Метамир

Глава 1

***

Со мной что-то не так. Я понял это недавно. Оглядывался по сторонам – и видел: не так бредут прохожие, не так стоят на изломе серой трассы груды машин; небо висело высоко – но как-то по-другому, чем прежде: с каким-то далеким неопознанным цветом оно мешалось, разбавлялось, терялось за редко проплывающими облаками. Неизвестная мне синева. Неизвестный шелест деревьев и гладкий шепот реки за тянущейся вдоль набережной каменной оградой. Я иду вперед. И мне, где-то в глубине, в скрытом ото всех взоров содержании все кажется не таким. Поймите, не таким! Раньше – да, раньше было иначе. Раньше – я был полноценным, мне ничто не казалось ни странным, ни вычурным, ни неотделимым от мира. Теперь же: многое разобщено, разделено, откуда-то взялась преграда, опустился тонкий занавес, как абажур на лампу, и яркий свет потух, – теперь туман и бледное свечение.

Я живу одиноко. В каком-то битом доме на какой-то серой улице в летнем городке. Солнце блестит в решетках окон, переплывает расплывчатый мазок из одного в другое, из одного в другое. И мне уже лучше, я ощущаю ветер, шум, цветение природы, сладкий запах лип. Сосредоточенно смотрю на россыпь кудлатых облаков. Мыслью проникаю вглубь, во внутрь летающего пара. Там – шуршат взаимодействия, законы. И сам я закон. Мое поведение, стекающиеся к небу мысли – все подчинено одной единственной причине.

Да, мне часто одиноко. Говорят, я не умею жить. Смотрю вокруг, оглядываюсь и – пугаюсь, чувствуя свое бессилие.

Однако сейчас меня интересует следующий вопрос: кто я? Да, ведь кто? Я – в смутных отражениях. Кругом меня немного, – и лишь немногие знают ту внутренностью мою позорную. Но кто решится хоть каплю яда разделит со мной? Единицы. То есть только я как единица готов предстать разбитым на частные крупицы, – и поделить смертельный пузырек, излив его раствор поочередно на каждую отдельную частицу.

Небо. Голубое небо, постыдно вымытое солнцем. Эту синеву поддерживали сотни, тысячи высоких крыш, в нее упором, иглами врезались темные фонарные столбы. Оттуда, из проколотых отверстий рвался тонкий пар, как из пузыря с газом, – и растворялся, сметенный огненным сиянием крупной золотистой точки.

Меня не существует. Я живу в чужих глазах, ушах, иногда в прикосновениях к нежнейшей или грубой коже мягких или заскорузлых подушечек на пальцах. И все же, все же, даже этими чужими сенсорными датчиками, их периодическими срабатываниями, мне не доказать, что я и мир, что небо и земля с бегущими людьми-детекторами, когда-то то ли содержались в нерушимом прошлом, то ли содержатся хотя бы в сжатом до прозрачности моменте. И даже если так, если мне придет на ум та убежденная в самой себе глубинная догадка об устройстве бытия, я вправе обрубить разросшееся дерево познания у корня, ибо лес, росистая полянка вокруг разлапистого нечто, – это все – мое, но мне – не так: нет той благодушной созерцательности, покойной медитации, медленной текучести под сенью восхитительной листвы.

***

Что же, носом был он кручковат, натянута пределом кожа, немного сплющено лицо впалыми щеками, губы тонкие и злые. Нет, зло мне показалось, зло – оно до того во мне сидело, но вдруг хитростью выползло наружу, что теперь сидит напротив – на крепком стуле, на просторной, ветренной веранде, на пробегающих волной сухих губах. Вдруг яростная пенка на краю, изо рта выпрыгивает кончик языка, слизывает пузырьки – и вновь в захваченную зубами бездну.

– Скоро поезд прибывает, – чавкнул друг и шипя, посасывая потянул из трубочки. – Земляк. Выросли в одном районе. Долго играли за одну команду. Ты бери, бери, не стесняйся, – хрустящий пакет сделал полуоборот и из него высыпалось несколько покрытых золотистой коркой масла картофелин. Он продолжил: – Потом я переехал сюда, а он остался. Давно это было.

– Давно?

– Лет пять или шесть назад.

– Так как давно? – настаиваю я.

– Да ведь не вспомню уже, – открестился друг. – Затерлась память, поубавилось ума с тех пор, – легкая усмешка на губах. По моей коже от этих слов прошел подозрительный мороз.

Недалеко от нас шумел фонтан, поплевывая струйки. И небо, небо полностью залилось светом, ярким, безупречным и волнительным. Струйки разбивались при падении на части, откалывались от общей массы, и – плашмя, с глухим хлопком, ударялись об опрокинутую голубизну. Все во мне от этих звуков сотрясалось, я дрожал, бледнел. Слышу, слышу откуда-то с соседних мест, из уст мчащихся прохожих, из-под шин колес паркующихся машин, я слышу шепот… Нет, не то! Я не чуял звуки, не видел собеседника. Я встал, шевельнул поднос поднявшейся рукой, сжал и выпустил кулак, метнулся в сторону – на выход. Услышал:

– Постой, да ведь точно лет пять назад это было! Весной; уверен, что весной мы разошлись!

Я замер, обледенел от жуткого предчувствия. Куда же я собрался? Смешались тяжесть в голове и тугая проходимость мысли – и навалились на меня. Заполнилась душа кошмарным дымом, – помутилась, взбеленилась, вспенилась, – я вернулся, сел, прикрыл скачущие веки. Из-за занавеса их чувствую, как шаркают за ними чьи-то сапоги, переставляя декорации, меняя ракурс зрения. Звон; в ушах – нарастающее шипение, что поднималось из глубин, обжигало своим острым щебетанием. Антракт прервался. В моих руках – горсть теплых желтоватых палок. За занавесом пусто: нет актеров, нет вещей, одно лишь освещение. Гудит весь зал от недовольства. Я поднимаю руку и посылаю от обиды податливую горсть туда – на сцену. Кругом непроходимый шум, низкое гудение и – вскоре тьма: софиты с треском падают, разбиваются и гаснут. Мрак.

Небо, яркое и трепетное как белый парус. Веранда вернулась в поле моего зрения, четко отбелились контуры в солнечных лучах. Я стоял супротив друга, в чье недоуменное лицо я кинул раздавленную руками мякоть. Он спохватился и выпрыгнул из-за стола, ощущая безумное дрожание в ногах. Деревянный стул отлетел от резкого удара подзатыльником колена, пошатнулся и упругой спинкой, сдавленной ворчанием, коснулся настила. Меня пробрало нечто необыкновенное. Я всматривался в то, как друг отряхивал костюм, брезгливо пальцами стаскивал ошметки, рассыпанные по складкам крошки. В меня вонзилось нечто, но что конкретно это было – не решусь понять. Оно болело, ныло, где-то там, в груди, в глубинах между ребер помещалось, стучало, в голову с каждым ощутимым кровяным толчком ползло, с рыданием болезненным вторгалось. Из глаз выплеснулись слезы, они бежали по щекам и каплями спускались на подмостки.

– Господи, да что же это ты!.. – взбеленилась, тонкой пеной заструилась друга речь. – Дикость! Ты ненормальный, – его глаза круглились от доходящего сознания. – Между прочим, между прочим… – он провел рукой по русой голове, засунув один из пальцев в щелочку пробора.

Я не дослушал, вышел с террасы и зашагал по панели, утирая щеки.

– Да куда же ты?.. Черт, – выругался друг, осматривая место преступления. – Что за напасть с тобой; в жизни надо быть последовательным, должен быть порядок. Да остепенись же! – крикнул он вдогонку. – Следуй процедуре… – На том моменте я заткнул руками слух.

Откуда ведь он знал, что такая процедура существует? Нет ничего порядочного и долгого в этом ослепленном мире. Каждое мгновение поглощает предыдущее и выстроенный порядок, выработанный обычай сминается туго пущенной стрелой, острие которой накалывает события как листки, да так, что тому наблюдателю, который смотрит на анфас стрелы, виден лишь последней вывод, оставшийся рисунок на самой испоследней бумажонке. И откуда ведь смотрящий знает, предшествовал ли этому рисунку внутренний порядок, записанная кодом процедура? Ведь и я – я! – верхнее окончание узора, и видимая нижняя мне часть содержит пустую информацию о том, что будет в той закрытой части, что заслонена божественной рукой.

***

Плыло, полыхало разрумяненное небо. Цветные загустения машин метались по сверкающей дороге. Я отошел от ресторана и снял с раскрасневшихся ушей ладони. На невысоких кромках крыш сидели черными штрихами птицы. Они глядели вниз и вздрагивали матовыми крыльями. Пропищал зеленым светом светофор и груда то ли тощих, то ли полных и одурманенных жарою лиц метнулась на другую сторону по желто-белым полосам разметки. Приподнимался центр тяжести, неслись моментом руки, как маятник часов, – и я вонзил себя в толпу, смотря на подвижный изумрудный силуэт под убывающим числом. Закрывало веки черное табло, где-то каркнула ворона. Я ускорил шаг, задвигал скупо затвердевшими ногами. Солнце ударило лучами в лоб, метнулось из последних сил через окно, – и очумело замерло в другом, где отражались копии похожих друг на дружку птиц. И вместе с этим остановил свой шаг и я, ведь вдруг почуял, что якобы проснулось, шевельнулось нечто уплотненное в груди. Однако накатило раздражения, гудел клаксон по правое мое плечо. Я замахнулся на бликующие фары, в ответ – лопнувший в натуге звук.

***

Впереди отсвечивала маслянистой коркой сморщенная рябь. Я завернул за дом, прошел в тени, унял жаркое волнение и ступил на тянущийся рядом с рекою бульвар. Здесь пролегал мой путь до дома, но во мне не разгоралось желательное пламя довести себя к обыденной и виденной во сотню раз двери. Направо уходило ответвление в широкий парк, наполненный людьми и разукрашенными тачками с напитками, едой; здесь были небольшие, крытые листвой площадки, где в такое время часто велась игра в пинг-понг, детские качели, разные вспомогательные конструкции, ярко-желтые закрученные горки, домики, просторные беседки. И я свернул, прельщенный выстроенным перед глазами видом. Забыл о том, что даже пришедшее на ум решение вступить на рыхлую дорожку парка, – это не ощутимое вполне стремление, – продиктовано тем механизмом, который мне не осознать. И я простил себе возникшую во мне ослабленность души, что истекала сладким соком оставленных в покое осмыслений, затухающих в клокочущем уме.

Тянулась в два ряда по обе стороны тропы живая изгородь. Шатались кто куда в ярких золотистых одеяниях прохожие, – и показался мне вдали, за оголенными стволами, чей-то робкий, смутный силуэт: очнулся, колыхнулся он – и за зеленью пропал. Затем выглянул уже за блестками покрытом прудом. Там, на водной глади, прогуливались утки. Силуэт застыл у бережка с выщипанной песком травой. Я глядел на эту сценку с противолежащей стороны: силуэтом оказалась щупленькая девушка в белой блузке и сиреневой юбчонке. Она шагнула к кромке бережка, нагнулась и опустила пальцы в воду. Бежало вспененное облако над парком, раздутое теплом, – громадное оно, великое, как нерушимый замок, воспаряющий над землей. И велит оно мне стать похожим. Но как бы так! Со стороны, да ведь со стороны я – кто? Я не то возвеличенное бархатное облако в белоснежных складках кожи, не та юная девчушка, кормящая янтарных уток. Мой мир – это видимое место. Со стороны я бы узрел себя ходящим манекеном, бесчувственной особой. В глазах инопланетных мне присуще только изменять походку, вглядываться влево, вправо, тупо укрываться в тенях от раскаленных искр солнца. Ведь я ничего не ощущаю. Мои догадки о чувственных явлениях природы – суть одиночество людское. Сбился, сбился… Я ведь желаю подойти к ней, и поэтому сейчас несусь по изогнутой границе пруда. И когда несусь, как много ведь давлю я мелких неповинных насекомых под твердыми, ни с чем не считающимися подошвами? Однако ведь я знаю, что они, эти гладкие, соленые, кислые жучки, созданы не ощущать того, что мне дано воспринимать, – и посему не мог я им сочувствовать, как тот же муравей другому муравью. Я вношу себя, втаскиваю нечто туда, к ним, во их природу проникаю головой. Но зачем же? Я устал… В груди жгучее волнение. Блузку со спины сотрясает ветер, волосы на затылке собраны в пучок, ушки прислушиваются к тихому журчанию, к лапками раздвинутой на миг воде, – и то ли бегло легкий смех пронесся, то ли это были покрякивания живописных уток. Я глянул наверх, то облако укрылось за листвой, и теперь на лучезарном небе, как на лобовом стекле автомобиля, висели оставшиеся в хвосте ошметки с перистым налетом.

Девушка меня не замечала и, как и прежде, опускала нежно-розовые пальцы в воду. Я присел рядом с нею и тоже коснулся серебристой поверхности пруда. Я почуял, как она повернула голову в мою сторону, но сам взаимного движения не сделал, а глупо уставился вниз, словно разыскивал камешки. И действительно, вскоре склизкий плоский камешек оказался в моей руке. Я приподнялся, выцелил глазами какую-то воображаемую точку на опрокинутой голубизне в расплывшихся ртутных и малахитовых кляксах, развернулся корпусом, держа на отлете бронзовую пуговку, – и с размаху прочесал ею пугливую зеркальную поверхность. Камешек сделал три шажка, оставляя в месте оттиска кружки, и канул в белоснежное пятно как в прорубь. Я стоял в тишине, потревоженной лишь ворчанием уток. Солнце скрылось за перистым налетом, убавляя мощность; ветер проносился рябью по пруду, оставляя складки волн. Девушка встала и поправила и отряхнула юбку. Мимолетно задевая зрением всю широту раскинутой поверхности пруда, я заметил, что она смотрела на меня. Светлый взор ее блуждал по моему лицу, остановился на губах и снова очутился в собранной в один резервуар воде. Откуда я мог знать, что именно так по мне он изучающе блуждал? Догадкой я дополнил образ в голове, напущенной, приученной его так создавать, итоговую форму отливая. Все волшебство – в моем уме, сокрытом от проникновения. И хоть мозг отдал бы я на изучение, пожертвовав им во блистательное имя знания научного, да хоть бы кто, да хоть бы как, знал наверняка, как мне цвета, оттенки цвета, тени, очертания в уме, в душе фантомами проснутся? И тут меня коснулся легкий холодок, я дернулся и отступил, метая стопами гречишные крупицы под ногами. Мой дикостью пропитанный испуг, что возвратил меня на почву, округлил ясные глаза девчушки – настоящие глаза со скованным в радужке зрачком, с распростертыми ресничками, что затрепетали от жгучего смущения. Руки девушки приподнялись и описали на полотне пространства жестами своеобразные круги, овалы, пестрые узоры. Я вдруг понял, что она пытается передо мной просить прощения за свое столь неожиданное прикосновение. И почему же я представил ее так, чтобы не могла она явить слова вибрацией духовных связок? Эту тайну грунтовых ручейков, потоков в темном подземелье человеческой фантазии мне не покорить, не разгадать. Да хоть и нужно это было, а мне все хватит наблюдения. Туда, в глубины, бездны проникать – убийство. Это преклониться головою будто, это как на виселицу встать, и потерять возможность вдохом, выдохом, простым природным механизмом неосознанно ласкаться, упиваться, а взять топор и разрубить со хрустом шею, – и головой упасть, вонзаясь ею в ниши, основания, в фундаментальное ядро. Да как же мне ей правильно ответить? Я было начал брызгаться прощения словами, но потом – заткнулся, видя, как она с улыбкой пятиться назад. Весь пруд затмился серебром, умаялись ворчать и плавать утки. Тут ко мне теперь притронулась моя болезнь: не той она была, кем себя мне показала. И я застыл, хотя сердце прыгало от жара. Вонзиться, погрузиться, потонуть… Я сделал шаг, песок взлетел как капельки воды от брошенного в пруд камня; второй, и третий, и четвертый – очутился за ее спиной как похититель, вор, преступник. Девушка совершила половину оборота: справа – профиль бледного лица с широко распахнутыми яблоками глаз, слева – половинчатый клубок собранных волос с отдельно выбивающимися оттуда прядями. Довертелась голова с плечами, и она открыла было рот, касаясь пальцами дрожащих губ, но из багровой темноты не вырвалось ни звука. Я покачнулся, сам не зная, что хотел всем этим доказать. Не той она была, не той обычностью была прикрыта, а необычностью сквозила. Здесь я сообразил, ах да, именно в сей странностью подернутый момент я вдруг заметил нечто… Небо замостили облака, опустилась духота; мои подмышки, шея увлажнились, сердце колебалось в такт. В голове – пленительный бардак. То, что я тогда услышал, когда приблизился к сидящей у пруда девчушке, тот отзвук некий, это был не тихий смех, не голос уток, этот шелест, тихий шелест искусного муляжа пальцев… Я отвернулся. Она – глухонемая: таковой ее искусственно создали. Бог создал? Или человек? Это не имеет значения: все лишь сводится к одному: ее внутренний мир – закрыт, туго заперт. Я знал, что более не готов ее увидеть хотя бы потому, что боялся, как бы она окончательно не ускользнула в тот момент, когда я ее поймаю в клетку глаз: ускользнет – и в темнице одна лишь тишина, одни лишь черные пустоты, голые, темные углы. Матовые стены отъедают свет, останусь я – покорный наблюдатель, что следит за растущими тенями, и сам он, сливаясь с полостями мрака, отбрасывает как шелуху собственную тень.

***

Ноги унесли меня от покрытой серой бережка. Я не оглядывался, не любопытствовал: не к чему, незачем, некогда. Мои догадки подвергать проверке суть одно безумство. Не бывать возникновению стройной и всеобъемлющей теории. Поймите, дело ведь не только в страхе. Дать проверку – навсегда ведь знать, что иначе быть не может, что иначе быть и не могло, – как камешек, который я пустил, всегда тянется к воде под действием земных законов. Ведь бросал его я потому, что ожидал: вернется в пруд – туда, откуда он был пойман. Не страх первопричина, здесь об ограничениях на мысль, на верность, точность предсказаний. Здесь ждет меня обрыв фантазий, слияние с общепринятым мысленным потоком, чьи воды незаметно подменяют кровь. Я просто не смотрел назад, забываясь в пасмурной погоде, ибо знал: сейчас я ни в чем не убежден, в моей душе была свобода по поводу знания того, что я высмотрел в девчушке. Я вышел на главную аллею парка, хрустели камни под узорами подошв. Без оглядки, без тяги вывести логически одно единственное следствие, я пустился в путешествие под стучащим по листве дождем. На моем пути выросла фигура, под блестящим выпуклым зонтом. С краев, по облаченным в колпачки концам железных прутьев стекали струйки влаги, испаряясь от удара оземь и оставляя после себя лишь сыростью покрытый отпечаток на сухих пегих камнях. Господин в темнотой подернутой рубашке в кварцевых запонках следил стальными неподвижным глазами за собирающимся под одиноким кустом ручейком. С лоснящейся крохотной листвы спускались шарики с кометными хвостами. В топкой почве образовались лунки, что вскоре соберутся в озерцо. Его такой спокойно страстный образ затягивал мое внимание как в черную дыру. Покой весь выражался в позе, в чинном наслаждении за мелодией дождя, а страсть – во крепком взоре и в набегах спрятанных в извилистом чертоге интеллекта невысказанных мыслей. Я тоже замер и пустился раболепно всматриваться вниз.

– Вы местный? – обратился господин, удерживая взгляд на ручейке.

Я был без зонта и тихим изваянием стоял под серым небом промокая.

– В каком-то смысле. Я здесь живу, – господин едва не шелохнулся. – То есть в этом городке, – поправился вдруг я и отошел слегка поодаль под защиту впитывающих воду крон.

– Вы – и живете?..

Я смутился.

– А разве могло быть по-другому?

Он промолчал. Пронесся ветер и слизал с его черного зонта все слезы.

– Признайтесь, вы ведь нарочно задерживаете имя.

– В каком смысле – задерживаю?.. – смутное волнение пробежало по моей сырой спине.

– Вы внутренность свою имеете, это я в вас разгадал, но ваша внешность – вот загадка. Разве вы ее раскрыли? Даже ваше имя не позволили узнать.

– Мы знакомы? Я вас не припомню. Неужели…

– Наше знакомство не имеет к этому никакого отношения. Дело ведь в другом. Скажите, как вас зовут?

– Простите, но я ведь вас не знаю.

– Верно, – но: я знаю вас, – господин впервые развернулся и уставился пронзительными очами в меня.

– Не пойму, если вы знаете меня, то должны представлять, какое у меня имя, – высказал я смело и затем потупился. Неужто он прав? Я напряг свою память, но на месте знания был сумрак. Казалось, этот странный человек высосал, вобрал в себя мое мышление, без единого стеснения подчинил его, дерзко властвовал над ним.

– Что же, и вы хотите теперь мне доказать, что жили, что в текущем состоянии души – живете? Абсурд! Нет памяти – нет жизни, нет свободы. А без внешней похвалы, без реальностью наполненных и вам врученных подарков, – да кем вы будете, ответьте?

Безымянный господин не дернулся и мускулом лица. Глаза – два шарика из стали, в них был заперт я, мое свинцовое нутро, мой неуловимый внешний облик. Я проявил настойчивость, пытался не вытаскивать себя за блестящую поверхность глаз, оставался там, на ней, один, покрытый каплями моросящего дождя… Разглядел: да, одет я был вот что-то легкое и летнее как белый пух, как озорные семена-парашютисты зрелых одуванчиков, как пряный воздух скошенных у бетонных матовых фасадов трав, как мелкая воздушная пыльца, прилипшая к попкам, лапкам тучных полосатых пчел. И имя мне наметили… Какое? Наметил кто? Рожден я был давно, в погожий теплый день в конце весенних майских дней, готовый вот-вот очнутся к лету, но к лету не готовый. Я вглядывался в пронзительную сталь, своей остротою снимающая как скальпелем с меня всю кожу, но как только эта из резины созданная форма была поставлена на свет, она не выдавала тени, – через нее я видел улицы, проспекты, мостовые, трассы, взлетные площадки. И даже в ней, через саму эту желейную структуру, оболочку, проступали все такие же прозрачные, стеклянные дома как айсберги из лазуритового льда, и в них – оголенные создания, в умах у них – импульсы, скачки энергий, выброс крохотных химических частиц с автоматической судьбой; а в груди же копошилось нечто абсолютно неподвластное проверке, что не нанизать ни на один существующий сейчас прибор. И все же мне, нагому, было наблюдать за этим невозможно: я боялся наблюдений, неверных описаний и трактовок моей души процессов. Я хотел замкнуться, надеть обратно призрачную кожу – и дать себе повторно имя. Шарики моргнули, в специальном солевом растворе обмакнулись, как дымкой затмились пургой. Я подумал: он – чужак, космический пришелец, желающий сжевать мою худеющую кожу. Мне надо на что-то опереться, чем-то укрепиться в объективном мире. И я, щитом фамильным защищаясь, решил: скажу, от гравитации его освобождаясь и отрываясь от губительного мрака.

Я вступил, развив немыслимую скорость:

– Останусь я собой и буду ...!

– Только будешь? – усомнился, оскалился, показывая искристые острые резцы, мужчина. – Ведь и я тогда являться буду кем-то, – начал он тягуче рассуждение, – для тебя я Безымянным назовусь. Да толку? Ведь ты знал уже, что не дано мое мне имя, а твое – и так ты напевал когда-то, просто отключилась отшлифованная память, – он щелкнул большим и средним пальцами. – Не удивляйся, это тебе не помогло, ты так и остался разделенным, ослепленным, неуклюжим. Не помогло… Но и не могло помочь. Забыться, затвердеть, отпасть, – но как отпал, так вновь придется набирать себя по клавишам как текст печатный. И сколько не пиши, не оставляй испещренные листы в сонном состоянии, когда-то ты опять возьмешься за перо… То чувство, то предчувствие, то неуловимое и всюду мерцающее в каждом впечатлении и в каждой безделушке ощущение с тобой, приклеено к тебе, как этот дождь и этот зонт, как утренний рассвет и розовый закат, как символическое тело и материальная душа, – ничто из этого не существует друг без друга.

Нет, я не терял и грамма памяти, все при мне, все содержится во мне, записано на внутреннюю пленку, на внешних цифровых носителях: в банках, на сайтах и порталах; в больницах, магазинах – на различных серверах, что обрабатывают неисчислимое количество запросов в день. Да, но где лежит, покоится моя запертая самость, где обитает отношение к людям и вещам? – в нейронах, клетках, в передачах электрических сигналов. Право: части в клетках, в клетке – заперт изнутри, а ключ – забыт, потерян. Здесь памяти мне не хватает, чтобы вспомнить место, где был утерян тот предмет, чтобы открыться внешней перспективе. Даже цифры, пересчет нулей и единиц, – в таких же клетках, в серверных ячейках. И им очнутся, отдышаться – нет, немыслимо, непредставимо. Но кое в чем неуловимый светом господин был прав: то чувство, что все не так, не должно быть так, – со мной, при мне. Я осмотрелся: темная фигура под зонтом с горящими как угольки глазами, небо, замощенное как плиткой серыми камнями; ходящие, в сторону съезжающие листья на щербатых, неподвижных, будто тучи протыкающих, стволах; тихая, опустошенная аллея; пропитанные влагой изумрудные кусты; сквозь дождь вдали выглядывающие ларьки, беседки, будки; прикрепленные к деревьям скворечники, кормушки; шеи фонарей, сгорбленных под тяжестью грушевидных ламп-плодов; влажные скамейки в жидких оловянных каплях; небо, мокрые дорожки, дрожащая листва, и я, и господин, и поваленное в грязь небо, – и больше не души. Как поживают утки и девчушка в сиреневой юбчонке? – уплыли, спрятались в частых столбиках травы, а одинокая, белая как облако спина должно быть освещает сейчас будку, прячась от ниспадающих, хлестающих осадков-палачей. А если… сосредоточится на нем, на блуждающем в душе предчувствии и отказаться от окружающих вещей. Сотру я господина, нахохлившиеся тучи, жемчугом осыпанный, перламутровыми блестками усеянный цветистый парк; желтые, рубиновые, фиолетовые клумбы растопчу, разворочу, вырву лепестки из ароматных сердцевин, дорожки я заставлю побледнеть и постареть, прикажу свернуться и сложиться ломаным в невидимую точку! Ну и что же… и что же… А я? А мне куда, куда я денусь? Кто выжмет и меня? Я озлоблен и напуган: в себе, в самом себе я нахожусь…

***

Очнулся: в мир вернулся цвет, дождь вобрала почва; воздух, свежий воздух меж частокола трав летал; приступили мошки, насекомые парить, взлетать. И вижу: зонт – на плитках, – в бисере намокший, с блестящей ручкой на земле, косым потоком солнца нарумяненный, напудренный, – стоял он как шатер, и под ним там что-то копошилось, вырвалось на волю, в небо понеслось какое-то темное кудлатое пятно, состоящее из случайных возмущений, как волнами парящий серебристый рой. Безымянное событие оставило после себя лишь зонт, как подтверждение реальности того, однако – не мог ли здесь забыть кто-либо этот выпуклый навес? Я осмотрелся, будто был совсем и не причем и в первый раз рассматривал оставленную вещь. Появились редкие прохожие, – они смотрели то на меня, то на раскрытый черный зонт. Никто не выдавал свою причастность – или вовсе и не был никто причастен. Сказка; нечто феноменальное произошло, калачиком свернулось, пугаясь солнечных лучей, – и ввысь, спряталось во складках кривизны надувшейся вселенной; вышло из атмосферы, воздушного пространства, – просто неизвестностью во нашем, и известностью в чужом размере измерений стало, водою вытекая, паром пропадая, как из старых труб. Ведь знали вы, что чернота и точка сингулярности когда-то пропадут, как не поддающийся ответу парадокс. И не выдергивается раз он разумными щипцами, то долг его – пропасть, сгореть и ярко вспыхнуть напоследок, безымянным господином погибая. Так я это мыслил, так воспринимал, – и с этим восприятием шагнул во светлый мир, в прохожих пестрых превращаясь: кто с чем: с шаловливою собакой, с розовой коляской, без шляп, без курток, в легких, летних одеяниях; с палочкой, велосипедом, сумкой, – по делам: то праздным, то сверхважным. Туда-сюда, на месте и вокруг, по излучинам тропинок, по ровным и прямым дорожкам парка. Позади остался пруд и высушенный обратным ходом времени иссиня-черный зонт. Стало душно, гадко, липко как в пару турецкой бани. Мне – куда? С какой великой и забытой целью я гулял, мотался, замирал? Да – и замер я. На ум: домой, домой мне надо. Большая арка выхода из парка в приятных бежевых тонах, справа от нее – надстройка, внутри нее – завернутая в пачки по деталям собранная сладость: клейкое, детский взгляд ловящее мороженое. Я ближе подошел, взглянул – не показалось. На пломбире – крохотные стыки, углубления. Не поверил, наклонился над отдающей свежестью, морозом схваченной, тонким снегом заметенной камерой. Как тут было хорошо, покойно – под козырьком, защищающим от уличного света. Сладость предлагал в дымке растворенный парень в белой кепке со значком компании. Или мне казалось, но он там словно плыл – в прохладой приглушенном месте за нарисованной на небольшой и меловой доске на стойке россыпью товаров. Метались цены, собирались слюнки от наблюдения рисунков, от чтения названий, рядом – прыгали детишки, в руках у них искрились банковские карты различных, как хрустящий номинал купюр, оттенков: от непроглядной тьмы до райского свечения. Я взял себе рожок, в основание которого грузился шарик, точно созданный из взбитого лунного песка. Приставил взгляд, приказал щекам и лбу удерживать мне веки. Довольные детишки, эти радостные от переливания сливочных цветов в рожках детишки… Я отделил пломбир, – и теперь всматривался в кратеры луны, искал бороздки, сгустки, высчитал количество холмов, хребтов, пещер. Найдя экватор, я положил в карман рожок и приложился к двум частям луны руками – к северной и южной, пустился вкручивать ладони: одну – на запад, другую – в сторону востока. Половинки разошлись, я отлепил их – внутри: пластиковая полость, духота, крикнуть бы в ту пустоту, да не могу, отнялся голос. Я осторожно оглянулся: каждый взрослый занят был собой, своей разросшейся во времени персоной, а дети чмокая водили по планетам языками – то разрушая и круша, то создавая на поверхностях узоры. На что же я смотрю? – я, как и вы, то есть как и ты – то есть я, – да, я! – не могу, то есть не готов понять. Я достал рожок обратно и приложился острием своих зубов к нему, на вкус – как сплошное дерево, терпкий картон. Что же это? Как же дети это прогрызают? Я убрал резцы под губы. На рожке в месте приложения остались крохотные ямки. Сначала я решил поспорить с продавцом, и вытащить его из облака прохладного тумана. Подошел, как грянул, как высказал, как показал ему вот то – две распавшиеся части, – а он как выкатил глаза в испуге, затрепетал, задвигался в тумане и – пропал. И услышал я взорвавшийся истошно стук, затем – глухой хлопок. И тишина внутри, за стойкой. Морозцем прогретый воздух колыхнулся раз, другой – и тоже успокоился от вызванной мной бури. Да разве так, да разве так могло ли быть? Нет, ведь все не так, и потому “все так” и не случилось. Дети, дети… Только в них покоилась моя последняя надежда. Я подошел, навис над их собранной в кольцо хохочущей подгруппой, ведь остальная часть детей – дополнение к изначальной, издающий хохот группе (ибо подгруппа любой группы – тоже группа), – замолкла и с удивлением смотрела на меня. В меня палило солнце, стреляли робкие и вместе с тем с желаньем познавания глаза. Всего их было шесть, и глаз – три пары – тоже шесть. В меня вонзилась мысль: кем же я в их детских душах отражаюсь? Той частью – брюхом детского кольца, – что расположена напротив, я буду оценен наружно, а той, что весело хохочет, – через друзей распахнутые взоры. Одним словом, я дважды буду искривлен: то чистым любопытством, то спрятанной во тьме голов невыразимой призмой: белый свет пройдет – да разрисует мысли отвороченных цветисто. Так вот, пока я об этом размышлял, вся группа обернулась и уставилась в меня, – а кольцо распалось на полукольца. Двенадцать глаз – шесть прельщенных мною пар.

– Дядя, вам чего? – спросила, глядя искоса, рыжая девчонка.

Я держал в руках две разомкнутые части, – гляжу на них, как истукан, не верующий в ироничность и мятежность мироздания. Затем протягиваю половинки им на обозрение. Дети с чувством опустили задумчивые лица в белые ладони. Как знать: осудят или выпустят на волю?

Присяжные начали шептаться.

– Дядя, – вновь выступила рыжая девчонка, – да что же вы здесь ожидали?

Я смутился и ответил:

– Ничего не ожидал. Лишь приметил стык…

– А почему открыли, разобрали?

– Как же не открыть, если вот оно, перед самыми глазами, манит и маячит.

– Дядя, дядя, это ведь нехорошо вы поступили, да к тому же напугали продавца. Как же нам купить еще по одному?

И дети недовольным гласом загудели.

– Но как же!.. – начал оправдываться я. – Вы же дети, вам нравится все разбирать.

– Мы-то – да. Но вы?.. Какой же вы ребенок? Вы – это высокий эшафот, то есть первый эшелон. Одним словом, взрослый.

Я обомлел.

– Откуда ты такие выражения имеешь в голове?

– Оттуда и имею, что учусь. А вы – не учитесь: прогуливаете уроки. Вас не учили, что первым делом надо понимать, о чем спросить, а потом уже и спрашивать? Ну, а вы-то – что?

– Что же – я… – приговор схватил меня за горло.

– Вы сначала делаете, а потом думаете. Однако раз сделали, чего и спрашивать теперь? – поздно, ведь вы прокричали вопрос до того, как подняли руку.

– Да, так нельзя! – разом довела меня до краски остальная группа.

– Но как иначе, как же иначе!.. – спорил я во страшном поте. – Поймите, я ведь заметил углубление и приложил физическую силу, дабы подтвердить догадку. Я не собирался поднимать руки, – а закричал от вырывания из горла трепетного чувства первого открытия, как исследователь выкрикивает о приближении новых островов, материков. Поймите, у меня была сухая жажда, кругом – соленый океан. А там, на берегу, журчат голубые ручейки, стекают в блестках водопады. И как не разразится чувством тут, как могу я удавить его в себе?

– Дядя, нам ваши чувства недоступны: держите их лучше при себе. Вы красное крестите синим, путаете морскую пену с волненьем океана. Не новый материк, а иная сторона искомой суши, – вы только напугаете, обманете матросов извещением своим.

“Но я твердо знал ведь то, – подумал я, – что там, на берегу, нас ожидает чистая вода. И был я прав: что море, что океан, – они покрыты солью, – а на берегу ждало нас утоленье.”

Дети пуще зашептались, образовав обратно круг. Солнце двигалось на запад, оседало на домах и искрилось на асфальте. На месте продавца была густая пустота. Проведи по ней рукой, зачерпни ее ладонью, как ковшом, и рассмотри. Окажется, что там – ни в чем – есть что-то, что настолько быстро ускользает, отсутствие чего мы и нарекаем пустотой. Но оно, пропащее, имелось раньше. Я оглянулся и принялся искать то самое внизу. И правда, неподалеку, рядом с лакированной надстройкой, лежал белоснежный бугорок – мой расплавленный пломбир, а еще – разбитый конус, примятый от удара, – сахарная трубочка. Как же там они все оказались? Я посмотрел на половинки, что держал в руках. Две полусферы серебрились в солнечных лучах. Я их сомкнул – вошли пазы, – потом приставил шар к картонному рожку.

Подбежала рыжая девчонка:

– Дядя, да вы что, обратно свой вопрос забрали?

– Нет, я его собрал, а не забрал.

– Собрали? – удивилась. – А это – что? – уставилась под ноги.

– Ответ.

– А продавца вы нам вернете?

– С чего бы вдруг я вам его вернул? Ищите сами, посмотрите под

ногами, а лучше – в тех кустах, – сказал я ей и указал на россыпь клумб.

– Да что же, это вы его туда запрятали? Зачем?

– А затем, чтобы знал: еще раз увернется – разберу, но обратно собирать не стану. Так и передайте.

Косы развевались на ветру, по личику красиво расползались тени, а из глаз – соленый брызнул водопад.

– А что, вы – и нас, и нас туда отправите?

– Нет, я не смогу. В вас еще теплится содержание. А в нем, и в том, что у меня в руках, – нет более состава.

“Я задумался: – Продавец, да, этот продавец, так он же функция: на вход – крупица денег, на выход – вкус, и холодок, веселье. Странно. На вход – бледная вещица, на выход – яркость и восторг…”

– Дядя, но что же тут… – и всхлипнула, – что же тут могло быть странного такого?

– А то могло, что вещь имеет запах. Без запаха никто не покупал бы вещь, однако запах сей неуловим, – он улетучивается сразу и после – остается пустота. Да, одна лишь пустота!

– Вас это пугает? – сопливо промолвила рыжая девчонка, утирая красный нос.

– Это меня…

Я не окончил мысль. Мне вдруг стало все неважно: ни пропавший продавец, ни рыдающий ребенок, ни растаявший пломбир, – откололась от всего, отпала ценность. Во мне проснулось безразличие. Я возложил пластиковую сладость на прилавок, как на божественный алтарь. В голове светилось слово: дом. Дома все имеет ценность и значение, – и стул, и стол, и настенные часы. Куда не повернешься, все оказывается важно. И я пошел. Но позади я слышу: жгучие рыдания. Не могу ведь бросить я ее в таком-то положении. На душе мне – равнодушно, но сердце, сердце-то не терпит боль.

Спросил:

– Ну чего, чего ты плачешь так натужно?

– Мне всех-всех жалко, – тихо ответила она. – И вас, и продавца, и нас – всех нас, кто не получит более мороженного.

– Вы все получите. Как я уйду, так все станет на места. Тогда и купите…

– Да как же встанет? Вы все разобрали, то есть показали, что можно разбирать. Смотрите – я ведь и их сейчас раскрыла. Вон: стоят, – они замерли, как неживые. И этому всему, всему – не моя вина! Зачем вы преподали мне такой урок? Не могу, не могу!..

Да, я сделал глупость: указал ей на то, что существуют стыки, – и та их – детей – разобрала из обычного любопытства. С другой стороны – а что здесь такого может быть? Я смотрел на застывший круг, на распавшиеся тела, словно на разобранных андроидов. Ужасное зрелище! Руки – в стороны, животы и груди рассоединены на половинки – левая часть плоти зеркально совпадало с правой. Они стояли, как разбитые скорлупки. Головы целы, что в них содержится внутри – загадка. Но из чрева одного голубоглазого мальчишки выпадали завитые провода, выливались склизкие масла, выступали искусственные кости, – все наружу, как вытекающий белок. А сердце, как разбавленный желток, выпекалось на дороге.

– Как же ты к ним приложилась? – удивился я. – На что нажала?

– Я не знаю… Кажется, вам следует вернуться в самое начало.

– Как – в самое начало?

– А так, что я и вы – мы оба – задали вопрос, не зная на него ответа. Например, вы поинтересовались, что же находится внутри стандартного пломбира. Но никто не знает, что в него по-настоящему возложено. Не следует тогда отсюда ли, что вам положено вернуть все на места?

– Может, и следует.

Да, девочка права. Все – вранье. До сути не добраться, она – как мыло: скользкое, не цепкое, все желающее разбавиться да растворится в мире окружающих вещей. Но в том и дело – чтоб ее схватить, нужно полностью обсохнуть самому и встать под жарким солнцем в оранжевой пустыне.

– И не забудьте продавца! Мы хотели взять еще по одному.

Ее голос потонул.

***

Сознание я сосредоточил на припоминании, и отматывал, как ленту кинопленки, время – нечто, что недоступно, чуждо пониманию, – куда-то в потустороннее назад. На ум: домой, домой мне надо. Большая арка выхода из парка в приятных бежевых тонах, справа от нее – надстройка. Рядом с ней бегали детишки, и я приметил среди них рыжую девчонку и голубоглазого мальчишку, – они протягивали карты продавцу. Яркими фрагментами светясь, солнце затесалось в кронах, – и наклонными лучами выстругивало крыши будок и ларьков, что теряли краску и теперь сверкали белым полотном. Я решил забыть, все – мысленной косой скосив, – забыть – и выкинуть в слепую бездну то – там оставляя навсегда трухлеть, – что вырастило зрение. Вижу: стою у края, на моих руках лежит девчонка. Она – во сне; трепещет мирно ее грудь, выпукло полнели и опорожнялись крохотные ноздри. Я вытягиваю руки, она – спиной над пропастью, оврагом. Я ослабляю хватку. Затем в руках – мальчишка, и его беспамятно бросаю вниз – в спрятанную в моих мыслях обморочную смерть. Оглядываюсь через плечо: кругом дрожала перистая рожь. И я до пояса – во ржи. В колосья погружаю я ладони – и ветром, легким, неотлучным ветром просыпаю ими злаковые зерна. Поле, желто-золотое, втыкалось в горизонт и колоссальным фронтом поднималось гребнем ввысь – на холм в голубом распахнутом мундире. А на небе – одинокая звезда, ласкающая его лучистым предзакатным языком как нёбо. Я шел на возвышение. Вдруг рядом выскочило нечто – зашумело, загремело, – что рубило пополам до пояса вытянувшуюся рожь. Золотистый строй солдат покошено редел. Кошмарная машина – боевая, громкая, звенящая, – как первый танк, бросала вражеские толпы в бегство. Колосья выгибались от дуновений адского мотора, – они, клонясь зернами к земле, спасали ценное потомство. В розовых лучах чарующе блестела сталь, с зубастым ужасом крутился барабан, хрустя, ломая, перемалывая стебли. Я бежал, бежал, бежал, – и сам топтал попутно злаки. Встал, отчаянно дыша, на пиковую точку, откуда открывался беспрерывный вид, и вижу: кругом метались грозные машины, проходясь по полю утюгом, а в расположенной неподалеку речке – плавали белые амфибии. Я совсем не понимал, где оказался. Это сон или такая явь – что казалось большей правдой? Вспомнил: ведь я – в оранжевой пустыне. Солнце – жаркий полукруг, стремящийся упасть за расстеленной повсюду рожью в пропасть, – равномерно расплескало по лицу розовую краску. Я знал, что это все – мое воображение. Но как отсюда вырваться, покинуть этот страшный мир? Да, я замечал, что меня засасывает часто в яркие фантазии, что я, не ведая зачем, в них постоянно погружен. И где сейчас находится мое действительное тело с действительной душой? Позади – раскат, гудок. Я вздрогнул, обернулся, розовая маска – на затылке, на судорожно взбитых волосах. Ах, ко мне подъехало это страшное оружие, – оскалив пасть, оно смеялось, насмехалось. Зубодробительный цилиндр закрутился пуще, громче, скоростнее – и со скрипом встал на миллионном обороте – и тишь кругом, и только рокотал мотор, опыляя пламенем всю рожь. Оно – оружие – задумчиво взирало, а я бледнел под черным дулом. Вижу, как отпала крышка на горбу – ёкнула стеклянная кабина, – и наружу, встав на верхнюю ступеньку, вылез запыленный, грязный воин в коричневом берете.

– Слышь, – кричит он мне продольным свистом, – ты как сюда забрел?

Мужчина юркнул внутрь телом и покопался за лобовым стеклом. Когда он вылез, на губах его белела сигарета.

– Слышь, чего молчишь, али проглотил язык со страху?

Он прислонил к лицу схваченные в чашечку ладони и обмакнул в незримом масле закутанный табак, – как вдруг вспыхнул слабый огонек, рассеявшись на матовом макете танка да блеснув в натруженных глазах.

– Ну? – жевано прикрикнул он и распустил собранный букет из пальцев. – Ишь какой тут взялся – молчаливый. Ну, молчи, молчи, никто тебе не запрещает. А я пока…

Он спрыгнул со ступеньки и присел на землю. Машина хищно замерла. Я увидел, что на одном из плеч его висела старая винтовка.

– Ба, да ты немец что ли? Да ведь и не при форме. Что это на тебе – такое?

Я растерянно осмотрел свой торс и ноги, а когда поднял глаза, на меня уставилось иное дуло.

– Hände hoch, с-с-скотина!

С какой-то стати я понимал на немецком, и беззащитно поднял руки.

– Только попробуй двинуться, сразу пальну. Сечешь? Эй!.. – он медленно приблизился, покрутил дулом у моего носа и издал губами звук выстрела. – Сечешь, немецкая свинья? Только двинься, только слово произнеси, – мужчина плотоядно улыбнулся, – сразу на тот свет отправлю, прямо в ад. Хочешь в ад? В Paradise-то тебя не пустят.

Он рассмеялся, да так сильно, что после приступа смеха, его грубо перекосило, и он начал громко выкашливать свои развеселые внутренности. Сигарета слетела с губ и упала в рожь, – и сам он чуть было не повалился на землю, но устоял на ногах, воткнув в почву свое оружие – деревянную палку. Я опустил руки.

– Слышь, да чего ж и звука ты еще не издал? – повторил он. – Почему не выдаешь своих позиций? Думаешь, – произнес он оседая, – вы можете еще нас победить? Нет, такому не бывать. Победа – она за нами! За…

И тут – по возвышению – огонь. Рвалась земля – и в небо устремились порванные злаки в клочья. Я бежал, потому что все было – не так. В уме, в моем больном уме – опять вопрос: да где же, где же дом? В моих ушах переливчато свистело; страшно сотрясалось бытие. Кругом – макеты танков, и я – на линии полыхающего фронта посреди артиллерийского огня. Я бегу, скатываюсь со склона. Взрыв. Я падаю на землю – в ров, и дрожащими руками обрубаю слух. Слева, справа – неозвученные крики, сидят во липкой грязи обездоленные лица в касках. Эти лица гибло всматриваются вдаль – и вместе с ними там я вижу как цунами надвигающуюся стену. Она – высокая, стальная, – стачивает небо, – и вместо неба остается после – чернота. На стене той – горячие пузыри взрывов; спекается кругом метающийся во смерчах ветер. Грозные машины дают куда-то залп; встали – и бросились вперед из рва со страшной смелостью солдаты. Господи, зачем же столько крови льется, льется… проливается! Нет, ведь не было и капли крови – ни на робеющей земле, ни в воздухе дрожащем. Только тряска, больное сотрясение земли кругом; ошметки развороченной повсюду почвы. Я выглянул из рва. Рядом свист – дала осечку пуля. Смотрю: это в меня стреляет тот мужчина в коричневой беретке. И сам он – в пиктограмме дыма, в копченой ржи и в черных комьях сажи дергает винтовочный затвор. А за холмом – огромная стена, как буря, смерч, несется прямиком на нас. Я приподнял глаза. В оставшемся кусочке неба тучами держались дирижабли. Свист – и я пригнулся. Но этот звук другого рода был. Сверху в мой окоп неслась из серой тучи бомба, как снесенное яйцо. Сердце замерло на миг, дыхание неожиданно прервалось. Свист, хлопок, удар – и снова свист… В голове мне стало туго, а раздутым, давящим на череп мыслям – разудало. Я метнулся из окопа, кинулся в ту сторону, где я кидал детей во тьму. Позади – гремящий, выдирающий из тела душу взрыв. Окоп взревел от боли. Я подпрыгнул и уловил устами вылетающую суть. В ушах – безмолвие немое. Ноги без помощи воздействия изволин несли меня вперед. В это время с неба, из-под туч, каплями спадал десант, словно множество медуз. И тут – сирены вой: паникой выматывающий звук. Откуда-то из рупора, с холма: “Внимание, внимание! ракетная опасность, последуйте в…!” Машинный звук изъял железный лязг промявшей возвышение стены, при столкновении с которой дирижабли лопались бесследно. Вдруг молнией сверкнуло что-то в небе – и осветилась подо мною бездна. Злаки ржи по краю пропасти понуро улеглись. Из них – на ветру поднесение – струился, тонко изгибаясь, во едкой сладости купаясь, дым. Да, внизу разверзлась пропасть. Но прыжок туда – погибель, ведь я тогда забуду самые последние события, собою ткущие меня. И если так, не мог же я тогда писать вот эти ужасающие строчки? Либо же, совсем я в ней – во бездне той – не пропадаю… Белый свет, как чистый снег, залил обрыв. Бытие распалось; земля выплевывала лаву, измызгав ею небосвод. Образовались, друг друга поглощая и в единство сочленяясь, столбы извилистого пара, и на них – грибная шляпка, как на ножку, сверху оседала. Это был конец: в меня неслась черная стена под пеленою ядерного газа. И я – да, тот самый я, что там, в своем уме уже погибший, стоял у пропасти бездонной, – свалился вниз, сметенный звуковой волной…

***

А затем – проснулся, пробудился ото сна. Раскалывалась на простые части голова. Значит, все же я теперь в другом кошмаре, раз ощущал умом такой распад. Нет, не так. Раскол был не буквальный. Я с облегчением вздохнул и приподнялся на локтях. Знакомая квартира, мягкая кровать, задернутый квадрат белесого окна… Что-то упорно тикало в ночи. Нет, не старинные часы, что я мог во тьме разлитой ощутить. С чего бы здесь они стояли? Вдруг понял: в нутре моем отсчитывалось время – посекундно, – и прокатилось снизу вверх затем по мне кошмарное предчувствие, что, к горлу подступив, крадя последний кислород, душило. Меня подняла на ноги очнувшаяся паника. Я взлетел, скинул одеяло, прыгнул за спасеньем в темноту, ударился о стол, – и со стулом деревянным повалился на ковер. Тик-так, тик-так, тик-так. В сердце установлен детонатор. Я ощупал грудь, к впадинке приблизил палец, прикоснулся в месте том к оживленной бегом крови коже. Сколько дней, часов, минут осталось мне существовать? Ответа нет. А когда на циферблате бомбы отрисуются нули – наступит взрыв, родится новый детонатор – и снова взрыв в конце, и так – неведомо зачем – продолжится извечное проклятье. Пора его прервать. Ведь есть во мне такие силы? Я лежал и храбро думал, пока истачивалось время. И под этим истачением ломались решительные мысли, заворачивалась храбрость, как лепестки во жаркую погоду. Зачем же – прерывать? Затем, затем… Не хватало мне усилий воли – чья мощь постепенно уменьшалась от осознания конца, – чтобы развернуть завернутую душу. Глаза привыкли к темноте. Мне было тошно от того, что я в любой момент мог разлететься на куски. Но тут – да, именно тут, надо мной, вглядевшись смутно в потолок, – я увидел рядом нависающие реальные часы, – те, что обрели материю во вне и повисли на стене. И туда переместился стук. Теперь точилось время не во мне, а во всех частях кругом раскинутого мира. Объективное течение – оно не принадлежало только мне, а было частью всех существ. Я был не один, нас – много. И понять одно, единое, – теперь мне не было нужды, ведь не бывает единиц. Раз единица, значит полнота, а я – переливаюсь, ощущаю миг, и значит – если бы не так, то уже не миг, а ничто, нигде, – или: все, везде, – и значит, значит…