавшие мимо думали, что гранат пророс из семян, случайно оброненных здесь. Или ленивый слуга не заметил, как из его дырявой сумки выпал перезревший плод. И семена проросли, когда выдалась тёплая весна. Что ж, объяснение вышло не хуже других. Пусть люди думают, что зерно граната уронил здесь рассеянный арапчонок. Ведь прошло много десятков лет, пока дерево не стало взрослым и не зацвело. И никто уже не помнил про Веду в этих краях, да никто и не знал, что её последнее пристанище было на этом перекрёстке.

Гранат зацвёл и впервые дал плоды. Немного, но крупные и соблазнительно яркие. Молодой купец, по имени Сабир, возвращавшийся домой со своим обозом, не удержался перед искушением, и сорвал один плод, висевший на ветке, низко наклонившейся над дорогой. Он ехал, замыкая обоз, проверяя, чтобы никто не отстал и не потерялся. Поэтому никто из его спутников не видел, что произошло, когда он разломил гранат.

А произошло вот что: из разломленного плода закапал яркий, кроваво красный сок, потёк ручейком, а когда капли упали на землю – земля зашевелилась, будто что-то хотело выбраться из неё наружу, на свет. Сабир был не робкого десятка. Его отец, которого уже три года не было в живых, прежде чем устал убивать и остался жить оседло в этих землях, спокойных и удалённых от столиц, служил наёмником и славился бесстрашием и свирепостью в битвах. Поэтому и сына он воспитал бойцом. Но Сабиру стало жутко, когда прямо из земли начала вырастать женская фигура, закутанная в свадебное покрывало. Когда она поднялась из расступившейся земли, молодой человек приподнял вышитую ткань с её лица. Покрывало, испачканное землёй, скользнуло на землю и мертвенно бледная, но прекрасная женщина открыла глаза и взглянула на него.

И одного только взгляда задумчивых карих глаз оказалось довольно, чтобы Сабир позабыл всю свою прошлую жизнь.

- Кто ты? – спросил он.

- Не помню, - шорохом прозвучал ответ.

- Откуда ты пришла?

- Не знаю … из граната? - голос её был не громче шороха ветра.

- А звать тебя как?

- Нет имени, потеряно …

- Но как же тебя называть?

- Зови как хочешь, приду …

- Может быть Анастасия?

- Анастасия, хорошо.

- Поедешь со мной?

- Ты меня позвал … поеду

Дома Сабира ждала хлопотливая и осторожная мать. Все матери похожи. Она уже несколько лет подыскивала сыну подходящую невесту, скромную и работящую, чтобы радовала, утешала и рожала детей. Но сын смеялся над её суетой, ласково отвечал на заигрывания «невест», и снова уезжал далеко и надолго – посмотреть мир, послушать людей.

До родного дома было полдня пути. Можно было бы, наверное, взять Анастасию, Настасью, Настеньку с собой, посадить её на коня впереди себя, но как тогда было объяснить попутчикам с которыми делил еду и ночлег многие месяцы откуда она взялась? Что сказать матери? Люди, жившие в этих краях, на самой границе жизни и тьмы, на границе небытия, не любили колдовства и колдунов. И мало ли что могли они подумать про его желанную. А он хотел уберечь её от малейших тревог.

Поэтому Сабир решил не показывать её никому, чтобы не вызвать лишних разговоров. И как бы ни было сильно его нетерпение и беспокойство, он попросил её остаться здесь, на перекрёстке, и подождать его до вечера. Она кивнула ... Смутно помнила Анастасия, что куда больше времени провела она в темноте и ожидании. Ожидании чего? … Один день очень мало значил в их долгой череде.

Он подсадил её на ветку дерева, ещё раз попросил ждать, а сам поскакал догонять уже далеко отъехавший обоз. Дома он собирался сказать матери, что нашёл себе невесту, хорошую девушку из благородной семьи, но пока приехал один, чтобы попросить благословения семьи. А Сабир не сомневался, что получит согласие и одобрение. Вот тогда бы он вмиг обернулся, доехал до перекрёстка, забрал своё странное сокровище и был бы счастлив всю свою жизнь, до самого конца.

План был хорош. И всё бы вышло именно так, если бы женщина, которую он нашёл, была обычной жительницей соседней деревни. Но ведь он нашёл нечто обыкновенное, чудесное, волшебное. Хотя … на меньшее Сабир не мог бы согласиться. Он многое видел, о многом читал, о многом думал, и его воображение стало воображением поэта и учёного. А желания юности были страстными и неукротимыми.

Замыслам не суждено было сбыться, потому что этого события ждали многие силы. Как только та, которую Сабир нарёк Анастасией, открыла глаза, оборотень в тёмной чаще заколдованного леса испытал укол в сердце и завыл, подняв глаза к небу. А у деревенской ведуньи вся вода в доме обратилась в кровь. Это был дурной знак, и она взялась за игральные кости. Раскинув их по всем правилам колдовского искусства, она увидела перекрёсток, залитый кровавым соком граната, и чёрный след оборотня под легчайшими женскими ногами.

От размышлений её отвлёк шум. Женщина выглянула в окно и увидела, что по улице возвращается долгожданный купеческий обоз, а впереди всех скачет к дому Сабир. Она подпоясалась, поправила платок и поспешила на широкий купеческий двор. Старая хозяйка всегда звала её в дом в дни возвращения сына, чтобы проверить, нет ли порчи или сглаза, на её бесценном.

Ведунья успела вовремя. Сын уже сидел рядом с матерью и рассказывал ей о своей молодой невесте и о скорой свадьбе. Ведунья же видела за его словами совсем иное: кровь, перекрёсток, след оборотня, ведущий прямо в дом. Нельзя было допустить нечисть к людям, поэтому, она так же стремительно, как и вошла, вышла из дома, прощаясь на ходу. Потом ведунья попросила у соседа коня. И сосед, глубоко почитавший эту женщину за её знания и, что уж таить, побаивавшийся, немедленно оседлал вороного и вывел его во двор. Женщина вскочила на коня и поскакала к перекрёстку, возле которого росло гранатовое дерево.

Анастасия долго ждала своего освободителя, не шевелясь сидя на ветке граната. Солнце поднялось высоко и начало припекать. И хотя густая листва давала тень, жажда становилась всё ощутимей и, наконец, стала непереносимой. Тогда Анастасия осторожно спустилась вниз, на землю и пошла к реке, которую заметила сверху. Речка была быстрая и неглубокая, но заросший ивняком, притаился на изгибе холодный омут. К нему то и вышла невеста Сабира. Глядя на воду, она думала о том, что этот день не первый день, который она видит. Были другие рассветы, закаты, другие реки, другие люди. Вот только воспоминания о них были смутными и неясными, как обрывки сна. Ни одного из своих видений Анастасия не смогла бы точно описать, они ускользали, меняли облик, таяли. Только капала кровь, шумел лес, плакал ребёнок.

Так и сидела она у омута, глядя в глубину воды, когда послышался стук копыт. «Быстро же он обернулся», - почти обрадовалась она. Но это была женщина. Ведунья. Она спешила, она была полна решимости отвести беду от своего дома и от своих близких. Увидев тонкую фигуру у воды, и отражение в неподвижной водной глади, удвоившее её, ведунья в мгновение узнала свои видения. Она подошла ближе, и, собрав все свои силы, толкнула Анастасию в омут. Та даже не вскрикнула, а молча пошла ко дну.

Ведунья знала, что с нежитью справится нелегко, трудно отделить свет от тьмы, живое от мёртвого. Поэтому она внимательно присматривалась к тому, что происходит в глубине вод, готовая продолжить своё дело.

А таинственная Анастасия, закрыв глаза, медленно погружалась в воду, её чёрные косы водяными змеями обвивались вокруг неё. Вдруг она почувствовала, как исчезает её человеческая кожа, вода заливается в горло … и вот уже не женщина, а маленькая серебристая рыбка плотвичка покачивается в воде. Увидев такое, знахарка нырнула следом, обернувшись щукой, и погналась за серебристой рыбкой. Та увернулась раз, другой, попыталась скрыться в траве, но страшная зубастая пасть всюду настигала её. И тогда рыбка устремилась к поверхности воды, и выскочила из неё пёстренькой полевой птичкой мухоловкой. Мухоловка полетела к зарослям ивняка, чтобы спрятаться в них. Но щука не отстала. Она тоже выскочила из омута, но ястребом. Ястреб догонял мухоловку, готовя свои страшные когти. Спасения не было. Хищная птица схватила свою добычу и разорвала пополам, только брызнула кровь, и пёрышки закружились в воздухе. Кровь забрызгала траву у дорого. Ястреб победно закричал, взмыл в небо и камнем полетел вниз. Там, где птица ударилась об землю – из травы поднялась женщина. Она успела заметить, как рядом мелькнула тень, оглянулась, и в этот момент на неё прыгнул огромный белый волк. Оборотень тоже спешил, и тоже пришёл по следу. Один прыжок – ведунья даже не успела закричать, и только прикрыла лицо руками, - безнадёжно. Её рвали когти и клыки, кровь стекала в землю, и поила, поила её.

Сабир, получив недоверчивое и радостное согласие своей матери, пустился в обратный путь к перекрёстку. Но на дереве никого не было. Словно всё ему приснилось. «Глупец, глупец», - повторял он без конца. Но, нет, кое-что всё же изменилось. В придорожной траве цвёл ярко красный цветок, каких он ещё ни разу не видел. Огромный, со множеством лепестков, он полыхал в зелени луга. А на его лепестках не сохла роса. Сабир сорвал цветок и пошёл по дороге к дому. От разочарования и тоски, темно делалось у него в душе. Умный, верный конь, не дожидаясь приказа, пошёл следом за ним. К ночи они вернулись домой.

Мать, посмотрев в лицо сына, не стала ни о чём его расспрашивать. Только велела слугам не шуметь и не беспокоить его. А Сабир поднялся к себе и поставил, сорванный у дороги цветок в стакан. Странное дело, после долгого пути цветок не завял, а словно стал ярче и свежее. Сабир долго смотрел на него с непроницаемым лицом. А о чём он думал, он и сам бы толком сказать не мог. Но долго горевать было некогда. Сабир отправился к матери, долго рассказывал её о своём последнем путешествии. И та почти перестала беспокоиться. Молодой человек казался бодрым и довольным возвращением домой.

Было поздно, когда Сабир отправился спать. Ночь не дала ему отдыха. Ему грезилась женщина, выросшая из земли из капель сока граната. Ему, то слышались её шаги, то мерещились касания рук, то слышался шёпот. Он был готов поклясться, что всю ночь она была здесь, рядом, около него. Она не снилась.

Утром, проснувшись и открыв глаза, он сразу же заметил, что комната изменилась. Она хранила следы нежного и близкого присутствия другого существа. Множество незначительных деталей, шептали о том, что к вещам прикасались руки умелой и доброй женщины. Одежда, вычищенная и наглаженная, висела на вешалке, домашние туфли ровно стояли рядом с кроватью и ждали, когда он проснётся, занавески на окне были задёрнуты ровно настолько, чтобы утреннее солнце не ослепило … Цветок стоял в стакане на столе ничуть не менее живой и свежий, чем вчера. Сабир сел на кровати, потянулся к цветку, странно притягивавшему его внимание, взял его в руки. Плотные красные лепестки были влажными, а из самого сердца цветка пахло … он втянул в себя воздух …да, это был знакомый запах, едва различимый запах водяных лилий, реки, дождя, камыша. Он бы сказал, если бы его спросили, что так пахнет майский день после дождя.

День Сабир провёл в ожидании вечера. Он рано пошёл спать и снова провёл беспокойную ночь вместе со своими видениями. Снова он ловил следы присутствия Анастасии, чувствовал её запах. А утром, снова, всё, что нашлось рядом: завтрак, поправленное одеяло, стопка свежих платков, кричало о женщине, которая появилась из ниоткуда, из снов и фантазий, и в никуда ушла утром. Сабир твёрдо решил не спать следующей ночью, чтобы понять, где заканчивались его сны, а где начиналась реальность.

Когда за окном стемнело, и темнота сада наполнилась ночными шорохами и треском кузнечиков, Сабир закрыл глаза и сделал вид, что заснул. Он лежал, не шевелясь и едва дыша. Прошло совсем немного времени, когда сквозь ресницы он увидел, как цветок шевельнулся, перегнулся совсем низко через край стакана, и выпал из него. Как только цветок коснулся пола, он обернулся женщиной. С пола встала она, Анастасия! Да, это была она, её карие глаза, чёрные косы. Она прошлась по комнате, задвинула стул, подняла брошенную рубашку и прижалась к неё щекой. Сабир больше не мог ждать, он не мог упустить волшебницу (а молодой человек был уверен, что перед ним таинственная волшебница, фея, о которых шёпотом упоминали няньки в своих историях), ещё раз. Он вскочил и схватил её двумя руками:

- Останься, не исчезай больше.

- Хорошо, останусь, но я ведь не уходила …

- Мне неважно уже, что скажут люди, и что я расскажу матери, важно, чтобы ты была здесь, со мной.

- Я останусь, конечно, останусь.

- Что мне сделать, чтобы ты поверила?

- Ничего, я верю тебе …

- Всё будет хорошо!

- Всё будет хорошо?

- Ты будешь счастлива.

- Да, буду счастлива …

Утром мать совсем не удивилась, когда к завтраку Сабир привёл женщину: тонкую, хрупкую, печальную. Ничего не объясняя, он объявил всем собравшимся за столом, что до свадьбы она будет жить в их доме на женской половине, вместе с сёстрами. А свадьба будет в конце следующей недели. Мать совсем не так представляла себе свадьбу любимого сына, но захлопотала. Она беспокоилась о том, успеет ли она всё приготовить для торжества: наварить пива, послать за дичью и фруктами. Да и платья надо было сшить и дочерям, и невесте. Она вздыхала, думая о том, что приданого у невесты не будет.

Свадьба вышла весёлая, шумная. Гости угощались и веселились. Красивая невеста улыбалась и отвечала на грубоватые мужские шутки друзей жениха. Мать была довольна. Она почти не думала о том, откуда взялась чудная девушка, которую она будет теперь называть дочкой. Хорошо, будем честны, вопрос этот продолжал очень занимать её, но был отложен на некоторое время. Сын был счастлив, и она надеялась видеть его счастливым как можно дольше. А потом, глядишь, появятся внуки, и невестка со временем станет такой же, как все соседские молодухи.

На свадебном обеде не хватало только одного человека – старинной подруги хозяйки дома, соседки ведуньи. Никто не видел её с того самого времени, как вернулся Сабир и она, спешно вскочив на коня, ускакала неизвестно куда. К вечеру конь вернулся домой один. А всадница так и не появилась, сгинула без следа. Её никто не искал, ведь жила она замкнуто и тихо. В её пустой дом никто не заглядывал из опаски, поэтому никто из гостей, ни один человек, не обернулся на пыльные окна заброшенного дома и не увидел, как за свадебным поездом наблюдает из-за прикрытых ставней незнакомый, чужой, светловолосый и черноглазый мужчина. Он глядел молча, сжав губы и никаких чувств было не разобрать в выражении его лица. Только внимание и сосредоточенность. Время пришло, он дождался, он нашёл её и пришёл к её дому (хотя и без права зайти в него). Теперь можно было попытаться сыграть с судьбой ещё раз.

Глава 3. Попытка жизни

Уж так легли мои пути,

что не видать исхода.

Тикки Шельен

После свадьбы прошло три года. Жизнь в доме Сабира была спокойной и богатой. Хорошей, сказали бы соседи. Молодая жена, и вправду, со временем перестала так уж сильно отличаться от соседок: весёлая, заботливая, румяная. Словно и не было в её появлении в их жизни ничего таинственного и необычного, как будто её сосватали и привезли из соседней деревни, как и было заведено. Через два года после свадьбы родился сын, чудесный малыш, похожий на отца – смуглый и голубоглазый. Бабушка не могла нарадоваться на него, да и мать заметно оживала, когда баюкала или забавляла сынишку играми.

Анастасия так и не вспомнила, кто она и откуда появилась. Но страшные сны почти перестали беспокоить её. Когда сынишка начал сам бегать по большому дому, хлопот ей прибавилось, и она всё реже думала о своих странных видениях.

Когда Сабир назвал её Анастасией, она с готовностью приняла это имя вместе с новой жизнью. Настасьей, Настей её звали и свекровь, и сёстры мужа. Но порой тревога возвращалась к ней, и она, качая колыбель, мучительно (особенно мучительно, потому что бесплодно) пыталась вспомнить что-то вечно ускользающее из её мыслей. А что … она бы, и сама сказать не смогла.

Она глядела на сынишку, в его голубые глаза, и – вот странность – другие черты, другие глаза, иной взгляд видела она. Анастасия знала, что другой была её жизнь, другие люди окружали её, другие мечты, но какие?

Сын заполнил её дни, наполнил её время радостными заботами. Муж берёг её так, что любая другая деревенская хозяйка, не могла бы нарадоваться и нагордиться на своё счастье. А она? Анастасия чувствовала, что её теперешняя жизнь всего лишь сон. И вот ещё немного, ещё чуть – чуть, самая малость, воробьиный шажок, и она проснётся. Но сон всё тянулся, тяжёлый и странный, время шло.

Почему-то Анастасия знала, что ей следует избегать шумных людских сборищ. И на все просьбы мужа и свекрови сходить в гости или на праздник ласково, но упорно отказывалась, находя тысячи уважительных причин: усталость, нездоровье, беспокойство о ребёнке. Да, она хотела, она желала проснуться, но она знала, что, проснувшись, она лишится и мужа, и драгоценного дитятка. И она знала, что приобретёт она нечто более драгоценное – свою душу, своё единственное настоящее «я». Но дитя, рождённое, дитя своей крови крепко привязывало её к этому сну и не давало открыть глаза.

Соседи сначала удивлялись, но скоро привыкли к причудам Анастасии и не настаивали на приглашениях. А она радовалась обретённой свободе и долгими вечерами баюкала сына, говорила с ним, вышивала хитрые узоры на скатертях и полотенцах. И как можно реже бывала на улице.

Глава 4. Пламя

Оставь меня моей судьбе,

прости мое решенье …

Тикки Шельен

Время шло. Мальчик, сын Сабира и Анастасии уверенно встал на ножки, и родственники мужа, мужья сестёр и их родня начали поговаривать о том, что Анастасия, уж слишком скромна и нелюдима. Разговоров становилось всё больше, удивление оборачивалось страхом. Так пугает людей всё похожее на них, но не слишком, непривычное, необъяснимое. И вот уже разговоры выплеснулись на улицы, смолкая только при появлении Сабира или его матери. Сестры старались как можно реже навещать мать и брата. Мать уже чувствовала, упавшие ей вслед, подозрительные взгляды прохожих. Семье Сабира стало неуютно в привычных и родных местах.

И тогда Сабир решился. Как можно нежнее он попросил жену поехать с ним на ярмарку. Но Анастасия расплакалась так жалобно (и сын подхватил этот плач), что он не посмел настаивать. Но мать не была настроена уступать строптивой невестке (она продолжала считать её поведение капризами и упрямством). Она каждое утро и каждый вечер заводила с сыном один и тот же разговор, уговаривала, настаивала. Она говорила о репутации семьи, о счастье сестёр, на которых уже упала дурная слава странной невестки, возможно колдуньи, наводящей порчу. Говорила о будущем его сына. И, наконец, бросила в сердцах «да ты не мужчина, если не можешь заставить жену поступить по-твоему». Сабир промолчал в ответ на слова матери, но вечером говорил со своей Настасьей, решительнее, чем обычно. И когда она в ответ на приглашение отпраздновать рождение сына у старого друга Сабира начала было говорить о том, что дитя нельзя оставить без присмотра, одного, он непреклонно повторил своё требование. Сказал, что мать его вполне готова провести вечер с внуком, и будет это и ей в радость. А Настасье нужен отдых.

Анастасия не посмела возразить на этот раз. На следующий вечер она нарядилась и долго, нежно качала своего малыша. Потом она отдала его старой свекрови и взяла мужа под руку: «Пошли, мой милый, я готова. Не будем опаздывать». И они пошли.

Анастасия шла молча, не оглядываясь, и Сабир подумал, не ошибся ли он, настояв на своём. Но возвращаться было бы странно, и он двинулся дальше. Гости в доме встретили их настороженно, переглядывались, послышались шепотки. Но Анастасия выглядела такой нежной, беззащитной, милой, что трудно было заподозрить её в злых умыслах, и настороженность быстро прошла. Праздник вернулся к обычному течению. Гости ели, пили и беседовали.

Между гостями Анастасия сразу заметила человека, одетого в чёрное с ног до головы, которого никогда раньше не встречала в деревне, но который показался ей странно знакомым. Он молча сидел на дальней лавке, позади остальных гостей. Незнакомец мало ел, мало пил и почти ни с кем не разговаривал, отвечал, если обращались на вопрос, и снова замолкал. Анастасия, один раз заметив его, потом всё время поглядывала в его сторону. Она улыбалась, говорила с соседками о приметах, добрых и дурных, о том, как варить варенье из крыжовника, о детях. Когда она заговорила о своём малыше, её лицо смягчилось и словно посветлело. Она всё чаще оглядывалась на незнакомца, словно проверяя на месте ли он, не ушёл ли ещё. Он не уходил. Он глядел на неё.

Вечер продолжался. Пришло время показывать ребёнка лесным и речным богам. Отец взял ребёнка на руки и вместе с матерью пошли они в поле, а ости, соседи и родственники ручейком потекли следом за ними. Вскоре с улицы донеслись разговоры, песни, смех.

Анастасия не пошла за остальными, а задержалась в доме. Мужа она попросила идти вперёд, вместе с роднёй: «Голова разболелась от шума. Иди, иди, я тебя догоню, передохну минуточку и приду. Не жди меня, веселись». Сабир ушёл. Оставшись одна, она оглянулась. Незнакомец был на месте. Но он словно проснулся. Совсем другим стало лицо его. Взгляд его ожил. Он встал и пошёл к ней. Анастасия, не отводя больше взгляда, смотрела прямо ему в лицо, в глаза.

Он подошёл близко - близко. Анастасии стало нечем дышать, словно весь воздух вокруг неё запылал. А когда он взял её ладони в свои, и сжал, – всё, что окружало её потеряло цвет и форму, стало призрачным, истаяло. Она вспомнила. Анастасия мгновенно вспомнила кто она, и где была все прошедшие годы. Мысли о сыне, ещё недавно заполнявшие всё её существо отодвинулись очень далеко, хотя и не ушли вовсе. Она, то ли вздохнула, то ли простонала:

- Жаланный мой … где же ты был так долго … видишь, все ушли, только ты да я.

- Ушли, только ты да я, как раньше, как всегда.

- Помню тебя … всегда тебя помнила, только тебя и помнила, о тебе все мысли мои.

- А я? Как же долго я ждал тебя.

- Только тебя, тебя одного … муж, дитя, дом, всё без тебя пусто, только ты в моих снах, только ты в моих песнях.

- Не плачь, моя единственная, всё хорошо.

- Нет, не хорошо, нет мне жизни без тебя, и нет нам жизни вместе, как нам быть теперь?

- Да, нет нам жизни ни вместе, ни порознь, некуда нам идти.

- Нет нам места нигде, правда. Только людей погубим.

В её движениях вдруг появилась странная решимость. Она взяла в руки горящую свечу и подожгла скатерть на столе. Потом пошла, почти побежала вдоль комнаты, зажигая занавески, покрывала, любовно расшитые хозяйкой дома. Огонь разгорался вокруг них, но мужчина не сходил с места, только проговорил враз побелевшими губами:

- Не нужно тебе … уходи, беги отсюда. Меня оставь, это правильно, а ты уходи.

- Никуда не пойду, только с тобой я могу жить … быть. Только с тобой умереть. А без тебя не буду, без тебя мне ни жизни, ни смерти нет, радость моя.

- Не нужно, живи.

- Нет … нет, только так … остаться вместе, только с тобой

Они стояли посреди полыхающего дома, не обращая внимания ни на жар, ни на вспыхнувшую одежду, только теснее прижимались друг к другу:

- Кто я, скажи мне мой жаланный, кто я?

- Ты Веда, Веда … моя единственная, мой свет, моя жизнь, моя смерть, моё всё …

- Я Веда … а ты, кто ты?

- Не знаю, нет мне имени. Назови меня, любимая, позови меня по имени …

- Знаю, знаю кто ты … Ты Анастасий. Твоё имя – Анастасий!

- Анастасий, как просто. Вот ты и назвала меня, теперь я тебя не оставлю, не покину, не смогу. Теперь уйдём вместе одной дорогой. Боги знают наши имена, найдут, догонят, уведут за грань …

- Пусть так, лишь бы вместе.

- Веда …

- Анастасий …

- Веда …

Дом горел, со всех сторон бежали люди заливать пожар. Но было поздно. Крыша уже упала, горящие головни летели во все стороны, не давая подойти близко. В толпе, сжав кулаки, стоял осиротевший Сабир. Его друг крепко держал его, не пуская кинуться в горящий дом. Огонь выжигал его боль и его память. В доме Сабира, на руках у бабушки плакал – извивался оставленный ребёнок.

Веда была уже далеко от них, в других краях лежал её путь. Утром на месте сгоревшего дома лежала только груда обгоревших брёвен. Ни следа, ни звука. Никогда больше на месте этого пожарища не жили, не строились люди. Но и оборотней из запретной чащи больше не видали в этих краях. Ворота закрылись. Огонь выжег след и память о нём. И дальше жизнь шла однажды заведённым порядком: зима – весна – лето – осень – зима – весна – пахота – сев – сенокос – урожай … Как всегда, как заведено.