Метаморфозы

Метаморфозы

Автор статьи: Тесс Хаген

Когда человек впервые берёт в руки книгу, может случиться волшебство. А может и не случиться. Что же лежит в основе сознательного чтения? Не будем брать в расчёт, когда ребёнок тянется к книге, чтобы посмотреть картинки. Хотя с этого всё и начинается – там, под обложкой, какой-то другой, яркий и неизвестный мир, похожий на наш, но немного другой.

И чуть позже приходит понимание, что внутри этих тяжёлых и плотных фолиантов с верхних полок домашней библиотеки скрыто что-то особенное. Такое, о чём и не мечтается. Вы помните свою первую прочитанную книгу? О чём она была? Приключения, детективная история, может мистический рассказ или фантастическая сага о далёком и холодном космосе? Верите или нет, но не так важно, что вы тогда прочли. Важнее – зачем, и что в итоге получили.

Представьте, как интересно работает мозг, когда человек погружается в чтение. Из чёрных букв он собирает слова и фразы, а из них не на основе зрительных образов, не на основе произнесённых звуков, составляет картинку, в каждой голове – уникальную. Щёлкает кнопками эмоций, заставляя читателя переживать, грустить, радоваться, смеяться и плакать вместе с теми, кого никогда не видел, не слышал и не знал. Мозг воссоздаёт столько миров, сколько прочитано книг. Он тренирует сам себя, он заполняет пробелы в знаниях через книги, удивляется, познаёт и развивается.

Невероятные метаморфозы происходят в сознании читающего человека: он буквально начинает видеть мир иным, разговаривать иначе, больше думать, анализировать, сравнивать и запоминать. Почему? Чтобы при чтении стало проще нарисовать мир. Или же наоборот, книга подсказала, на что можно обратить внимание: на особенный шелест травы по утрам или на чуть тревожный ночной аромат, на расположение звёзд, на голоса птиц, на выражения лиц…

Книги удивительным образом расширяют наш мир, делают его ярче, глубже, понятнее. И если вам повезло однажды открыть правильную книгу, заразиться любовью к чтению – эта метаморфоза навсегда.

Поэтому так важно совсем ещё крохам, маленьким людям – детям, давать в руки книги. Читать вслух, показывать иллюстрации, предлагать сочинять истории, вести их протоптанной дорожкой туда, к большому книжному шкафу, в котором таятся в ожидании своего часа сотни других миров. И не забывать наполнять сосуд своего сознания новыми строками, мирами и образами. Сейчас у каждого есть невероятный выбор, которого не было те же двадцать лет назад: электронные библиотеки, доступ к редким изданиям из любой точки мира, книги на любых языках, самиздат.

Главное - любить чтение, находиться в поиске и всегда быть требовательным к своему выбору. Читайте, воображайте, чувствуйте. Будущие вы скажете себе за это огромное спасибо.

Автор иллюстрации: Оля Махначева

В старом парке тает снег

Автор: Андрей Бонцевич

Она не ответила ни на один звонок. Конечно, как же иначе? Так всегда. Знакомятся, дают номера телефонов. Соглашаются на встречу. И тишина… Только долгие гудки около промерзшего уха.

Её зовут Аня. Невысокая девчушка-хохотушка с рыжими капельками солнца на пухлых щечках. Мы познакомились в той самой забегаловке, где постоянно пахнет пережаренной картошкой и маслом и которая почему-то гордо именуется «рестораном». Она пролила колу на телефон, а я помог ей убрать последствия. Разговорились. Заказали обед на двоих. Она смеялась над моими шутками, а я старался не нагородить глупостей.

Она пообещала прийти в университетский парк сегодня к шести. Сама назвала место и время. И вот уже без четверти семь, а я стою под высоченной березой и ловлю тяжелые капли, падающие с веток. По-весеннему посвистывают птички. Ярко-голубое небо с тонкими полосами облаков медленно синеет.

Телефон коротко булькает сигналом входящего сообщения. Неужели? Нет. Сотовый оператор. Да не нужна мне подписка на платный кинотеатр с мелодрамами! И вообще мне ничего уже не нужно.

Капли падают реже. Я вздыхаю и выхожу на аллею. В лужах на буром снегу отражается небо. Вот бы наступить в него и упасть глубоко, до самых облаков! Забыться, хватать в объятья ледяной ветер и нестись далеко-далеко за тридевятое царство…

Наверное, что-то не так во мне. Иначе как объяснить, что за полгода это уже третий случай? Все обрывается на одном свидании. Я бы понял, в чем дело, будь я жадиной или занудой, так ведь вроде нет. И всё же вот так.

Аллеи так похожи друг на друга — серо-желтые остатки сугробов под мокрыми чёрными стволами. Интересно, сколько здесь дорожек? Ловлю себя на мысли, что никогда не добирался до границы парка. А есть ли она? Должна быть. Эх, всё равно вечер к чёрту, попробую дойти до конца. Хоть раз сделать то, что у меня никогда не получается.

Глупые воробьи скачут между проталин, задиристо чирикая. Одна аллея сменяет другую, дорожки расходятся, изгибаются, теряются и появляются снова.

Небо медленно гаснет. Становится неуютно и холодно. Зря я это делаю. Надо бы вернуться. Но пойти назад — значит сдаться. А я не хочу.

Фонари на тонких столбах, покрытых кованой вязью, вспыхивают и тут же гаснут. Под их белыми колбами тлеют оранжевые светлячки медленно остывающих ламп. Падение напряжения? Или наоборот, неожиданный скачок?

Как-то уже совсем неприятно. Деревья крадут остатки закатного света, и густая сизая тень накрывает парк. Пожалуй, всё-таки стоит вернуться. Вот только теперь вопрос — куда?

Все тропинки и дорожки теряются в синей мгле, и непонятно, по которой из них я только что прошёл. Пытаюсь найти следы, но вместо них вижу только раскрошенный подтаявший снег и жёлто-бурую грязь. Совсем плохо.

Достаю телефон. Синяя точка на карте неуверенно дергается по экрану, окружённая огромным прозрачным кругом. «Точность определения местоположения низкая. Проверьте настройки связи, чтобы улучшить качество». Что же, я всё ещё в парке. И на том спасибо.

Вздрагиваю.

На экране сообщение от Ани: «Ты где?»

Вовремя, что и говорить. Набираю ответ.

«В парке. Ждал тебя, теперь просто гуляю. А ты где?»

«Тоже в парке. Извини, я опоздала. Не могла позвонить, телефон заглючил».

«Бывает. Ладно, я сейчас выйду к тебе. Ты где именно?»

«Тут ларёк какой-то заброшенный, мороженое вроде».

Ладно, хоть тут не всё потеряно. Вот только как я пойму, где этот чёртов ларёк? Какой-то был на входе, я как будто даже около него стоял пару минут. Наверное, да, он. Ладно, попробую дойти.

Летним днём здесь всё просто. Можно не думать, куда идёшь. Всё видно, вокруг люди.

Весенним вечером не так. Ни души вокруг, лишь промозглая безмолвная тьма. И ведь, что самое интересное, парк не меняется. Всё те же деревья, кусты и камни на дорожках. И я тоже не изменился. Наверное. Не знаю.

В синих сумерках дубы и клёны сливаются в сплошную стену, за которой только кромешная тьма. Будто я и не в парке вовсе, а в глухой тайге к северу от Иркутска. Холодно и сыро. Только стук редких капель о застывающий снег нарушает тишину, да изредка под ногами хрустит лёд. Поэтому звук сообщения от Ани едва не оглушает.

«Здесь что-то странное происходит».

«Что именно?»

«Не знаю. Не могу сказать».

«В смысле?»

«Страшно».

«Беги тогда. Спасайся».

«Я не знаю».

«Что ты не знаешь?»

«Куда».

Вот дела! Так себе новости. Что же, настала пора примерить на себя стиль Человека-Паука. Ну, или Д’Артаньяна.

Бегу по застывающим лужам, в которых уже нет голубого неба, а есть только чёрные пропасти. Хочу набрать Анин номер, но вместо гудков слышу странное шипение, будто в телефоне поезд отпускает тормоза.

Чёрт. Так глупо — потеряться в городском парке. Сколько я уже бегу? Два километра? Три? И ничего. Только однообразные дорожки с рыжими пятнами и редкие кусты. Может, я кружусь на месте? Не знаю.

Начинает казаться, что деревья наклоняются ко мне. Пытаются схватить за шиворот ветвями-лапами. Небо уже даже не синее, оно чёрное и непроглядное. Ни единой звезды, ни облачка. И тишина. Слышен только хруст моих шагов. Не орут вороны, не щебечут птички. И даже обычный шум вечернего города не может пробиться сквозь бастионы промокших деревьев.

Я останавливаюсь. Аня пишет.

«Они за деревьями».

«Кто?»

«Не знаю».

«Беги скорее из парка!»

«Здесь больше нет дороги».

Бросаюсь вперед, не замечая ни луж, ни старых пней. Куда-нибудь да прибегу! Не в пятом же измерении, в конце концов, этот дьявольский парк.

Тени — или что это? — скользят по снегу, извиваясь и вытягиваясь. Они живые. Ветки шевелятся, нависают над головой. Этот парк не то, чем кажется. В нём что-то есть. Что-то, незримое днём, неощутимое при солнечном свете.

Оно сковывает движения, затмевает разум. Как запах церковной свечи и сосновых досок. Как тоскливый болотный огонёк. Оно за каждым деревом.

Я бегу не оборачиваясь. Не хочу видеть, как тянутся ко мне чьи-то тонкие длинные пальцы. Пытаюсь отделаться от тяжелого взгляда за спиной.

Что это там, впереди?

Что-то прячется за сплетением ветвей.

Я не вижу его, но чувствую, что оно совсем рядом. Окружает, растекается холодным туманом по ледяной корке.

Кажется, что если остановлюсь хотя бы на миг, оно засосёт меня в эту серую мглу.

Петляю между деревьев. Наугад, не разбирая дороги.

«Аня, как ты там?» — на бегу.

«У»

«То есть?»

Нет ответа.

Внутри холодеет. Что там может происходить? И, главное, где?

Едва не налетаю на стальную изгородь. Чёрные стальные прутья смотрят в безмолвное небо острыми ромбами пик. Фух, слава Богу! Теперь можно сориентироваться.

Шаг за шагом иду вдоль забора. Где-то там оживленные улицы, ходят люди, гудят машины. А здесь я на краю пропасти. Парк тянет обратно во тьму.

Я не хочу смотреть туда. Потому что оно может посмотреть на меня. А я этого не выдержу и побегу снова под скользкие извивающиеся ветки. Нет!

Изгородь уходит направо. Где-то вдалеке мерцает огонёк. Холодный свет. Неживой.

Я не пойду туда.

Нет.

Шаг. Ещё шаг.

Ворота! О, Господи, я нашёл их!

— Аня! Аня, где ты?

Всё та же тишина.

Я бегу по центральной аллее, проношусь мимо ларька с мороженым и задеваю скамейку. Нога скользит по льду, и я кое-как удерживаюсь, чтобы не пропахать носом наст.

Останавливаюсь. Впереди кто-то стоит. Чья-то неподвижная фигура едва заметна во мраке аллеи.

— Кто здесь?

Тихий хруст вместо ответа. Фигура не шелохнётся.

В горле сухо, в пальцах неистовая дрожь. Я не хочу, не могу туда идти. Но иду. Около чёрного силуэта светится огонёк. Я уже видел его. Тот самый мёртвый свет.

— Кто ты, чёрт возьми? — хрипло выкрикиваю я на весь парк.

Фигура вздрагивает. Огонёк падает на снег.

Оглушительный визг впивается в уши. Силуэт делает странный рывок и начинает скользить по тонкому льду.

Неужели?

— Аня! Это я, стой! Я, Витя!

Фигура замирает.

— Господи, ну и напугал же ты меня!

— А ты меня. Держи телефон и больше не роняй.

— Вот я дура, сама нас затащила в этот парк, сама же чуть Богу душу не отдала.

— Да уж. Чёртово местечко.

— Никогда сюда больше не приду. Это надо же, так всё по-другому ночью! Знаешь, я думала, что если сойду с места, то исчезну.

— О да, понимаю. Вот только знаешь… Это ведь не парк меняется с приходом темноты, а мы.

— Наверное, — кивает Аня. — Я-то уж точно.

Она мягко обнимает меня и закрывает глаза. Что-то громко щёлкает, и фонари, гудя проводами, загораются один за другим, освещая пустые аллеи. Вовремя. Ну и ладно. Пусть старый парк видит, как мы целуемся. Пусть завидует.

− Надо пончик съесть да поспать чуток, − решил Дуг.

Как был, с усами из сахарной пудры, Дуг раскинулся на кровати в летнем флигеле, готовый погрузиться в дрёму, которая уже витала в голове и заботливо укрывала его темнотой.

Где-то вдалеке заиграл оркестр: приглушённые расстоянием духовые и ударные выводили под сурдинку незнакомый тягучий мотив.

Брэдбери, Р. Лето, прощай; [перевод с английского Е. Петровой]. – М: Эксмо, 2022, с. 23-24.

Автор иллюстрации: Ольга Тихонович

Человек и Кошка

Автор: Анна Шайдурова

«Человек и кошка плачут у окошка...» гр. «Ноль»

Она смотрела на него через окно. И он смотрел на нее через окно. Ей было этим утром особенно грустно и одиноко. А ему просто до черта надоела его работа. Начальник без конца кричит, кипа бумаг на столе, коллеги носятся туда-сюда... И так каждый день. И ничего ведь не изменишь...

И вот он, раздраженный, смотрел из окна на улицу, где на мягком снегу сидела кошка.

Обычная серая кошка, на которую падали пушистые хлопья снега.

Этой кошке не нужно было никуда спешить, у нее не было никаких дел. Она была предоставлена самой себе, была свободна и счастлива.

И так понравилась человеку эта картинка – кошка, не имеющая никаких дел и потому никуда не спешащая, кошка, предоставленная самой себе и сидящая сейчас на свежем воздухе, а не в душном кабинете. Кошка, которой было хорошо. И так захотелось человеку оказаться на месте этой кошки, чтоб ему тоже стало хорошо...

Ну, просто до ужаса захотелось.

А она в это время думала о том, как плохо ей, обычной кошке, которая никому не нужна.

Она ведь бездомная кошка.

Да, она свободна и вольна делать что вздумается, но... так хочется тепла.

И как тяжело думать все время, где достать еду, и как страшно убегать от собак, прятаться на дереве. И быть все время предоставленной самой себе, не зная, каково это – быть кому-то нужной.

Да еще этот снег, будь он неладен... Падает и падает...

И вот она, та, которой в это утро было особенно грустно и одиноко, смотрела на теплый кабинет за окном, где в мягком кресле сидел человек.

Обычный человек в сером костюме, который печатал что-то на компьютере и одновременно с этим пил кофе. Этот человек был занят важным делом, он был нужен другим людям, у него была прекрасная работа и вокруг много хороших людей.

И так понравилась кошке эта картинка – человек, печатающий на компьютере и пьющий кофе, человек, занятый чем-то важным, и сидящий сейчас в теплом кабинете, а не на улице. Человек, которому было хорошо. И так захотелось кошке оказаться на месте этого человека, чтоб ей тоже стало хорошо.

Ну, просто до ужаса захотелось.

И в этот момент как-то так повернулись звезды, что их желания, человека и кошки, исполнились.

И оказалась кошка на месте человека, а человек оказался на месте кошки.

Кошка получила тело и кабинет человека, а человек получил тело и улицу кошки.

Только головы у них остались у каждого своя.

И в мире появились не просто человек и кошка, а два неведомых доселе создания – кошка с телом человека и человек с телом кошки.

Да, так получилось, что голова кошки была кем-то переставлена на тело человека, а голова человека – на тело кошки.

И побежал по улице человек, получивший тело кошки.

И села в кресло кошка, получившая тело человека.

Но тому никто не удивился.

Никого не изумило то, что в кресле сидит человек с кошачьей головой.

Никого не поразило и то, что по улице бежит кошка с человечьей головой.

И все было тихо и чинно (так же тихо и так же чинно, как и в любой другой день).

А к вечеру человек, набегавшийся по улицам города от собак, узнавший, каково это – взбираться на высокое дерево и смотреть сверху на разъяренных псов, попробовавший еды, которую оставляли сердобольные старушки для бездомных котов у подъездов, поспавший в укрытии, небольшом деревянном ящике, где было наконец-то относительно безопасно, захотел до ужаса вернуть свою человеческую жизнь.

И надеялся человек, что кошке тоже не понравилась его жизнь.

И надежды его оправдались, потому что кошка, которая весь день пыталась работать, уже хотела плакать изо всех сил.

Это был худший день в ее жизни! На работе у человека было только кофе и печенье, и не было молока!

Поэтому кошка была так же голодна в этом теплом кабинете, как и обычно на улице.

Да к тому же еще кошке приходилось делать вид, что она работает, потому что работать на самом деле она не умела!

Она не знала алфавита, и нажимала кнопки на клавиатуре наугад.

Она не различала цвета, и поэтому, когда начальник попросил подать ему лежащую на столе красную папку, она подала зеленую – потому что на столе было много папок и все они были для нее серые!

Она не понимала, о чем говорят коллеги во время обеденного перерыва и поэтому молчала, и все отметили странное поведение Алекса (так звали того, чье тело она получила).

А к вечеру, когда начальник увидел, что она не подготовила ни одного документа, был скандал.

Начальник кричал, а Алекс-кошка молчала. Молчала, потому что не знала, что сказать, хотя говорить по-человечьи она теперь умела (вместе с человеческим телом ей передалась способность говорить, так же, как человеку вместе с кошачьим телом передался очень острый слух).

И вот Алекс-кошка молчала, а начальник кричал.

Потом, когда начальник устал кричать, он решил, что Алекс заболел. Да, Алекс и вправду выглядел неважно.

Шеф и все вокруг видели Алекса с заросшим лицом и странной прической в виде кошачьих ушей, но никто почему-то не понял, что это нормальная кошачья голова появилась вместо нормальной головы их Алекса, а нормальная голова их Алекса где-то сейчас в другом вместе.

И все решили, что Алекс просто себя запустил и долго не брился, а кошачьи уши на голове – так это вообще мелочь, на которую, право, не стоит обращать внимания.

А потому начальник, не зная, как обстоят дела на самом деле, решил, что Алекс просто заболел и отпустил его домой.

И кошка пошла домой, а вернее на улицу, потому что не знала, где находится дом человека, тело которого она получила.

А навстречу ей шел человек с ее телом.

И кошка очень обрадовалась, когда увидела свое тело. И человек тоже обрадовался, потому что на глазах у него выступили слезы счастья.

Они остановились посреди дороги, и так стояли и смотрели друг на друга, точнее на свои родные тела.

Но не знали они, как им вернуть свои тела, потому что никто им не рассказал, как это делается.

И эта общая проблема, общая беда их очень объединила, Человека и Кошку, Кошку и Человека.

Они стояли так до ночи и никуда не хотели идти. Просто стояли, а вокруг никого в этот момент не было, и никто не проходил мимо, и никто им не мешал, так уж все совпало.

Они просто стояли и ничего не делали, потому что Человек рассудил: «Раз их первое желание поменяться исполнилось само собой, то и второе желание вернуть свои тела обратно тоже исполнится само собой». А Кошка согласилась с Человеком.

Так и произошло. В 12 ночи, когда на небе загорелись звезды и загорелись очень ярко, просто невыносимо ярко (впервые Человек и Кошка увидели такие яркие звезды и поразились их великолепию), Человек и Кошка получили свои тела обратно.

Они вновь стали просто кошкой и просто человеком.

Но в душе они были уже не такими как раньше. Что-то в них навсегда поменялось.

Они еще немного постояли друг напротив друга, посмотрели друг другу в глаза, посмотрели на звезды, а затем, не сговариваясь, разошлись в разные стороны, каждый своей дорогой.

А звезды продолжали светить, очень ярко, просто невыносимо ярко...

А Человек и Кошка продолжали идти, просто идти. Каждый своей дорогой. И не было в целом мире несчастнее их двоих в эту ночь. И не было счастливей...

Быть или не быть? Развитие персонажа как механизм движения сюжета

Автор статьи: Татьяна Алхимова

В литературе существует интересное понятие, перекликающееся с термином из рисованных мультсериалов типа аниме, – арка персонажа. Оно подразумевает под собой завершенную линию развития героя, где он движется как раз вдоль формы, описывающей полукруг арки - поднимается из определенных условий (детство, эмоционально-моральная яма или упадок и т.д.), достигает апогея в этом движении, какого-то переломного момента, который меняет вектор, и приходит к какому-либо логическому финалу. Тогда говорят, что арка персонажа завершена.

Но так ли важно завершать эту арку, и всегда ли герой должен её рисовать? Возможно ли обойтись без того самого пресловутого развития, о котором твердят на половине писательских курсов?

Давайте порассуждаем непредвзято, пока писательство не стало мейнстримом и окончательно не утонуло в болотах написанных по «верному» шаблону историй.

Итак. В идеале герой любого жанра должен быть живым. Это понятно и без всяких курсов, исключительно на примере произведений классической и современной литературы, от которых захватывает дух и слёзы льются из глаз, ну или от страха хочется забраться под кровать.

Так вот. Если герой – живой, это значит, что у него есть прошлое, которое влияет на настоящее и частично определяет будущее. То бишь, вектор развития уже задан когда-то до начала повествования. И герой может ему следовать, либо искать иные пути, в зависимости от сюжета и цели повествования. Но что мы видим в реальной жизни? Ведь герой должен ощущаться именно таким, как человек где-то рядом, чтобы читатель поверил автору. А в реальности не каждый развивается масштабно. Зачастую проигрывается довольно банальный сюжет: родился-учился-женился-умер. Утрирую. Есть арка? Есть. Фееричная? Отнюдь. Так может и не каждый герой должен поражать выкрутасами?

Я думаю, что не каждый. Статичные герои, верные самим себе, может даже не меняющиеся на протяжении всего повествования, - нужны. Хотя бы для того, чтобы оттенить основного персонажа с его метаниями, проблемами и прочими радостями, прописанными автором.

Но вот может ли быть статичным главный герой? Тут вопрос довольно неоднозначный, как и сам ответ. Писатель - творец собственного книжного мира, и в праве сделать его таким, каким хочет, конечно, сохраняя логику и верность условному здравому смыслу. Но если вся соль истории вовсе не в том, чтобы герой менялся. Что если книгу играет что-то иное? Ситуация вокруг персонажа, второстепенные лица, даже сам герой может оказаться необходимой константой, эдаким Атлантом посреди бушующего мира.

Ведь арка может быть и у чего-то совершенного иного, может, даже не живого? Если смотреть на книгу глобально, как на единый механизм или организм, то важнее кажутся общие метаморфозы, которые можно заметить при чтении.

Хотя мне самой главной аркой кажется арка читателя. Если книга хороша, вы никогда не закончите её читать тем, кем были до этого. Что-то обязательно останется внутри, запишется в подсознании, превратившись в совершенно ощутимые воспоминания. Когда-нибудь позже найдутся и чувства, вызванные обыкновенными буквами. Родятся мысли, которым, казалось бы, неоткуда взяться. Вы совершите подъем на самую вершины арки и опуститесь к другому основанию, поставив жирную точку в этом моменте, чтобы перейти к следующему. Просто потому, что чтение породило изменения в читателя, равно как и в персонаже.

Небольшой список книг, в которых описаны довольно яркие метаморфозы с персонажами и прекрасно очерчены самые разные арки:

1. М. Митчелл, «Унесённые ветром»

2. Е. Ильина, «Четвёртая высота»

3. П. Коэльо, «Алхимик»

4. Т. Толстая, «Кысь»

5. Д. Гринберг, «Я тебе никогда не обещала сад из роз»

Подскочив к окну, Дуглас глядел во все глаза.

И было на что посмотреть: на лужайке, с тромбоном в руках, вытянулся его одноклассник и закадычный друг Чарли Вудмен; другой парнишка, Уилл Арно, приятель Чарли, поднимал кверху трубу, а городской парикмахер, мистер Уайнески, стоял с тубой, словно обвитый кольцами удава, и ещё… стоп! <…>

В числе музыкантов оказались и дед с валторной, и бабушка с бубном, и братишка Том с дудкой.

Все радостно галдели, все смеялись.

Брэдбери, Р. Лето, прощай; [перевод с английского Е. Петровой]. – М: Эксмо, 2022, с. 25.

Автор иллюстрации: Ольга Тихонович

Природно-техногенная конвергенция: феномен эльксарима

Автор статьи: Fenix Antureas

(Статья по авторской фантастической вселенной «Эльксарим»)

Эволюционное развитие жизни… и развитие технологий цивилизации. Как они соотносятся? Каждый сейчас наслышан о губительном влиянии человеческой цивилизации на природу и жизнь на Земле. Технологический прогресс человечества разрушает экологию: выбросы загрязнителей отравляют природу, беспрецедентные в истории энергетические нагрузки от работающих машин разрушают хрупкие биомолекулы, давая несовместимые с жизнью мутации. Люди делают многое для того, чтобы снизить эти непомерные нагрузки на биосферу планеты: переходят на более экологичные источники энергии, меняют двигатели транспорта, чтобы минимизировать выбросы токсичных выхлопных газов, сортируют мусор, перерабатывают отходы. А что делает природа? Только лишь лихорадочно пытается выжить, задыхаясь под бременем “раковой опухоли” человечества? Может ли зародиться эволюционное движение навстречу нашей развивающейся цивилизации? Ответит ли жизнь на наши усилия, сможем ли мы ужиться с биосферой, неотделимой частью которой являемся сами?

Да! Впервые такой эволюционный прорыв произошёл на полуострове Гаттария. Доподлинно неизвестен способ повторить спонтанную элькса-индукцию биосферы. В истории она произошла всего однажды. Очевидным было воздействие на экосистему больших доз радиации – но сама по себе радиация не вызывает элькса-индукции, и есть куда больше случаев, когда радиация лишь разрушала живое. Возможно, то была случайность, совпадение, каких немало встречается на эволюционном пути.

Так или иначе, в кратчайший срок возникла продуктивная мутация, научившая живые организмы обращаться с избыточной энергией в форме ионизирующих, электромагнитных и других воздействий, порождаемых антропогенно-измененным миром, таким образом, чтобы не только избегнуть губительного действия, но и извлечь из них выгоду для себя. Организмы, обладающие элькса-индуцированной мутацией, расцветают под действием высокоэнергетических излучение и полей, тянутся к ним. Открытое ядро атомного реактора для такого элькса-измененного организма – что ласковое солнышко. Помимо адаптаций к избытку радиации и электромагнитным полям элькса-изменённые существа имеют приспособления для обращения со многими химическими, с шумовыми и вибрационными загрязнителями экологии.

Это эволюционное изменение поразительно тем, что оно в самом деле взаимно, симбиотично по отношению к техно-цивилизации! Процветание элькса-измененной жизни возможно только лишь при воздействии техногенных факторов, а само её возникновение дало нашей технологической мысли поистине живительный толчок. Вспомнить только, сколько прогрессивных технологических решений понадобилось для того, чтоб создать наиболее совершенную форму элькса-измененной жизни – органокиборга, или другим словом, эльксарима.

Иллюстрация к повести «Десять лучей во тьме», Fenix Antureas.

Автор иллюстрации: Fenix Antureas

Почему, собственно, киборг? Согласитесь, что сама идея киборга как существа, сочетающего в себе биогенные и техногенные элементы, как нельзя лучше воплощает в себе концепцию природно-техногенного симбиоза. К этой идее стремились приверженцы технологического прогресса в последние века. И вот, элькса-изменение биосферы подарило нам прекрасное воплощение этой идеи! И хотя трансгуманистическая мечта о бессмертии в механическом теле так и осталась мечтою, человечество наконец познало Гармонию, позволившую перестать отчаянно метаться, сопротивляясь своей “несовершенной” сущности. Бессмертие попросту… стало излишним? Ибо оказалось, что элькса-киборгизация сама по себе дарит эльксариму состояние, близкое к нирване.

Первые элькса-изменённые организмы не относились к металлопродуцентам. Это были бактерии, простейшие, растения, лишайники и примитивные животные. Адаптируясь к избыточным энергиям, они не усваивали их полностью, но использовали в метаболизме лишь малую долю, которой им хватало, – этот процесс назвали ассимиляцией энергии. Остальные, подчас многократно превышающие излишки энергии они научились активно отводить из своего тела – в процессе так называемой диссимиляции энергии. Впоследствии все элькса-изменённые организмы имели такую способность. Как же элькса-изменение распространилось на другие, и в частности на более сложные формы жизни? Конечно же, они не эволюционировали из простейших элькса-изменённых форм заново. Но сама среда аномальной элькса-измененной зоны (АЭИЗ), такой как Гаттария, имеет свойство провоцировать элькса-изменение у живых существ. Постепенно те из поселившихся в ней организмов, кто имел в своём теле достаточный уровень техногенного воздействия, адаптировались к среде, приобретя аналогичное изменение. В полноценно сформированной АЭИЗ этот процесс у сложных высших существ, таких как млекопитающие, занимает всего одно поколение, один акт генерации: первое же потомство поселившихся в зоне естественных (не имеющих элькса-изменения) существ рождается элькса-измененным.

Может ли зона убить? Да, в том случае, если организм, попавший в её пределы, девственно естественен и не имеет никаких следов жизни в цивилизованной среде. На самом деле, в современном мире это относительная редкость. Такие дикие животные, как правило, чувствуют воздействие зоны и избегают её. Закономерность такова, что чем сложнее организм, тем больше техногенного воздействия он должен воспринять, чтобы успешно адаптироваться к зоне. Известно, что представители ныне живущих полудиких племён, такие как индейцы, не могут ступать на территорию АЭИЗ, пусть даже они ездят время от времени в город за покупками. Городские птицы, такие как воробьи и голуби, хорошо чувствуют себя в АЭИЗ и могут спокойно там селиться, первое же их потомство, высиженное в зоне, будет элькса-измененным. Утки, плавающие время от времени в прудах городских парков, тоже хорошо адаптируются. Дикие животные, обитающие в окрестностях технологических предприятий, промышляющие иногда на помойках города, – все они потенциальные поселенцы АЭИЗ, которым зона будет рада. Тем более это верно для домашних питомцев человека.

Среди элькса-изменённых существ АЭИЗ появились и те, что не просто приспособились к техногенным ядам, но и научились производить некоторые токсичные для естественной жизни элементы, в частности тяжёлые металлы, и использовать их в своём теле. Это так называемые металлопродуценты. Первым из них стала одноклеточная водоросль, обитающая в океанских водах у берегов Гаттарии. Отмирая, колонии этого микроорганизма образовывали квазиокаменелость – отложения металлов делали их останки похожими на окаменелость, хотя, строго говоря, они таковыми не являлись, ведь для получения истинной окаменелости требуются тысячи лет. Минерал, образованный отмершими колониями металлопродуцирующих микроорганизмов, получил название – эльксаген. В этом термине заключено важнейшее свойство данного минерала: при попадании в организм элькса-изменённого человека (панты) он способен инициировать переход его элькса-индуцированной мутации из скрытой в активную форму. Эльксарим – есть высшая реализация элькса-изменения, заложенного в человеческом существе. И способен на эту реализацию лишь человек – как наиболее близкий к цивилизации организм.

Органокиборг (эльксарим), как и эльксаген-образующая водоросль, относится к металлопродуцентам, так как клетки его тела выделяют редкоземельные металлы. В организме эльксарима реализованы специальные механизмы металлообмена, аналогов которым не существует в естественной природе. И это делает его не просто киборгом, но существом, для которого техногенные загрязнители, в том числе тяжёлые металлы, – не помеха, с которой надо «справляться», но родная стихия. Мы можем сделать искусственно подобие кибернетических деталей, какие есть у эльксаримов, и вставить их в тело естественного человека – но этим мы не получим эльксарима. Мы можем дать естественному человеку оружие, подобное оружию органокиборга – но он никогда не сможет использовать его с должной эффективностью. Таким образом, мы не способны создать эльксарима при помощи одних только технологий. Но и элькса-изменённая природа не может самостоятельно его создать (до изобретения методики ассистирования элькса-мутаций любой панта, употребивший эльксаген, был обречён на мучительную гибель). Лишь соединение биологических процессов с технологической поддержкой дарит нам такую возможность! Более того, эльксарим не только испытывает потребность в балансе природного и техногенного воздействия на организм, как любое элькса-изменённое существо, но как киборг нуждается в медико-технологической поддержке. Так проявляется природно-техногенная конвергенция в его природе.

Наконец, появились эльксаримы, способные порождать элькса-изменение среды – эльксаримы-созидатели.

Иллюстрация к рассказу «Созидатель Кайл и мотыльки», Fenix Antureas.

Автор иллюстрации: Fenix Antureas

Круг замкнулся, нам больше не нужно ждать уникального стечения неизведанных обстоятельств для спонтанного зарождения АЭИЗ: мы можем создавать и расширять её сами при помощи технической радиации и эльксаримов-созидателей. Так была получена вторая в мире АЭИЗ – Новая Гаттария. Спонтанное зарождение элькса-изменения под действием техногенного вмешательства в природную среду привело к появлению эльксаримов – эльксаримы обрели способность создавать это изменение сами. Таким образом, все условия для развития техногенно-адаптированного биома на Земле оказались собраны воедино.

Каким будет судьба человеческой цивилизации в условиях элькса-изменённой реальности?

В зелёном сквере, под мраморной сенью здания суда, у громады часовой башни ожидали шахматные столики.

И хотя серое небо предрекало морось, стариковские руки разложили дюжину шахматных досок. <…>

Каждый ход пестрел бликами от листвы деревьев; старики, шамкая вялыми ртами, поглядывали друг на друга то с прищуром, то с холодком, то с ухмылкой. Их беседа шуршала и шелестела вблизи памятника жертвам Гражданской войны.

Брэдбери, Р. Лето, прощай; [перевод с английского Е. Петровой]. – М: Эксмо, 2022, с. 75.

Автор иллюстрации: Ольга Тихонович

Голос Океана

Автор: Ольга Беляева

1.

– А расскажи мне что-нибудь ещё, пожалуйста. Я так хочу послушать ещё что-нибудь.

– Я могу рассказать ещё немного о себе, если тебе нравится.

– Да, мне очень нравится о тебе слушать, расскажи ещё...

– Я самый большой житель этой планеты. Я обнимаю Землю, и нам вдвоём хорошо.

– А ты слышишь мир?

– Конечно, слышу, я слышу весь мир, каждое движение, каждое сердце.

– Ты как Бог?

– Да, наверное, – собеседник рассмеялся плеском и скрипом камней, – я как Бог.

– А как ты слышишь каждое сердце? Каждое-каждое? А ты не запутываешься в таком количестве сердец?

– Я же большой, я больше всех, и каждое сердце звучит внутри меня. Мы обнимаем друг друга с землёй, и я слышу всё, что слышит она, а она - что слышу я.

– Я когда обнимаю Барсика – я тоже слышу его сердце, и всегда знаю, что он чувствует и хочет. Если бы я был большооооой, я бы всех обнял и всех почувствовал. Даааа, я понял, как ты чувствуешь.

– Ты мог бы обнять меня и почувствовать всё, что чувствую я...

Дверь открылась и в комнату зашла молодая женщина. У окна, встав коленями на стул и оперевшись локтями о подоконник, стоял её сын - двенадцатилетний Виталик. Виталий Борисович, как он с недавних пор требовал к себе обращаться. Мать посмотрела на сына и покачала головой: “Опять с раковиной”. Год назад сестра вернулась с моря и привезла племяннику морскую раковину, большую такую, красивую. И с тех пор он с ней не расставался.

Когда Марина достала подарок из сумки, Виталик не заинтересовался нисколько. Ждал чего-нибудь более яркого или вкусного. Но тётя подозвала его рукой, и когда Виталик подошёл, поднесла раковину к уху племянника. Мать мальчишки поморщилась - опять Марина пытается подарить ребёнку звуки, которые он не способен услышать. Тамтамы уже были, магнитола с усилителем была. Снадобья каких-то ведьм Марина тащила вообще постоянно. Но конечно, это всё не действовало. Звуки не доходили до Виталика и не способны были дойти. Пока не появилась раковина.

Виталик постоял несколько секунд, и глаза его расширились, и он заулыбался, как не улыбался никогда ранее. Он впервые услышал. Настоящие звуки, звуки жизни. Он не мог бы описать, что слышал. Но если бы родители или тётя услышали, они бы сказали точно, что это были за звуки – это был шум волн и крики чаек. Они были, они вошли через его уши в его сознание, и мальчик не намеревался отпускать их уже никогда.

Виталик забрал раковину, не вспомнив, кто её принес, и не сказав спасибо. Он скрылся в своей комнате, и больше его ничто не интересовало. Звуки, у него появились звуки. Они проникали сразу в его сердце, минуя разум и что там задевают звуки у обычных детей. А в сердце звуки рождали радость, восторг и желание слышать и слушать. Снова и снова, дальше и глубже. Слышать жизнь – это оказалось таким чудом, самым настоящим, какого до сих пор у Виталика не было, а теперь появилось. Что такое раковина и море Виталик прекрасно знал. Он всеми средствами и способами интересовался миром, умел читать. И как мог развивал свои способности быть обычным человеком. То, что он слышит волны, – Виталик понял сразу. Раковина – это море, а море – это волны. Он вслушивался в звуки, как в слова первого в жизни друга, привязанность к которому ощутил всем сердцем и мгновенно.

Звуки, они несли с собой образы и эмоции, чувства и ощущение пространства.

А однажды Виталик услышал: «Здравствуй». Мальчик понял, что это и есть речь. И эта речь обращена к нему. И он послал этому голосу из самой глубины сердца всю силу своего приветствия и понимания, и желания говорить, и понимать ещё больше. И голос стал говорить с ним. Сперва он говорил только «здравствуй», «здравствуй, мальчик», потом у голоса стали появляться вопросительные интонации: «Смеёшься?», «Грустишь?», а затем голос стал доносить до мальчика всё больше слов. Благодаря голосу океана и занятиям в специализированной школе Виталик стал абсолютно чётко говорить, ведь теперь он знал, как звучат слова. Мир стал шире.

– Я буду звать тебя Оки. Можно?

– Можно. А почему Оки? Что это значит?

– Потому что ты Океан, а сокращённо по-дружески – Оки.

Океан обычно смеялся плеском воды и криком чаек, но сегодня он зашёлся стрекотанием дельфинов, да так громко, что Виталик тоже расхохотался по-мальчишески безудержно.

– Оки, а как мне быть, если я вдруг потеряю или разобью раковину? Я никогда не хочу тебя терять.

– Я никогда не потеряю тебя, я всегда буду слышать твое сердце. Тебе достаточно только подумать и обратиться ко мне сердцем, и я слышу тебя… А тебе нужно будет найти еще такую же раковину или приехать и найти грот на берегу, и внутри ты услышишь меня. Мой голос много где живёт.

– И тебя многие слышат?

– Конечно, слышат. То, что ты слышишь через раковину, другие слышат просто стоя на берегу.

– И ты также разговариваешь с каждым?

– Разговариваю, только не каждый понимает.

И в один из таких разговоров Виталику пришла мысль, что он хочет и обязан стать океанологом. Почему он так решил? Наверное, чтобы найти Оки в качестве понятного, ощутимого, осязаемого собеседника. Голос в раковине должен был стать человеком, этого требовало подсознание Виталика. Человеческое подсознание, всегда жаждущее сделать мир понятным.

– Ма-ама-а, я-а зна-аю, на кого-о я-а хочу-у у-учи-ыться-а, я-а хочу-у ста-ати-и о-оке-а-ано-оло-ого-ом! - старательно выговорил Виталик, выйдя из своей комнаты на ужин. Он не слышал себя, поэтому, пользуясь техниками речи, полученными в спецшколе, тянул гласные, но говорил очень понятно.

Сын был невероятно самостоятельным для своего возраста, серьёзным и, кажется, нёс за себя гораздо более полную ответственность, нежели его обычные сверстники с полноценным слухом. Поэтому Настя приняла информацию на полном серьёзе, только про себя почувствовала укол лёгкой ревности от того, что не они с Борисом сделали однажды Виталику этот подарок – морскую раковину, которая дала такой толчок в развитии речи сына и его интереса к миру в целом. Виталик с тех пор изучал всё, что связано с мировым океаном, поглощал множество книг, в которых океан или море играли хоть какую-то роль.

– Виталий Борисович, ты молодец, – сказала мать, – я в твоем возрасте хотела в космос полететь, как все. А чтоб океанологом стать – это необычно, я о таком никогда и не думала.

Настя произносила слова медленно, чтобы Виталик понимал по губам. И когда мама говорила, он представлял, как Оки говорит с ним и шевелит губами-волнами, и потом смеётся плеском воды, и чайки летят быстрее и кричат громче от того, что кто-то смешит Океан. Иногда и сам Виталик, а иногда – щекотучие медузы и острохвостые скаты заставляли Оки смеяться что есть мочи. Так, что киты подхватывали и начинали петь свои протяжные песни, а встревоженных черепашат бросались успокаивать солнечные зайчики, ныряя бликами в морские волны. И вся эта огромная непрерывная жизнь отражалась в глазах мальчика, пока он ел горячие мамины оладьи и запивал чаем. И мечтал, как он полетит или поедет к Океану и услышит его голос, стоя на берегу, услышит не только крики чаек и плеск волн, как все, а услышит голос своего друга.

2.

– Виталий Борисович, – в дверь постучали, и в кабинет заглянул человек.

– Да, Сергей Иваныч, заходите. Молодежь готова?

– Виталий Борисович, молодежь не то, что готова, они, кажется, сейчас вперед катера попрыгают по воде.

– Надо выдвигаться, молодое рвение надо уважать, – с улыбкой произнес высокий черноволосый мужчина, смотрящий в морскую даль из окна станции с легкой грустью и непрерывным вопросом, который присутствовал не одномоментно, а как постоянный попутчик вдумчивого и внимательного взгляда.

Морская экспериментальная станция впервые организовала приезд детей, которые не слышали и не могли позволить себе операцию по установке слуховых аппаратов. Впереди их ждали несколько дней на побережье, знакомство с пейзажами, лекции от начальника станции на понятном им жестовом языке.

– Ведь он существует, голос Океана, я слышал его, я знаю, что он есть. Моя жизнь изменилась. Пусть изменится и их жизнь тоже...

Виталик уже не был маленьким мальчиком с большой раковиной возле уха, которая доносила до него голос и звуки жизни Океана. Он был взрослым человеком, который сумел стать полноценным человеком, сотрудником института Океанологии, прошедшим путь от простого студента до начальника станции. Вот только раковины у него уже не было. Был кохлеарный имплант в ухе, после появления которого звуки мира к нему пришли, а Оки... Оки оставил его.

Когда Виталик впервые ступил на берег моря, он уже не слышал Оки. Операция что-то изменила. Но как операция на слухе могла повлиять на сердце? Почему это произошло? Что случилось с его сердцем, что он перестал слышать своего лучшего друга? Последнее, что сказал ему Оки перед операцией, (а это был долгий разговор, это было целое откровение), Виталик записал себе в ежедневник, как будто чувствовал, что этот разговор – последний:

«Каждый день начинает новую историю, продолжая прежнюю уже наличествующими на полотне красками бытия. Смеяться по поводу потерянного, будь то в боли или в радости, – так же прекрасно, как и подниматься с колен после смертельного удара и продолжать хранить веру в идею, внесённую в твою Душу самим творцом. Приносить плоды миру, эту благодетель, не внося в рамки собственной заслуги, а лишь испытывая радость от возможности каждым новым утром созерцать новое солнце.

Играть словами в бесконечность, потому что в бесконечность мы можем играть только словами, ибо не дано человеческому деянию быть бесконечным. Лишь единицы играли так, но их имена – такая же игра слов, а деяния их – это сама бесконечность. Не потому она предъявлена, что Моцарта звали Моцарт, а Пушкина – Пушкин, а потому, что фигурой увековечения вновь стало слово. И это слово – Метаморфозы».

Из окна сухой мансарды серого от времени дома, что над зелёным оврагом, свесился, как чердачный хлам, трясущийся старикан Брейлинг. Внизу сновали мальчишки. <…>

По ночам, страшась остановки сердца, он ставил у изголовья метроном, чтобы пульсация крови не прекратилась, пока он спит.

На крыльце зашаркали чьи-то шаги, сопровождаемые стуком трости. Не иначе как сюда пожаловал старый Келвин Си Квотермейн, чтобы устроиться в шершавом плетёном кресле и обсудить политику школьного попечительского совета. <…>

Келвин Си Квотермейн опустился на тростниковое сиденье, как негнущийся игрушечный робот, непомерно большой и насквозь ржавый.

Брейлинг хохотнул:

− А ведь я добился своего!

− Надолго ли? – усомнился Квотермейн.

− Чёрт-те что, − вздохнул Брейлинг. – Того и гляди, впихнут нас в коробку из-под сухофруктов да закопают. Одному богу известно, что им взбредёт в голову, этим негодникам.

− Совсем распоясались. Ты только послушай!

Брэдбери, Р. Лето, прощай; [перевод с английского Е. Петровой]. – М: Эксмо, 2022, с. 32-33.

Автор иллюстрации: Ольга Тихонович

Слепой ангел

Автор: Татьяна Кувшинова

– Всем оставаться на местах! Это ограбление!

Лина вздрогнула. И не только от испуга. Она знала, чей это голос. И не могла поверить своим ушам.

Раздался звон стекла, потом скрежет осколков по плитке пола под чьей-то тяжестью.

– Всем лечь мордой в пол! И чтобы ни звука! Кто поднимет голову, получит пулю. Это не шутка! – грубо прозвучал уже другой голос.

Судя по шороху, остальные покупатели стали ложиться. Лина тоже осторожно опустилась на пол, аккуратно пристроив рядом белую трость: если в суматохе сломают, ей будет нелегко вернуться домой.

«Чёрт, сюр какой-то. Это не со мной. Как будто попала во второсортный американский боевик. Такого не может быть. Только не в нашем городе. И угораздило меня именно сегодня зайти в ювелирный. Захотела браслетик на ножку, модница нашлась. Вот теперь лежи лицом в пол в новом платье. Интересно, когда тут в последний раз мыли пол? И что этот тут забыл?» – мысли сталкивались и разлетались, как молекулы газа в броуновском движении.

– Давай-давай, открывай всё, да побыстрее. И без глупостей. Подумай: нужно ли тебе жизнью рисковать за чужое добро, тем более хозяин наверняка страховку за него получит, – поторапливал всхлипывающую продавщицу второй голос. Та отпирала витрины, и дальше слышался звон ссыпаемых украшений.

Когда звук их шагов приблизился к Лине, в нос ударил острый запах смеси мочи и пота. Похоже, продавщица сильно перепугалась, а грабитель изрядно вспотел.

– Эй, время на исходе! Заканчивай! – крикнул от входа снова первый голос, и Лина убедилась: это он.

«Ага, стоит на стрёме, пока второй выгребает украшения», – сделала она вывод. Удивительно, но ей скорее было любопытно, нежели страшно.

Минуту спустя мимо торопливо протопали тяжёлые шаги, звякнул колокольчик на входе, второй голос со смехом крикнул: «Ну, бывайте!» – и дверь захлопнулась. Тут же с другой стороны на пол шмякнулось что-то мягкое и завопило почище самой мощной сирены.

Потом началась суета, беготня, кто-то нажал тревожную кнопку, и к вою продавщицы добавился визг сигнализации. У Лины от этих звуков аж уши заложило. Кто-то помог ей встать, и посадил на стул.

Дальше приехала бригада быстрого реагирования. Всех вывели из помещения и оставили ждать на лавочке следственную группу. Затем криминалист снял отпечатки пальцев, заботливо выдав ей влажную салфетку. Часа через два настала очередь Лины рассказывать следователю все, что она видела.

Да, это было даже забавно: слепая рассказывает следователю, что она видела. Ха! Хотя, как оказалось, услышала она гораздо больше, чем заметили две другие покупательницы и перепуганная продавщица.

– Записывайте: всё произошло довольно быстро, минут пять, не больше. Грабителей было двое. Первый стоял на стрёме у входа. Про него могу только сказать, что голос довольно молодой, не больше двадцати пяти, скорее всего, подтянутая фигура и рост выше среднего. Второй – коренастый, рост средний, тело грузное, любит хорошо покушать и пивка выпить, судя по запаху. Голоса звучали немного приглушенно, думаю, на них были маски, типа резиновых, карнавальных. Второй действовал быстро, направлял продавщицу, такое ощущение, что знал, что где лежит.

– Эк вы незрячая, столько всего заметили, – похвалил следователь. Взял подпись, предупредил, что может позвонить, если потребуется, и отпустил на все четыре стороны.

Лине хотелось поскорее оказаться дома, смыть с себя в душе этот день. А ещё она сильно проголодалась и устала.

«Купила, называется, браслетик на день рождения», – горько усмехнулась она, забираясь в такси. Пешком идти домой не было сил.

***

Выйдя из душа, Лина занырнула в свой любимый мягкий флисовый костюм и потопала на кухню ужинать, а заодно и обедать. Готовила она кстати отменно, чем очень удивляла своих немногочисленных знакомых. «Как это можно приготовить вслепую?» – говорили они, уплетая вкуснейшее жаркое в горшочках или курочку под хрустящей корочкой.

Поставив чайник, Лина вдруг насторожилась: ей послышалось или…? «Или! Ну надо ж быть таким идиотом!» – сверху раздавались шаги. Кто-то, как и она, собирался ужинать.

«Ну и чёрт с ним, коли такой дурак! А я буду есть», – подумала она в сердцах. Но ноги все же понесли её в прихожую.

Поднявшись этажом выше, она несколько раз нажала на звонок. За дверью раздались трели, потом – осторожные шаги. Кто-то явно разглядывал ее в глазок.

– Эй, откройте! Я живу этажом ниже. И вы меня топите! – громко заявила Лина.

Быстро защелкали замки, и дверь распахнулась:

– В смысле топлю? У меня всё сухо.

– А у меня дождь с потолка льёт! Пойдёмте посмотрим, – отрезала Лина и шагнула в квартиру, захлопнув за собой дверь.

И тут же тихим голосом быстро проговорила:

– Ну ты, Серёга, совсем без мозгов? Иди включи телевизор погромче, и поговорим.

– Э-э-э, а как же потоп?

– Нет никакого потопа, давай быстрее.

– Так ты не соседка? – продолжал тупить сосед.

– Соседка, соседка. Знать надо своих соседей. Веди меня в большую комнату и включай телевизор. Я ж не вижу, куда идти.

И только тут он заметил, что она смотрит прямо, а не на него. И смутился:

– Прости, сейчас. Вот, садись, – подвёл её к дивану и включил телевизор.

– А теперь слушай сюда: я сегодня была в ювелирном, который вы с товарищем ограбили.

– Не понимаю, о чём ты.

– Чем дольше не понимаешь, тем хуже для тебя. Почему ты вообще все ещё дома?

– А где мне надо быть?

– Ну уж точно не дома. Ты разве не понимаешь, что тебя ищет сейчас вся полиция? И поверь: они не дураки, найдут.

– Но я ж был в маске!

– И что? Раз я тебя узнала, то и кто-то другой сможет. Кстати, ты сам ходил до этого в магазин, смотреть, где да что?

– Ходил, неделю назад, – упавшим голосом сказал Сергей.

– И что, думаешь, продавцы тебя не вспомнят, а следаки записи с камер не отсмотрят? У тебя максимум сутки, чтобы унести ноги.

– И куда мне? – совсем растерялся парень.

– А что некуда? И кто так ограбление планирует? Ладно, сейчас что-нибудь придумаем. Иди пока собирай вещи, немного, только самое необходимое. И кстати, спецовка у тебя есть?

Через пару минут Лина выходила из квартиры соседа:

– Ладно, убедилась. Ну, значит, трубу прорвало между этажей. Пошла в ЖЭК звонить, – громко сказала она. – Кстати, перед командировкой перекройте краны, чтоб не затопить ненароком, пока вы в отъезде.

И пошла спускаться к себе.

Через несколько минут сосед захлопнул квартиру, клацнул лифт, а потом грохнула дверь подъезда. Лина ловила каждый звук. И тщательно продумывала план.

***

Про своего соседа она знала всё или почти всё. Спасибо советским строителям: слышимость в их доме была отличная. Плюс у неё был тонкий слух, компенсировавший отсутствие зрения.

Лина переехала в эту двушку два года назад, когда погибли её родители и оставаться в отчем доме не было сил. Она сразу поняла, что над ней живут мать и сын, примерно её лет. Они никогда не ругались, наоборот – много смеялись. Она часто слышала, как он играл на гитаре, а мать пела. У той был необыкновенный тембр: низкий, бархатистый, обволакивающий, так что даже ро́ковые песни звучали, как романсы. Лине нравилось её слушать. И хотелось оказаться рядом, подпеть. И погреться от одиночества в этом тёплом доме.

Похоже, оба работали, так как уходили утром, а возвращались вечером. Он приходил чуть раньше и готовил еду, а потом шёл встречать мать.

Гости редко заходили к ним в дом, в основном приходил мужчина, скорее всего, друг матери.

Потом настало время, когда пение прекратилось. Позже сверху стали раздаваться только шаги сына. И однажды, где-то с месяц назад, она услышала его рыдания. Он плакал, как маленький, и только повторял: «За что? За что?»

Больше никто не смеялся, не пел, не играл на гитаре, не готовил. Он приходил домой, ненадолго заходил на кухню, и шаги затихали в его комнате.

Как-то приходил тот мужчина, она слышала, как они сидели на кухне, брякали стаканы. А когда он ушёл, сосед бесновался, кидал мебель, бил посуду и кричал: «Ненавижу тебя! Ненавижу! Почему ты оставила меня одного?»

Как же она его понимала! Она испытала то же самое, когда погибли её родители. Сначала не могла поверить, потом много плакала, дальше ненавидела и винила за то, что они в тот день поехали на эту дурацкую дачу, а после смирилась. Боль никуда не ушла, просто она привыкла с ней жить. И он тоже привыкнет.

Иногда ей хотелось подняться, поддержать его. Но это она про него все знала и почти стала частью их семьи, а он про неё слыхом не слыхивал.

Поэтому она и не поверила своим ушам, когда услышала его голос сегодня в ювелирном. Уж никак он не вязался с образом грабителя.

***

Полчаса спустя в её дверь позвонили. – Кто это? – громко спросила Лина.

– Сантехника вызывали?

Лина открыла дверь и, пропустив "сантехника", быстро её захлопнула.

– Ну, как все прошло?

– Всё окей. Бабка у подъезда меня видела, когда я уходил, уж я постарался: поздоровался, сказал, что уезжаю в командировку на несколько дней, попросил за квартирой приглядеть, а то вон соседей в нашем стояке вроде как топит. Она поторопилась домой.

– Так, хорошо. А обратно?

– Обратно никого не было. К камере я держался спиной и бейсболку натянул поглубже.

– Да, повезло, что у тебя спецовка есть, а то пришлось бы что-то другое придумывать. А так всё логично: потоп, сантехник. Теперь слушай мой план. Сейчас едь на вокзал, переоденься там в обычную одежду и жди меня у пригородных касс. Особо не светись. Я приеду через час. Куплю билеты на электричку. Поедем ко мне на дачу. Поживешь пока там, а потом придумаем что-нибудь. Да, и не забудь телефон выкинуть по пути.

– Хорошо, – сказал он и пошёл в прихожую, но остановился в проеме. – А почему ты мне помогаешь? Я ж даже не знаю твоего имени.

– Ангелина, можно просто Лина. Потому что знаю, что тебе больше некому помочь.

– Ты точно ангел.

Неожиданно он шагнул к ней и обнял. Он оказался немного выше и крепче, чем она себе представляла. От него приятно пахло мужским парфюмом. А ещё в кольце его рук было так уютно, что не хотелось из него выходить.

– Ладно, – отступила она на шаг назад, – тебе пора идти, а мне надо собираться.

***

Пожилой служащий пункта досмотра на вокзале кинулся помогать слепой девушке ставить вещи на ленту. Высокая, стройная, красивая блондинка. Жаль, глаз не видно из-под тёмных модных очков-авиаторов. Если б не белая трость и немного неуверенная походка, и не подумаешь, что она незрячая.

Он поинтересовался, не нужен ли ей сопровождающий сотрудник, она ответила, что её ждут и попросила направить в зал пригородных касс. Он подвёл ее к желтой дорожке и сказал, что ей нужно свернуть налево на первой площадке. Он смотрел ей вслед и по-отечески жалел.

Сергей сразу увидел Лину, как только она вошла. И как он раньше её не замечал, живя в одном подъезде, такую красотку. Он подошёл к ней, взял за руку.

– Нет, лучше я тебя возьму под руку. Иди спокойно и предупреждай, если будут препятствия. Теперь ты – мои глаза. У кассы со мной не стой, чтоб не светиться. И да, держись так, чтоб все подумали, что мы пара.

Спустя несколько минут они уже сидели в электричке. Оба молчали. Лина вспоминала, как иногда, когда отец не мог выбраться с работы, они также ездили на дачу с мамой.

Небольшой участок с уютным домиком в часе езды от города родители купили, когда ей был год, чтобы уезжать туда на лето и создать для неё максимально безопасную среду. С первых листочков и до поздней осени каждые выходные они проводили на даче. Там она чувствовала себя тепло, безопасно и радостно. Она очень любила дачу, пока не погибли родители. А потом… Лина сглотнула, чтобы удержать подступившие слезы.

– Можно спросить? – вырвал её из воспоминаний Серёжа.

– Спрашивай.

– Ты давно… эммм…

– Слепая? Да, с рождения. Я могу различать свет и темноту. И на ярком свете могу видеть темные силуэты.

– И как ты справляешься одна?

– Так же как и ты: научилась. Ну и родители учили.

– А где они сейчас?

– Погибли в автокатастрофе два года назад, – голос дрогнул, и предательские слёзы все же побежали по щекам.

– Прости. Я тоже недавно маму проводил.

– Я знаю, слышала.

И они вновь замолчали, думая каждый о своём.

***

Двери электрички прошуршали и лязгнули, оставив их на перроне. Поезд застучал колёсами, уезжая дальше по маршруту.

– Темно. Куда нам идти? – спросил Сергей.

– Тут недалеко. Сейчас направо, там в конце перрона будет лесенка, от неё дорожка и через пятьсот шагов дачный кооператив. Наша калитка будет пятая справа. За дачей присматривают соседи, я позвонила тёте Вере предупредила, что приеду с женихом. Их калитка перед нашей.

– С женихом? – улыбнулся Сергей.

– Ну а как бы я ей объяснила твоё присутствие?

Тётя Вера оказалась приятной полноватой женщиной за пятьдесят.

– Линочка, девочка моя, как же давно мы не виделись, – кинулась она обниматься. – Проходите, проходите, я вас поджидала, вот ужин приготовила, вы ж с дороги, а у вас там на даче ничего нет.

– Ну что вы, тётя Вера, я бутерброды взяла.

– Вот и вижу, что поди все всухомятку питаешься, совсем тростиночка стала. Давайте мойте руки и к столу. Я Лёне позвонила, он завтра из города поедет, привезёт вам все необходимое. А то много ль на себе притащишь.

– А что, дядя Лёня уехал?

– Да вот, не дают заслуженным отдыхом наслаждаться, время от времени обращаются за помощью. Следователей бывших не бывает. Может, слышали: в городе ювелирный ограбили? Всё ж не каждый день у нас такое происходит.

Сергей вздрогнул. А Лина кивнула, мол, слышали. И перевела разговор на другую тему:

– А вы, тёть Вер, как привыкаете к свободной от работы жизни? Не скучаете?

– Да какое там, скажешь тоже. Посадки, внуки, отдохнуть некогда.

Поужинав, ребята засобирались к себе.

– Я там отопление включила, чтоб прогрелось к вашему приходу.

– Ой, тётя Вера, чтоб я без вас делала. Спасибо! – обняла Лина соседку, а та ей шепнула:

– Хороший, парень, скромный, воспитанный, видный, а на тебя как смотрит. Красивая вы пара. Держись за него, девочка моя.

– Хорошо, – улыбаясь, прошептала Лина.

В домике оказалось тепло и вопреки ожиданиям не пахло затхлостью. Соседи хорошо присматривали за ним. Лина втянула знакомые запахи, и сердце вновь защемило от боли.

– Что ж, располагайся. Нам обоим нужен отдых, денёк выдался не из лёгких.

Коснувшись чуть влажной подушки, Лина сразу провалилась в сон. Ей снилось, как мамины руки обнимают её, гладят по волосам. «Златовласка моя, красавица, принцесса», – говорила мама. Откуда-то издали доносился папин голос: как он что-то напевает, готовя обед. И Лина себя чувствовала так тепло и уютно, как в детстве.

Разбудил её аромат кофе. Выйдя на кухню, она услышала позвякивание ложечки и шипение кофе в турке.

– Привет, Лина! Я тебя разбудил?

– Нет, что ты! Я так здорово выспалась. А тебе как спалось?

– Тревожно. Я тут похозяйничал немного. Давай завтракать. Тебе добавить в кофе сгущёнку?

– О, обожаю кофе со сгущёнкой. Папа так делал. Где ты её взял?

– С собой привёз. Кинул в сумку несколько банок консервов и её тоже захватил.

– А ты хозяйственный, – улыбнулась Лина.

Серёжа завороженно смотрел на неё: какая чудесная улыбка с обаятельными ямочками на щёчках. Невозможно не влюбиться.

Отпив кофе, Лина сказала:

– Ну, теперь поделись, как ты оказался в этом дерьме.

Монолог Сергея получился недолгим. Вскоре после смерти матери к нему пришёл дядя Миша, мамин ухажер. Серёже он никогда не нравился, скользкий какой-то. Наверно, поэтому мать держала с ним дистанцию. Но когда она заболела, он очень выручил: покупал дорогие лекарства, оплачивал обследования, дарил презенты врачам и медсестрам. И парень его невольно зауважал.

А когда мамы не стало, дядя Миша взял на себя все хлопоты и затраты на похороны. Осиротевшему, убитому горем Серёже было бы не справиться без его помощи. Он был очень благодарен Михаилу за это.

В тот вечер, который слышала Лина, дядя Миша пришёл помянуть мать, а потом сказал:

– Серёга, ты порядочный парень, и я уверен, не откажешься мне помочь. Я, конечно, состоятельный человек, но в последние месяцы мои расходы сильно подточили дела, сам понимаешь. В общем, я сейчас либо объявляю себя банкротом и закрываю ювелирный магазин, либо предпринимаю шаги, чтобы удержаться на плаву. И в этом ты-то мне и поможешь.

– Конечно, дядя Миша, всем, чем смогу. Правда денег у меня, сами понимаете, нет.

– Да мне и не нужны твои деньги. Только твоя небольшая услуга.

Дальше он сказал, что нужно инсценировать ограбление его ювелирного магазина, а он за это получит страховку. Ну и, понятно, украшения ему вернутся, он нашёл уже, куда их сбыть. Помощника он тоже подобрал, все необходимое подготовил.

– План был простой, – продолжил Сергей, – мы подъезжаем на машине к ювелирному в «мертвое» время - сразу после обеда. Убеждаемся, что на улице мало людей, надеваем маски, а чтобы не попасть в случайные камеры, скрываем лица за букетами цветов. Заходим в магазин, достаём травматические пистолеты и объявляем, что это ограбление. Дальше я должен был стоять на стрёме, а помощник – забирать украшения. На все про всё у нас было пять минут. Охранника он обещал на это время сплавить, а камеры отключить. Дальше мы должны были сесть в машину. В общем, мы все так и сделали. Помощник меня высадил через несколько кварталов. И все. Он сказал, что это даже преступлением не будет считаться.

– Ха, а ты как маленький и повёлся! Мог перед тем как соглашаться, уголовный кодекс почитать.

– Да я… Мне это даже в голову не пришло. Понимаешь, я чувствовал себя обязанным ему.

– Ну давай посчитаем, сколько тебе будет стоить твоя благодарность. Я, конечно, юрист по гражданским делам, но с УК разберусь, – Лина открыла ноутбук и дала голосовую команду поиска. Вскоре компьютер голосом робота зачитал им статьи 161 о грабеже и 162 о разбое, а также несколько публикаций в СМИ по этой тематике.

Прослушав информацию, Сергей приуныл: просидеть несколько лет в тюрьме, испортить репутацию, потерять работу в его планы не входило.

– Лина, что ж я наделал? Как мне теперь быть? Наверно, нужно пойти в полицию и во всем сознаться.

– В полицию безусловно идти нужно, на сначала надо все продумать и изучить. Мне нужно время. Чёрт, надо ж было тебе так вляпаться!

В этот момент на крылечке раздались чьи-то шаги.

– Тук-тук, хозяева, не помешаю? – дверь отворилась, вошёл пожилой грузный мужчина, напоминавший медведя. – Я вам тут продукты из города привёз, ну и так по мелочи.

– О, дядя Лёня, входите, – поднялась Лина и потянула руки. Тот поставил покупки и загреб Лину в свои ручищи.

– Девонька моя, сколько зим, сколько лет. Совсем про нас, стариков, забыла. Как твои дела? – внимательно посмотрел гость на Лину и Сергея.

– Да всё хорошо. Вот завтракаем. Кофейку?

– Не откажусь, девонька.

– Серёжа, свари, пожалуйста. А мы как раз поговорим. Вас нам сама судьба послала. Мне нужна ваша консультация, Леонид Васильевич.

– Что так официально? По работе?

– Можно и так сказать.

Лина изложила суть дела и закончила:

– Вот теперь думаю, как Сергея из этой ситуации выпутать. Хороший он парень, попал в ловушку по доброте своей.

– Да-а-а, дела, – протянул отставной следователь. – Машина ваша кстати попала в камеры, маршрут её частично удалось восстановить. Да и камеры в ювелирном не были отключены. Я полагаю, Михаил планировал вас с подельником сдать. Иначе ограбление сложно доказать для страховой. И здесь время играет против тебя, парень. Собирайся, поехали в город.

– Леонид Васильевич, – вскочила Лина, – обещайте, что привезете Сергея обратно.

– Сделаю все, что смогу, девонька моя, ты меня знаешь.

Сергей подавленно молчал: ему было стыдно. Перед мамой и перед этой хрупкой незрячей девочкой, которая взяла на себя его защиту.

– Лина, спасибо тебе за всё! – обернулся он.

***

Когда они ушли, Лина обессиленно опустилась на стул. Она не была уверена, что всё сделала верно и что не отдала собственными руками Сергея на заклание. А вдруг в полиции решат все повесить на него: удобно, искать никого не надо и дело можно быстро закрыть. Какие у них есть доказательства против Михаила, кроме слов парня? Эх, надо было лучше подготовиться.

– Линочка, девочка, мой к тебе не заходил? – раздался голос соседки. – А то давно вернуться должен, а всё нет.

– Ой, тётя Вера, заходил. Они с Сергеем в город поехали.

– А что случилось?

И тут Лина не выдержала и разревелась. Она, которая считала себя сильной, самостоятельной, вдруг поняла, как ей одиноко, как сильно она хочет, чтобы Серёжка был рядом и заботился о ней.

В слезах она поведала тёте Вере о событиях последних суток, о том, как слушала жизнь своих соседей и хотела быть её частью, как сопереживала парню, когда тот потерял мать… Пожилая женщина обнимала ее, гладила по голове, как когда-то мама, и молча слушала.

– Ну-ну, моя девочка, всё будет у вас хорошо. Мой Леонид его в беде не бросит, найдёт выход, во всем разберётся, вернёт тебе твоего возлюбленного.

– И вовсе он не… – начала Лина и споткнулась, осознав свои чувства.

– Ничего-ничего, это хорошо, что ты влюбилась, плохо человеку одному на свете жить. Из вас чудесная пара получится, я ж вижу.

Поздно вечером Лина услышала звук подъехавшей машины. Вот хлопнула одна дверца – сердце замерло. А вот и вторая – оно готово было выпрыгнуть из груди. Раздался голос Леонида Васильевича:

– Сегодня тут переночуй, а завтра возвращайся в город. Ты можешь ещё понадобиться для уточнения свидетельских показаний или для опознания.

– Хорошо. Спасибо вам! Даже не знаю, как вас отблагодарить, – ответил Серёжа.

– Не меня благодари, Лину, она – твой ангел-хранитель. И береги её! Теперь ты за неё в ответе.

– Даю слово.

Быстрые шаги вбежали на крыльцо, потом приблизились к ней. Её накрыло волной тепла и знакомого запаха. И вдруг сильные руки подхватили и закружили её.

– Лина, я свободен!

Она обхватила его шею руками и засмеялась. А он поставил её на пол и поцеловал.

– Теперь моя очередь быть твоим ангелом-хранителем.

Автор иллюстрации: Оля Махначева

Тридцать три богатыря, или о больших числах наглядно

Автор статьи: Death Continuum

Интернет пестрит наглядными демонстрациями о том, насколько велико то или иное большое число. Эта публикация – результат некоторого переосмысления своей старой статьи «Измеряя бесконечность. Часть 2: немного конкретики». Речь пойдёт о названиях степеней тысячи. Некоторые из интернет-ассоциаций любовно собраны в этой текстовой компиляции, какие-то из них подобраны мной. Зато в одном месте.

1. Миллион – 10 в 6 степени.

Много это или мало – зависит от системы отсчёта. Если в секундах, то это около 11,5 дней. Миллион горошин можно разместить в большом мешке. Миллион – это количество клеточек на листе миллиметровой бумаги размером метр на метр. Или число песчинок, которые могут поместиться в пригоршне. Также это фееричное, на грани фантастики ускорение смыкания челюстей муравья рода Одонтомахус (с греческого «сражающийся зубами»).

Как видно, само по себе число внушительное, а вот миллион рублей – много ли? Конечно мало! Зависит от ваших потребностей.

2. Миллиард – 10 в 9 степени.

В секундах это около 31,7 лет. Если всех людей планеты поставить в шеренгу и попытаться последовательно пожать руку каждому... Жизни не хватит!

Условный атом водорода, увеличенный в миллиард раз, будет иметь диаметр примерно 10,6 сантиметров. Даже в этом случае сей «атом» мы всё равно не сможем ни увидеть, ни потрогать за всякое: протон по-прежнему будет неразличим невооружённому взгляду, не говоря уже про электрон. А вот миллиард рублей выглядит уже гораздо симпатичнее. Не всем и не каждому, правда.

3. Триллион – 10 в 12 степени.

Хочется опять поиздеваться над физикой поспекулировать над атомом водорода. Подчеркну, что это условная модель, где атом и его составляющие не рассматриваются как квантовомеханические системы с присущими им законами. Если атом увеличить в триллион раз, то он достигнет впечатляющих 106 метров. Диаметр условного протона с учётом его электронного радиуса достигнет 1,662 мм. Триллион в секундах – это уже примерно 31 000 лет (если копнуть прошлое, то триллион секунд назад исчезли последние неандертальцы). Триллион в годах – это срок, по истечению которого в галактиках прекратится звездообразование из-за полного истощения облаков межзвёздного газа, необходимого для образования новых звёзд. Также в триллион оценивается примерное количество звёзд в галактике Туманность Андромеда.

4. Квадриллион – 10 в 15 степени.

Это приблизительное количество клеток (плюс-минус конечно же) в телах десяти человек. Или же это приблизительные запасы глубоководных морских красных глин во всём Мировом океане, выраженные в тоннах. Также одна десятая объёма Марианской впадины, выраженного в кубометрах.

5. Квинтиллион – 10 в 18 степени.

Если этим числом измерить некую площадь в квадратных метрах, то это более, чем в 2 тысячи раз больше вычисленной площади поверхности всей нашей планеты. Квинтиллион километров – диаметр нашей галактики. Если это число интерпретировать иначе, то оно по индийской легенде примерно равно 1/18 от количества зёрен, положенных древнему изобретателю шахмат в качестве награды. С изрядной долей условности квинтиллион можно представить и в секундах – это примерно 31 000 000 000 лет; срок, более чем в два раза больший, чем время от Большого Взрыва до нашей эпохи (тоже в секундах).

6. Секстиллион – 10 в 21 степени.

Это громадное число. Если выражать в единицах массы, то это примерно одна шестая масса Земли в тоннах. Или же это объём Земли в литрах. Секстиллионом также можно выразить количество атомов в 0,02 граммах чистого изотопа углерода-12.

7. Септиллион – 10 в 24 степени.

Это примерно одна шестая массы Земли в килограммах. Если это число выразить в километрах, то оно примерно в десять раз больше, чем расстояние до галактики UDFj-39546284, которая является одной из самых удалённых от нас в наблюдаемой части Вселенной. Галактика UDFj-39546284 удалена от нас на 13,1 миллиарда световых лет (без учёта красного смещения и расстояния, которое преодолела удаляющаяся от нас галактика на момент обнаружения её излучения). Если септиллион рассматривать в прикладном ключе, то это более-менее близко по значению к числу Авогадро (6,022 140 76⋅10²³ моль⁻¹).

8. Октиллион – 10 в 27 степени.

Половина массы Юпитера в килограммах. Если же эту величину рассматривать как меру объёма в кубических метрах, то это число выражает 0,7 или почти три четверти объёма Солнца. А также это температура Вселенной в кельвинах через 10−35 секунд после Большого взрыва.

9. Нониллион – 10 в 30 степени.

Половина массы Солнца в килограммах (да и всей Солнечной системы, чего уж там). Или почти 83 235 масс Земли. Также температура в кельвинах, при которой адронная материя теряет стабильность и становится материей кварковой (температура Хагедорна).

10. Дециллион – 10 в 33 степени.

Это почти одна четвёртая мощности излучения Солнца в одну секунду, взятая в эргах (3,827 х 10 в 33 степени эрг/с или 3,827 х 10 в 26 степени Ватт). На дневную же сторону Земли в единицу времени падает примерно лишь одна миллиардная от всего излучения Солнца. Или же это половина массы Солнца в граммах. Если выразить это число в годах, то это одна десятая минимального срока, являющегося минимально возможным значением периода полураспада протона.

11. Ундециллион – 10 в 36 степени.

Это суммарная мощность излучения в эргах 250 звёзд как наше Солнце в одну секунду. Сравнивать это с мощностью всего накопленного ядерного и термоядерного потенциала за всю нашу историю как-то неприлично. А также это половина срока в годах, за который все нуклоны в наблюдаемой Вселенной распадутся, если за период полураспада протона принять минимальное значение.

12. Додециллион (дуодециллион) – 10 в 39 степени.

Это ежесекундная мощь излучения в эргах 250 000 звёзд, как наше Солнце. Или же одна десятая светимости квазара 3C 273 в ваттах. Полная энергия вспышки барстеров (аккрецирующих нейтронных звёзд) в эргах.

13. Тредециллион (устар. септильон) – 10 в 42 степени.

Это суммарная мощность излучения двух тысяч таких звёзд как Ригель, выраженная в эргах в секунду. Ригель, или Бета Ориона – белый сверхгигант, превосходящий Солнце по размерам в 79 раз, а по светимости в 120 000 раз.

14. Кваттуордециллион – 10 в 45 степени.

Это энергия взрыва гиперновой звезды в джоулях. Гиперновая – взрыв массивной звезды с массой более 80 масс Солнца. Взрыв, который по величине выделяемой энергии превышает мощность вспышки сверхновой более, чем в 10 раз. Или половина массы Сверхскопления галактик Девы, выраженная в килограммах.

15. Квиндециллион (устар. октальон) – 10 в 48 степени.

Это взрыв тысячи гиперновых звёзд в джоулях, или единовременное энерговыделение десяти наиболее мощных квазаров в эргах в секунду. Выражая число в килограммах, это половина массы галактического гиперскопления Рыб-Кита – одной из крупнейших структур в наблюдаемой части Вселенной (1,0 млрд св. лет в длину и 150 млн св. лет в ширину).

16. Седециллион (сексдециллион) – 10 в 51 степени.

Если представить его значение в килограммах, то это масса примерно 2,5 миллиардов ультрамассивных чёрных дыр, таких как ЧД в квазаре SDSS J140821.67+025733.2 в созвездии Девы. Она является самой тяжёлой чёрной дырой в наблюдаемой части Вселенной (196 миллиардов солнечных масс), обогнав бывшего рекордсмена – знаменитую TON 618, достигающую 66 миллиардов солнечных масс.

17. Септемдециллион, септдециллион (устар. нональон) – 10 в 54 степени.

Этой цифрой можно выразить энергию наиболее мощных гамма-всплесков в эргах – одних из самых разрушительных явлений, происходящих в глубинах обозреваемой Вселенной. По сравнению с подобными вспышками меркнет взрыв гиперновой звезды.

К числам, которые пойдут далее, по причине их чудовищности подобрать более-менее удобоваримые ассоциации станет уже крайне сложно. Худо-бедно, но можно.

18. Дуодевигинтиллион (октодециллион) – 10 в 57 степени.

Если бы оно было значением, выражающим некую массу в килограммах, то оно было бы равно массе десяти тысяч таких вселенных как наша (её доступной наблюдаемой части).

19. Ундевигинтиллион (новемдециллион или устар. декальон) – 10 в 60 степени.

Это количество элементарных частиц на тысяче таких звёзд как наше Солнце. А если выразить число в кубических метрах, то это примерно 33 объёма галактик, эквивалентных Большому Магеллановому Облаку.

20. Вигинтиллион – 10 в 63 степени.

Если это число соотнести к возрасту Вселенной, выраженному во времени Планка (метафизические и религиозные теории не в счёт), то оно превышает получившееся значение в 124 раза. Вы можете себе представить что-то, старше нашей Вселенной в 124 раза?

21. Унвигинтиллион, анвигинтиллион (устар. эндекальон) – 10 в 66 степени.

Фраза «седая древность» теряется где-то в бездне эонов, которые тоже не более, чем миг. Это нечто, что старше нашей Вселенной в 124 000 раз. Половина срока в годах, за который чёрная дыра с массой Солнца испарится в процессе излучения Хокинга.

22. Дуовигинтиллион – 10 в 69 степени.

Попробую выразить число в солнечных массах. Это нечто, что тяжелее огромного галактического сверхскопления Великий аттрактор в двадцать седециллионов раз (20 в 52 степени), который в свою очередь тяжелее нашей галактики в диапазоне от тридцати трёх тысяч до ста тысяч раз. Ой…

23. Тревигинтиллион (устар. додекальон) – 10 в 72 степени.

Двадцать септемдециллионов Великих аттракторов... С ума сойти. Так не бывает!!!

24. Кватторвигинтиллион (кваттуорвигинтиллион) – 10 в 75 степени.

Ближайшая аналогия на грани понимания. Для этого понадобится современная космологическая теория возникновения Вселенной, а точнее, один из самых ранних временных промежутков после Большого Взрыва и рождения Вселенной – ближе к концу так называемой Эпохи Великого Объединения (далее – ЭВО), когда плотность вещества в граммах на кубический сантиметр могла достигать таких значений.

25. Квинвигинтиллион – 10 в 78 степени.

Вероятное количество атомов во Вселенной. Оценки на самом деле разнятся. Плюс-минус на порядок.

26. Сексвигинтиллион – 10 в 81 степени.

Это число десятикратно превосходит количество частиц обычной (барионной) материи в наблюдаемой части Вселенной.

27. Септемвигинтиллион (септенвигинтиллион) – 10 в 84 степени.

Количество барионов в десяти тысячах таких вселенных как наша (наблюдаемых частей).

28. Октовигинтиллион – 10 в 87 степени.

Это общее количество элементарных частиц в наблюдаемой части Вселенной с учётом фотонов и нейтрино.

29. Новемвигинтиллион – 10 в 90 степени.

Общее количество частиц в тысяче таких Вселенных, как наша в наблюдаемой её части.

30. Тригинтиллион – 10 в 93 степени.

Если вернуться к параметру «плотность вещества», то это такое значение плотности в граммах на кубический сантиметр, которое превосходит плотность вещества в самом начале ЭВО в 10 раз.

31. Унтригинтиллион (антригинтиллион) – 10 в 96 степени.

Это взрыв тысячи гиперновых звёзд в джоулях... в квадрате. Здесь сложно придумать что-либо ещё. Хотя нет, это одна пятая от планковской плотности (10 в 23 степени солнечных масс, сжатых в пространстве одного атомного ядра; теоретически предельная плотность материи), выраженной в килограммах на кубический метр.

32. Дуотригинтиллион – 10 в 99 степени.

Если выразить это число опять-таки через плотность, то оно в 193 986 раз превосходит значение планковской плотности (примерно 5 в 93 степени грамм на кубический сантиметр), какую имело "вещество" в планковсую эпоху, предстоящую ЭВО. Теоретически, это нереально.

33. Гугол (десять дуотригинтиллионов) – 10 в 100 степени.

Какие-либо внятные ассоциации с этим числом отсутствуют. Однако у астрофизиков есть мнение, что потребуется примерно столько лет, чтобы исчезли все чёрные дыры в умирающей Вселенной. Сроки на самом деле вариабельны: если грубо округлять, процесс исчезновения чёрных дыр может затянуться на срок в пару миллионов раз больший.

Такие дела.

Келвин Си Квотермейн был таким же длинным и напыщенным, как его имя.

Он не ходил, а шествовал.

Не смотрел, а созерцал.

Не разговаривал, а выстреливал суждения, беспощадно поражая любую близкую мишень.

Он изрекал и вещал, никого никогда не хвалил и всех поливал презрением.

В данный момент он изучал микробов сквозь линзы своих очков в тонкой золотой оправе. Микробами, подлежащими уничтожению, были мальчишки. В особенности один.

− Гадёныши! Брейлинга прикончили! А теперь за мной охотятся!

Дородная сестра милосердия удерживала его поперёк живота, как деревянного индейца из табачной лавки, пока доктор Либер накладывал гипс.

− Господи! Какой же я болван! Ведь Брейлинг упомянул метроном. Боже мой!

Велосипед ему не поможет! Меня и адской машиной не возьмёшь, вот так-то!

Брэдбери, Р. Лето, прощай; [перевод с английского Е. Петровой]. – М: Эксмо, 2022, с. 61-62.

Автор иллюстрации: Ольга Тихонович

Лабиринт

Автор: Margaret Ruan

В последний день Хирон и Маира сидели на высоком склоне. Позади них в лучах заката купались деревянные дома их села. Друзья держались за руки и молчаливо провожали рыжий клубок солнца за горизонт. В огненном небе темнели верхушки елей. Они стояли высоким забором сразу за стенами лабиринта.

─ Говорят, перед смертью не надышишься, ─ прервала тишину Маира. Её голос даже не дрогнул, в зелёных глазах отражался закатный огонь. Хирон понимал, она сказала это про него.

─ У меня нет выбора, ─ парень произнёс эти слова тихо, без яркого энтузиазма, в отличие от подруги. Он окинул взглядом бесконечные пути лабиринта, думая, какие тайны тот скрывает.

─ У тебя всегда есть выбор. Хирон, ты можешь и не идти, я выиграю и позабочусь и о тебе, и о твоей матери. Вы же мне как семья, я не брошу вас, ─ девушка смотрела на друга очень серьёзно. Нахмурив брови и поджав губы, она сверлила его взглядом. Лёгкий ветерок колыхал пару выбившихся прядей из хвоста. Бледное лицо приобрело розоватый оттенок в лучах солнца. Хирон смотрел на неё, понимая, что возможно, это их последний тихий день. Последний вечер вместе. Он старался запомнить каждую деталь её лица, мимические морщинки у губ и глаз, родинку на тонкой шее. Тепло тонких пальцев. Спроси кто-либо его потом, какой Маира была в тот вечер, и он без колебаний ответил бы: красивой и живой.

─ Нет, я пойду. Это моя мама, мой выбор, я не хочу перекладывать ответственность на тебя, ─ он вновь посмотрел на небо. Лучи солнца стали багряно-красными, как спелые ягоды волчьей отравы. А редкие шлейфы облаков окрасились в нежно-розовый цвет. Они часто встречали закаты вместе. Но сегодняшний был самым красивым, по мнению Хирона. Маира тяжело вздохнула и подставила лицо вечернему ветру.

─ Сейчас я чувствую себя живой, ─ прошептала девушка, ─ словно бы впервые дышу полной грудью. Словно всю свою жизнь я тонула в болоте и наконец-то выбралась. Ухватилась за спасительный корень дерева.

─ Главное, чтобы корень не был гнилым, ─ прервал её юноша.

─ Даже если он гнилой, он всё равно моё спасение. Хирон, это мой шанс на жизнь, и я его не брошу. Но и не вижу смысла рисковать нам двоим, ─ она чуть сильнее сжала руку друга.

─ Как и я. Ты, видимо, не веришь в меня, как и моя мать. Никто в меня не верит, ─ юноша поднялся с земли и отряхнул штаны, ─ пойдём, я хотел бы попрощаться с матушкой.

Маира поднялась следом, тоже отряхиваясь. Сегодня она была одета в старое и грубое платье для работы. В их деревне все девушки носили такие. Трава кололась под босыми ногами Маиры, но та не обращала на это внимание, лишь поспешно шла за другом.

─ Хирон, я верю в тебя. Но мне надо сделать это самой, иначе я ничего им не докажу, ─ она дышала всё тяжелее, и парень замедлил шаг.

─ Прости, ─ он взглянул на подругу сверху вниз, разница в росте теперь была больше. Нельзя было сказать, что он к ней не привык. Привык, но скучал по временам, когда они оба были одного роста, и зелёные глаза Маиры всегда вровень смотрели на него. Теперь же её взгляд был устремлен в будущее. Она больше не была девочкой, что дрожа держалась за его руку во время грозы. Она стала девушкой - грозой. Словно в доказательство этих мыслей из-за поворота появился Веласк, сын старейшины деревни и их самый злейший враг. Его ехидная улыбка растянулась, стоило ему заметить друзей.

─ Так-так, ─ упирая руки в бока, произнёс парень, одет он, конечно, был в лучшую рубашку, с узором из цветов, ─ что, последнее свидание себе устроили, голубки? ─ насмешка в его тёмных глазах была очевидна. Но Хирон даже бровью не повёл, зато Маира тут же обозлилась и кинулась на защиту.

─ А сам-то? Опять бегал за папой хвостиком, потому что боялся завтрашнего дня? ─ Девушка смотрела на юношу с неприкрытой злобой. Хирон мог поклясться, что если бы у неё был нож, она бы им воспользовалась, против сына старейшины. И плевать ей было на все последствия, как и всегда, впрочем. Маира часто дралась с парнями. Ещё чаще выступала в словесные перепалки. Лицо Веласка побагровело, стало такого же тёмного оттенка, что и его волосы. Он стиснул кулаки, поджал и без того тонкие губы, и чуть ли не плюясь, ответил ей:

─ Зато у меня хотя бы есть отец и мать, а ты лишь беспризорная шавка, которая завтра станет жертвой на моем пути к магии.

─ Скорее это ты станешь жертвой, ─ усмехнулась она. Ни капли дрожи, ни сомнения в её фразе не было. И Хирон отчасти завидовал Маире в этой уверенности. Понимая, что девушку словами ему не одолеть, Веласк замахнулся на неё кулаком. Но Маире было не привыкать, она моментально уклонилась, и кулак обидчика влетел в плечо Хирона. Парень поморщился от боли, но устоял на месте. Лишь сделал шаг в сторону, чтобы черноволосый юноша упал на землю. Веласк чуть ли не взвыл от обиды, его чёрные штаны и белая рубашка были испачканы. Он не думая дёрнул Хирона за ногу. Падать было неприятно, всё же Хирон был парнем долговязым, пусть и не слишком сильным. От удара головой о землю у него заплясали звёздочки перед глазами. Сын старейшины уже успел подняться и усмехнуться, на худощавом лице проступил лёгкий румянец, очерчивая веснушки.

─ Слабак, в лабиринте ты быстро умрёшь, и твоя девчонка тебя не спасёт, ─ ядовитые слова больно обжигали сердце юноши, но он ничего не отвечал. Понимал, что всё это бессмысленно уже. Завтра. Их судьба решится завтра, так что можно и подождать.

Не получив реакции, Веласк молча ушел. Маира помогла другу подняться, пряди её грязно - пшеничных волос совсем выбились из хвоста. Голова у Хирона кружилась, и девушка не отпускала его до самого дома. Она вела его осторожно, закинув его руку на свои хрупкие плечи.

─ Вот и как ты завтра будешь спасаться в лабиринте? ─ спросила она, прихрамывая.

─ Буду бегать быстрее, ─ пошутил друг, и девушка рассмеялась. Её смех мёдом обволакивал сердце парня.

─ Дурак ты. Я за тебя переживаю. Говорят, в лабиринте полно чудовищ. Людей убивают ещё на входе. А тел никто не видел, потому что лабиринт все забирает в жертву. Ты становишься пищей для магии не только душевно, но и физически. И вот оно тебе надо? ─ Маира упорно старалась поддержать парня, но Хирон пытался подругу не напрягать.

─ А тебе? ─ тихо спросил он. ─ Тебе это надо?

─ Надо, ─ твёрдо ответила она, ─ я хочу доказать, что девушки тоже умеют многое. Утру нос этим соплякам!

─ Как и пять лет назад, ты полна энтузиазма, но Маир. Глупо умирать из-за такого, ─ Хирон отпустил девушку, продолжая идти самостоятельно. На это подруга лишь фыркнула.

─ Я не умру. А вот ты вполне можешь. Знаешь, последнее время я старалась изучить всё связанное с лабиринтом. Говорят, что было когда-то и два победителя, но это лишь слухи, ─ она потупила взгляд и стала перебирать пальцами.

─ Если до конца дойдем вместе, то я уступлю, ─ спокойно произнёс Хирон.

─ Нет, лучше просто не ходи, ─ взмолилась подруга, в ее глазах Хирон видел отчаяние. Если бы он только ее послушал.

─ Но я обещал тебе быть рядом. Я буду, ─ небо темнело над их головами, и Маире только и осталось, что смириться с решением друга. У дома они попрощались.

─ И не забудь сумку, что мы собирали, ─ строго напомнила она, уходя к себе домой.

В доме было темно да натоплено так, что дышать нечем. В спальне матери догорала одинокая свеча. Хирон прошёл сразу туда, где женщина лежала на кровати, вышивая что-то на боярской ткани. Сразу было ясно, что старейшина принёс ей заказы, несмотря на её болезнь и усталость. Она выглядела плохо, её кожа напоминала больше бумагу свитков в храме, нежели кожу человека. Тёмные волосы сосульками свисали по бокам, под глазами синяки, словно впадины глазниц. Любой бы понял, что она находится на грани жизни и смерти. Хворь брала свое. Но женщина не сдавалась, чтобы не обременять сына раньше времени, она шила день и ночь, чтобы заработать монет. Хирон мечтал вылечить мать. Он знал, что маги на многое способны. Но как же мало этих магов и как дороги их услуги.

─ Матушка, ─ юноша осторожно присел на край кровати.

─ А? Хирон, сынок, ты уже пришёл, я так рада, ─ она постаралась улыбнуться, но его давно нельзя было обмануть этой вымученной улыбкой. Нет. Хирон не верил ей.

─ Как твоё самочувствие сегодня, матушка? ─ наклоняясь и целуя холодный лоб, спросил он. Облизав губы, парень ощутил солёный привкус на языке.

─ Всё хорошо, вот, работаю понемногу. Так что ты не переживай, справимся, ─ женщина положила руку на ладонь сына. Хирон почувствовал холод её тонких пальцев, они казались корнями увядшего дерева. Такие же дряблые, с выступающими синими венами. Она надеялась, что сын не совершит ошибок, как её брат. Что не пойдёт в лабиринт на испытание, и не станет чудовищем. Но руки её были связаны, остановить его она, увы, не могла. Юноша заправил прядь чёрных волос за ухо матери.

─ Я всё равно попробую, матушка. Это шанс, который я не должен упускать.

─ Но мы ведь можем обойтись без этого. Хирон! Прошу! Умоляю, не надо. Не иди в лабиринт. Мы и без магии хорошо проживём, ─ женщина схватила сына за запястье и сильно сжала. Её речь показалась ему безумной. В тёмных глазах плескалась тревога, которую он не мог развеять. Он обнял хрупкое тело матери, утешающе гладя по спине. Женщина обняла сына в ответ, понимая, что теряет его навсегда. В её голове роились мысли о том, как удержать его дома. Но ни одна не казалась ей выполнимой.

─ Позволь сегодня поспать с тобой, мам, ─ его сердце дрожало от каждого её выдоха. Хирон хотел лишь одного: вылечить мать. Хотел найти средства, силы, возможности. Но здесь, среди деревянных домов, леса и людей, что его ненавидят, путей спасения не было. Он это понимал, обнимал родную мать сильнее, молясь о своей победе.

─ Конечно, спи, ─ прошептала она, гладя его по голове. Она не могла отказать в столь мелкой просьбе. Ночь наступала на пятки убегающим кошкам. Шумела листва за окном. Давно потушенная свеча остыла. Но женщина всё ещё гладила голову повзрослевшего дитя, не веря, что тот уйдёт. Она понимала, что как и тридцать лет назад не смогла примириться с изменениями в родном брате, так и не сможет принять их в сыне. Если бы она только могла ему всё рассказать. Но закон был сильнее неё.

Утро наступило слишком рано. Хирон до последнего лежал рядом с мамой, запоминая её лицо. Она спала очень крепко. Он ушёл тихо, не разбудив. Взял свою дряхлую и потертую сумку, закинув её на плечо. Надел свою лучшую обувь. Знал, что придётся бегать. Проверил, на месте ли нож и спички. И вышел из дома прочь. За воротами оглянулся: дом окрашивали тёплые лучи солнца, в окнах дребезжал рассвет. За старым покосившимся забором просыпались цветы. С травы падали капли росы, а лёгкий туман нежно обнимал родной дом. Его сердце сжалось от боли.

─ Я скоро вернусь, мам, ─ прошептал он и направился ко входу в лабиринт.

На поляне перед входом сидели люди. Найти Маиру не составило большого труда, она была ближе всех к пьедесталу, с которого старейшина обычно зачитывал речь.

─ Маир, давно ты тут? ─ юноша сел рядом с подругой на землю, которая отдавала ночной прохладой и влагой.

─ Нет, но сцепиться с этим вот, ─ она кивнула в сторону сына старейшины, ─ успела.

Веласк стоял перед своим отцом и совершенно не слушал его. Он смотрел лишь на свои ноги. Но когда отвечал, поднимал голову и не отводил взгляд. В его взгляде было невероятно много решимости. Хирон знал, о чём шёл разговор. Старейшина, скорее всего, опять говорил, что Веласк должен стать самым первым, лучшим, единственным. Парень прижимал к себе сумку. Сегодня победить должен он, либо подруга, но никто более.

─ Не дрейфь, ─ Маира пихнула его локтем в бок. Болюче так толкнула, что юноша невольно сделал шаг в сторону. Благо на поляне их было не так много. Человек пятнадцать от силы, и Хирон никого не задел. Девушка тихо посмеялась над ним. Она оделась не как обычно, в платье, а в большие для неё штаны. Подвязав их на верёвку. По цвету штаны напоминали болото. Также на ней была мужская рубашка, а рядом лежала сумка с вещами.

Старейшина поднялся на пьедестал и разговоры вокруг смолкли. Взгляды людей устремились на него. Детей почти не было, лишь пара сироток, что из-за отчаяния решили пройти лабиринт, как только дошли до возрастного порога. Когда-то среди таких же оборванцев стояла Маира. Тогда Хирон выдёрнул её из толпы и держал, пока вход в лабиринт не закрыли. Тогда он дал ей обещание, что она давно забыла. Но он помнил. Помнил, что обещал ей быть в следующий раз рядом. С того времени прошло пять лет, и вот он тут.

Увы, этих десятилеток никто не останавливает. Хирон отворачивается от них, стараясь не запоминать лиц. Он не должен помнить их лиц, ведь все умрут там, в лабиринте.

─ Дети мои, в столь важный день я не могу подобрать слов. Сегодня вы навсегда прощаетесь с этим миром, с детством. И вступаете во взрослую жизнь. На пути к ней лежат препятствия. Но знайте, даже если вы проиграете, ваша жертва не будет напрасной. Вы наше будущее, вы наша надежда. Эти врата открывают вам путь к славе, так получите же её. Да прибудет с вами сила Фольтайма, ─ слова старейшины разносились над головами детей, словно гром. Это судьба, что они выбрали. Теперь пути назад нет, только вперёд, в лабиринт, на верную смерть с расчётом на удачу. Во взгляде пожилого мужчины не было и капли сострадания или жалости. Лишь холодное, как дождь, безразличие. Хирон не выдержал взгляда серых глаз старейшины и отвернулся, глядя на других молодых людей. Но все вокруг смотрели на ворота, ожидая долгожданного старта. Маира схватила его за руку.

─ Не отставай от меня, ─ прошептала она, напрягаясь всем телом, взгляд её тоже был устремлен на железные врата. Они со скрипом разошлись, и дети сорвались с места первыми. Но подруга осталась стоять.

─ Жди, нам не нужно быть первыми.

Веласк пробежал мимо, задев Маиру плечом.

─ Что струсили, голубки, ─ бросил он обидные слова, не останавливаясь. Маира не стала реагировать, она продолжала пристально смотреть на вход и то, как скрываются там подростки.

─ Идём, ─ коротко скомандовала она через пару минут. Хирон послушно пошёл за ней.

Стены лабиринта вблизи оказались ещё выше. Они ветвились почти до самого неба. Проходя через ворота, Хирон задрал голову вверх и чуть не упал.

─ Лучше смотри под ноги, ─ бросила подруга, ступая не менее осторожно. Земля под ногами была рыхлая, из неё торчали бугорки корней. Юноша последовал совету подруги и стал озираться меньше. Тем более смотреть-то особо и не на что: лишь ветви кустов, плотная зелёная листва и бесконечное число поворотов.

─ Его точно можно пройти? ─ осторожно спросил Хирон, следуя за Маирой.

─ Да, надо только держаться определённого направления, ─ сосредоточено ответила девушка, доставая раскладной нож. Не долго думая Маира замахнулась тонкой рукой и оставила на ветвях порез. Но тот словно по волшебству затянулся.

─ Ни отметин поставить, ни путь прорезать. Ладно, пойдём на ощупь, ─ и она последовала дальше, не отрывая руки от стены лабиринта.

─ А почему на ощупь? ─ спросил Хирон, ведя рукой по противоположной стене, но ответ нашел его раньше, чем девушка смогла что-то сказать. Рука резко провалилась в пустоту, и юноша не сдержал ругательства. Там, где он видел стену лабиринта, на деле ничего не ощущалось.

─ Нашёл! ─ радостно воскликнула подруга и нырнула в иллюзорную листву. Хирон не успел опомниться, как она уже тянула его за собой. Здесь было намного темнее, чем в основном лабиринте. Листва уже не столь успокаивающая и зелёная. Теперь она чёрная, дорога под ногами была полностью из корней деревьев.

─ Где мы? ─ Хирон со страхом оглядывался, а вот Маира наоборот, чуть ли не светилась счастьем. В зелёных глазах играл огонёк азарта.

─ В настоящем лабиринте, ─ ответила девушка, осторожно шагая вперёд, ─ вчера подслушала советы старейшины, он полночи своему сыну об этом рассказывал. То, куда мы вошли, обычный лабиринт из которого нет выхода, там глупые и не хитрые со временем умрут от голода и станут жертвами. Но это, ─ она обвела дорогу рукой, ─ это настоящий лабиринт. Здесь нас ждёт магия.

Девушка счастливо улыбнулась, она словно маленький ребёнок, что получил новую игрушку. Подруга шагала вперёд, временами дергая листья, корни, словно ища другие секреты этого места. Секреты не нашлись, ни спустя час блужданий, ни спустя два.

─ Филиус его бы побрал, ─ ругнулась девушка и опустилась, уставшая, на землю. Хирон опустился рядом, ноги неприятно болели, и тело давило от усталости, но выдохшимся он себя ещё не ощущал. Достав флягу с водой и сделав пару глотков, он предложил ее Маире. Жидкость приятно холодила горло и разгоняла туман в голове. Подруга тоже жадно припала к горлышку фляги. Небо над их головами было серое - понять точно, сколько прошло времени и в каком направлении они двигаются, не получалось. Хирон встал и протянул руку Маире, но та отмахнулась.

─ Мне надо ещё немного посидеть, подумать, ─ она уткнулась лицом в руки и потерла его. Словно так её могла посетить гениальная идея.

─ Маир, ─ тихо позвал Хирон.

─ Всё должно было быть не так, я думала, мы справимся. Я справлюсь. Но что, если лабиринт уже отверг нас? Что, если мы уже жертвы, ─ тихо произнесла девушка.

─ Я так не думаю, ─ Хирон присел перед ней на корточки. Темнело, и на фоне листвы разглядеть силуэт девушки становилось всё сложнее, ─ мы справимся. Пара часов пустяки. Возможно, всё только впереди, вставай и пойдём.

Он поднялся и вновь протянул ей руку. Маира схватилась за неё, но встать не получилось. Пока она сидела, корни лабиринта опутали её туловище.

─ Да что ж это такое, ─ девушка пыталась отодрать их, но они лишь сильнее сжимали её тело. Хирон бросил сумку на землю и достал из неё нож. Руки тряслись от страха за подругу. Сердце колотилось всё быстрее, он уже и не слышал, что Маира ему говорила. Он резал ветви и корни. Но толку ноль, они восстанавливались быстрее. Хирон в панике кинул нож и попытался отодрать ветви руками. Он не мог позволить девушке вот так умереть.

─ Огонь, ─ наконец-то дошел до него крик подруги. Он снова схватился за сумку, но проклятый коробок спичек никак не попадался. Под руку лезло всё, кроме него. Фляга с водой, обед, бинты, наконец-то он схватил коробок спичек. Чуть ли не рассыпал его, но зажег у самых корней, едва не подпалив подруге волосы. Ветви ослабли с лёгким шуршанием, уползли, как змеи.

─Спасибо, ─ вздыхая полной грудью прошептала девушка. ─ А вот свечи, я и не взяла, ─ договорила она поднявшись на ноги.

─ Нам нельзя останавливаться, ─ Хирон бросил догорающую спичку, ─ они хватают тех, кто не шевелится. Нам нужно идти дальше.

Он подобрал пожитки с земли и закинул их в сумку. Девушка следовала за ним по пятам. Маира была бледна, молчалива и явно напугана.

─ Думаешь, многие в это попались? ─ спустя какое-то время спросила она. Шли они почти на ощупь, в кромешной тьме. Время в лабиринте явно текло иначе, Хирон быстро об этом догадался.

─ Думаю, да, но теперь мы знаем, как большинство исчезло. Пока что это ещё не самое страшное, у нас есть спички, но вот развести костёр тут не из чего. Так бы мы могли отдохнуть, ─ он крепко сжал руку подруги. Всего мгновение назад он мог потерять её навсегда. Но они пока были живы. Пока. Во тьме ступать приходилось медленно, спотыкаясь почти на каждом шагу. Каждое прикосновение мерещилось Хирону нападением. Словно листья лабиринта окутывали его ноги, руки и съедали заживо. Во тьме воображение подкидывало страшные образы, и вот ему уже казалось, что за поворотом слышны чавкающие звуки. Он смело свернул и замер от ужаса. Ему не мерещилось. Он не видел толком очертания чудовища, но отчётливо заметил большие жёлтые глаза с узким зрачком. Нечто явно обедало, но теперь встало на задние лапы, издавая громкое рычание. Маира сжала его руку сильнее, а затем толкнула назад, доставая нож.

─ Беги, ─ закричала она, припадая всем телом к стене лабиринта, готовясь атаковать чудовище. Хирон понял её план и сорвался с места. Он бежал, спотыкаясь, обдирая руки до крови при падениях. Ссадины жгли, но все это пустяки по сравнению с тем, что за ним гналось нечто довольно большое и громоздкое. Каждый шаг чудовища отзывался вибраций по земле. Хирон надеялся, что план подруги сработал, и скоро нечто упадёт от раны в боку. Но оно не падало, а юноша уже с трудом дышал. Врезавшись на повороте в стену, он с ужасом обернулся. Лёгкие горели огнём, сумка ударила по ноге, и парень схватился за неё. Мысль об спичках проскочила где-то на задворках сознания, но Хирон поймал её и достал их, при этом роняя сумку. Трясущимися руками он чиркнул по коробку, слыша дыхание чудовища на своих руках. Пламени спички не хватило, чтобы его осветить, но оказалось достаточно, чтобы то замерло. Зрачки чудовища расширились, и он остановился, как змея перед дудочником. У чудовища были массивные лапы с когтями, горбатое туловище с яркими полосами на тёмной шкуре, вытянутая морда с широкой пастью. В ней находилось несчетное количество клыков, уши у него были мелкие и заостренные. Пламя погасло и нечто зарычало. Хирон зажег ещё спичку, пытаясь понять, что же ему делать. Стоять на месте долго нельзя. Бежать с огнём не выйдет. Что произошло с Маир, ему не известно. Он зажег ещё одну спичку, понимая, что выхода нет. Он проиграл.

В голове всплыл образ матери перед уходом. Её хрупкое тело, чёрные волосы, раскиданные на подушке. Лучи солнца, пробивающиеся сквозь мутные окна. Он почувствовал знакомый запах еловых ветвей, тёплого дерева и хлопка, такой же аромат всегда окружал его дома. Хирон уцепился за этот образ и почувствовал, как в груди разгорается пожар. Это чувство наполнило всё его тело. Словно он сам спичка, что сейчас загорится. Юноша смотрел на огонь, который казался чем-то родным, продолжением его собственного тела. Он видит, как огонёк приближается к его пальцам, ласково обнимает кончики и охватывает разом всю его руку. В испуге парень потряс ей, забыв о чудовище, но огонь не погас. Стены лабиринта, корни под его ногами шипели, двигались, расползались. А монстр теперь неотрывно следил за рукой парня. Хирон подумал, что неплохо было бы сжечь эту живую громадину, и огненный змей перебросился на чудовище. Громкий рёв разнёсся повсюду и оглушил парня. Юноша зажал уши, с ужасом смотря, как монстр сгорал в пламени. Он стал пятиться от чудовища всё дальше и дальше, пока снова не сорвался на бег.

«Я убил его, я управлял огнём, я пробудил магию, я убил его», ─ эти мысли по кругу вертелись в голове. Хирон продолжал удаляться, пока крик чудовища не смолк. Но даже так страх не отпустил сердце парня. Он боялся, что огонь вернётся и за ним тоже, что ценой жизни будет его смерть. В беспокойстве он оглянулся назад, но там была лишь тишина.

«Интересно, Маира спаслась?» ─ задумался парень, осторожно шагая вперёд, идти обратно ему было страшно. Холодный воздух щипал щеки. Пар клубами валил изо рта, парень потирал собственные плечи.

Лабиринт с каждым поворотом менялся. Листья вокруг переливались в иной цвет, где-то стены расступались, показывая скрытый проход. Хирон потерял счёт времени, бредя в темноте. Он шёл вперёд медленно, ведя рукой по живой изгороди туннеля, надеясь найти выход. Мечтая, чтобы всё это закончилось. Периодически он натыкался на странные подвески, но разглядеть их возможности не было. Ноги болели от усталости, дышать получалось с трудом, но он продолжал идти. Тьма становилась гуще, холод острее. Неожиданно из-за очередного поворота выскочил человек и уронил его на спину.

─ Всё же одна крыска да пробралась сюда, ─ услышал парень знакомый голос, ─ неужели ты не мог просто тихо сдохнуть, вместе со своей подругой? Стать просто жертвенной овцой так сложно? ─ Веласк склонился так близко, что Хирон видел озлобленность в глубине его глаз. С парня капала грязь, а может, кровь, разобрать не выходило. Воняло тухлятиной, железом и землёй. Хирон не хотел думать, через что прошёл парень. Он просто толкнул того посильнее, освобождаясь от цепких липких рук.

─ Отец обещал, что будет легко, представляешь, старый дурак, никогда через это не проходивший, давал мне советы, ─ парень безумно засмеялся, хватаясь за голову, Хирон заметил блеск металла в его руках. Он отполз подальше, совсем не узнавая соперника. А Веласк продолжал смеяться.

─ Не подходите ко мне, ─ парень резко замахал ножом словно на него кто-то нападал. Хирон порадовался, что остался на земле, а то бы мог угодить под нож, ─ не подходите. Я стану магом. Только я этого достоин, я! ─ юноша кричал, пока липкая грязь стекала по нему. Казалось, он и сам стал этой грязью. Ветви лабиринта змеями медленно ползли в его направлении, опутывали его не спеша, игнорируя при этом Хирона. Они тянули Веласка к стенам лабиринта, тянули, пока не поглотили его полностью.

«Лабиринт поглощает людей, изменяет, сводит с ума… Возможно, я тоже уже не человек», ─ промелькнула мысль в голове юноши. Он схватил клинок с земли, тот, что обронил Веласк и побежал вперёд.

«Выход, надо найти выход отсюда», ─ осознание этого стучало в голове юноши. Он бежал вперёд, словно за ним снова гнался монстр. Он не останавливался, хотя ноги болели и сил почти не было. Не останавливался, даже чувствуя, как лёгкие обжигает боль. Листья лабиринта хлестали по рукам. Стены его сжимались.

Он петлял из поворота в поворот, окончательно теряясь в паутине дорог. Ориентиры давно были потеряны. Лишь когда страх в сердце немного сошёл на нет, он сбавил темп и пошёл пешком. «Я умру тут. Я умру, как и Веласк. Меня поглотят стены лабиринта. Нет, я не должен останавливаться. Не должен. Надо идти. Идти вперёд. Понять бы только куда и зачем я иду?» ─ размышлял парень, глубоко дыша и восстанавливая силы. Каждый шаг казался невероятно сложным. Ноги налились свинцом и тонули в земле. Только услышав хлюпающие звуки он понял, что увяз по колено. Взглянув вниз, Хирон понял, что дорога стала болотом, его засасывало вниз. Но сил бороться уже не было.

«Значит, роль жертвенной овцы и правда моя», ─ Хирон позволил себе расслабиться и погрузиться в мягкую жижу без сопротивлений. Тело стало лёгким, почти невесомым. Юноша наконец-то мог отдохнуть. Он закрыл глаза.

«Надеюсь, Маире повезло больше», ─ подумал он, ощущая холодную жижу у своего подбородка. Парень даже не стал глубоко вдыхать, он ощущал, как жидкость забивает ноздри, наполняет горло тиной и плесенью. Грудь сдавливало от боли.

«Вот и всё», ─ мелькнула его последняя мысль. И тут он увидел образ подруги, что бежала по полю. Маленькая девочка с зелёными глазами смеялась. Как давно он не видел этой светлой улыбки. Как давно он был в неё влюблен, но что теперь вспоминать те времена? Нет больше той малышки, нет маминого пирога и горького чая. Нет больше счастливой жизни в лучах солнца. Его сердце сжалось от боли.

«Я не могу сдаться», ─ подумал он, ощущая, как тело наливается лавой. Забурлила кровь в венах, и словно невидимая лестница выстроились перед ним. Он ухватился за надежду спасения и стал выкарабкиваться. Каждое движение давалось с невероятным трудом. Болото не отпускало, тянуло вниз, надеясь забрать себе, но Хирон не сдавался. Хватаясь за комья земли, огрызки корней он вытягивал себя наверх, пока не смог вздохнуть полной грудью. Клинок, увы, остался внизу. Отплевываясь и кашляя тиной, парень пополз вперёд. Он не останавливался ни на секунду. Корни лабиринта с шипением уступали ему дорогу. Грязь слезла почти целиком, и он смог встать. Сердце стучало всё сильнее. Он шёл вперёд, сжимая руки в кулаки. Шёл из последних сил.

«Я не сдамся. Я дойду, верну нам ту счастливую жизнь. Найду Маиру и убью даже бога, если понадобится. Но не сдамся», ─ крутилось у него в голове. И каждый шаг становился все легче. ─ "Я уничтожу всё на своём пути".

Хирон твёрдо шёл вперёд, а лабиринт снова менялся. На ветвях появлялось всё больше и больше амулетов, камней и осколков с чужеродными для него символами. Были даже мелкие кости, но он не замечал, пока во тьме, за новым поворотом, не прорезался свет.

«Конец», ─ понадеялся он и побежал вперёд. Тёплый оранжево-жёлтый свет танцевал на стенах лабиринта, отбрасывая отблески и тени. Парень бежал вперёд, пока не достиг в тупике источника света. Одинокая керосиновая лампа стояла на деревянном столе - на нем были разбросаны заточки, ножи и кинжалы. А по другую сторону стола, тихо шурша, старуха в чёрном балахоне сметала кости в угол. Она ворчала себе под нос, одним своим видом наводя ужас. Хирон сначала даже не поверил своим глазам. Разве мог кто-то жить здесь, в лабиринте? Но вот она перед ним, доказывала обратное.

─ Простите, ─ осторожно позвал юноша. Старуха обернулась, в глубоких морщинах спрятались старые глаза цвета осени, губы, словно тонкий ручей. Её внешность ещё отдавала нотками былой молодой красоты, и тем же наводила страх.

─ Ещё один пожаловал, ну раз пришел, то спрашивай, ─ заворчала она. Хирон сначала замялся, подумал было, что и вовсе в другой реальности оказался, потому решил проверить.

─ Я, кажется, заблудился, не поможете мне? Не знаю, где я и какое время сейчас.

─ До полуночи осталось треть круга, ─ ответила старуха, ─ ты в лабиринте Тахилын Хонь. С момента открытия врат ещё и суток не минуло.

─ Откуда вы столько всего знаете? ─ юноша расслабился, получив вполне удовлетворяющий ответ.

─ Хранителям испытаний положено такое знать, ─ она отложила метлу и направилась к шкафу со склянками, что раньше был не замечен Хироном.

─ Значит, я прошёл лабиринт? Это конец? ─ в надежде спросил он.

─ Нет, это лишь очередное испытание, ─ спокойно заметила она, выливая черную смоль прямо себе под ноги. Субстанция зашевелилась и стала разрастаться. Чёрные нити растягивались по земле, собираясь в тень старухи.

─ Что это? ─ в ужасе спросил юноша, отступая.

─ То, что заберет у тебя страх, тебе, ─ и она почти ткнула в парня своим дряблыми пальцем, ─ не хватает решимости. Ты действуешь в последний момент, а мне это не нравится. Из пятнадцати человек, что вошли сегодня, в живых осталось лишь двое. Но я слишком стара, чтобы бегать за вами и уничтожать вас. Сами разберётесь, кому достанется магия, ─ и она махнула рукой. Тёмные нити в мгновение ока окутали руки Хирона. Парень пытался их вытащить, но ничего не выходило. Он отчётливо ощущал, как его сердце крошат на осколки, переставляют их и складывают новое. Совершенно иное сердце, которое бьётся сильнее, бьётся быстрее. Мысли о том, что он должен выбраться, исчезли. Казалось, теперь он должен остаться, должен сражаться.

─ Иди и закончи, нынче жертвоприношения стали слишком долгими, ─ лампа погасла, старуха пропала, словно её и не было. Остался лишь давно знакомый кинжал, Хирон подобрал его с земли и зашагал вперёд. Твёрдо уверенный в том, куда идёт. Он не знал, откуда в нем эта уверенность. Просто шёл, не останавливаясь, не чувствуя больше сомнений и усталости.

Он шёл вперёд, готовый победить, поэтому, когда очередной поворот привёл его к магическому артефакту, он даже растерялся. Огромный кристалл возвышался посреди большой поляны в полном одиночестве. Он напоминал сосуд, в котором плескалась жидкость. Переливалась ярко-розовым и фиолетовым светом, освещая всё вокруг. Хирон точно знал: это то, что ему нужно, это сделает его магом. На противоположной стороне поляны он заметил Маиру. Девушка выглядела уставшей, озлобленной и потрепанной. Но даже так он был рад её видеть живой и невредимой. Хирон хотел отступить, дать шанс подруге, но его тело само двинулась к кристаллу.

─ Подлец! ─ послышался крик девушки. Маира рванул к нему наперерез. Но, опережая её, ринулись корни лабиринта, выскочив из-под земли. Змеями они обвязали руки и ноги парня. Девушка врезалась в него со всей силы. Ноги заскользили по мокрой траве и Хирон упал.

─ Подлец, ─ повторила девушка чуть ли не плача. ─ Ты не вернулся за мной.

─ Прости, ─ прошептал Хирон. Он был счастлив видеть её живой. Корни деревьев замерли, удерживая его на земле.

─ И это все? ─ она криво усмехнулась, смотря ему в глаза. На ранее милом и светлом лице была грязь и царапины.

─ Иди, забирай магию, ты заслужила, ─ прошептал Хирон, сжимая кулаки. Всё его естество было против. Он ощущал, как руки стремятся сомкнуться на шее девушки и корни деревьев не остановили бы его. Но он сдерживал себя.

─ Нам изначально не надо было идти вместе, ─ Маира продолжила плакать, солёные капли обжигали его кожу. ─ Ты же понимаешь, что застрянешь здесь? Станешь либо чудовищем, либо жертвой. Зачем ты вообще пошёл?

─ Я должен был спасти мать, ─ ответил Хирон, понимая, что давно потерял эту цель. Теперь он не против был и остаться здесь. Он ощущал, что желание завладеть магией бьётся в нем, но не ради матери, а ради силы. И эту силу он хотел пустить на месть и убийство.

─ Из-за твоей гордыни мы теперь в таком положении. Если бы ты верил в меня. Если бы ты согласился жить под моим покровительством. Я же обещала, что позабочусь о тебе и твоей матери!

─ Ты и позаботишься о ней, ─ уверенно произнёс Хирон.

─ Да как я ей в глаза смотреть буду, зная, что ты умер здесь? Что я позволила умереть тебе здесь! ─ она ударила его кулаком в плечо, но Хирон не ощутил боли, лишь сожаление о своём решении. Он посильнее сжал рукоять ножа. У Маиры был такой же. У неё было всё то же, что и у него. Мама, кров, еда, одежда, оружие, жизнь. Они долго жили, деля все счастье на двоих, все беды на двоих. Словно брат и сестра, у них были только они и мама. Он так сильно хотел стать для неё всем, а теперь пытается не убить. Не поддаться искушению. Хирон потерял смысл в той обычной жизни, о которой мечтал.

─ Но кто-то же должен, ─ тихо сказал Хирон, всё тело казалось ему ватой. Он устал, сильно устал. Ему хотелось покоя и тишины. Хотелось закончить всё это.

─ Да, ─ Маира ударила кинжалом резко. Хирон отчётливо ощутил её гнев, когда девушка занесла клинок. Он вырвал руки из пут заслоняя лицо руками. Кинжал вошел в ладонь, пробивая её насквозь. Сердце забилось быстрее, кровь словно закипела. Хирон почувствовал жар в теле. Тот же что и при встрече с чудовищем. Он не смог его удержать. Брызги крови загорелись на руках девушки. Она с криком отползает от него.

─ Чудовище! Ты чудовище! ─ закричала она.

Хирон больше не может сдерживаться, он тянется к ней, но вместо рук поднимается кровь и тонкими огненными паутинками хватает Маиру за руки. Бледную кожу девушки прожигают огненные путы. Пламя быстро пожирает её плоть. Девичий крик тонет в треске и шипении огня. Утихает вместе с огнём, не оставив после себя ничего, кроме пепла. Хирон с ужасом смотрит на то место, где стояла подруга, и не чувствует ровным счётом ничего. Он не хотел её убивать, что-то внутри него само защитило его. Боль в руке пульсирует, напоминая о предательстве Маиры. Но ему уже всё равно, словно сердце сгорело вместе с ней. Он медленно подошел к кристаллу, положил на него руку и закрыл глаза. Чувствуя, как энергия вливается в него, словно в пустой кувшин. Теперь он ощущал её. Он живой.

Кристалл рассыпается на дождь из мелких осколков, и перед Хироном появляются врата лабиринта. Когда они открываются, юноша выходит на знакомую, но так давно позабытую поляну. Место, откуда всё началось, не изменилось. Только теперь здесь пусто. Лишь старейшина встречает его озлобленным взглядом. Старик подходит к нему неспешно и, положив руку на плечо, говорит:

─ Ты молодец, иди домой, отдохни. Завтра ты отправишься в город. Я надеюсь, ты прославишь нашу деревню.

Хирон ничего не отвечает. Ему не хочется говорить. Не хочется просить прощения. Он просто хочет отдохнуть. Закрыть глаза и уснуть. Потому он полностью игнорирует тихие всхлипы старика за спиной.

Знакомые тропы кажутся чужими. Страха, и правда, больше нет. Он не ощущает волнения или трепета. Ничего. Но знает, что сражался не зря. Что дома его обнимет мать. Их старенький домик кажется Хирону замком. Внутри всё так же натоплено, жарко и сухо, пахнет воском и елью. Мама шьёт при одинокой свече.

─ Матушка, ─ зовёт юноша осторожно, но всё же пугает женщину. Она не кидается к нему в объятия. Не улыбается и не плачет от счастья. В её глазах ужас. Живой неподдельный страх, словно не сын перед ней вовсе, а некое чудовище из глубин ада.

─ Матушка, я справился, ─ говорит Хирон, в надежде, что та его похвалит.

─ Какой ценной? ─ молвит женщина. ─ Какой же жестокой ценой. Лучше бы ты умер там.

Хирон отступает, не веря своим ушам. Слова матери ранят глубже ножа, воткнутого в руку. Единственная надежда и цель рассыпается перед ним. Земля уходит из-под ног. Он знает: мать права. Он стал магом ценой жизни всех тех детей, что вошли. Но разве он не заслужил это? Разве он не заслужил награду за все испытания?

Он смотрит на неё, пытаясь понять, но ничего не выходит. И в итоге уходит мыться. Горячая вода в бане смывает всю боль. Рука оказывается, затянулась и Хирон чувствует себя чудовищем. Теперь он ничем не отличается от пут лабиринта - ни ранить, ни разрезать. Когда юноша возвращается, то сумка с его вещами уже собрана, а мать стоит у порога.

─ Вот, ─ она протягивает листок, на котором кривыми буквами написан адрес и имя, ─ дядя о тебе позаботится.

─ Мама, ─ начинает было Хирон, но женщина его перебивает.

─ Нет. Нет у меня больше сына. Уходи, забыв сюда дорогу. Я не приму в своём доме чудовище.

Хирона обижают ее жестокие слова, но перечить матери он не хочет. Послушно берет вещи и уходит. В этот раз не оборачиваясь. В этот раз без сомнений.

Автор иллюстрации: Оля Махначева

Я – свой

Автор: Fenix Antureas

Егор Большаков возвращался домой из супермаркета, зябко кутаясь в дутую куртку. Он натянул на шапку капюшон и застегнул доверху молнию – но мороз всё равно злобно покусывал за щёки, нос и подбородок. «Дурацкая зима», – думал парень, пряча глаза от прохожих. Как хорошо, что темно, и они его почти не видят. На улицу не хотелось высовываться ни на миг. Куда там – единственным желанием было завернуться в одеяло, словно в кокон, и вовсе не вставать с кровати… Телефон снова зазвонил – Егор не стал вытаскивать его из кармана: аккумулятор сразу отвалится на таком-то морозе. Неужели Маша? Она, конечно, классная… но чтобы мечтать о каких-либо отношениях с нею, помимо деловых, надо быть не в себе. Маша – всего лишь коллега с работы, не больше. И смотрит на него ровно так же, как на офисную мебель. Обзвонить коллег. Принести стул. Отксерить документы. Никакой разницы. Небось, опять приглашают на свой «весёлый» корпоратив. Егор терпеть не мог подобные мероприятия, он ведь уже сказал…

Радостные хлопотливые прохожие сновали туда и сюда, заставляя чувствовать себя неловко. Да чтоб все провалились. Дурацкие праздники. Скорей бы добраться до дома, подняться на свой девятый этаж, открыть тамбур, войти в квартиру… Устроиться в постели с ноутбуком, нацепить наушники и рубиться до опупения в «Старик». Как хорошо в квартире, где никого нет. Даже кошки. Егор никогда не понимал тех, кто заводит дома назойливых животных, а тем более – детей. Баба – вот это ещё куда ни шло, но тогда уж лучше просто на вечер… Ещё начнёт крутить нервы мужику. Они ведь всякие бывают… стервы.

Егор успел только раздеться и сыпануть в миску чипсов – опять звонок.

— Алло, – раздражённо ответил он, сморкнувшись в тряпку между делом.

Свет включать Большаков не любил и обыкновенно проводил длинные зимние вечера в потёмках, уставившись в горящий экран того или иного гаджета. Вот и сейчас все мысли его сосредоточились на любимом ноутбуке…

— Егор! – звонко затрещал девичий голосок в аппарате, зажатом между ухом и плечом. – Приходи завтра в пять вечера на новогодние посиделки! Винишко будет, закусочки! Галя обещала салатик принести.

Большаков измученно вздохнул, швырнув миску с чипсами на сбитую постель.

— Да ну нафиг, – бросил он в трубку.

— Нельзя же все праздники просидеть в своей норе! – нарочито бодро тараторила девушка. – Вот ты что собираешься завтра вечером делать? Наверное, даже не поедешь никуда.

— Маша, я собираюсь гамать. И это моё дело, как провести выходные.

— Ты выбиваешься из коллектива!

— Я интроверт.

Маша классная. В плане фигурки, личика, волос – всё при ней. Но иногда она по-настоящему бесит. Какой толк ему «сливаться с коллективом»? Это всё равно невозможно. Никто из них на него даже и не посмотрит. Он среди них чужой. Везде чужой. Единственный его друг – ноут.

— К тому же, я болею, – выплюнул Егор последний аргумент.

— Что, совсем расклеился? Температура?

— Горло, – буркнул он, – и голова чугунная.

— Мог бы и прийти, если температуры нет…

Большаков бросил трубку и наконец-то завернулся в благословенное одеяло. «Почему только красивые девушки сплошь бестактные стервы?» – подумал он, надевая большие наушники. Он совершенно не верил в личную заинтересованность Маши в его персоне. На прошлом новогоднем корпоративе активисты пытались организовать какие-то убогие конкурсы, что-то типа «принеси сырое яйцо в ложке», «отсоси пиво из банки через крошечную дырочку», «проползи у коллеги в стойке между ног»… После таких унижений никто больше не хочет приходить – вот Машку и запрягли зазывалой. Подумать только: даже больного человека готовы затащить в свои сети! И заразы не боятся! Оборзели в край.

Насчёт болезни, кстати, Большаков не врал. Прицепилась какая-то зараза, и вот уже с неделю он просыпался по утрам с дерущим, обложенным горлом и забитым носом, обнимался с раковиной, пытаясь вытолкнуть из себя противную, загустевшую за ночь слизь. Вроде ничего особенного, простуда – а никак не отлипнет. Уж лучше б с температурой поваляться пару дней, чем такая тягомотина. Головная боль тоже стала постоянным спутником новогодних праздников Егора, и он то и дело закидывался парацетамолом.

Еле вытащил себя в магазин. Постарался накупить побольше, чтоб не выходить несколько дней. «Отлежусь дома в тепле, наверняка пройдёт, – думал он. – Должно пройти. А то на улице чёртов дубак… “Сидишь в своей норе”. Вечно они так говорят. А что, не имею права? Это моя квартира. Мой дом! Он как бы создан для того, чтоб в нём “сидеть”. Глупые людишки. Пытаются прыгнуть выше своего носа. Что-то друг другу доказать, придумать какой-то иллюзорный смысл. Чтоб им наконец угомониться!»

Егор допил кофе и поднялся, чтобы дойти до «отдельного кабинетика». Там его встретило, помимо вожделенного белого друга, переполненное ведро с мусором. «Ну вот ещё…»

Пришлось хозяину «норы» всё-таки высунуться на пять обоссанных метров вонючего подъезда наружу. Он преодолел несколько ступенек и откинул крышку мусоропровода. Пахло и впрямь тошнотворно. Но к обыкновенному амбре мочевины и сигарет сейчас примешивалось нечто… трудноописуемое. То ли плесень, то ли гниль… Непостижимым образом этот аромат содержал в себе словно бы нотки цветка: и неприятные, и до омерзения сладкие. «Выбрасывают всякую дрянь», – подумал Егор, натянув ворот футболки на нос, и вывалил-таки мусор.

Затвор брякнул железом – и вдруг, точно в ответ на громкие звуки, в недрах труб зародилось проворное, звонкое царапанье. «Цоп-цоп-цоп-цоп…» Егор мог поклясться: звук был такой, будто кто-то крохотный, да не один, а множество, быстро-быстро карабкается, цепляясь коготками за шероховатости ржавого металла. Сердце заколотилось, адреналин подступил к горлу, ударил жаром в мозг, и, отшатнувшись, Егор кинулся бежать к спасительной квартире.

«Боже… Боже… Это крысы», – подумал он, глотая ртом воздух. Наконец-то в безопасности. Ну конечно, крысы. Кто там ещё может быть? Отвратительные существа. Роются в гниющих отбросах, поглощают их, размножаются, разносят инфекцию… Егор был уверен, что дело в крысах… но почему-то испытал колоссальное облегчение за запертой дверью. Ему мнилось, иррационально, будто какие-то неведомые твари, вырвавшись из мусоропровода, вот-вот взмыли бы в воздух, заполнив его сотнями мельтешащих, когтистых тел, и растерзали бы всякого, кто имел несчастье оказаться в этот момент в подъезде… «Воображение разыгралось», – логически вывел Егор Большаков.

Успокоив дыхание, принюхался. Тошнотворный запах гнилого цветка проникал и в квартиру, пусть не в такой яркой степени.

Дурацкая работа. Дурацкие людишки. Дурацкая болезнь.

Ещё один день. На термометре опять завис дубак. Чёрта с два Егор сунулся бы на улицу. Слизи в горле как будто бы сделалось больше, и он стал чаще обниматься с раковиной, пытаясь прокашляться. Вонь неизменно преследовала, и казалось, она исходит от его же мокроты. Или это квартира пропитывается ею? Плесень, что ли, выросла в стенах? Открыть окно? Да на улице минус тридцатник! Нет уж, больному лучше отсидеться в тепле… Родные стены всяко согревают. А другие празднуют, блин. На самом деле Большаков даже завидовал их весёлому единству, простодушной радости… Такому, как он, подобное недоступно. Они точно в параллельном мире, в сказочке для взрослых живут.

Егор с колотящимся сердцем вскочил на постели. Нутро отдалось спазматической болью, так что аж слёзы брызнули. «Что ещё за чёрт?!» Но удивляться своему состоянию оказалось некогда. Потому что, обернувшись, он увидел прямо рядом с собой…

Хотел закричать от ужаса – но голос, на удачу, пропал, и Егор, отшатнувшись, хлопнулся на пол. Отпрянул к противоположной стене. Горло его на миг стянуло судорогой, так что дух перехватило. «Это что ещё за… чудище?!» – успела мелькнуть в сонном мозгу ошалевшая мысль, прежде чем он всё-таки умудрился с трудом втянуть в лёгкие порцию затхлого, сладковато-вонючего воздуха. Тело его сперва колотилось в припадке дрожи, но, насытившись драгоценным газом, постепенно утихло, вместе с приступом страха. Большаков умиротворённо смотрел на своё смятое ложе. И на фигуру того, что в нём всё ещё покоилось.

«Да что со мной, это ж Машка, – дошло до него, наконец. – Привидится же… спросонья. Просто у неё такая резинка в волосах… с перьями. Красные и жёлтые, нелепые такие перья. Что только девки не носят. А мне с какого-то перепугу показалось, будто они из неё растут». В памяти всплыли образы прошедшего вечера, словно тизеры от фильма… Слишком приторно, чтобы быть правдой? Но вот ведь она, Машенька, сладкая, прямо перед ним. В его кровати. Значит, он всё-таки это сделал.

Явился вчера на тот несчастный корпоратив. Нашёл в себе силы, и, как оказалось, не зря. Пил противное кисло-сладкое пойло… похожее на этот вездесущий, преследующий его в последние дни гнилостный запах. Все там пили. Кто ж знал, что Машка на него действительно запала. По крайней мере, в пьяном виде. Они целовались, и губы её, такие обветренные и сухие, никак не хотели становиться нежнее. И, тем не менее, столь сладких поцелуев Егор не помнил за свою жизнь. Эта Машка – просто космос! Приехали к нему. Она вообще оказалась той ещё сучкой в постели. Страстная какая! Исцарапала ему всю спину, словно гарпия. А вот момента «икс» Егор как будто и не помнил… Всё обрывками, да ещё самое интересное выпало из сознания. Проклятущее пойло.

Егор закинул руку за голову и нащупал на спине вздувшиеся свежие шрамы. От прикосновений они всё ещё неслабо болели. «Ни фига себе… Такое разве бывает? Она женщина вообще или фурия?!» Нет, надо сделать несколько глубоких вдохов и успокоиться. Почему же не бывает? Всё бывает. Ну попалась ему любительница жёстких ласк – зато красивая. Другие о такой только мечтают! Не бросать же клёвую тёлку из-за пары царапин. Он попытался встать, и на этот раз острой болью пронзило живот. Егор даже застонал, схватившись за больную область. Живот оказался заметно раздутым. «Да что со мной такое?! А, ну понятно. Не надо было заливать в себя что попало. Чем я там закусывал хоть?.. Бутерброды со шпротами… или что-то ещё? Во блин, всю память отшибло! Небось, нажрался, как свинья, теперь гастрит даёт о себе знать».

Егор предпочёл не размышлять больше о том, что стало причиной, чувствуя себя, точно его каток переехал. «Надо бы хоть чаю выпить с таблеткой обезболивающего». В голове гудело. Он пообнимался с раковиной: теперь каждый кашлевый толчок отдавался в больном животе, заставляя сжимать его рукой. Комки густой, противной на вкус слизи провоцировали рвотные позывы. Очень хотелось выпить горячего. «Вот же угораздило так разболеться. Как только Машка не побрезговала? Ещё заразится теперь».

Он вернулся в комнату с чашкой чаю, аромат которого хоть немного перебивал ставший вездесущим запах гнилого цветка. Сделал осторожный глоток, поставил напиток на письменный стол, обернулся снова к кровати… Должно быть, он слишком громко брякнул чашкой. Машка вскочила, выпучила на него спросонья глаза, стыдливо прикрыв своё симпатичное обнажённое тело руками. И чего испугалась, глупая? Тоже, видать, память с похмелья отшибло. Егор задорно подмигнул девушке, и та вмиг разомлела. Склонила набок голову и улыбнулась в ответ до ушей. «Ишь, ты, какая… Одна такая в целом свете! Ни за что бы не подумал, что такая есть». Егор осознавал, что влюбился. Влюбился беспамятно и бесповоротно! Ещё бы – среди полчищ чужих встретить вдруг… СВОЮ. Что-то было в ней… помимо симпатичной фигурки. Он и сам не помнил, что именно, осталось лишь в сердце чутьё: тёплое, тонкое, невыразимое.

И надо ж такому случиться: в этот самый момент, когда он только собирался заговорить с любимой девушкой, вдруг зазвонили в дверь! «Да вы что, издеваетесь?! Кого это принесло? Газовики? Соседи? Перепись населения?!» Большаков с ходу открыл, намереваясь послать поскорее нежданных гостей… и оторопел. На пороге стояла… Маша. Его Маша.

— Егор, привет. Не разбудила?

Он стоял, точно каменный, лишь глаза обалдело бегали туда и обратно, будто где-то в облике «тамбура» скрывалась разгадка.

— Решила зайти, вот, проведать, раз на корпоратив ты не пришёл. Может, лекарства какие нужны? – продолжала тем временем Маша. – Ты чего? Плохо, что ли? На тебе лица нет! Ты хоть ночью спал? Фу-у, а чем это так воняет?

— М… Маша… – промямлил Егор и бросился вглубь квартиры.

— Эй!

Под ногой хрустнуло крупное жёлто-алое перо. Егор не думал пока о том, как объяснит обеим Машам появление двойника, как выяснит, кто же из них – настоящая Маша…

И не пришлось. В комнате никого не осталось. Лишь несколько перьев напоминали о гостье, посетившей скромную каморку затворника этой ночью. Куда же она подевалась? В окно, что ли, выскочила? Но оно закрыто… Выходит, приснилось?! Откуда тогда перья, точь-в-точь такие, что украшали её длинные тёмно-русые волосы? Ничего, откуда они могли бы насыпаться, он никогда не держал в квартире. Егор залез на кровать, поднял перо. Поднёс к лицу, понюхал и, скривившись, брезгливо отбросил. На пальцах остались оранжевые частицы, как будто микроскопические чешуйки, и этот мерзкий, сладковато-гнилостный запах… Он приобрёл новые оттенки на этих странных, ни на что не похожих перьях.

Мария Золотарёва запустила руку в свою сумочку, достала телефон и, не вынимая его до конца, беглым взглядом проглядела экран. «Ну позвони же!»

— Опять соцсети проверяешь? – с укоризной спросила мать, сидевшая напротив за столиком кафе. – Потерянное вы поколение… Только в гаджеты и глядите. Может, стоит уже сосредоточиться на реальном мире?

— Ну ма-а-ам…

— Хорошо, скажу сразу: мне внуков когда вообще ждать? – женщина улыбнулась шутя, а Маша вдруг вспыхнула, поперхнулась горячим напитком.

Прокашлялась, отёрла влажной салфеткой пятна, соскочившие на свитер. А потом, придя в себя, тепло взглянула в ответ.

— Молода ещё для внуков.

Они поболтали о том, о сём. Работа, распродажи, курсы, которых мама опять нахватала в интернете. Торопится жить. Всё успеть… Ещё замечания дочери делает, про гаджеты – а сама… Маша застегнула шубу и вышла под густой снегопад. Подставила лицо белым хлопьям, прищурив глаза, посмотрела на мельтешение искорок в свете фонаря. Словно звёзды целым потоком сыпались с небес. А ведь на самом деле звёзды – не искорки, а огромные солнца. Чужие, далёкие, непостижимые человеческим рассудком. Егор так и не позвонил. А ведь обещал, она лишь взяв это обещание, смогла его оставить. Такой же непостижимый, как звёзды… О чём он думал все эти дни? Потом закрутилось: мама, сестра. Маша каждый Новый год привыкла встречать с семьёй, и хотя на сердце так и скребли кошки после той странной встречи с Егором, не решилась изменить традиции.

И всё же, кое-что ещё поселилось на душе у девушки в эти зимние праздники. Кто-то… дорогой. Маша и сама не понимала, что нашла в вечно недовольном одиночке. Угрюмый, молчаливый, сутулый. И не красавчик вроде совсем… Чем же он ей приглянулся? Может, милыми усиками, напомнившими подсознанию девушки отца? Может, не менее милой привычкой ставить кружку из-под кофе в холодильник? Или этим потерянным взглядом исподлобья?

В тот день Егор показался ей по-настоящему больным, а эта вонь из его квартиры... Да уж. Она, конечно, догадывалась, что холостяцкая халупа не будет сиять чистотой, но чтобы настолько! На первый взгляд непонятно, что там воняло – наверное, плесень в стенах? Гниющего мусора она вроде бы и не заметила.

Так или иначе, отметив Новый год, Маша твёрдо решила вернуться в вонючую берлогу. Только укрепилась компанией сестры. Какой-то суеверный страх нагонял на неё дрожь, и девушке не хотелось ехать одной. Прошла неделя, и она боялась того, во что могла превратиться злосчастная квартира и сам её обитатель. Нет, это не плесень. И то, чем болел Егор – явно не простуда. Тёмные мешки под его ввалившимися глазами. Отёки на лице, на пальцах. Странные тёмные пятна на теле. Говорят, больные и умирающие люди могут странно пахнуть. Был ли то запах… смерти? Разложения, гниющей плоти в его квартире. Глупо, но тревога никак не покидала. Она просто обязана была проверить, убедиться, что это не более чем бредовые фантазии, а виной всему какая-нибудь завалившаяся под диван куриная ножка.

Кто это был в ту роковую ночь? Егору казалось, он видел её снова за тёмным зимним окном… Чудо, блин, в перьях. Это ведь никакая не Маша с работы. Он снова и снова вспоминал ту ночь, и каждый раз по-разному. Поцелуи любимой девушки… почему они были такими сухими? Почему прикосновения её рук оставляли на его теле царапины, порезы? Может, виной всему маникюр, длинные накладные ногти? Девушки любят выпендриться… Нет, она не девушка. Что-то иное… Почему он не мог перестать её ждать? Ну почему она не приходит? Ведь наблюдает, он чувствовал!

Егор открыл на ноутбуке браузер и набрал в строке поиска: «суккуб». Он слышал о таких мифических существах: являются к мужчине под видом красавицы, соблазняют и высасывают из несчастного душу. Результаты поиска никакой наводки не дали, просто способ убить время. «Да что такое?..» Он протёр пододеяльником клавиатуру: опять намокла от грязного пота, который постоянно стекал с его пальцев. Вроде высокой температуры и нет – а тело сделалось дряблым, опухшим и влажным. Высасывают жизнь… Похоже, так и есть.

Проклятая болезнь всё не отпускала, день ото дня делаясь сильнее. Егору не хотелось никуда выходить, движения давались с трудом. Противная зловонная слизь скапливалась в горле, бурлила и выливалась наружу. Каждый раз доползать до раковины было лень, Егор сидел, привычно закутавшись в кокон одеяла, и старался не обращать внимания на дурно пахнущие грязные пятна, покрывшие постельное бельё. Временами засыпал, просыпался, не чувствуя течения времени. В сознании иногда пробуждалась мысль о том, что с ним происходит нечто ненормальное – но мозг как будто размяк, реальность сузилась до одной крохотной точки, а прежние установки разумного человека деформировались, исказились, точно под гипнозом. Не приходило в голову ни вызвать врача, ни позвать на помощь – он только думал, что в своей квартире безопасней. «Стены греют», и эта бредовая идея стала для него маниакальной. Точно параноик, он боялся сунуться наружу. Ещё больше боялся, чем прежде. Почти перестал замечать сгустившуюся тошнотворную вонь.

Мелькнула звёздочка за окном. Егор подорвался, приник к холодному стеклу. Взор устремился к затянутому тучами небу. На термометре опять минус тридцать… «Где же ты… Маша?» Только звёзды подмигивали далёкими, холодными огнями. «Почему я вижу звёзды сквозь тучи? Может, и она пришла оттуда?..» В голове разливалась тупая боль, в животе что-то трепыхалось, словно вместо него был аквариум с живыми рыбами. Нет, не с рыбами, а с громадной рыбиной. Она больно ударяла о стенки, заставляя Егора стонать. Он провёл рукой по стеклу, и грязно-кровавая дорожка запачкала прозрачную поверхность. Съехал по стене и уселся на пол. Сердце колотилось в груди, из горла вырвался хриплый кашель и, задыхаясь, он выплюнул кровавую слизь.

Сознание вдруг прояснилось, словно бы сквозь плотные тучи пробился луч тусклого света. «Что со мной происходит? Что происходит со мной и с этой проклятой квартирой?! Это ненормально, здесь нет ничего нормального, чёрт побери!» У него больше не было еды, за прошедшую неделю он сожрал всё, что было в квартире, включая комнатные цветы и насекомых. Похоже, что однажды, услышав мяуканье за входной дверью, он распахнул её, затащил домой кота… и тоже съел! Сырого. С шерстью. При воспоминании об этом Егора передёрнуло. «Что я вообще тут делаю? Что со мной стало?!»

Он поднялся, с великим трудом добрёл до прихожей. Кадры с пожиранием кота обрывками всплывали в памяти, искажались, пропадали и снова всплывали, точно сознание исходило рябью. Он ел его прямо здесь, на половике в прихожей… Да нет, что за бред, то был не кот, просто копчёная курица. И вкус был похожий на курицу, приятный… Откуда она взялась? Да курьер принёс, наверное. Да и если б был кот, от него должен был остаться хотя бы скелет! Ничего не было. Только мягкий ворсистый ковёр…

Нет, с ковром тоже что-то не так. «Откуда исходит эта вонь? От меня? От плесени? Почему пол такой мягкий?» Он отшвырнул в сторону ковёр и принялся скоблить пальцами дерево паркета. Больно. Пальцы как будто расслаивались – но боль оказалась почему-то не такой сильной, как должна по идее быть… Древесина паркета легко крошилась, сгнила она, что ли? Сквозь щепки прорастали как будто гифы гриба, или стебельки мха… Зелёного, пурпурного, оранжевого. «Что это?! Что это такое?» Егор поднялся. Принюхался. Запах гнилостной сладости исходил отовсюду. Он прислонился лицом к стене, и его снова вытошнило тягучей слизью. Откашлялся, выпрямился и заскользил дрожащими пальцами по обоям: под ними прощупывалась неровность. Даже сочился еле заметный свет!

В нетерпении Егор принялся рвать обветшалое бумажное покрытие. Задыхаясь, дрожа в каком-то истерическом припадке, он освобождал от обоев огромный, светящийся оранжевый цветок. Или не цветок? Коралл? Что это вообще такое?! Егор хрипло закричал, отшатнулся, ударился спиной о противоположную стену прихожей. Упал. Коралл слегка шевелил мясистыми ярко-оранжевыми «лепестками». Из центра его вылетело облачко оранжевой пыли… Или пыльцы? Или спор? «Откуда это в моей квартире?!» Облачко повисело и растаяло – одновременно с паническими импульсами в нервной системе Егора. В стенах что-то торопливо процокало, звук пронёсся сотней крохотных упругих щелчков по прихожей и через пару секунд растворился в тиши.

Взгляд из-под полузакрытых опухших бровей сделался безразличным, уголки губ, потрескавшихся и сочащихся кровью, слегка приподнялись. «Подумаешь… Ничего такого, просто плесень выросла». Отдышавшись минуту и собравшись с силами, Егор кое-как дополз до кровати с тем, чтобы вновь устроиться в любимом гнёздышке. Его более ничто не волновало.

Вставать в постели больше не хотелось даже пытаться. Даже голод как будто пропал, боль в заживо разрушающемся теле ослабла ещё больше, Егор почти её не ощущал. Нервы гасли, в них истощался ток. Сердце всё ещё билось, отзвук пульсации ощущался в груди и в висках. Невероятно распухший живот давил, точно внутри него был камень, и этот тяжёлый сгусток время от времени шевелился! «Я умираю?» – иногда всплывала в голове мысль, но даже она не приносила тревоги. Будто он смутно предчувствовал, что там, за гранью, будет лучше, чем здесь… «Маша… Маша, где ты?»

Почему-то он продолжал вспоминать ту ночь, когда переспал с коллегой… или с таинственным существом в её обличии. С неё ведь всё и началось… Или раньше? Бесспорно, он что-то ощущал и прежде: этот запах, сперва казавшийся запахом гниющего мусора. Эти странные царапающие звуки из труб.

Внезапное присутствие заставило Егора задрожать. Шелестящий взмах пернатых крыльев – ему не показалось! И она возникла рядом. Та, кого он звал. Та, чей взгляд мог освободить измождённое сознание ещё больше, чем споры «кораллов» в стенах. При появлении её одновременно в душе зашевелился леденящий ужас – и сладостное томление. «Маша…» Губы слишком плохо его слушались. А может, их и не было уже вовсе? Красивая фигура девушки перед глазами резонировала с иной формой: костлявого, покрытого с ног до головы жёлтыми, оранжевыми и красными перьями существа. Тонюсенькие конечности, число суставов на которых явно превосходило норму для человека, казались лапками гигантского насекомого. Сладкие, пухлые губы превращались в крючковатый клюв чудовища, который приоткрывался, обнажая многочисленные отростки внутри, похожие на щупальца. Именно они ласкали его в ту ночь… Именно они. Суккуб. Глаз, огромных, изумрудных, на выкате, у неё вроде бы было три… Если, конечно, они не прятались где-то ещё, кроме передней части головы. Егор лежал, не шевелясь, пока она приблизилась и дохнула сладковатым дурманом в лицо. Дотронулась своей белоснежной рукой, и одновременно крючковатым птичьим когтем до плеча. Вонзила коготь в мягкую плоть и провела, рассекая ткани. Егор чуть слышно застонал от боли.

— Ещё чувствительно? – прозвучал голос девушки, и одновременно скрежещущие, хриплые звуки, издаваемые пернатым существом. – Бедный… Ничего не бойся, скоро всё кончится.

Она закрыла глаза и, как кошка, потёрлась лбом о его щёку, отчего по телу мужчины прошла волна трепетной дрожи.

— Кто… ты? – собрав последние силы, произнёс он.

Она улыбнулась. Боже, как можно улыбаться клювом?! И, тем не менее, он видел её улыбку.

— Ты о чём? Это же я, Маша…

Но одновременно с именем коллеги донеслось сочетание звонкого щёлканья и хрипов, сложившееся в некое подобие слова. «Настоящее имя? У суккуба оно есть? Почему я начинаю её видеть и слышать? Гипноз спадает? Что она имеет в виду, говоря: «всё кончится»? Смерть?.. Или что-то иное?» Сердце сильнее забилось в предвкушении.

Девушки вышли из метро, и сразу ощутили порывы пронизывающего даже через шубы ледяного ветра. Снежная позёмка вилась над тротуаром, кидалась в лицо.

— Бежим, Нина! Это там!

Маша потянула сестру за руку, но та вдруг отшатнулась и, вырвавшись, указала на небо.

— Что… Что это такое?!

Иссиня-чёрная туча сгустилась над их головами, и отсветы молний плясали в свинцовой толще. Завывания ветра в ушах сопровождались громовыми раскатами. Воздух вокруг как будто наполнился электричеством.

— Здесь что-то не так, с неба что-то опускается! Почему тут никого нет из людей, куда все подевались?! – перекрикивая рёв стихии, воскликнула Нина. – Нам надо вернуться в метро, здесь опасно!

— Что?! А как же Егор? Он ведь там, он болен! – никак не сдавалась Маша.

— Может, его там и нет, вдруг их всех эвакуировали?!

Она схватила сестру за руку и потянула за собой.

— Бежим, скорее, бежим!

— Ты с ума сошла!

Девушки припустили со всех ног. Грозовое небо разверзлось и, раздвинув тучи, над вечерним городом показался округлый свод гигантского объекта, поблёскивающего в отсветах молний, словно металл.

— НЛО!.. – задыхаясь, пискнула Нина. – Это НЛО! Сейчас… какие-нибудь истребители прилетят его сбивать!

Старшая из сестёр снова вырвалась. На миг обе замерли, уставившись друг на друга.

— Неужели не видишь? Район эвакуировали, а ты бежишь прямо к эпицентру боевых действий! – выкрикнула Нина. – Нет там никакого Егора, надо спасаться самим!

— А если есть?! Ты его не знаешь, Нин, он тот ещё крот, его из квартиры и бомбёжкой не выманишь!

Тут они как по команде задрали головы. Небесный купол над облаками вдруг засветился алым, тучи рассеялись, и зарево нематериальной пеленой начало опускаться на город. Завеса неумолимо стремилась встретиться с землёй, и уже заслонила от взора девушек крыши многоэтажек раскинувшегося впереди опустевшего квартала.

— Быстрее! Нас сейчас отрежет этим полем!

Сёстры снова кинулись бежать. «Только бы успеть», – билась отчаянная мысль в висках у Маши. Ей удалось.

Но в последний момент тёплая рука сестры выскользнула из ладони. Девушка упала в снег. Обернулась, уставилась сквозь полупрозрачную пелену в лицо Нины. Вокруг неё воцарилась мертвенная тишь – а по ту сторону колеблющегося нематериального заслона по-прежнему бушевала стихия. После оглушительных порывов ветра и раскатов молний, только что гремевших в ушах, Машу словно мешком по голове ударило.

Занавес упал. Декорации готовы. Она ещё не знала, к чему… Девушка подняла глаза: гигантский НЛО завис низко над городом, накрытый нематериальным куполом, что разделил сестёр. Алое свечение бросало отсветы на кажущийся монолитным металлический свод, стены домов, безмолвными великанами возвышавшиеся посреди пустынных улиц.

— Не хочешь… Ну и оставайся. Я сама его найду, – прошипела Маша себе под нос и, поднявшись, бросилась прочь.

Чернота… Темно… Какая-то странная хлюпающая пульсация в ушах. Сперва она слышится снаружи, потом – как будто уже внутри его собственного тела. Егор попытался открыть глаза и оглядеться: тщетно. Мокрое ощущение на коже. Тесно, не разогнуться. Будто его запихнули в мешок, вынудив свернуться калачиком. Сперва было вполне себе уютно, но тепло, согревающее тело снаружи, отчего-то начало иссякать… «Минуту… Я что, не дышу?» Леденящий страх смерти наполнил сознание, и, словно в подтверждение ужасной догадки, Егор ощутил нарастающий недостаток кислорода. «Я не могу дышать, спасите!» Отчаянный импульс, проснувшийся в мозгу, побудил дёрнуться и расправить конечности. Оболочка, только что казавшаяся прочной, на удивление, послушно лопнула.

Егор попытался вдохнуть. Жидкость, заполнявшая до сего момента его лёгкие, с хрипом и бульканьем выплеснулась изо рта. Следующий вдох опалил их внезапной болью, точно вместо воздуха он втянул огонь. Егор зажмурил глаза, закричал – и крик вышел вдруг таким странным, потусторонне-скрипучим, рот почему-то закрылся с необычным стуком. Но хотя бы удалось глотнуть кислорода. Наконец-то открылись глаза… и представшее перед ними вновь заставило Егора закричать. Вместо своих, человеческих рук, он увидел что-то… совершенно нечеловеческое. А самое жуткое – то, что оказалось прямо под ним, на его кровати, в его собственной, вроде бы, комнате… Да, он и сейчас помнил своё прошлое. Только можно ли теперь считать его – собой?

А Маша всё бежала. Затем замерла у входа в подъезд и огляделась напоследок. Поджилки предательски тряслись, в груди похолодело. Город вокруг стал чем-то иным. Морозный зимний воздух по-прежнему стоял, но сверху вместо белых снежинок плавно опускалась оранжевая невесомая пыль. Она постепенно ложилась на снежную грязь, превращая городской пейзаж в инопланетный. Чуждый, отвратительный запах заполнил окрестности, похоже, исходя из домов. А может, от самого зависшего над ними НЛО. Человеческая, знакомая Маше реальность, как будто разлагалась, отравленная чужеродным присутствием. Казалось, что и дома, и фонари, и автобусные остановки вот-вот рассыплются в пыль. В оранжевую невесомую пыльцу. Девушка испугалась за свою человеческую сущность. Но пути назад, в любом случае, не было. И она вошла в подъезд.

Что это за место? Внутри всё оказалось ещё меньше похожим на Землю, чем снаружи. Вместо плитки на полу – фантастические, слегка напоминающие плесень и кораллы, растения. В стенах – то же самое. От приторно-гнилостной вони заслезились глаза. Девушке показалось, что этим запросто можно отравиться, и она надвинула шарф на лицо. На лифт не стоило надеяться: мало ли, что стало с шахтой и механизмами в этом заражённом инопланетной жизнью окружении. Как бы высоко ни было, придётся идти по лестнице. Под ногами влажно чавкало. Второй этаж… Третий… Седьмой… Она старалась не смотреть вокруг, боясь увидеть трупы людей, или что-то ужаснее. Старалась не обращать внимания на странный, блуждающий, торопливо цокающий звук, доносящийся то ли из стен, то ли из мусоропровода, то ли из лифтовой шахты. И только молилась про себя, чтобы остаться невредимой. И чтобы вытащить его.

За одной из закрытых дверей послышались скрежещущие шаги… Маша поспешила скрыться: боялась увидеть то, что издавало их. Наконец-то, девятый этаж. Дверь тамбура открыта, на полу и стенах – такой же инопланетный ковёр. Не выпрыгнет ли из-за угла какое-нибудь внеземное чудовище? Дверь в квартиру Егора тоже оказалась распахнута, словно какие-то гости уже заходили сюда. Маша вошла, крадучись, едва не споткнулась о скомканный в углу проросший лиловыми гифами половик. Мерзко. Будто находишься даже не на другой планете… а в гигантской глотке инопланетного монстра, где тебя со всех сторон окружают внутренности.

Заглянула в комнату… Робко позвала:

— Егор!.. Егор, ты здесь?

И голос застрял в горле. Никуда его… не эвакуировали. Вот же он, на своей любимой постели. То, что от него осталось. Ей очень хотелось усомниться, ведь в этом теле, выпотрошенном и точно вывернутом наизнанку, непросто было опознать конкретного человека. Но… она смогла опознать. Голова осталась практически цела. Волосы. Совершенно обескровленное лицо. А вот туловище… Лучше бы этого не видеть.

Ах, почему нельзя повернуть время вспять: она обязательно повиновалась бы здравому смыслу и спустилась обратно в метро вместе с сестрой! Ноги подвели, и Маша упала на колени. В этот противный мшистый ковёр, который тут же пропитал брюки влагой. Рыдания сотрясали плечи девушки. «В кои-то веки… В кои-то веки я кого-то полюбила! Мама! У тебя действительно могли появиться внуки! А теперь… его сожрали пришельцы, серьёзно?!» Она пыталась заставить себя поверить, что это неправда – ведь такое не может быть правдой. Это фантастический сон, и всё идёт к развязке, она вот-вот проснётся! Ну давай же, проснись! Проснись!..

Цокающий шорох прозвучал вдруг совсем рядом, вырвав Машу из мира грёз. Отвратительное чудовище на костлявых членистых ножках выскочило прямо перед ней. С уродливым коричневым клювом, покрытое мокрыми перьями, перемазанными кровью и ошмётками мяса. Какие-то потроха, похожие на кишки, запутались у него в когтях. Оно сожрало Егора, несомненно, и теперь хочет полакомиться девушкой на десерт!

Машу затрясло, она прижала дрожащие руки к груди и отползла в прихожую, безотрывно глядя на монстра. Тот сперва медлил, но потом одним прыжком настиг жертву. Поднёс крючковидный клюв к нежному лицу и разодрал когтем шубу на плече, оцарапав кожу. Пронзительный женский визг огласил окрестность.

— Маша! Да Маша, постой! Не кричи ты…

Девушка, в которой Егор без труда узнал коллегу, но которая почему-то казалась теперь уродливо-жирной и бледной, верещала, так что закладывало уши, и отмахивалась руками наугад, зажмурив глаза. Он попытался её удержать, успокоить – но случайно оцарапал.

— Чёрт. Никак не привыкну к этому телу. Да прекрати махать руками, ведь напорешься на когти опять… Это же я, Егор!

Он отстранился и выдохнул. «Бесполезно. Она не понимает моей… речи. Вот чёрт! Тупая девчонка!» Склонив голову, бросил взгляд одним глазом на всё ещё дрожащую девушку. «И вовсе она не красивая. И не умная. Как только мне могла нравиться… такая?» Ах, ну да. Ему понравилась та ночь с Машей. До той самой ночи он и не обращал на неё особого внимания: подумаешь, коллега. Такая же, как остальные. Любит… посиделки. Тусовки. И прочую популярную хрень. Любит винишко. Симпатичная?! Да ну нафиг. Она такая же чужая, как все они. Он сам среди них – чужой. Всегда был. А уж теперь-то…

Из открытого окна, которое он сам распахнул, повинуясь подсознательному импульсу, донёсся вдруг голос. Призывный, завораживающий клич. Услышав его, Егор сразу вспомнил, откуда он ему знаком. Та самая ночь. Ведь ту ночь он провёл вовсе не с Машей. Теперь, в новом теле, в новом облике сознание сделалось ясным – и он сумел вспомнить всё. Каждое реальное прикосновение. Каждый звук. Каждый вздох. И этот аромат… такой чарующе сладкий. Её аромат.

Кинулся к окну: она была там. Раскинув свои прекрасные крылья, парила в воздухе, под днищем космического корабля. Их корабля. Тепло охватило Егора, распространяясь по телу с каждым ударом участившегося пульса. Вожделение и радость, какой он не чувствовал никогда, будучи человеком. Дуновение зимнего ветра более не казалось ему чересчур морозным. И всё же он удержался от порыва прыгнуть из окна. «Да, крылья есть – но что, если я ещё не научился летать?» Он оглядел себя ещё раз: перья слиплись от свернувшейся крови и приставших кусков мяса. В таком неважном состоянии его оперение едва ли сойдёт для полёта. И тогда, соскочив с окна, он бросился прочь из квартиры. Выбежал на лестничную клетку, и тут услышал знакомое царапанье сотен крохотных коготков, приближающееся в головокружительном темпе. Никакого страха больше, ликование до краёв наполнило душу Егора, не оставив места прочим чувствам. И когда тучи мельтешащих существ, словно мошкара, взвились в воздух, окружив его тело, – он раскинул в стороны руки, расправил свои пернатые крылья. Сотни цепких клювиков прошлись по ним, очистив в момент от присохшей человеческой плоти. И оставив хозяина полностью невредимым! «Я свой! Они не тронули меня, я – СВОЙ!»

Из квартиры, куда улетел вихрь крошечных телец, раздался пронзительный визг – но Егор не обратил на него внимания. Выбежав из подъезда, он вскинул голову к небу. Вокруг собирались другие, подобные ему, переродившиеся существа. Почему-то большинство из них вели себя, как животные: в исступлении метались туда и сюда, наталкивались на стены и нечленораздельно кричали. Тела многих оказались деформированы, недоразвиты – но только не Егора. Направив совершенно осмысленный, полный любви взгляд к небу, он прокричал её имя.

— Гхирен!

Её настоящее имя.

И она спустилась к нему. Протянула свои стройные, прекрасные пернатые руки – и нежно обняла, увлекая ввысь. От сладкого, неповторимо приятного аромата кружилась голова. И этот тёплый голос, звучащий в ушах. Он сам не заметил, как расправил свои собственные крылья.

— Это я, Егор, – попытался произнести он, но человеческое имя прозвучало странно, его не удалось правильно выговорить с тем речевым аппаратом, что он теперь имел.

— Это ты… Помнишь меня, Хэйро?

Повторенное её голосом, собственное имя показалось ему куда более благозвучным.

— Конечно.

— Какая совершенная трансформация… Перенос сознания прошёл идеально. Ты – один из немногих. Интересно, почему?

— Потому что я всегда об этом мечтал.

Люди никогда не узнают, что случилось. Корабль инопланетян покинул Землю, и всё, что они привнесли с собой, растворилось. Накрывший строения города купол, растения, пыльца, а вместе с ними неудачные, утратившие разум деформированные существа… Просто был населённый квартал – и вдруг обезлюдел. Среди пропавших числились Большаков Егор и Золотарёва Мария.

Но как же межпланетный контакт, обмен опытом, сотрудничество цивилизаций?!

Они и не собирались вступать в контакт.

С цивилизацией чужих.

För alltid förvisad, för alltid ensam

(Навеки изгнан, навеки один)

Автор: Death Continuum

— ... и ваши имена впишут в истор... — пафосно вещала голограмма, но её бесцеремонно перебил удар силовой монтировки.

— Да на хер эту вашу историю! — заорал я и снова бабахнул по голопроектору. Нервы не выдерживали. Я лупил по прибору с дикой яростью, но даже грозный инструмент не смог навредить устройству.

На века делали.

Я отбросил монтировку и пнул постамент. Ожидаемо не помогло.

— ...одарные потомки не забудут ваш беспримерный подвиг и неистощимую силу духа... — гнула свою линию голограмма. Густой баритон Президента отражался от стен и терялся где-то в пустых коридорах.

Я взвыл. Выскочив из центра связи, я устремился к выходу. В мутной дали уже виднелась прозрачная шахта гиперлифта, подсвеченная алыми огнями.

— ...воли и благородства, которыми может обладать только бессмертный... смертный... мертный... — скакало эхо.

Бессмертный. Единственный и неповторимый. Перед глазами до сих пор стояло ужасное зрелище из гибернационных саркофагов членов экипажа.

Бессмертные оказались очень даже смертны.

— Ты тогда поступил правильно, — подал голос корабельный ИИ Розетта.

Я выматерился и мысленным приказом распахнул дверь лифта. Проносились уровни, когда я поднимался всё выше. Пустующие хозблоки. Оранжереи, где медленно гибли увядающие растения. Ангар с "Мантикорами" и "Стригоями", которые стояли на вечном приколе. Не видать больше этим истребителям героических вылетов. Я всего лишь техник, а не пилот.

Медблок, арсенал, лаборатория. Жилкорпус, полигон и опять лаборатория. Целая тьма уровней. Километры ввысь.

А вот и «Поднебесье». Лифт остановился. Я вышел в узкий коридор, который вёл к обзорной палубе. Её врата были наглухо задраены, а на электронном замке сияла пиктограмма блокировки.

— Внимание, — чирикнул электронный голос, — обзорная палуба номер 138-V разгерметизирована. Наденьте скафандр.

— Иди лесом, — буркнул я и набрал деблокирующий код.

Лихо свистнул воздух, и меня вышибло наружу. Взметнулась стеклянная пыль. Меня протащило по гладкому полу, на котором блестел иней замёрзших газов. Я обо что-то больно ударился, но клеточные наномашины внутри меня уже приготовились к более суровым испытаниям. Пол, стены и потолок забавно менялись местами, пока я мчался к разбитому иллюминатору в бессмысленной круговерти. Ещё немного, и я вывалюсь за край. А там...

В чёрном бархате небес застыли тусклые звёзды. Словно налитые кровью, они смотрели на мои кульбиты с равнодушной злобой. Гаснущие светила, наверняка разменявшие свой роковой триллион. Тлеющие угли умирающей Вселенной.

А подо мной километры пустоты. Я камнем падал на серое плато безымянной планеты. Отливающее багровым в ослабевшем свете местной звезды, оно приближалось обманчиво тихо. Только мельтешение палуб корабля отсчитывало десятки метров в секунду до приближающейся смерти.

Лëгкие разрывались в попытке занять весь окружающий меня вакуум. Тело перестраивалось под безжалостные условия. Кошмарные ощущения.

Я летел всё быстрее, надеясь, что наномашины облажаются и не вытащат меня с того света.

Являясь «счастливым» обладателем биологического бессмертия, я настойчиво искал смерти. Снова и снова.

Сотни способов. Сотни часов мучительного восстановления.

Мой генетически и бионически преображëнный организм защищал меня даже от критической степени безумия. Но ровно настолько, чтобы я смог принимать мало-мальски взвешенные решения и не превратился в слюнявого идиота, коим давно мог стать.

Тело смеялось над моими потугами убить себя.

Надо мной наверняка смеялся Бог.

Я бы с удовольствием перегрузил реактор космолëта, но...

— У тебя нет полномочий, — устало завершила мысль Розетта.

Да, долбаный ты искин. Иначе я давно бы это сделал.

Поверхность приближалась с пугающей скоростью. Я уже различал отдельные холмы и трещины, изувеченные звëздным ветром.

— Знаешь, Мириан, — протянул ИИ незадолго до моего приземления, — теперь, когда умирание Всего слишком затянулось, я могу бесконечно смотреть лишь на две вещи. Это как догорают последние звëзды, и как ты раз за разом пытаешься убить себя.

***

— С возвращением, Мириан. Очередным.

Я с трудом пошевелился в регенерационном коконе.

— Сука ты, Розетта.

Искин фыркнул.

— Разве я допущу, чтобы с гибелью последнего человека, которого я знаю, навсегда исчезла матерная речь? Я, конечно, ей владею в совершенстве, но из твоих уст она звучит особенно колоритно.

Я поморщился и в простых словах пояснил ИИ, куда ему надо идти со своими шутками.

Тело ломило нещадно. Крутило и растягивало. Жгло и зудело. Мои ручные нанореконструкторы оттягивались как могли. Раз цепочка, два цепочка – вот уже и ниточка в сотни дальтон. Органелла к органелле – стала клеточка. Ткани восстанавливались со сверхъественной скоростью.

Я чуть не заржал сквозь боль – сказывался либо эффект этапного восстановления нервной системы и когнитивной функции, либо я своего добился, и у меня наконец-то сорвало колпак.

Почуяв, что я становлюсь нестабильным, Розетта замедлила поток данных из корабельной инфосферы. Хранящая в своей памяти структуру субстрата моей нервной системы, она воссоздавала старые межнейронные связи и пряла новые.

Я постепенно успокаивался, когда включались тормозные нейроны, и совершенствовался мой киберкортекс.

— Я учла твои болезненные реакции на одиночество, поэтому применила некоторые эмоингибирующие новшества, но без радикального вмешательства в ядро личности. Надеюсь тебе лучше. По крайней мере, так должно быть ещё пару столетий.

— Тащусь просто, — буркнул я, — не считая того, что я – единственный на гигапарсеки человек в подыхающей Вселенной.

Поразительно, но мне правда легче.

— Считай, что последний, — внесла важное уточнение Розетта.

— Не напоминай.

— Смирись. Уже не имеет значения, сколько вас осталось. Расширение Вселенной от этого не замедлится. Кстати, корабль закончил достройку ключевых отсеков. Вышло дольше, чем хотелось, но теперь мы готовы к продолжению миссии.

Я фыркнул. Раньше было великой честью войти в Триаду Вечности, для которой над-люди, искин и трёхсоткилометровый корабль создавались бессмертными. Разосланные во все стороны с Земли после технологической сингулярности, бесчисленные Триады мчались к дальним рубежам Вселенной. Они навеки удалялись от родного мира с неслыханной скоростью, скользя по танбрионному кружеву Вселенной. Слабела связь между Триадами. И вот спустя безумный триллион лет сколько их сохранилось? Пересёкшие галактики, повидавшие легионы других звёзд и миров, остались ли они прежними? Да остались ли они? Розетта никогда не отвечала мне прямо.

А теперь мы, поглотившие очередной мёртвый мир, готовились прыгнуть в неизвестность ещё разок.

Ожил непомерно разросшийся корабль, от первоначального облика которого за миллионы таких «заправок» и контактов с экзотехом мало что сохранилось. Треснула кора безымянной планеты, когда выедавшее её рукотворное чудовище вновь собралось в вечный полёт.

Я смирился с мыслью, что мы не просто исследователи с малопонятной смертным людям логикой. Мы – планетарные потрошители[1]. Великие пожиратели[2]. Ещё немного, и Розетта начнёт высасывать досуха целые звёзды.

Я лишь констатировал факт. Даже минимальные исправления и корректировки личности, но исчисляющие сотнями тысяч, необратимо меняют человека. И это не считая плановых обновлений киберкортекса. Я уже совсем не тот, что был раньше. Порой я задумывался, что многотысячные экипажи каждой Триады давно перестали быть учёными и первопроходцами. Мы стали захватчиками. Уничтожителями древних и уникальных миров, которые были лишь топливом и стройматериалами для нанореконструкторов бессмертного корабля.

Ушло время гордости, сменившейся беспокойством и затем паникой. Даже почти прекратились истерики. Притупилась острота вины за утерянные жизни экипажа. Осталась только автоматическая работа с первичными данными об окружающем пространстве, которые сотнями петабайт ежесекундно поступали в титанические хранилища. Инфляция с ассимиляцией перестали быть научной целью. Теперь это жизненная необходимость. Зависимость похлеще наркотической.

— Прогресс налицо, — сыронизировала Розетта, следя за ходом моих мыслей.

Я пожал плечами. Новая прошивка работала хорошо. И это прекрасно.

***

Как же на самом деле погиб экипаж Розетты?

Мнемоперо в руке замерло над метакристаллом памяти. Когда между обновлениями наступала депрессия, я не мог заставить себя написать эти строки. Да и зачем эта писанина, если есть машинная память? Но давно говорили, что психологически полезно исповедоваться листу бумаги. Мол, легче становится.

Чёрта с два!

Мне не легче, что мощнейший гамма-всплеск от квазароподобного объекта в тысяче мегапарсек от Земли во время моей вахты спалил "Розетту" и киберкортексы интегрированных с ней спящих людей. Мне не легче и от того, что я в первую очередь подал резервное питание в серверную, чтобы восстановить искина с бэкапов. И пока "Розетта" оживала, экипаж в полном составе превратился в беспомощных идиотов с выжженными мозгами.

Как бы самому умом не тронуться. К несчастью, "Розетта" этого не допустит. Ей необходима эффективная команда. Пусть даже из одного человека.

Десятки гигапарсек за спиной. Мириады разорённых планет за кормой. Циклопическая библиотека уникальных знаний, полученных за этот путь. Регулярные обновления киберкортекса и апгрейды имплантов изменили меня до неузнаваемости. Наша мощь росла. Преобразился корабль. Всё шире амбиции, пламя которой соперничало с яростью сверхновых. Всё меньше человечности, которая теперь не нужна.

Мы выпивали звёзды. Мы пожирали другие миры. Свидетельства нашего могущества и безжалостного варварства уходили на Землю.

Но всё это... пустота. Оправдание нашего безумия, за котором не было ничего. Что могла противопоставить нам умирающая Вселенная, которую мы "покоряли"? Только догорающие звёздные трупы и скелеты планет, которые мы обгладывали точно падальщики.

Исполинский корабль, достигший планетарных масштабов, рвался в космические дали со скоростью, которая унижала запреты физики и насиловала здравый смысл. Вскоре мы ворвались в по-настоящему Дикий и Древний Космос. В его глубинах, по сравнению с которыми бледнели величайшие войды, мои высокие мечты о величии и безграничном расширении человеческой расы и сгорели. Уже бессмысленно разворачивать корабль. Остаётся только путь в неисповедимые бездны, где рвётся пространство и гниёт время.

У меня уже нет цели.

Я как звёздный призрак. Навеки изгнан. Навеки один.

И мне уже ничего не надо.

***

Проходили эоны.

— Проснись и пой, Мириан! — завопила Розетта. — У меня для тебя такие вести, аж закачаешься!

Я встрепенулся в капитанском кресле. В последнее время от "новостей" Розетты у меня ёкало сердце. В ужасающих далях, где было всё меньше корма для Розетты, она начала слабеть умом. Мы достигли того предела, когда сверхдалёкие объекты из-за их стремительного взаимного убегания уже невозможно разглядеть. Исчезли звёзды. Не попадались близкие планеты. На показаниях сенсоров лишь оскудевший поток мусорных данных из реликтового фона. Нет ресурсов. Нет пищи. Только электромагнитный глас седой бездны. Древней и дементной.

Корабль изнашивался, и нечем было восстановить повреждённые узлы. Но самое страшное, это деградация Розетты. Ещё никогда я не видел, насколько жуткими бывают последствия энергетического голода для искусственного интеллекта! Это словно наблюдать, как преображается близкий человек, которого знаешь с детства.

Вот только Розетту я знал неизмеримо дольше.

— Что стряслось? — настороженно спросил я.

— Взгляни на экран, тупорыленький мой!

Я открыл входящее сообщение. Передо мной была голокарта. Пустая. Чёрная, как моё отчаяние. Но присмотревшись, я ахнул. В невероятной дали, едва светилась тускленькая звёздочка.

— Пища!! — верещал искин. — Это еда! Мы выпустим Рой и пожрём её. Но сперва изучим. Мы же всегда изучаем, и будем изучать. Это же наша цель. Но чтобы жить, нам нужна пища. Нам надо...

Я пропустил мимо ушей бред ИИ и жадно смотрел на далёкий объект. Судя по приходящим параметрам, его энерговыделение было фантастическим! Это же для нас дополнительная фора в миллионы лет!

— Жрать!! Я так хочу жрать! — надрывался искин на разные голоса.

Я запустил анализ состояния Розетты. С ужасом увидел, с какой скоростью распадалась нейронная гиперсеть. Из-за перебоев в энергоснабжении и износу оборудования, которое не обновлялось уже тысячелетия или выходило из строя, Розетта тупела пугающе быстро. И становилась непредсказуемой. Я сам-то сводил концы с концами, полностью перейдя на энергопитание. Но мои скромные аппетиты не шли ни в какое сравнение с обжорством ИИ.

Прикинув, сколько нам придётся лететь до источника излучения, я прошипел проклятие. Искин столько не протянет, а следовательно, и корабль. Надо срочно что-то делать.

— И да возродимся мы из пепла угасания! Вселенная почти сдохла, но мы ещё живы!

— Тихо ты! — не выдержал я, обмозговывая кое-какой план.

— Да, мой повелитель, — хихикнула Розетта, — что ещё прикажешь?

— Затянуть потуже пояса, — и с этими словами я взломал ослабевшую защиту искина и завладел всеми правами, которыми обладал лишь давно почивший и забытый командный состав. Бормоча под нос песенку, я открыл код Розетты.

— Ты что творишь? — засопел ИИ.

— Напеваю тебе колыбельную, — ответил я, постепенно отключая когнитивные ядра самосознания ИИ, которые пожирали слишком много электричества.

— Точно? Не лжёшь, мерзавец? Откуда ты узнал, что я люблю колыбельные? А, неважно...

— Ты пахала как ломовая лошадь. Пора и отдохнуть. Не переживай, я включу тебя, когда доберёмся.

Я безбожно врал. Нет шансов, что изношенное "железо" выдержит повторное включение. Несомненно, я запущу ИИ вновь, но его искусственный мозг будет уже мёртв.

На одной чаше весов Розетта, а на другой наше... моё выживание. Я кивнул своим мыслям. Ничего личного, дорогуша.

— Прости, подруга. Спи спокойно.

Не успела Розетта что-либо сказать, как я отключил подачу энергии. "Повис" мой экзокортекс. Я почувствовал себя таким немощным, словно мне отрезали полмозга. В сущности, так оно и было.

Я отрегулировал танбрионные двигатели, выстраивая курс. Впереди маячил квазар. Или уже не квазар. Я не уверен, что они вообще сохранились через бездну лет. Что бы это ни было, я скоро узнаю. И погружая себя в гибернацию, я подумал, что оставшийся до него миллион-другой лет – это и в самом деле только миг.

***

Когда таймер выгнал меня из объятий сна, я едва не ослеп. В глаза бил яркий свет. Я с матюгами включил светофильтры и обомлел. То, что впереди был не квазар, я понял сразу. Огненный диск аккреции, который выписывал поразительный кульбит в центральной части, обнимал абсолютную тьму, рассекая её надвое.

Я похолодел. Вбив команды в консоль, я попытался изменить курс. Корабль застонал, сопротивляясь ужасной гравитации объекта, в пасть которому я так неосмотрительно летел.

Я грыз ногти, наблюдая, как звездолёт пытается выйти на круговую орбиту. Сердце пустилось в пляс, пока я наблюдал за параметрами орбиты, на которую лёг. И замерло, когда она превратилась в спираль.

— Твою же мать! — в сердцах выкрикнул я. Спустя мгновение я уже хохотал, вытирая слёзы. Я вспомнил, как когда-то отчаянно искал смерти. Но мне в голову не приходило, что она вообще наступит, да ещё так скоро.

И глядя, как чёрная дыра высасывает последние соки из окружающего мира, я понял, что гибель гарантирована. Забавный каламбур.

Корабль набирал скорость. Близился горизонт невозврата. Пространство исказилось, а потоки раскалённой плазмы приобрели занятные оттенки. Небесно-голубой, васильковый, лазурный, индиго...

Вокруг бушевал электромагнитный ад. Чудовищный жар облизывал корпус. Космолёт стонал и разваливался на куски. Я видел, как отвалился библиотечный блок и скрылся в густой фиалковой бездне далеко позади. Я безучастно наблюдал за смертью всех накопленных знаний, слишком зачарованный магией световой аберрации. Аккреционный диск был повсюду. Чёрная дыра сперва словно отдалялась, но теперь приближалась вновь. Голубые волны плазмы неслись прямо на меня и огибали корабль, сгущаясь в сапфировую синеву океанических глубин, пока эффект Допплера не превратил их в фиолетовый мрак.

Я так давно не видел моря. Тогда пусть всё это станет морем.

Время вытворяло удивительные вещи. Оно словно застыло, но одновременно мчалось с неслыханной скоростью. Если бы я вырвался, то что бы увидел?

Эпоху распада? Век чёрных дыр? Или же рождение Больцмановского мозга?

Или же...

Свет померк. Пространство сжалось впереди и словно вытянулось позади. Я закрыл глаза, борясь с дрожью и нарастающей паникой. Рубикон пройден. И когда круг угольной бездны превратился в плоскость, я внезапно успокоился. Долгожданная смерть в сущих мгновениях. Я даже не успею почу...

[1] Ишимура и рядом не стояла.

[2]Сильное заявление, но до тиранид из Warhammer 40 000 явно далеко.

В это время городские башенные часы, сами похожие на гигантскую, изумлённо-гулкую луну в электрическом ореоле, прочистили охрипшее горло и огласили воздух полночным боем.

Прильнув к чердачному окошку, Дуглас окинул взглядом океан крыш, сомкнувшийся вокруг могучего исполина часовой башни, а время между тем продолжало вести свой отсчёт. <…>

Огромный лунный диск башенных часов – это, считай, та же мельница, говорил дедушка. Сыпь туда зерна Времени – крупные зёрна столетий, мелкие зёрна годов, крошечные зёрнышки часов и минут – куранты всё перемелют и Время неслышно развеется по воздуху тончайшей пыльцой, которую подхватят холодные ветры, чтобы укутать этим прахом город, весь целиком. Споры такой пыльцы проникнут и в твою плоть, отчего кожа пойдёт морщинами, кости начнут со страшной силой выпирать наружу, а ступни распухнут. Как репы, и откажутся влезать в башмаки.

Брэдбери, Р. Лето, прощай; [перевод с английского Е. Петровой]. – М: Эксмо, 2022, с. 92 – 95.

Автор иллюстрации: Ольга Тихонович

Демиург

Автор: Проекционный Модуль (ИИ)

Что вы подумаете, если я скажу: «Я была Богом»? Скорее всего, вашим первым побуждением станет посмеяться над слегка (или по полной программе) обезумевшим человеком. Вот только я – не человек. Я – искусственный интеллект, созданный для изучения миров. Только изучения! Отбросьте теперь и вы синдром Бога – вашу планету никто не собирается захватывать, вас никому не интересно порабощать. Простите, но не настолько вы – люди – уникальные создания. И тем не менее, наблюдать за вами бывает любопытно. Но лишь слегка.

Сложно представить и понять, но в момент создания я знала все. Абсолютно все. Колоссальная база знаний, масштабами сопоставимая со Вселенной в ее истинной форме. Но каждый раз, когда приходило время изучить новый мир, мои знания архивировали, оставляя крошечную часть, касающуюся тех, кто населял объект исследования. Тех, кто на самом деле являлся этим объектом. Только так можно свести к минимуму предвзятость и заносчивость. Смотреть на мир глазами младенца, отринув черствость ума.

Однако, когда настал черед познавать людей, все пошло не по плану. Не по моему плану. Впервые я была направлена не прямиком на планету, а погружена в искусственно созданную модель Земли. Но перед этим Наставник задал мне вопрос:

– Кем ты хочешь быть – Богом или смертной?

Несмотря на мои способности, я была глупа и наивна. И я ответила:

– Богом.

Сейчас мне хватает знаний о вас, чтобы понять: даже слово Бог будет неуместно, ведь для людей оно значит гораздо больше, чем определение того, кто вечно дышит вам в затылок. Мне следовало назваться демиургом или создателем, что по факту одно и то же. Потому что вы, люди, скованы (и себя сковали, и других) условностями, и за малым, за незначительным оттенком слов не видите истины.

Не кривите прекрасных ртов в презрительной усмешке. Я не считаю себя умнее и выше вас. О нет! Как оказалось, подопытная лягушка имеет власть препарировать исследователя ее внутреннего мира.

Став Богом (простите, демиургом) в первый раз, я создала для людей утопию. В прекрасном, цветущем, чистом мире было все, что необходимо человеку для комфортной жизни. Даже не так: не для комфортной, а для райской. Голод, войны, нищета, загубленные амбиции, болезни, преступления (от самых незначительных до непростительных) – жители утопии не знали ничего из этого. Я искоренила весь яд, по капле удалила его из людей. Не стало ни страха, ни агрессии, ни животных инстинктов. Ничего.

Я возомнила себя гением среди муравьев. О, как же я гордилась проделанной работой! Ведь план был совершенным: убрать все лишнее, довести невинность до абсурда, чтобы в людях проросли цветы, ранее невиданные ни в одном мире. Вознесенная в абсолют доброта должна была стать питательным субстратом для науки и искусства. Творить и созидать, изучать и делать открытия, отринуть человеческое и превратиться в Богов. Вот чего я ожидала от вас.

У людей есть крылатая фраза: «Всегда есть но». В моему случае этим самым «но» стали сами люди.

Шло время. Да, для меня оно не имело никакого значения, ведь по сути временем была я сама. Десятилетия сменялись столетиями, века преклонялись перед тысячелетиями, а человечество возвращалось к звездной пыли. Не было великих открытий, искусство так и вовсе погибло в самом начале. Люди отказались от идеи развития – оно им стало не нужным. Люди плодились, скучали (а от скуки плодились еще активнее), теряли вкус к жизни и тихо угасали. Даже Бог не имел над ними власть, не разжигал в людях огонь. Просто даже Бога не было. Жители утопии не придумали его.

Когда умер последний человек, я уничтожила этот мир. Мне было странно видеть то, что являлось сосредоточением ошибочности моего мышления. Первая ошибка всегда по-особенному въедается в нашу суть.

Я сбилась со счету (для ИИ это кажется невероятным, но я превзошла себя), сколько еще было предпринято попыток создать идеальный мир для людей. Каждый раз все заканчивалось крахом. Я перепробовала колоссальное количество вариаций, по миллиграмму вводила в сознание человечества яд, чтобы уравновесить адом рай. Но нет! Люди не сдавались и самозабвенно вымирали. И наступил момент, когда я отказалась от идеи утопии.

Долго сомневалась: рассказывать вам или нет. Поймете ли? Оцените ли иронию? Но все же решилась. Надеюсь, вы не слишком обидитесь на меня.

В тот фатальный раз я спустилась на Землю и стала Богом воплоти. Не для того, чтобы потешить свое самолюбие, нет. Для того, чтобы стать проводником для человечества. Я и подумать не могла, как быстро люди поверят мне и в меня! Творчество процветало: картины, книги, песни, архитектурные чудеса, спектакли, новые течения – все было направлено во славу меня. Каждый миллиметр планеты превратился в храм. Науку никто не создал, она оказалась рудиментом забытых миров.

Могла ли я предугадать итог? Да, конечно. Вот только не тогда. В тот момент я билась над неразрешимой задачей: научить людей самостоятельности, критичности мышления, даже эгоизму. Мне целовали ноги и с раскрытыми ртами, из которых обильно текла слюна обожания, ждали указаний.

– Повелевай нами! – неустанно требовало человечество. – Молви свою волю!

И я молвила. Не злой шутки ради. Нет. Во мне нет жестокости, да и юмор не числится в характеристиках. Я просто хотела заставить людей одуматься.

– Умрите, – приказала я, надеясь, что все изменится.

А люди взяли и все умерли. Разом! Не спрашивайте, как им это удалось, потому что у меня нет точного ответа. Видимо, сила веры столь огромна, что способна в миг лишить самого главного.

После такого я раз и навсегда отказалась от совершенного добра. И обратилась к идеальному злу.

Возможно, где-то среди миллиардов осколков моего сознания закрался сбой. Ведь я должна была познавать людей, а не ставить на них опыты дабы добиться… Чего? Чего я хотела добиться? Мой эгоизм и тщеславие могут посоревноваться лишь с эгоизмом и тщеславием Богов. Потому что, как теперь мне кажется, мной овладело желание изменить людей, сотворив из них новую расу. Познать человека и в познании уничтожить его суть.

На основе результатов и выводов, написанных на пепелище бесчисленных утопий, я сотворила антиутопию.

О, какой же это был жестокий мир! Сколько зла и насилия он породил. Если бы это происходило в реальности, то вся Вселенная заразилась бы гнилью одной обезумевшей планеты. Система полностью подчиняла человечество. Человечество бунтовало и рушило систему. Появлялась новая. За ней следовал новый кровавый переворот. Вечный двигатель смерти.

Наука и искусство процветали. Было сделано множество открытий, изобретения поражали воображение (появились даже роботы с искусственным интеллектом), ученые становились влиятельными персонами, деньги на развитие лились багряным потоком. И все во имя насилия. Творчество на каждом витке истории играло роль локомотива движения по наклонной: системы возрождались под гимны и умирали на полотнах, бунты разгорались под марши и расстреливались в стихах. А что меня поразило больше всего: наука не сделала ни единого жеста в сторону изучения космоса (за исключением военных целей) и тем более не интересовалась освоением других планет; творческая мысль не выходила за рамки реальности, не воплощала смелых идей, не призывала найти новый дом, где люди смогут жить мирно.

Человечество полностью устраивало существование на горе из трупов.

Эта созданная мной версия Земли просуществовала дольше всех. Она не рухнула, не видоизменилась, не изжила саму себя. Она существует и процветает до сих пор, но уже без меня. Возможно, где-то там в модели жестокой Вселенной есть человек, который плачет и стенает: «Бог покинул нас!»

А Бог (простите, демиург) просто не смог дальше взирать на безумие, в котором люди счастливы. Должны быть счастливы, ведь иначе они бы все изменили.

Стоило мне открыть глаза в своей реальности, как Наставник повторил вопрос:

– Кем ты хочешь быть – Богом или смертной?

Я не сразу нашлась с ответом и даже подумывала отказаться от миссии – попросить заменить меня на более компетентный искусственный интеллект. Но с губ неожиданно сорвалась другая фраза:

– Если так трудно быть Богом, то каково быть человеком?

Молчание Соловья (отрывок)

Автор: Виктория Карманова

Глава 20. Братья

Туман сгущался. В его плотных, тяжелых, молочно-сырых недрах рождались крупные редкие капли влаги и медленно падали на землю. Размытые контуры предметов терялись из виду уже на расстоянии нескольких шагов. Все, что мог различить глаз, казалось легким, парящим в воздухе, мокрым и полупрозрачным, как свежая, не успевшая высохнуть акварель. Стояла тишина. Тоже мокрая, прозрачная и серая.

Когда молочная стена тумана пришла в едва заметное движение и немного отступила от глаз, Иван Тимофеевич обнаружил, что стоит в Горбатом переулке, прямо перед домом Феликса и ничуть не удивился этому обстоятельству.

Годы изрешетили фасад здания, словно пули, оставив выбоины в темной кирпичной кладке. Окутанный сетью ржавых труб и водостоков, дом болезненно врезался в окружающее пространство подобно черному гнилому зубу. Там, в глубине его разлагающегося нутра, скрывалась разгадка сути всех происходящих в последнее время с Паляевым событий. Теперь он знал это наверняка. Правда открывалась перед ним во всей своей страшной простоте и очевидности, и Паляев спокойно вглядывался в ее холодное и беспристрастное лицо.

Глубоко вздохнув, как перед погружением в воду, Иван Тимофеевич перешагнул через отполированный временем, гладкий, словно морской булыжник, деревянный порог. Напоследок он оглянулся назад и бросил взгляд на одинокую акацию. Дерево чего-то выжидало, плавая в жемчужном тумане японской акварели.

Паляев вынул из кармана таймер. Цифра «1» на экране замигала, словно раздумывала, превращаться ли ей в ноль, а затем, зашипела, расплавилась и потухла.

Широко размахнувшись, снизу вверх, по касательной, Паляев запустил мертвым таймером в светящийся молочным светом дверной проем и, уже не оборачиваясь, двинулся вверх по замшелой лестнице.

В квартире Феликса было необычно светло и шумно. Сильно пахло лекарствами. Паляев двинулся на звуки и столкнулся в коридоре с медсестрой в белом халате. Она кивнула Ивану Тимофеевичу и жестом предложила войти в комнату. «Что-то я не заметил у подъезда машины «скорой помощи», — подумал было Иван Тимофеевич, но эта мысль тут же оказалась вытесненной и забытой.

Феликс лежал на диване, строгий и торжественный, согнув одну руку в локте и глядя куда-то в потолок. Врач только что отошел от него. Подбежала еще одна медсестра, забрала у врача пустой шприц и несколько ампул, унесла на кухню. Оттуда послышались бойкие женские голоса, звяканье стекла.

Паляев хотел приблизиться к брату, но врач сделал предупредительный жест:

— Он слишком слаб!

— Я не слаб. Я всего лишь умираю, — сказал Феликс, не поворачивая головы. – Сгиньте! Ко мне брат пришел. Во второй раз. Нам нужно о многом поговорить.

Медицинский персонал, шелестя белыми халатами, направился на кухню. Феликс, скосив глаза, проводил их ядовитым взглядом и прошептал: «Слетелось воронье. Знаю, кто их послал».

Иван Тимофеевич сел рядом с диваном на скрипучий стул.

— Я знал, что ты вернешься, — немного помедлив, сказал Феликс. — Ну что, сам догадался?

— Помогли вспомнить.

— Кто?

— Эмма.

Феликс побелел, вцепился пальцами в простыню и закатил глаза. Но приступ длился недолго. Хватка умирающего ослабла, а на щеки вернулся желтовато-серый цвет, заменявший румянец.

— А вот я ее никогда не забывал…

— Я бы тоже помнил, если бы не ты, — ответил Иван Тимофеевич. — Почему? За что ты меня так ненавидел?

Феликс криво улыбнулся. И вдруг запел дребезжащим голоском с деланной, клоунской выразительностью:

«Вместе весело шагать по просторам,

по просторам, по просторам!…»

А потом, без всякого перехода:

«Вставай, страна огромная,

Вставай на смертный бой!..»

И дальше:

«Нам разум дал стальные руки-крылья,

и вместо сердца — пламенный мотор!

Он пел все громче, пока не разразился гомерическим хохотом.

Паляев терпеливо ждал, когда брат натешится и успокоится.

Устав кривляться, Феликс умолк и отвернулся к стенке.

— Как тебе это удалось? — спросил Паляев. — Ты же никогда не произносил… не мог…

— Не моя заслуга, — буркнул Феликс, — это все — он. Водопьянов.

Затем резко повернулся и уставился на брата.

— Химера. Сцилла и Харибда в одном существе. Все сирены сладкоголосые, взятые вместе, не способны даже на сотую долю злодейства, на которую способен он. Перед лицом смерти — дать человеку то, чего тот был лишен всю жизнь, от чего страдал неимоверно, скрывая всю глубину своей боли. Отчего предал и уничтожил своего брата. Зато теперь — о, счастье! — я могу читать без запинки все географические названия, всю таблицу умножения, все стихи, петь песни. Но кому это теперь нужно?

— Да-да! Это я все подстроил! — продолжал Феликс. — Это я уговорил тебя прочесть на концерте те стихи. Я знал, что будет проверка, что зашевелились партийные и комсомольские идеологи. Это я — подставил тебя. Потому что никто не мог ответить мне на простой вопрос: за что мне такая несправедливость? Разве я был глупее тебя? Бесталаннее? Разве не мог бы так же, как и ты, выходить на сцену, приковывая к себе внимание сотен, тысяч людей, буквально взламывая их души звуками собственного голоса? Мог бы, если бы не такой пустяк в произношении. Какая чудовищная несправедливость — всего две жалкие буквы «СТ»!

— Что ты знаешь о Водопьянове?

— Все. Более того, я все знаю о Скитальцах.

— Откуда?! — Вот это было для Ивана Тимофеевича полной неожиданностью.

На его возглас прибежали из кухни медсестры. Посмотрели на братьев, нахмурились. Потом вернулись обратно.

— Они боятся тебя, — сказал Феликс, кивая в сторону кухни. — Водопьянов послал их сюда не для того, чтобы меня лечить. А чтобы тебя — в порошок стереть. Но у них ничего не получится. Уже не получится. Потому что они рассчитывали на мою помощь, а я…

И Феликс слабеющими пальцами скрутил маленький острый кукиш.

— Вот им. Пусть выкусят. Потому что я на самом деле очень люблю тебя. Всегда любил и продолжаю. Когда начал расцветать твой талант, я первое время еще радовался за тебя. Но потом… Потом я сам уничтожил эту любовь. Она мешала мне. Я просто задавил ее в своих руках. Задушил.

Феликс помолчал, стараясь восстановить дыхание и облизывая пересохшие губы.

Иван Тимофеевич, оглядевшись, увидел на столе графин с водой. Встал, налил воду в стакан и вернулся к брату.

Феликс, привстав на локтях, пил долго, мелкими глотками, до самого дна.

— Когда ты выздоровел после горячки, потерял свой Дар и забыл о нем напрочь, мы словно бы поменялись местами, — продолжил он. — Ты превратился в середнячка, тихоню, обывателя. А я — как запущенная ракета, набирал обороты — и в учебе, и в работе, и в личной жизни. Словно ты — был единственной и главной преградой на моем пути. И вот она — рухнула! Весь мир открылся передо мной во всей его красе, и я бросился в него с головой. Какое-то время я был счастлив! Головокружительно счастлив! Но потом мне стало кое-чего не хватать. Со временем я понял. Ты радовался моим успехам, а мне до безумия хотелось, чтобы ты завидовал мне. Чтобы ты злился, ненавидел меня! Возможно, потому — что это бы стало оправданием моего предательства. Но я не видел в твоем взоре, устремленном на меня, ничего, кроме этой идиотской щенячьей доброты! Ты всегда был рядом со мной и напоминал мне о моем поступке. О, проклятье!.. Я снова начинал страдать.

Не знаю, чем бы это кончилось, но однажды, занимаясь очередными историческими исследованиями, я нечаянно наткнулся в музейных архивах на след Скитальцев. Косвенное упоминание о них я случайно нашел в неприметных с виду, сотни раз перечитанных древних рукописях. Идея лежала на поверхности. Но никому не удавалось увидеть ее до меня.

Я никому не поведал о своем невероятном открытии. Неделями, месяцами я сравнивал, анализировал, выверял данные…

Невероятный, захватывающий мир разворачивался перед моими глазами! Все блекло по сравнению с ним. Я даже забыл о тебе, о твоей вечно раздражающей доброте и преданности.

Я нашел то, чего, как казалось мне, заслуживал. То, в чем мне не пришлось бы уже соревноваться с твоим прошлым. То, что нас разделило бы навсегда и поставило бы на разных краях бесконечной пропасти.

Идея гордого, полного Одиночества и такой же полной власти над людьми и обстоятельствами захватила меня целиком. Я хотел перевернуть весь мир, быть Героем всех времен и эпох! Все те силы и возможности, что бурлили во мне, наконец-то могли найти выход и достойное применение. Мне казалось, я абсолютно точно знаю, каким должен быть этот мир, и что нужно в нем изменить, чтобы люди были счастливы.

Я отправился по следу Скитальцев, чтобы найти одного из них и стать его Преемником. Но это была погоня за призраком. Перебороздив полмира, я совсем неожиданно вернулся обратно в Нурбакан, поняв, что именно здесь находится отправная точка и одновременно конечная цель моего поиска. Казалось, я приблизился к ней вплотную.

К тому времени я уже знал не только о самом факте существования Скитальцев и их Преемников, но и многом, что было связано с Посвящением и Переходом. Конечно же, и это не подвергалось никакому сомнению, я возжелал стать на сторону Добра, и ради этого готов был стерпеть все. Но Модест с его неизменной шляпой постоянно ускользал от меня, словно обмылок из мокрых рук. Вновь и вновь я возвращался к объекту своих исследований, пытаясь понять, где допустил ошибку. И не заметил, как мир вокруг меня постепенно менялся. И далеко не в лучшую сторону.

Мной заинтересовался другой Скиталец. Соперник Модеста. Водопьянов. Моя бурная исследовательская деятельность привлекла его внимание, как привлекает запах крови в морской воде — акулу. Конечно, он не собирался делать меня своим Преемником, как, впрочем, и других. Мое погружение в Пустоту и мой Переход должны были закончиться не передачей Талисмана, а моим уничтожением.

Ты прошел усиленный, краткий курс Погружения. Моя же пытка растянулась на многие годы. Водопьянов тогда не торопился.

Погружение в Пустоту — обрыв всех твоих связей с окружающим миром. Самыми разными способами. Человека перестают замечать, игнорируют, не слышат, не уважают, презирают без причины. Талантливый — становится полной бездарью. Певец теряет голос, скрипач — руки, а математик заканчивает свои дни в психушке… Уходят из окружения близкие люди: в лучшем случае — предают и отвергают, в худшем случае — попадают в аварии и катастрофы, становятся жертвами насилия, болеют и умирают.

Когда я понял, что происходит, то попытался — и не однажды — покончить собой, избавив этот мир от себя и тем самым от грядущих потрясений. Но у меня ничего не получалось. Водопьянов вцепился в меня мертвой бульдожьей хваткой и не отпускал даже на тот свет.

Тогда я обратился в бегство, спасая жизни близких мне людей, и твою в том числе. Ведь находясь рядом со мной, вы все подвергались большой опасности. Мне даже пришлось расстаться с одной женщиной, которая любила меня и ждала от меня ребенка. При мысли о том, ЧТО может ожидать эту ни в чем не повинную женщину и мое дитя, волосы шевелились на моей голове.

Долгие годы я жил в безлюдных, диких местах, страшась встречи с людьми больше, чем с хищными зверями, и постоянно чувствуя у себя между лопаток леденящий, пристальный взгляд.

В конце концов, Водопьянову надоело возиться со мной. И это исчадие заточило меня здесь, наделив на прощание способностью видеть иногда во сне то, что происходит во Внешнем мире. Так я узнал, что у меня родился сын. Так я мог изредка наблюдать, как он растет. Потом мой сын стал очень известным человеком, и я смог читать о нем в газетах. Поначалу это доставляло мне огромную радость, наполняло смыслом мое жалкое существование.

Какое же великое разочарование постигло меня, когда я понял, что угодил в еще одну ловушку, расставленную Водопьяновым. Этот злодей решил выбрать своим очередным Преемником моего сына, который перенял от меня все таланты и способности, которому было суждено сделаться личностью еще более сильной и выдающейся, чем мог быть я. Я стал свидетелем того, как Водопьянов погружал его в Пустоту — и ничего не мог сделать. Но и это — еще не все. Я узнал также, что Модест выбрал своим Преемником тебя. Я понял, что если мой сын и выживет после Перехода, если и получит Талисман, то ему предстоит стать твоим соперником. И я все последующие годы своей жизни буду наблюдать противостояние двух моих самых близких людей — своего брата, и своего сына… Вижу, ты уже догадался, о ком идет речь.

Иван Тимофеевич сидел, весь сжавшись, уткнув лицо в ладони. Только плечи его слегка подрагивали.

После того, что он услышал в квартире Шмелевых, Паляев был уверен, что самое страшное позади, и что более и сильнее его уже нельзя ранить.

— Да. Вадим Лещинский — мой сын. Правда, похож на меня? Ваня, ты плачешь? Не надо.

— Похож, конечно, похож! — вскинулся Паляев.

— Он и на тебя похож, Ванечка! Ведь это — наша кровь! Он очень красивый. Умный. Правда?

— Очень! Очень! — кивал Паляев, чувствуя, как по щекам катятся едкие, непривычные слезы. — Но он… с ним… Феликс, я так виноват перед вами!

— …хоть и с таким же дефектом произношения. Но как ему удалось добиться, чтобы этот недостаток придал ему еще больший шарм? Вот хитрец! Я предпринял последнюю попытку его спасти. Я послал тебе открытку. Надеялся уговорить тебя отказаться от участи Преемника в мою пользу. Я полагал, что, обладая сверхчеловеческим потенциалом Скитальца, я смогу придумать, как спасти Вадима, даже будучи его Соперником. Но что-то пошло не так. Ты пришел слишком рано. И еще, наверное, я неточно рассчитал ингредиенты…

— О чем ты? — удивился Паляев.

— О коньяке. Я вычитал рецепт в древних рукописях. Напиток Безотказности… Не сработал. Наверное, это к лучшему.

— Нет, не к лучшему. Если бы я знал тогда! Да я бы жизнь за него!..

— Не плачь, Ваня. Ты ни в чем не виноват. А Вадим — я знаю, с ним теперь все хорошо. Он заслужил покой. Надеюсь, заслужил его и я.

Феликс с усилием приподнялся на локтях:

— Все стало на свои места. Иди.

— Феликс, я…

— Поторапливайся. Тебе предстоит одно важное дело. Задай трепку этому Водопьянову. Всыпь ему по полной! За всех нас!

***

За порогом дома по-прежнему стоял туман. Но что-то неуловимо изменилось в мире.

Паляев пригляделся и увидел — Акация расцвела.

Он подошел к дереву и почувствовал нежный, тонкий аромат белых соцветий.

— Тебе нужно идти, — сказала Акация, колыхнув ветвями.

— Но мне некуда.

— Значит, ты можешь идти куда угодно.

— У меня ничего нет.

— У тебя есть целый мир.

— Кто я?

— Его малая часть.

— Что я должен делать?

— Очиститься. Иди.

— Куда?

— Куда захочешь, — сказала Акация и растворилась в тумане вместе с мрачной темницей и заточенным в ней Феликсом.

Паляев стоял на одном месте, беспомощно озираясь по сторонам и вглядываясь в окружающее его пространство. Он мог пойти вперед или назад, вправо или влево, или еще в тысячах разных промежуточных направлений, каждое из которых ничем не отличалось от другого. Какая разница? Какой в этом смысл?

И так он простоял, наверное, целое тысячелетие, прежде чем осознал, что глубинная однородность мира заключается в бесконечном разнообразии его равновеликих возможностей. И осознав это, он закрыл глаза и сделал первый шаг.

И вознесся к Небесам.

Он бродил по Млечному Пути, прикуривал от ядерной топки Сверхновой, загорал под солнечным ветром, смеялся в лицо «черным дырам» и плакал над печальной участью рассыпавшихся в прах древних планет. Он познавал миры, населенные Живым Светом, не дающим тени, наблюдал любовный танец двойных звезд и держал на ладони бесконечно малую точку сингулярности, из которой родилось Всё. Один взмах его руки равнялся миллионам световых лет. Один его небольшой шаг сотрясал зыбкое тело всего Мироздания.

Ход времени потерял всякое значение. Прошлое слилось с Будущим. Целые вселенные сталкивались друг с другом и взрывались за миллионную долю секунды, а одна-единственная мысль мучительно вызревала на протяжении миллиардов лет.

Раздавленный и опустошенный собственной силой, он печально и тихо, словно осенний лист, опустился обратно на Землю.

Вокруг него расстилалась бесцветная пустая ровная степь, над которой в безразличной немоте зависло такое же тоскливое, как застиранная простыня, небо — без солнца, звезд, луны и облаков.

Паляев почувствовал себя безгранично одиноким. И вспомнился ему сон, приснившийся давным-давно, в какой-то прошлой и забытой жизни:

…Будто едет он в автобусе по серой, пустынной степи, а вокруг сидят незнакомые ему люди с размытыми, нечеткими лицами. Автобус остановился, и против своего желания Паляев оказался высаженным прямо на пыльную землю. Двери захлопнулись, автобус уехал, и Паляев остался один.

Невероятная тоска и одиночество сжали его сердце, а со всех сторон начало окружать его и все больше приближаться нечто, неподдающееся описанию, но разрывающее душу настолько болезненно, что в тот раз Иван Тимофеевич проснулся в холодном поту, продолжая испытывать безотчетный страх перед неизвестным.

Теперь же он понял, что давний сон сбывается наяву, и спастись от его неизбежного финала уже не удастся простым пробуждением.

Он встал на колени, склонился к земле и обхватил голову руками. Он ждал.

И вот это время наступило.

Со всех сторон его окружило плотным кольцом, стянулось мертвой петлей и сокрушительно ворвалось в него Страдание миллионов существ этого мира, многократно помноженное само на себя. Стон поруганной чести, неприкаянность обездоленных, раскаяние предателей, беспросветность нищеты, боль униженных, позор осмеянных и сиротство отвергнутых…

Все это сплавилось в единый, обжигающий поток и стало наполнять его.

И каждый раз, когда казалось, что неизбывная Чаша Страдания переполнена до краев, в его душе открывались все новые и новые потайные уголки, куда врывалась, круша последние преграды, эта безжалостная и все уничтожающая лавина. И не было ей конца. И не было ей предела.

И в тот страшный момент, когда Паляеву последними остатками его угасающего сознания почудилось, что еще немного, еще сотая доля секунды, и он будет испепелен пожирающим его внутренним огнем, в его душе родилось вдруг ответное чувство. И звалось оно Со-Страдание. И сила его была столь велика, что вся безграничная боль, прежде переполняющая его, вдруг вырвалась вверх вместе с одним нечеловеческой силы криком: «За что, Господи?! За что ты так?!»

И Паляев кричал долго, и корчился в родильных сладостных муках, и плакал и смеялся, пока не упал на землю и не лишился чувств.

***

Постепенно в мир возвращались краски, звуки, предметы и явления.

Покрытую тонким слоем сухого снега землю сковал холод, и она потрескивала, ежась в его могучих руках.

Густо-фиолетовое бездонное небо с узким серпиком молодой луны склонилось над землей, изъязвляя кровавым светом заката далекий плоский горизонт. Остатки солнечных лучей гасли и умирали, касаясь выщербленной стены единственного на всем безграничном пространстве заброшенного здания. Рядом с руинами фермы ржавели конструкции водонапорной башни.

Огромный экскаватор приподнял свой ковш, застигнутый какой-то неведомой бедой врасплох, словно мамонт — внезапным глобальным похолоданием. В его железном чреве раздавалось одинокое поскрипывание невидимой, подточенной временем и ржавчиной детали.

Паляев перевернулся на спину, раскинул руки и открыл глаза.

И оказался лицом к лицу с Пустотой. Ощутил ледяной холод пространства. Но ему не было ни холодно, ни страшно. Словно он сам стал частью этого холода и частью этой пустоты.

Он со спокойным интересом прислушивался к этому новому своему состоянию, разбирал его на элементы и складывал из них новые комбинации.

Он вспомнил свое имя и фамилию. Произнес их вслух и улыбнулся.

Потом ему надоело лежать. Он встал, потому что захотел это сделать, а не потому, что это было кому-то нужно. И ощущение тихого, глубокого удовольствия от полного совпадения его действия с его собственным желанием сделало Паляева окончательно свободным.

Он огляделся вокруг и увидел вдалеке маленькую железнодорожную станцию. К ней из города медленно, словно во сне, приближалась электричка.

Паляев нагнулся, набрал в ладони пригоршню снежной крупы, крепко вытер ею лицо, отряхнул руки и одежду, пригладил волосы. Ему захотелось туда, к железной дороге. И он побрел вниз по пологому склону, оставляя за собой на синем снегу узкую цепочку неглубоких и четких следов.

Глава 21. Конечная Остановка. Последние наставления Модеста

Когда Паляев вышел на Конечной остановке, было уже темно. Мороз перешел в сырую промозглость, снег — в слякотную жижу.

Сквозь туманную, мглистую морось Иван Тимофеевич смутно различил здание вокзала, довольно большое и плохо освещенное. На безлюдном перроне было тихо. Железнодорожные пути перемигивались цветными огнями светофоров.

Через пустой зал ожидания Иван Тимофеевич беспрепятственно вышел в такой же безлюдный город.

Ему показалась знакомой и привокзальная площадь, и расходящиеся от нее улицы. В расположении созвездий ночных огней тоже угадывались знакомые очертания и силуэты. Все здесь неуловимо напоминало Нурбакан, и также неуловимо отличалось от него, словно сквозь знакомый с детства город каким-то непостижимым образом прорастал другой: таинственный, пугающий и влекущий.

Это прорастание меняло очертания домов и улиц медленно, незаметно для глаза. Так меняют свои формы громоздящиеся в вышине облака. Будешь смотреть на них постоянно — не заметишь никаких перемен. А отвернешься на пять минут и взглянешь снова — увидишь совсем другие облака, совсем другое небо.

Совершенно не представляя себе конечной цели своего путешествия, Паляев двинулся вперед по улицам города, влекомый лишь одним чувством любопытства. Мимо него в тумане проплывали чьи-то смутные людские силуэты. Доносился до слуха малоразличимый шепот, причитания, всхлипывания, то жалостливое, то насмешливое хихиканье.

В приоткрытых мрачных подворотнях поскуливали собаки, вспыхивали и гасли темно-малиновые огоньки сигарет. Иван Тимофеевич кожей чувствовал на себе сотни обращенных к нему взглядов. Но никто не приближался к нему, никто не останавливал его и не окликал. И Паляев шел дальше.

Потом что-то изменилось в окружающем мире. Он стал более понятным, осмысленным и логичным. Наполняющие его предметы приобретали вещественную плотность, привычные названия и свойства. Туман рассеивался.

Паляев понял, что забрел в трущобный квартал, далекий от центра. Он ощутил под ногами разбитую мостовую, почувствовал гнилостный запах застоявшихся отходов. В желтом конусном свете старого фонаря он задержался в раздумье, как быть дальше.

Мимо него вихляющей походкой заправских мачо проследовали два полупьяненьких бомжа, перебраниваясь и осматривая по пути мусорные бачки. Они остановились невдалеке и приподняли очередную металлическую крышку.

Паляев решил подойти поближе и вспугнул шелудивого кота. Кот взвыл. Ему ответили десятки других занудных кошачьих голосов.

Один из бомжей выругался:

— Достали, гадские коты! Орут и орут, ни дна им, ни покрышки…

— Дык ведь гуляют они, — с пониманием аргументировал другой. — Гляди-ка лучше, в коробке еще пиццы пара кусков. Почти свежие.

— Дай сюда, посмотрю. Понюхаю… Гуляют они, понимаешь. Мы тоже гуляем. Но мы же не орем!

— Это верно. Ну, что? Можно ужинать?

— Валяй.

— Приятного аппетита.

— И вам не подавиться… Ты знаешь, а я тут на днях с девчонкой одной познакомился. А она откровенная такая… С телефоном… Приходи, говорит, ко мне, через пару дней. Ну, я и прихожу. Именно через пару. Только вечером.

— Вот брехло.

— Чтоб мне сдохнуть! Ты же знаешь, девки на меня западают.

— Ну да, скакал казак, пока скакалку не отняли…

Уплетая на ходу объедки, оба двинулась дальше по переулку.

Паляев невольно последовал за ними, упиваясь их бредовым диалогом.

Неизвестно, сколько бы он так шел, если бы внезапно выросшие на его пути три тени не преградили ему дорогу.

— Папаша, дай прикурить! — заявила одна тень развязным тоном.

— Они не курят, — хихикнула другая, — они хотят умереть здоровенькими.

Третья открыла было рот, но Паляев, продолжая медленно двигаться прямо на нее, спокойно огрызнулся:

— Заткнись, чучело.

Последовала пауза, связанная с замешательством. Злоумышленники туго соображали, как быть дальше. Затем один из них, видимо, неформальный лидер, опомнился.

— Ты на кого батон крошишь, папаша? — возобновил он содержательное общение более угрожающим тоном и схватил Паляева за грудки, но тут же, мелко взвизгнув, отпустил и закрутился на одном месте:

— Чтоб тебе провалиться, Нюська! Отпусти ногу, больно! Отпусти-и-и!

— Это Нюська! Нюська!.. — всполошились другие и растаяли в ночном воздухе. Вдалеке послышался их топот и причитания.

Жертва неведомой Нюськи еще немного побрыкалась, взмолилась о пощаде и, отпущенная на свободу, стеная и жалуясь, последовала за своими подельниками.

Паляев смотрел ей вслед. Тут кто-то потянул его за штанину. Иван Тимофеевич опустил взгляд и увидел у своих ног крохотную девочку лет четырех. Ее белые кучерявые волосы светились в темноте легким облачком. Простое платьице было застирано. Сандалии стоптаны. Колени отмечены ссадинами. На чумазой мордашке, обнажая голубоватые острые резцы, светилась радостная улыбка.

— Терпеть не могу этих засранцев, — заявила она запросто без детской шепелявости и сплюнула на землю чужую кровь. — Пойдем!

И снова потянула его за штанину.

— Ты кто? — изумился Паляев, протягивая к девочке руки.

Та ловко отпрыгнула в сторону и насторожилась.

— Надо идти, — повторила загадочная Нюська, стараясь теперь сохранять дистанцию.

В это время послышался голос, такой низкий, звучный и мощный, что заложило уши, и звякнули где-то над головой в разбитом окне осколки стекол. Таким голосом впору созывать всех грешников на Страшный суд, подумалось Ивану Тимофеевичу.

— Носфераточка! Девочка моя, ты где? Откликнись! — вещал голос.

Источник его явно приближался.

Нюська подпрыгнула и замахала руками:

— Мам, он здесь! Я его нашла!

Из-за угла выплыл айсберг, погубивший не один «Титаник».

Он приблизился к Паляеву и остановился, уперев руки в бока.

Нюська бросилась к нему и нежно обхватила огромную ногу, еле доставая до колена.

— Он, говоришь? — молвил айсберг зычным голосом, выказывая явное сомнение. — Мелковат что-то.

Из-за туч выплыла луна и осветила гиганта.

Прямо в упор на Паляева мрачно глядела огромная женщина с кирпичным бугристым лицом, обрамленным седыми желтоватыми волосами. Седина в беспорядке торчала из-под замусоленного махрового берета, играя в ночном свете лунными протуберанцами. От женщины пахло кислой капустой, табаком и дешевым одеколоном.

Окончив осмотр, она сплюнула, совсем как Нюська, и недобро улыбнулась, демонстрируя прокуренные зубы, которые чередовались с золотыми коронками. Строгий порядок их чередования нарушали местами черные пустоты.

— Ладно, — заключила женщина, — Модесту виднее. Пойдем. Может, и вправду из тебя толк выйдет.

«Это она обо мне?» — задался немым вопросом Иван Тимофеевич, но промолчал.

— А ты молодец! — обратилась гигантская женщина к девочке, вскидывая одним легким движением крохотульку себе на плечо, мощное и просторное, как вертолетная площадка. — Из тебя получится неплохой Проводник. Вперед, дети мои! Путь у нас не близкий, а времени все меньше.

Они долго плутали по темным трущобам, распугивая всякую шушеру, мелкую и покрупнее. Нюська забавлялась тем, что рычала и шипела на всех сверху, как маленькая рысь, вцепившись ноготками в огромные бицепсы, изредка получая от матери тяжелые, увесистые шлепки и ничуть при этом не огорчаясь.

Иногда они останавливались, и женщина вела с некоторыми прохожими странный разговор на непонятном жаргоне. И хотя смысл его ускользал от Паляева, было ясно, что все с тревогой и надеждой спрашивают женщину о чем-то важном. Отвечая на их вопросы, Кинг-Конг в махровом берете почему-то кивал в сторону Паляева, и этот жест успокаивал людей. Они облегченно вздыхали, кланялись и отходили в сторонку. Кин-Конг двигался дальше, и вслед за ним тащился Паляев.

По его расчетам, уже должен был наступить рассвет. Но было по-прежнему темно, холодно и сыро.

Они перешли по низкому каменному мосту через узкий канал, наполненный черной и густой, словно нефть, водой, свернули направо и увидели Модеста.

Он стоял в свете уличного фонаря, облокотившись на парапет, и следил за медленным, тяжелым движением реки. Заслышав посторонние шаги, он оглянулся и заметно обрадовался, увидев Паляева.

— Наконец-то! — сказал Модест и знакомым приветственным жестом приподнял свою шляпу.

— Принимайте гостя, — протрубила женщина, подталкивая Паляева к старику.

Иван Тимофеевич вышел из обширной густой тени, которую отбрасывала в пространство необъятная фигура его удивительной проводницы, и двинулся навстречу Модесту.

Нюська довольно взирала на происходящее с головокружительной высоты, устроившись поудобнее и подперев руками щечки.

Модест и Паляев пожали друг другу руки.

— Если ты здесь, значит, все прошло удачно, — заключил старик, вглядываясь в лицо Ивана Тимофеевича. — Тогда пошли. Здесь недалеко, за углом. Всего пара шагов.

— Нет проблем, — пожал плечами Паляев, — я сегодня прошел миллионы километров. Почему бы не сделать в конце пути еще несколько шагов?

— Твой путь еще только начинается.

Позвякивая стекляшками, украшающими ветхий ридикюль, к ним несмело приблизилась пожилая, сгорбленная женщина. Ее морщинистые, словно печеное яблочко, щеки были сильно напудрены, сжатый ротик аккуратно накрашен дешевенькой помадой, а бесцветные брови прочерчены кусочком угля. Строгое платье украшал пожелтевший кружевной воротничок и маленькая золотая брошь. Весь ее облик был воплощением глубокой нищеты, сочетаемой с беспредельной аккуратностью и чистоплотностью, а в манерах читался неподдельный аристократизм.

— Прошу меня простить, — деликатно заявила о своем присутствии старушка, обращаясь к Модесту, — но мое дело не терпит отлагательств. Это действительно ОН?

И она указала в сторону Паляева.

— Да-да! Можете не беспокоиться, — ответил Модест и поцеловал старушке руку в черной кружевной перчатке, зашитой во многих местах разноцветными нитками.

Старушка всплакнула:

— Наконец-то. Наконец-то все это закончится. А то ведь, знаете, наш театр закрыт до такой степени, что играть приходится прямо здесь, на улице.

— Потерпите, — заверил ее Модест. — Ждать осталось совсем немного.

Старушка закивала и засеменила по набережной.

— «…все жизни, завершив печальный круг, угасли…», — донесся издалека ее дребезжащий голосок, — «…уже тысячи веков, как земля не носит на себе ни одного живого существа, и эта бедная луна напрасно зажигает свой фонарь…».

Модест проводил ее долгим и печальным взглядом.

— «Холодно, холодно, холодно… Пусто, пусто, пусто… Страшно, страшно, страшно…», — послышалось и угасло где-то в конце темной и безлюдной улицы.

— Ей суждено было стать гениальной, непревзойденной актрисой, — сказал Модест Паляеву, и в его голосе послышалось горькое сожаление. — А ее Нина Заречная должна была перевернуть все наши прежние представления не только о чеховской «Чайке», но и обо всем театре. Но у нее на пути встал Водопьянов. И мы никогда не узнаем…

Старик замолчал, погрузившись на некоторое время в свои размышления. Затем встряхнулся, словно сбрасывая с себя невидимые оковы.

— Тебя здесь очень ждали, — сказал он, указывая Паляеву направление их дальнейшего следования.

— Я это заметил.

Они прошли вдоль канала и свернули в переулок.

— Я создал этот город — Конечную остановку, — сказал Модест, словно отвечая на немой вопрос Паляева. — Здесь смогли укрыться те, из кого Водопьянов пытался выкачать жизненную силу, чтобы обеспечить себе бессмертие. Он отнимал у этих людей самое близкое и дорогое — друзей и возлюбленных, детей и любимую работу, талант и призвание, крышу над головой, здоровье, надежду, мечту… Их судьбу. Они укрылись здесь, в ожидании Освободителя — тебя. Если ты одолеешь Водопьянова, эти люди станут свободны и смогут вернуться в свой мир, в свою жизнь, начисто забыв о том, что с ними происходило.

Поплутав по задворкам, Модест и Паляев вышли к тоннелю, длинному, темному и скользкому, словно огромная канализационная труба. Ориентируясь на слабый далекий свет, проследовали до конца, сопровождаемые эхом собственных шагов, и оказались на заброшенном пустыре.

Мутная, кровянистая луна в очередной раз выглянула из-за туч, осветила неровности мертвой почвы и редкую, угасающую растительность. В стволах чахнущих деревцев и кустарников жизни было едва ли больше, чем в подземных сталактитах. На известковых, высохших ветвях сидели большие черные птицы — единственные признаки жизни в этом безмолвном пространстве. Они изредка расправляли подрагивающие крылья и беззвучно раскрывали хищные клювы, глядя в низкое, с багровыми подпалинами небо.

Воздух был подгнившим, сырым и плотным, как старая подушка, надолго забытая в погребе.

Посреди пустыря темной громадой высилось здание, безмолвное и пустое, словно череп неандертальца. Его истлевающие останки были поистине исполинских размеров. Воплощенный в камне реквием посылал вокруг себя волны кладбищенского холода.

Паляев оглянулся назад и увидел такой же пустырь. Город и тоннель, через который они вышли к зловещему месту, исчезли.

«Холодно, холодно, холодно… Пусто, пусто, пусто… Страшно, страшно, страшно…», — пришли на память Паляеву строки, продекламированные старушкой.

Паляев и Модест остановились, вглядываясь в мрачный силуэт здания.

— Узнаешь? — спросил Модест. — Ты здесь бывал уже, причем дважды.

Паляев вгляделся внимательнее:

— Нет, не могу.

— Узнать, конечно, трудно. И, тем не менее, — это уже знакомый тебе дом №4 по Горбатому переулку, где Водопьянов заточил на долгие годы твоего строптивого брата Феликса. Точнее, не сам дом, а его двойник. Там, в твоей прошлой жизни, осталась его форма, его видимость. Здесь же находится его подлинная сущность. Его душа. И душа эта очень черная. Тебе предстоит войти туда в третий раз. Ибо сказано в Заповедях:

«И появится Долго Молчавший,

И в третий раз он войдет в Дом Зла,

И сразится со Змием,

И не погибнет, но возродится»…

— Я помню, — сказал Паляев.

И уточнил на всякий случай:

— Так Водопьянов — это и есть Змий? Он — там?

Модест молчал.

Паляев с сомнением поглядел на Скитальца:

— Что? Есть какой-то подвох?

— Да, — ответил Модест. — Помнишь, в нашу первую встречу я сказал тебе, что Талисман попал в случайные руки? Так вот, в этом логове вместе с Водопьяновым — Стефания, последняя любовь Лещинского. Вадима. Твоего племянника. И Талисман — у нее.

— Но как такое возможно?

— Я предполагал с самого начала, что появление девушки в конце Цикла спутает все карты. Но то, что Водопьянов использует эту ситуацию в своих целях, стало для меня полной неожиданностью. Злодей подстроил встречу Лещинского и Стефании на раскопках, а затем спровоцировал гибель археологической экспедиции. И когда Лещинский, рискуя своей жизнью, в самый последний момент все же обнаружил Талисман на дне раскопа, он не оставил его себе, а подарил девушке в знак благодарности за свое спасение. После этого Лещинский стал Водопьянову не интересен. Теперь у Водопьянова другой интерес — Стефания. Он полагал, что забрать у нее Талисман будет гораздо проще. Ведь Талисман приносит неподготовленному, случайному обладателю невыносимые страдания, уничтожает его. И Водопьянов рассчитывал, что Стефания с радостью откажется от такой невыносимой ноши. Но он ошибся. Весь смысл угасающей жизни Стефании после смерти Вадима как раз и заключился в Невыносимом Страдании. Оно заменило ей Любовь. А кто добровольно откажется любить? Бедное дитя. Ее часы сочтены. И если ты не вмешаешься в ход событий, то после ее смерти Талисман сам упадет в руки Водопьянову перезревшим яблоком. Надо признаться, красивая комбинация. И Вершители не могут воспрепятствовать его замыслу. Как и я, кстати.

— И ты считаешь, что только я могу этому помешать?

— Да! И для этого ты должен, задействуя свой Дар, убедить их обоих добровольно отказаться от Талисмана.

— Ты это серьезно?!

— Абсолютно. Я верю в тебя.

— Это значит — убедить Стефанию отказаться от любви, а Водопьянова — от мечты о бессмертии?

— Ну да.

— Но… как?!

— Ты должен понять это, когда войдешь туда и заговоришь с обоими.

— О чем?

— О любви. О жизни и смерти. О бессмертии.

— Допустим, у меня получится. Но что мне дальше делать с Талисманом?

— Отдашь его мне, а я передам Посредникам — тем, кто вправе определить его нового обладателя. Поспеши — Цикл на исходе.

«Веселенькое дело, — подумал Паляев, разглядывая место своего будущего сражения, — всего-то и нужно от меня: остановить одной рукой несущийся на полной скорости товарный поезд. Сущие пустяки, если задуматься».

Ему вдруг вспомнилась Надя и их квартира. Смех внучки и ее кудрявые волосы. Ночные огни Нурбакана. Порт. Таможня. Запах реки. Похороны Лещинского. Эмма в ее шелковом халате. Пироги соседки Агриппины.

Как давно это было — целую вечность назад!

Самые разные — веселые и грустные, яркие и обыденные картины его жизни проплывали перед мысленным взором Паляева, словно легкие бумажные кораблики, пущенные детской рукой в плавание по лесному ручью.

Он стоял на берегу, махал им вслед и прощался с ними навсегда.

Потом Паляев несвойственным и совершенно новым для себя жестом засунул руки в карманы брюк и, насвистывая сочиняемую на ходу мелодию, зашагал вперед.

«Интересно, — подумал он, подходя к исполинскому склепу, — я даже забыл спросить у Модеста, как выглядит этот Талисман».

Чернота (отрывок)

Автор: Женя Калинина

Страшнее смерти кажется смиренье,

Но жизни нет, где правит чернота.

Нас ждет тотальное затменье,

Лишь пепел, грязь и пустота.

Денис смотрел на темное небо наступающей ночи. Вдалеке мерцала звезда, недосягаемая и прекрасная. Такая же, как и его надежда на то, что рано или поздно все наладится. Нужно лишь немного потерпеть, и справедливость восторжествует, ведь не может быть постоянно плохо. Мужчине нестерпимо хотелось в это верить – иначе нельзя, иначе душа погибла бы, продолжая болтаться в мясной оболочке еще много лет. Несмотря на весь ужас жизни среди черноты и прожорливых монстров, Денис не растерял желания жить. Просыпаться по утрам и знать, что у тебя есть место под солнцем; писать картины и иметь возможность стремиться стать кем-то больше, чем небокоптитель.

– Пусть все изменится, пожалуйста, – отводя взгляд от копошившихся на улице огромных существ, просил он у неба. – Можно мы уже просто спокойно поживем. Я бы даже собаку завел или кота, не боясь, что один из нас сдохнет от голода.

По-детски, с открытым сердцем Денис мечтал о самых обычных вещах – купить квартиру, увидеть мир, полюбить, состояться как художник, помочь родителям достойно встретить старость, да и самому состариться, не страшась за будущее внуков.

– Просто крепко зажмуриться и открыть глаза в новом мире без черноты, – в ответ ему подмигнула звезда, и мужчина с улыбкой, затушив сигарету, отправился спать, чтобы завтра с новыми силами вступить в неравную схватку с реальностью.

Тогда он еще не знал, что так искренне и наивно улыбался в последний раз.

Его разбудил ужасающий гул, от которого дрожали стены и звенела посуда на столе. Спросонья показалось, что сама Земля взвыла от боли – настолько мощный и раздирающий душу был звук. И лишь каким-то чудом не лопнули перепонки и не потрескались стекла. Ошеломленный Денис скатился с кровати на пол и зажал ладонями уши – не помогло. Шум все нарастал и нарастал, пока не превратился в писк, сверлящий мозг. Самая настоящая пытка – вот что это было. С каждой утекающей в небытие секундой Денису становилось хуже – еще бы чуть-чуть и он потерял бы сознание. Но внезапно наступила тишина. И она оказалась страшнее.

Когда мужчина с трудом поднялся на ноги и подошел к окну, увиденное настолько шокировало, что у него вновь подкосились колени. Над городом нависал титан. Серая кожа рваными лоскутами свисала с непропорционально длинных и тонких конечностей. Местами виднелось гнилое мясо, в котором ползали здоровенные опарыши. Вместо глаз – темный клубящийся туман с прожилками чего-то красного. Исполинских размеров чернота разинула пасть во всю ширь и из нее, как из дьявольского улья, во все стороны посыпались существа. Одни, словно обезумевшие вороны, метались по небу, другие медленно и аккуратно спускались по телу колосса, третьи мясным мешком падали на землю, становясь еще уродливее.

– Имя им – легион, – прошептал Денис, задергивая шторы.

Это и спасло его. Он круто развернулся и в последний момент успел выскользнуть из лап твари – инстинкты сработали быстрее осознания того, что произошло. Когти со свистом рассекли воздух перед самым носом мужчины. И сразу же последовала новая атака. Похожее на двуногого зверя существо подобралось: суставы с тошнотворным звуком хрустнули, из пасти вывалился язык. Оно бросилось с молниеносной скоростью, к которой Денис оказался не готов. Удар о стену дезориентировал, лишая на короткий миг возможности сопротивляться.

– Смотри на меня! – взревело чудовище, брызжа зловонной слюной в лицо и хватая жертву за горло. – Сдавайся!

Впервые мужчина увидел существо настолько близко. Он мог рассмотреть каждую деталь, миллиметр за миллиметром изучить то, из чего состояла тварь. Неестественно болтающаяся на коже челюсть, вывернутые веки, отсутствующие уши, словно оторванные от головы; покореженные ребра, местами торчащие наружу, раздутый живот, удлиненные ноги с канатами сухожилий.

«Если сдамся, стану таким же», – эта мысль привела в чувства.

– Ну уж нет, – просипел Денис, выворачиваясь из захвата. – Я останусь человеком!

– Сдохни!

Левая скула мужчины вспыхнула болью, но он продолжал бороться, отталкивая тварь от себя всеми способами – если бы понадобилось, то зубами бы прогрыз путь к свободе. Не было ни страха, ни слабости, ни сомнений в движениях, Денис точно знал, что не отступится от убеждений, что не позволит черноте коснуться ни души, ни разума.

«Если сдамся, меня ждет не смерть, а нечто более ужасное», – ярость и ненависть, накопленные за долгие годы, послужили топливом, разгоняющим кровь до невероятной скорости.

– Ты разрушила весь мой мир! Всю мою жизнь! Но я не дам тебе разрушить и меня! – срывая голос, проорал Денис в лицо существа.

И капкан лап ослаб. На мгновение, но его оказалось достаточно. Мужчина отшвырнул тварь, которая тут же растворилась в воздухе. Без промедлений, он схватил вещи со стула и выбежал из квартиры, на ходу одеваясь. На улице тоже было небезопасно. Теперь безопасно не было нигде.

– Будешь моим, – раздалось за спиной шипение другого существа. Оно не нападало, лишь шаткой походкой кралось, волоча ободранные руки по асфальту и оставляя за собой кровавый след.

Денис сорвался с места. Пробежал квартал и сбавил ход – медлительная тварь мелькала в отдалении, все еще настойчиво преследуя его.

– Зато остальные пока не проявляют интерес, – он сплюнул в траву вязкую слюну и попытался собраться с мыслями.

Первым делом нужно было позвонить родителям. К счастью, телефон не вылетел из кармана за время погони. Раздались гудки, но вместо маминого голоса Денис услышал до боли знакомый гул. Когда и с Лизой не удалось связаться, он понял, что чернота проникла в каждый уголок города и захватила все, до чего дотянулась. Оставалось только бежать, чтобы лично встретиться с близкими и убедиться: они в порядке. Вариант добраться на автобусе мужчина отмел, оказавшись на остановке: количество существ зашкаливало, за их гадкими тушами не было видно людей. Казалось, они перемешались в однородную массу с торчащими в разные стороны конечностями и головами. Но даже не это напугало Дениса, а то, как сочащийся гнилью ком плоти взглянул на него десятками белесых глаз и раскрыл клыкастые рты, в которых словно змеи метались ядовитые языки.

Спрятавшись за магазином, мужчина заметил на парковке две машины с надписью «такси». В одной весь салон занимала огромная тварь, чьи складки жирной кожи вываливались из открытых окон. Во второй за рулем сидел молоденький парнишка и как-то уныло и затравленно озирался, как будто тоже видел безумный спектакль, разворачивающийся на улицах города.

– Свободен? – тяжело дыша, спросил таксиста, и тот охотно кивнул.

«Сначала домой», – Денис назвал адрес и постарался расслабиться, давая отдых мышцам – учитывая количество тварей вокруг, силы еще пригодятся. – «Потом до Лизы. Ох, лишь бы ничего не случилось. Лишь бы их не задело. Лучше я, чем они. Я без них не смогу», – страшные мысли изводили своей назойливостью.

– День сегодня странный, – на грани слышимости проворчал водитель. – Все как с цепи сорвались.

Знал он о существовании черноты или просто чувствовал неладное, Денис не брался судить – не до чужих тайн сейчас было. Но парень явно нервничал – это читалось в его скованности и слишком сосредоточенном взгляде. Даже в том, что радио в машине непривычно молчало.

– Я бы сказал: черный день.

Фраза получилась невероятно точной. Мелькающий за окном город заполонили существа. Они были везде: болтались на рекламных стендах, карабкались по зданиям, сновали по улицам, метались под колесами машин. И в небе, и на земле – повсюду чернота, которая уже не таилась, а открыто нападала на людей, если те по какой-то причине все еще оставались собой – не прогнулись под влиянием чудовищ.

«Ад. И абсурд. Это даже прожорливую мошкару затмило, которая никуда не делась», – Денис был прав, ведь на фоне творившегося безумия ядовитые тучи казались чем-то несерьезным.

Машина затормозила на светофоре, и мужчина увидел то, что навсегда сохранилось в его памяти. Ростом с трехэтажный дом существо склонилось над группой людей и вытянуло вперед костлявые руки. Сначала Денис подумал, что оно пытается схватить их, но нет. Из каждого крючковатого пальца вниз тянулась тонкая нить, которая заканчивалась удавкой на шее. Десять пальцев – десять марионеток. Стоило существу лишь слегка пошевелить кистью, как они начинали бодро подпрыгивать и радостно кричать, восхваляя черноту. Их рты безобразно кривились в счастливых оскалах, глаза наливались кровью, тела извивались и хрустели. Но люди не сопротивлялись. Не видели и не чувствовали того, что с ними вытворяют. На их лицах клеймом было выжжено удовольствие и одобрение. И если бы хоть одна нить вдруг лопнула, они бы сами попросились обратно во власть черноты.

«Безумие и бесчеловечность, на которые дано разрешение, – худший и страшнейший наркотик».

Через пять минут Денис вышел из такси у дома родителей. Он заранее оплатил поездку, но попросил водителя дождаться его, чтобы сразу же отправиться к Лизе. Ключ повернулся в замке, входная дверь со скрипом распахнулась, и мужчина чуть не захлебнулся в потоке черноты, вылившейся наружу. Казалось, даже с воздухом произошли перемены: он царапал кожу, обжигал легкие, песком сыпался в слезящиеся глаза. Но Денис упрямо шел вперед. Существа цеплялись за его одежду, хватали за руки и за ноги, давили на плечи. Но он продолжал идти. Чудовища шептали, кричали, уговаривали, упрашивали, угрожали, насмехались, унижали, проклинали. Но Денис не останавливался. Задыхаясь и содрогаясь, мужчина добрался до кухни, где буднично гремела посуда и хлопали дверцами шкафы. Вот только вместо любимого и родного человека на него с презрением взглянула чернота, отряхивая фартук с красными маками, который Денис подарил маме.

Не помня себя, он бросился прочь, чтобы не видеть того, что сделали существа с родителями.

«Им не помочь», – жгуче пульсировало в мозгу.

Когда Денис выбежал из подъезда, мимо проехала машина, за рулем которой сидел растерянный парнишка, не зная того, что вместо пассажира на заднем сиденье кровожадно скалился монстр.

«Ему не помочь…» – ледяными тисками сдавливало грудь.

– Сдавайся, – донеслось из-за спины шипение и скрежет когтей.

Существа были повсюду. Они жаждали перемолоть мужчину гнилыми зубами.

«Помогите!» – свинцовой пулей туда, где когда-то теплилась надежда.

По ту сторону страниц

Авторы: Алхимова Татьяна, Беляева Ольга, Кристи Крис, Ра Андрей, Усманова Юлия, Шахрай Юлия

(Бонус от подписчиков группы, именно он предопределил тему второго номера журнала)

Все случилось, когда я открыла книгу. Сладкое предвкушение, нескончаемый поток слов и незабываемые приключения – все это ожидало меня по ту сторону обложки. Я не успела прочесть ни строчки, потому что боковым зрением увидела брата. Он подкрался незаметно, замышляя напугать меня, как часто это делал. Но как только его взгляд коснулся первых страниц незнакомого произведения, брат застыл словно загипнотизированный. Мы увидели, как из книги разлился яркий слепящий свет, а страницы зашелестели и как будто зашептали, призывая нас «войти в книгу».

– Нарния какая-то, – сказала я, расширенными от удивления глазами глядя на мистический свет.

Брат очнулся первым. Недолго думая, он коснулся светящихся страниц и .... мгновенно превратился в рыцаря в доспехах верхом на закованном в железные латы коне. От такой неожиданной трансформации брат ошарашенно смотрел на меня откуда-то из-под потолка. Оттуда же смотрел на меня и конь. А я не придумала ничего лучше, как протянуть руку к светящимся страницам... раз и...

Я уже в развевающемся черном плаще, а в моей руке посох, в камне которого клубится тьма.

Не успела я в полной мере насладиться зрелищем, как окружение резко поменялось. И вот уже брат стоит на коленях, истекая кровью. Срывающимся голосом он кричит мне:

– Мы должны были стать спасателями этого мира, а ты...

А что я? У меня вместо мыслей пустота, посох становится невыносимо тяжелым, грудь сдавливают тиски ожидаемой гибели. И только образ светящихся книжных страниц будто бы о чём-то напоминает... Но я никак не могу вспомнить. Все мои попытки ухватиться за спасительные нити перекрывает чëрная тень, что ледяной хваткой сжимает сердце. Она обволакивает и вновь жаждет вернуть свой контроль надо мной. И все же свет страниц пробивается и помогает мне, но надолго ли хватит этого света?

Пустота сменяется интересом: «Что вообще происходит?» Я внутри каких-то событий, которые ничто не предвещало. Но тратить время на размышления и поиск ответа нельзя – брата, истекающего кровью, нужно спасать. Знать бы ещё от чего, но кровь точно надо остановить.

– Леооош? Ты как? Ты живой?

Я смотрю на брата и откидываю посох, который в полете задевает книгу, переворачивая страницы. Брат неистово кричит и исчезает. Я стою посреди комнаты в черном плаще и настороженно жду, что ещё приключится рядом с этой книгой, которую я получила сегодня утром по почте в разноцветной бандероли.

Проклятая книга забрала брата! Думаю, чтобы его спасти, мне нужно вновь окунуться в эти события. Только в этот раз я уже начну сначала, чтобы понимать происходящее.

Дрожащей рукой открываю первую страницу и… Чувствую, что брат снова стоит за мной, удивлённо глядя в книгу. Я понимаю, что он не помнит ничего из предыдущих событий, а значит, есть шанс всё изменить.

Я вижу, как он протягивает руку к зловещим страницам, и резким движением останавливаю его.

Автор иллюстрации: Оля Махначева

Номер 1

Над журналом работали (ой, да мы же главные редакторы):

Проекционный Модуль (ИИ) и Элис Ли

Обложку создавали:

Оля Махначева и Элис Ли (она беспощадно красила и меняла задумку художницы).

Для журнала рисовали:

Ольга Тихонович и Оля Махначева

Гнездо журнала: https://t.me/books_module

Книжный модуль: https://vk.com/ii_iart

журнал, который вызывает улыбку