Мерзавцы | Доза

Бедный доктор

Дисклеймер:

Все происходящие в тексте события являются лишь плодом больной фантазии автора. Мы против романтизации страданий, наркотических веществ, плохих привычек, аморального образа жизни.

Причтного прочтения)

Из цикла: Мерзавцы

Синева

1826 год. Только что минувшее восстание здорово подкосило народ. Нового императора уже прозвали палачом, дворяне кличали солдафоном, простой люд охал и ахал, хотя так и не понял, почему декабристы вели в бой людей за жену Константина, "Конституцию". Свет гудел новыми сплетнями, скандалами. И в душе хотелось уже либо вовсе повесится, либо утопиться. Тут кому ближе.

Весьма уважаемый в свете лекарь, Максим Григорьевич Йодль, как раз и встал перед таким выбором. Человек он тонкой душевной организации, а честнее говоря — не выносит никаких душевных потрясений вовсе. Переживания перетекли в настоящий страх «случайного» допроса или проверки. А тайной канцелярии могут не понравится труды доктора в запрятанных альбомах. Ибо лекарь имел тягу к науке, а в медицине, как и в религии, для получения того или иного блага, достижения, нужно кому-то умереть. Днём — пациенты, ночью — препарирование. Однако скудное человеческое тело имеет проклятое свойство — уставать. На помощь пришёл опий. Три капли в стакан сменились вовсе удушающей диетой. Вместо еды — кофий, ибо ночь отдана науке. Также морфий для "спокойствия", а заедал лекарь это сигарами. Это вошло в привычку. Лекарства оказывали действенный эффект, не считая мигрени. Доктор приспособился и успокоился, однако забыл путь в постель вовсе.

Но к несчастью, максим Григорьевич, сам будучи светилой Медицины, чуть не довёл так себя до состояния, схожему трёхдневному трупу. Что было явно рановато, в его-то тридцать два года. К счастью, окончательно сгинуть в одиночестве своего кабинета, не дало лишь спонтанное решение взять перерыв. Уйти от городской суеты, бессонниц, ночных работ. И хоть в Петербурге он был востребован и как лекарь, и как уважаемый собеседник, денег получал достаточно много, а бежал без оглядки. Правда решился только к сентябрю.

***

Экипаж плёлся по сельским ухабам. Быстрее было бы дойти пешком на своих двух, но свои две доктор уже не чувствовал. Очки съехали на бок. Пальцы до белизны сжимали саквояж с морфием и опиумом на коленях, а также с ценными блокнотами. Он не помнил уже того времени, когда жил не в городе. Возможно, когда-то в детстве, до гимназии. Но то время он специально забыл.

— Домой едете, позвольте спросить? — раздался задорно юный голос попутчика по экипажу.

Лекарь вздрогнул, поправил очки.

— Простите, мсье? Не расслышал, не сочтите за грубость.

— Домой к родным направляетесь? — без всякой обиды продолжал собеседник, которого доктор не заметил в полубреду.

Лакированные сапоги, чикчиры, чёрный мундир и такого же цвета шинель. Разглядеть ордена, эполеты и какие-либо знаки отличия так и не вышло.

— В тёплое родительское гнёздышко, подальше от столичных интриг держите бегство?

Гусар взял в зубы сигару, чиркнув спичкой. В свете жёлтого огонька удалось разглядеть алый обшлаг и мальчишечье, вовсе юное лицо. Курносый, с задорной ухмылкой, обнажающей острые зубки, и чёлкой, закрывающей лицо до самых глаз.

— Нет, сударь. Я тут неместный.

Голос предательски дрогнул, выдав нервозность.

— Неместный? Какая жалость. Я тоже. Вот решил посетить град потешных войск Петра Великого.

— Очень жаль, мсье, что я не смогу вам ни с чем помочь.

— Действительно, очень жаль, — театрально изогнул в грустной гримасе губы, но потом тут же улыбнулся до ямочек на щеках, — но ничего. Соизвольте простить меня, мсье, за внезапный вопрос. Вижу, вы очень утомлены дорогой. Пожалуй, сойду тут.

Юнец вскочил, высунулся в окошко, свистнув ямщику, и, торжественно откланявшись, шагнул прочь из кареты прямо на ходу, оставив лекаря в недоумении.

Было ли то реальностью или очередной бредовой галлюцинацией — непонятно. Да и Максиму Григорьевичу было то безразлично. Любые эполеты его пугали до дрожи, а расспросы, прошения в друзья, утомляли до потемнения в глазах.

Вскоре, лекарь приехал. Снял небольшой домишко на окраине и недалеко от озера. Лакей, встретивший врача, был лакеем только по меркам этого города. В Петербурге такому бы не доверили и дверь отворить. Низкорослый, щупленький, резвый и с живыми глазами, суетливо бегающими по фигуре Йодля. Несмотря на щуплость, лакей впрягся в багаж, даже не вспотев.

— Ваше благородие, тут воздух хороший, ваше благородие. Сыро, правда, зато…это если изволите-с прогуляться, от дома хозяйки тропинка к озеру. Вы ж, господа, любите-с прогулки.

Обернувшись на врача, он так и не был удостоен ответа. Несчастный Йодль плёлся сзади, прижимая к груди саквояж, пока вовсе не клюнул носом в сырую от моросящего дождя траву. Лакей замер, на всякий случай перекрестился.

— Вот ж до чего вы, ваше благородие, нежны для этой дыры. И что ж вам с столицах не сидится.

За окном конец лета, леса, широкие равнины, где-то далеко водная гладь озера. Несмотря на суровость местного климата, бессердечность зимних ветров, насколько красив этот край. Насколько прекрасен он своей простой красотой, бледностью цветов. Можно сколько угодно жаловаться на леса и сырость, но на любом южном море, в обилие экзотических фруктов, ярких растений, рано или поздно одолеет тоска по здешнему краю, прохладе озера, шуму ветров в лесу. Сидя на берегу горячего песка, нагретых солнцем камней, ты будешь смотреть на пену синих волн, а вспоминать, как солнце заходит за озеро, как квакают лягушки, как пахнут родные полевые цветы. Ты будешь сравнивать сухую выжженную солнцем траву, крупные бутоны цветов, с запахом скошенного сена, с ивой на берегу, купающей свои ветви в воде. Ты смотришь райских птиц — а видишь крохотных утят, которых кормил хлебом по утрам. Восхищаешься высокими замками из мрамора — а тоскуешь по звону колоколов деревянной часовни, даже если и не ходишь в церковь вовсе.

Спустя двое суток сна, Максим Григорьевич, наконец, пришёл в себя. Спал плохо: никак не мог отделаться от ощущения прямого пронзительного взгляда, будто кто-то стоял перед кроватью. Однако глоток опиума заглушил, притупил больной разум. Впервые за эти полгода заправил постель, не прикоснулся сразу с утра к морфию. Взглянув в окно, он увидел вместо городской площади, дам в чепчиках, гусаров верхом, берёзы на фоне серого неба, высокую траву, с которой играл ветер, и ту самую тропинку до озера. Йодль быстро накинул пальто и вышел на резное крыльцо, облокотился на перила. Таких домов он никогда не видел. Узоры, узоры, очень много замысловатых символов, орнаментов.

Недалеко от крыльца, прачка, она же кухарка, она же горничная, она же Пелагея. Баба в теле, лет не более тридцати. Болтливая — жуть. Но что поделать?

— Ужо проснулися, ваш благородие? Кушать соизволите, аль как?

Лекарь, перевесившись через перила, заинтересованно разглядывал резные окна.

— Обожди с кушаньем. А это чьих рук дело? Зодчество? До чего же красиво, а наши все в классицизм подались. А для такого фантазию ещё же надо иметь, придумать только.

— Ой, батюшка лекарь, — разогнулась Пелагея, утерев потный лоб, — это не никакие не думанья. Это защита от паскуды синеглазой.

— Кого?

— А вы и не слыхали? Повылезала эта погань, да давай в дома проситься. А апосля них одни беды, упаси, Господи! То скотина вся помрёт, то дети хворью все исстрадаются, а то и изба погорит до тла, а хозяева кошмарами мучаются. А кто-то и в петлю лезет. Упаси боже только, — она размашисто перекрестилась, озираясь по сторонам, — вот и дома люди смекалистые защищают.

Лекаря подобное рассмешило. Как человеку науки, ему было забавно наблюдать за глубоко верующими людьми, бегающими по монастырям, ради исцеления, боящимся до дрожи в коленях кары божьей, а также за суеверными. Ладно крестьяне, но чиновники, генералы, умы государства ходили к гадалкам, носили талисманы. А тут прямо всё вместе.

— А что за недруги такие? Что ж вы их в дома пускаете?

— А от того, барин, что те есть детища синего камня. Лицом выходят — невиданные красавцы. А мы…глупцы с людской натурой и клюём на славную рожицу.

— И от чего ж всем красавцем такая судьба? Попахивает завистью, Пелагеюшка, — усмехнулся Максим Григорьевич, расправляя затёкшие плечи.

— Та упаси, Боже! Грех-то какой! — охнула крестьянка, — что ль их вина, что красивые уродилися? Не, то не люди вовсе. То есть нечеловеческая красота, глаза синюшные, поговаривают, что бледны, как лунь. Души не имеют, вот и не можут постичь счастия и люд потому и не понимают. Сеют за собой одну гибель. А коль удастся их рассмешить — так улыбка ихняя за уши заходит. Жуть!

Женщина снова перекрестилась. На всякий случай, раз семь. Чтоб уж наверняка. Потом она снова закудахтала, затараторила про грушевое варенье, которое хозяйка даёт только важным столичным гостям, про уток и т.д., и т.п. А Йодль уже смотрел вдаль, куда по тропинке к озеру стелился туман. И так и манил, и так и тянул глянуть, что же таят в себе серые воды. И существует ли вообще Синь-камень?

С виду, это обычный водоём. Когда-то подобная «лужица» послужила пристанищем для потешных войск Петра, благодаря которым российское государство и стало великой империей, державой, местом падения Бонапарта. Каменные мостовые, гордые мундиры, пышные балы, величество дворцов и площадей, но это только не здесь. Здесь осталось всё прежним: и ещё задолго до Петра.

Лекарь натянул повыше воротник от моросящего дождя и ветра. Сапоги блестели от росы на высокой траве. В камышах крякали утки, а волны ударялись о берег. Никакого третьего отделения, тайной канцелярии, упоминаний бунта, каторжников, а самое главное — светских дам, которых лекарь боялся до ужаса. На медицинских осмотрах они из-за этикета не давали толком себя обследовать, кокетничали, нахваливали своих дочерей, шушукались и хихикали за спиной. Возможно, он даже презирал женщин. Корсеты, юбки, треньканье украшений, но самое отвратительное — показательная глупость в угоду кому-либо. Хотя, причина тому, наверняка, таилась в самых потёмках души, неизвестных ему.

Максим Григорьевич подошёл ближе к воде, чуть наклонился — и ужаснулся собственному отражению в кругах волны и пены. Худое, бледное лицо, с чёрными кругами под глазами из-за вечных бессонниц, истерик и морфия. Но и в этом измученном собственной паранойей лике угадывались благородные черты покойного отца, которого Йодль в живую видел…хотя употребления подобного слова в контексте настолько печальной ситуации — смешно.

Маленький Максим при жизни отца получал в тайне от матери немые подарки на именины и Рождество. При любом упоминании или вопросе о родителе, бабушка крестилась, дед плевался, а мать закатывала истерики, проклинаю «немецкого коновала» за испорченную репутацию и загубленную жизнь. В ребёнке вся семья видела лишь громкое напоминание о позоре и скандале. А мальчик ещё пошёл внешне в немецкого отца, а потом ещё и также проявлял склонность и интерес к медицине.

Йодль старший стал для юного Максима незримой, неосязаемой загадкой, ангелом скорби и вечного стыда за своё происхождение бастарда. Однако каким-то чудом, гимназия и институт были оплачены. А последним подарком и единственной встречей стало приглашение некого «господина Йодля, именуемого также вашим батюшкой». Фамилия, наследство достались юному и ошеломлённому Максиму. На панихиде он стоял в окружении совершенно незнакомых людей, прямо перед гробом отца. Он навсегда запомнит этот лик, эти скулы, нос горбинкой, посиневшие губы и спокойное выражение лица. И после того случая, Максим Григорьевич больше не смог непринуждённо смотреть на собственное отражение.

Чтобы хоть как-то развеяться, лекарь прошёл дальше. Хозяйка говорила, что на берегу озера располагаются несколько бань. Эта посетившая мысль сразу заставила вспомнить о липкой шее, взмокшей ещё ночью от очередного кошмара. Но тут округу огласил протяжный, надрывный плач. Голоса завывали, отзываясь эхом в холодных водах. Йодль сначала замер.

— Что за дрянь? — спросил сам себя он, присев на корточки, чтобы его не было видно.

Баня стояла на берегу озера, с растущей ивой. Подле нее как раз и источник воя. Бабы. Деревенские женщины, облачали молодую девку в ткани и цветы. Белые рубахи мелькали сквозь камыши. Кто-то вовсе падал ниц в рыданиях. Девице заплели тугую косу, накрыли лицо, словно покойнице, одели венок из цветов, пока так безмолвно стояла, опустив голову. Лекарь лицезрел, абсолютно не понимая абсурдность происходящего.

— Тьфу, ты! — сплюнул Йодль, потерев пальцем висок, — еретики-старообрядцы чёртовы. С ихним сумасбродством, я и здесь сам себя в могилу сведу.

— Крестьяне. Чего с них взять. — Раздалась сзади хриплая усмешка.

Лекарь дёрнулся. Сапоги несколько раз проскользили на мокрой траве, что подняться удалось не сразу. Барахтаясь в пальто, он перевернулся на спину. Перед ним стоял человек в строгом плаще, туго подпоясанном на талии. Высокая фигура в чёрном. Воротник накрывали подбородок, а пепельные волосы закрывали глаза из-за ветра.

— Простите, дорогой доктор, — незнакомец протянул руку в перчатке, — у меня не было намерений вас напугать.

Сглотнув ком в горле, Йодль принял помощь. Рука крепкая, цепкая, с даже слишком длинными пальцами.

— Прошу прощения, мсье, что застал вас в таком…таком неподобающем состоянии. Но позвольте, откуда вам известно, что я доктор?

— Ну что вы, дорогой гость, — расплылся в улыбке некто, — в нашем захолустье приезд лекаря из Петербурга — чуть ли не праздник. А слухи расходятся быстро. Но не подумайте, что я вас выслеживаю и выжидаю в кустах, ха! Я частенько совершаю прогулки, когда бываю здесь. Тут недалеко моё имение. Скопин. А вас как величать?

— Максим Григорьевич Йодль. Очень приятно, месье Скопин, — охрипшим голосом, но уже спокойнее, ответил лекарь.

Они откланялись друг другу, пожали руки.

— Это крестьяне вас так? Ну, что вы, доктор. Это же глушь, чего только не увидите.

— Позвольте тогда спросить, что же…что же такое было это? Плач такой, будто хоронят.

— Это свадьба. Готовят невесту.

— Невесту? Свадьба? Боже упаси, — воскликнул лекарь, хоть и был ярый атеистом, — и что её, как покойницу, обряжают?

Помещик усмехнулся, на миг сдунув чёлку с светлых глаз. Он отошёл чуть подальше, сложив руки за спиной. Подол пальто развевался на ветру, делая силуэт похожим на романтического героя на полотне художника.

— Понимаете, доктор, здесь весьма странные для современного и просвещённого человека обычаи. Невесту одевают, подобно покойнице, ибо она такой и является. По старым приданиям, девица находится между миров. Уходя в семью мужа, она как бы умирает в своей. А плачут они сейчас, чтобы слёз потом в жизни не было.

— Ну, вы же понимаете, что это всё не более, чем устаревшие традиции. Это же насколько надо бояться жизни, что оплакивать такое событие? Да, брак не сказочен, но для девиц это самое знаменательное событие жизни, определяющее всю дальнейшую судьбу. Для чего же омрачать хрупкой натуре всё это мероприятие?

— А хрупкие натуры только в свете водятся. Тут всё иначе. Совершенно иначе! — расхохотался тот, раскинув руки в стороны, — здесь леса взросли на крови, на могильниках мёртвых богов, а города построены на костях. Церковь пришла в эти земли, но не искоренила этого. В жилах простого люда течёт кровь ещё тех славян, что поклонялись тому же синему камню.

Скопин повернулся к озеру, вглядываясь куда-то вдаль. Лекарю оставалось лишь уставиться в его спину и слушать.

—Дорогой лекарь, не думайте, что тут все безбожные язычники. Нет, вовсе нет. Здесь просто всё перемешалось. Говорят, что в озере потонул предшественник города. И чтобы задобрить озерных духов, некоторые, в тайне от церкви, конечно же, дают воде подношения. Я подолгу здесь наблюдаю за жизнью простого народа. И мне есть о чём рассказать.

— Я слышал, вы упомянули про синий камень, сударь. Я бы хотел получше узнать об этом… — Йодль запнулся, подбирая подходящее слово, — объекте страха и поклонения местных.

Максиму Григорьевичу внезапно стало одновременно жутко, интересно до зуда и приятно на душе, что, пускай, таким нелепым образом, но нашёл благородного и, судя по всему, наблюдательного, умного дворянина под стать себе. Скопин втянул сырой воздух, задумчиво шагнув в воду, что носки сапогов намочили волны.

— Старики рассказывали, что этот камень упал с неба. Был, действительно, синего оттенка, пах железом, менял цвет от погоды и времени суток. А самое главное — исполнял желания. Церковь хотела заложить идол в фундамент монастыря. И вот здесь уже легенда расходится: то ли камень по дороге на санях пал под лёд, то ли святоши сами его пустили на дно. Вот только нашлись и такие, что натыкались на камень, видели и даже трогали. Но местоположение докладывать отказывались.

— А мне довелось услышать, что есть некие нелюди, что приносят несчастья.

— И такие присутствуют в местном фольклоре. Кто-то говорит, что те есть былые жители утопленного в озере города. Что есть там некое двойное дно, где и прячутся они там от глаз архангелов. Загубленные души, что отказались покидать родные стены. А кто-то утверждал, что это бесы, а может и шаманы камня, которым он даровал бессмертие, красоту за прилежное служение. Версий много.

— И все они сеют «зло»? И делают они только из своей сущности «антагониста» в картине религии, или держат обиду? А если они вовсе несут, пускай и свою, но справедливость?

Помещик задумался. За камышами, у бани, скорбящий вой стих, а вместо всей этой процессии уже на том месте резвились две девицы по колено в воде, собирая кувшинки.

— Люди вечно зажаты в страхе, будь то Небесный Отец, грозный ангел или камень. Только камень, видимо, куда быстрее откликается на мольбы еретиков: исполняет всякое желание. Если люди по ту сторону камня — былые люди, то как и любые другие люди, имеют личность, а стало быть, и собственное желание, решение. Не стоит оправдывать то же «зло» жажду мести, обиды, тяжёлым детство или ранними залысинами. Многие делают это, потому что им нравится или по причине простой скуки — а это, дорогой лекарь, куда страшнее. Ведь ваше «зло» для них является развлечением, способом успокоить душу, усмирить терзания и зуд этой гнилой потребности. Зло для одних — благо для иных.

Помещик резко обернулся, расплывшись в улыбке.

— Но ведь всё то лишь легенды, фантазии простого народа. Не стоит это принимать так близко к сердцу. А у вас оно явно не любит зрелища местных традиций, как я заметил.

Одна из девиц, звонко смеясь, обрызгала подругу холодной водой и побежала прочь. Вдогонку кричала старуха, вышедшая из кустов.

— Ах, ты змея! Ну погоди мне, негодная девка! В одной рубахе и в воду! Околеешь — я тебя выхаживать не буду. Так и испустишь душу, раз богу на то угодно, окаянная!

Камыши зашуршали, подол белой рубахи промок, а белокурая девица лишь смеялась, выбегая на берег. Увлечённая игрой, она и не заметила, как выбежала к двум молодым людям. Высокая, слишком тощая, для крестьянки, с косой до бедра. Пряди у лба обстрижены до бровей: видать, драли.

— Испугалась красавица? — спросил Скопин, ощерившись, — беги к мамке, пока остальное стричь не пришлось. Давай, я никому не скажу.

Серые глазки из-под бровей сначала удивлённо, испуганно расширились, но потом уголки губ поползли вверх.

Она по-детски рассмеялась, пятившись назад, пока вовсе не убежала. Легко, быстро, словно козочка или напуганный лань, если бы не колючий взгляд и смех. Лекарь проводил её силуэт глазами. Он почти болезненно до последнего наблюдал, как мелькают девичьи лодыжки в мозолях и ссадинах.

Одним словом, домик на отшибе маленького городка, который в сравнении с Москвой и Петербургом казался просто большим селом, оставил яркое впечатление на лекаре. Местное общество желало встречи с учёным человеком из столицы, когда сам светило медицины того не желал и всячески избегала всяких встреч, прогулок по городу, одних силуэтов с чепчиками и в целом, старался не светиться лишний раз. Единственный дворянин, с кем Йодль с охотой общался — Скопин, поразивший того благородством, этикетом, несмотря на глушь, и знаниями. Они изредка встречались на прогулках вдоль озера, и того было более чем достаточно. Остальные три дня Максим Григорьевич проводил за анатомическая атласами, книгами и морфием.

Сегодня, на удивление, тёплая ночь. В доме пахло деревом, чистым бельём и теплом. На столе в вазочке лежали розовые яблоки, тени от свечи плясали на стенах. За окном где-то вдали разливалось крестьянское многоголосье, одновременно жуткое и завораживающее. Пепельница уже переполнена. Лекарь скрючился над атласом. В сухих пальцах зажата тлеющая сигара. Искорки периодически падали на целую стопку писем от матери. Он даже не раскрывал конверты. Там либо очередное сватовство, новости об очередной «прилежной барышне», жалоба на крестьян, крышу, соседей, претензии, почему вымученный сын не пишет каждую неделю.

В дверь постучали. Должно быть принесли ужин или сменить бельё.

— Войди, — бросил Максим, не оборачиваясь.

Да вот только вместо кудахтанья Пелагеи послышалась аккуратная боса поступь. На стол поставили поднос с горячей картошкой, мясом, зеленью и пирожками с яблочным повидлом.

— Сотрапезничать извольте, барин. Хозяйка волнуется, — тихо проворковал юный голосок.

Йодль поднял голову, сощурившись. Даже без пенсне он разглядел, тощую для крестьянки, но недостаточно утончённую для дворянки фигурку. Чёлка, коса, высокие скулы…та самая.

— Я тебя уже видел. А где Пелагея?

— У хозяйки, барин. Купчиха новый дом прикупила в городе, нужно было бабу не гуляющую в кухарки пристроить, — отвечала она, расставляя утварь.

— А ты, стало быть, гулящая?

— Мне нечего в городе появляться. Место моё меж лесом и озером.

— Не оправдывайся, — цинично усмехнулся врач, — видел я, как глазки строила. Босая, мокрая и к господам выскочила, светя лодыжками.

— А чего господа не отвернулись, не глаз отвели, ак благородные? Та и к Скопину только если дурёха полезет.

Йодль насторожился. Полностью повернулся к девице, нацепив пенсне.

— В лицо знаешь его? Кто же ты такая?

— Дочь знахарки. Тута недалече и Скопинские земли. И никто толком не знает ихних границ. Так жила-жила, а оказывается, по его милости кормимся. Знаю не по лицу, а по духу.

— Знахарки? Колдуньи дочка, выходит?

Девка хихикнула, расхаживая по комнате и рассматривая стены.

— Знахарки лечат страждущих. Знание передают по крови. То есть мне.

— Надо же, — растянул доктор, постукивая длинными ногтями по дубовому столу, — и чему же научена? Препарировала? Или травы с мёдом при гангрене прикладывала? Просвети меня своим знанием.

Девица задорно обернулась. Серые глазки выглядывали из-под белёсых бровей с азартом, смешком. Она запрыгнула на стул напротив, поджав ноги.

— Я знаю, что ты умрёшь.

От этого пророчества, диагноза, сказанного с такой простотой, будто это очевидность, Йодль почувствовал, впервые за свою жизнь холод смерти уже на себе. Когда работаешь с костлявой бок о бок, забирая у нее из рук жизни, забываешь, что она может прибрать и тебя. Однако лекарь чувствовал от этого досаду за то, что имел честь слышать эту скорбную весть не от профессора, а от крестьянской девки. За окном разливалось пение крестьян. Ветер колыхал кружевную занавеску.

— С чего бы мне помирать?

— Гляди на руки. С такими долго не живут, милый доктор.

Максим Григорьевич опустил взгляд на сложенные пальцы. Длинные ногти были желтоватыми, как у мертвеца. Руки подрагивали, кончики отдавали синевой.

— Откуда знаешь? — спросил он, сложив руки на груди, дабы скрыть тремор.

— Помер у нас так один. Тоже пил настойки. Кончился быстро. Кличал покойников, жену не узнавал. Так и помер купец, оставив семью. Дом освещали, причащали, а дьявольщина-то вот.

Она постучала пальцем о склянку микстуры. Над крышей что-то ухнуло. Они оба машинально обернулись. Дальше был слышен шелест крыл крупной птицы.

— У вас тут и аисты? — протянул устало Максим Григорьевич, выглядывая из резного окна на небо, сквозь листву яблонь.

— Может аист. А может и архангел.

— Не начинай. У меня нет обыкновения блюсти посты, стоять на коленях в молитве. И к местным обычаям я не привык. Что ни встречный — то рассказ о какой-либо твари.

— Ну и ладно. Не буду, — слишком легко согласилась она.

Встала, шутливо ущипнула его за грудь и тут же юркнула из дома прочь. Доктор обомлел, сумев лишь дёрнуться и прошипеть что-то на немецком, пока уже с улицы доносился смех убегающей девицы.

Всю ночь лекарь думал о словах девицы. Её звали Оксаной. Хотя кто-то называл бес-девкой, кто-то челкастой, остриженной.

Максим Григорьевич, лёжа в постели проворачивал в воспоминаниях её лицо, нагло поджатые ноги, колючий взгляд. Её диагноз, поставленный с неумолимым обещанием. Смерть в представлении медицины именовалась прекращением работы внутренних органов, разложением тканей. Лекарь вытянул руки перед собой. Дрожь была явно выражена. Скоро он не сможет ни писать, ни держать ложку, ни оперировать. Из-за чего? Будет ли он, Максим Григорьевич Йодль, петербуржский лекарь, прислушиваться к крестьянской девке? Ещё чего. Ни в коем случае. Если б только не удушающая мысль, что рано или поздно «прекращение работы внутренних органов и поддержание жизнедеятельности» в скором времени наступит ему на горло.

Где-то с водостока капала вода после дождя. Вдали шумело озеро. Дом словно дышал: скрипели половицы, что-то ухало в погребе. Йодль трясся под одеялом, перекатываясь с бока на бок. Мысли распирали голову. И этот снова проклятый взгляд так и сверлил, так и пытался несчастного. Максим вскочил. Уставился вперёд, вцепилась ногтями в коленки. Никого. Абсолютно. А другого быть и не может. Лекарь скатился на пол. Руки рыскали под кроватью, быстро справились с саквояжем и…

Кровь отхлынула от лица и ударилась где-то в ногах. Ни опиума, ни морфия не было. Единственное средство, приносящее умиротворение пропало.

— Чёртова девка! — расхохотался Максим Григорьевич, сдирая кожу с локтей, царапая лицо.

— Бесовка! — надрывно хрипел он, хохоча в истерике.

В приступе бешенства, боли, ощущения, будто стены складываются, а пол уходит из-под ног, полетели вещи, мебель, одежда. Ах, бедный доктор, смерть уже стучится ему в окно, махая косой. Не успел он швырнуть канделябр, как тело свело резкой судорогой и согнуло пополам в рвотном позыве. Казалось, что желудок выворачивается на изнанку, а кишки вот-вот полезут изо рта и ушей. Рубаха взмокла, противно прилипла к телу, душила из-за ледяного пота. Рвало так, что некогда ярый атеист, материалист и учёный человек, всерьёз подумал, что если ад есть — то он происходит сейчас. И никакого чистилища, суда, сорока дней — нет. Муки словно сошли с карающих небес разом, раздавив под собой несчастную душонку. Йодль дополз до пальто. В глубоком кармане трясущиеся пальцы нашли пистолет. Металл оружия жёг кожу.

— Будь я проклят, — прошептал Максим, кашляя от кислого жжения от тошноты в горле, перед тем как приставить холодное дуло к виски и нажать на спусковой крючок.

***

Глава 2

Рассвет. Самое ранее утро, когда солнце толком еще не показалось из глади воды и одеяла тумана. Дом с резными окнами и крыльцом опустел. Мебель повалена, вещи разбросаны, внутри пахнет порохом, опиумом и смертью. Слабые, сонные волны омывали берег и носки сапогов. Ветер трепал местами выдранные волосы. В мутных, покрасневших глазах отражался первый свет восходящего солнца, безмятежно летящие куда-то утки. Максим Григорьевич мёртв. И мёртвым являлся, казалось, давно. Он сидел на берегу, обхватив колени. Висок сочился кровью. Рядом лежал на траве пистоль. По щекам текли слёзы, одежда промокла и липла к телу, руки мелко и постоянно подрагивали — и ничего из этого он не чувствовал, а лишь смотрел на рябь воды. Он не смог приставить дуло к груди. Руки слишком сильно дрожали. В самый отчаянный момент, мышцу просто свело, плечо дёрнулось — и лекарь разбил себе висок.

Но сейчас уже ничего не имело значения. Приступ разрывающей изнутри боли сменился тоскливой немой тишиной. Йодль не помнил, как выполз из дома, но проворачивал в гудящей голове воспоминания. Всю свою сознательно жизнь он провёл в Москве и Петербурге, как только оторвался от назойливой маменьки. Дерптский университет, который и подарил возможность обрести репутацию врача, а не бастарда. Приятели, карты, балы, пациенты. А их было много: тяжело дышащие напыщенные генералы, гусары и поэты с дуэльными ранениями, застенчивые или соблазняющие дамы. Он не был заядлым гулякой, картежником, волокитой. И неприличные заведения посещал в меру. Не писал матери, но исправно слал часть жалованья. Женитьбы не искал. Да и презирал это дело. Не любил женских слёз, женских прихотей, юбок, запаха пудры. В этом он и убедился после «Медной Венеры». Красавица Аграфена, которую он презирал за смену любовников, подобно перчаткам, и по которой воздыхал по ночам и по сей день. Жизнь была неплохой. Даже после восстания можно было также и жить. И вот так эта прекрасная пора должна была погано кончиться. Какой жалкий вид, какая жалкая смерть. Не как у отца.

Но больше жгло сердце то, что осталось бы после него. Он по истине любил медицину. И в самом начале пути было ясно что, им движет благая мысль и цель во имя спасения жизни человеческой. Но интерес перерос в одержимость идеей «починки» тела. Уже мёртвого тела. Долгие изучения, опыты и конечный итог открытия не привели бы ни к чему хорошему. Церковь бы взъелась, а за голову лекаря отвалили бы крупную сумму. Это бы всё решилось одной пулей, но по воле жестокой судьбы, она так и не покинула дула.

— Доктор! Доктор! Умоляю!

Бабий вопль словно вбил дыхание обратно в ветхое тело Максима Григорьевича. В ноги упала крестьянка, хватаясь мозолистыми руками за брюки врача.

— Умирает! Умирает муж мой! Богом молю, помогите!

— Уймись. Да уймись, я сказал! — рявкнул тот, встав на ноги, — кто умирает? Веди!

По дороге до крестьянской избы, крестьянка, Лукерья, в слезах и поведала про напасть. Всё та же сказка: приютили на ночь человека, а потом словно бесы в доме поселились, видать, заползли в самого хозяина. Знахарка и свёкр держат его, как бешеного пса.

И действительно, войдя в избу, лекарь понял, что ночной ад продолжается. Оксана, её мать с пожилым мужиком сдерживали ревущее тело. Лукерья снова завыла, падая перед иконой на колени. Такое Максим Григорьевич видел впервые. Только читал о неких «приступах истерии и бешенства». Тело одержимого извивалось, выгибалось под неестественным углом, изо рта шла пена. Старуха бормотала что-то на древнем. Но догадалась связать бешеного только Оксана, которая уже затягивала крепкие узлы на запястье.

— Доктор! Всего святого ради! — рыдала Лукерья.

— Сгинул твой Васька, дурёха! Смерть поганая его только ждёт! — кричала в ответ ей дочь знахарки.

А посреди этого полного мучений, криков, стонов стоял лекарь. Он устало и обречённо лицезрел на эту ужасающую сцену с порога. Солнце встало. Фигура Максима отбрасывала длинную тень на лицо страдальца, бьющегося головой о доски, захлёбывающегося пеной. По спине пробежал холод, словно холодная ладонь ласково прошлась вдоль позвоночника. Запах смерти. Тот самый поганый запах. В воздухе так и витал этот сладковатый привкус гнили, душок сырой могильной земли, жжёных волос и тонкий аромат белых лилий. Лекарь медленно вздохнул, давая воздуху наполнить лёгкие, пока рука в кармане уже сжала рукоятку. Один вид оружия в руках «спасителя» вызвал ужас в глазах окружающих. Выстрел оглушил избу. Оксана зажмурилась, закрыв уши. Мужик отскочил в сторону. Тело одержимого дёрнулось и обмякло. В пустых мутных глазах, мёртвом лице читалась благодарность. Максим Григорьевич стоял в вытянутым пистолем в руке. Дуло горячее, ещё дымилось. Из которого секунду назад вылетела пуля, которая была предназначена для виска врача, но по воле судьбы, стала единственным лекарством от мученической смерти в агонии и безумстве. Лукерья подползла к телу мужа, скуля молитвы. Свекр перекрестился. Старая знахарка-бабка отступила от растекающейся лужи из головы мертвеца, лишь вымолвив:

— Ля, ужо кончился?

Доктор, засунув пистолет обратно, молча вышел. Оксанка вскочила за ним.

— Куда, бес-девка?! А кто мертвеца готовить будет? — крикнула из избы старуха.

Но та даже и не слушала. Босые ноги покинули порог избы. Но не успела она и минуть двора, как неожиданно цепкая рука врача схватила толстую косу и поволокла вон от дома.

— Пусти, ирод! — взъелась Оксана, осыпая ударами плечо, грудь, лицо Йодля.

— Verdammte Hexe! Какого ты позволяешь себе руки распускать, воровка?! — вне себя от истощения и ярости шипел Йодль, накручивая косу на руку, а потом сложился пополам от резкого удара локтем в живот. Пальцы резко разжались, выпустил косу — и оба пали наземь, сминая высокую траву.

— Ведьма холопская, говори, куда настойки дела? Где склянки? Где опий, знахарское отродье?! В Сибирь за такое!

Вне себя от безумства он готов был придушить девицу. Дворянское достоинство растворилось в муках жажды, хотя и Оксану трудно было назвать «дамой». Завязалась драка. Оба пыхтели, ругались, перекатывались по земле. Некогда слабый, с трудом стоящий на ногах Максим Григорьевич стал страшен. Он будто не чувствовал боли, давил, хрипел. Сосуды на глазах полопались, окрасив белок в красный, в тёмных зрачках, почти закрывавших радужку, уже было невозможно найти того застенчивого молодого человека. В конце концов, Оксана, понимая, что проигрывает, кинула все силы, чтобы выскользнуть из-под цепкой хватки безумного.

— Глупец! Ты избавил от мук умирающего, но не видишь смерти за собственной спиной. Тот мужик на днях принял синеглазого и поплатился жизнью. В бреду он видел грозного ангела. Ты умрёшь, барин.

Лекарь рассмеялся перед сидящей на траве девицей. Он схватился за голову, простонав:

— Du lieber Gott! И почему я только не повесился? Ты, знахарка, спасаешь людей, лечишь эту деревню — так и лечи, но меня не трогай!

— Ты бредишь.

— Нет, я трезв как никогда. — Воскликнул он, вытянув вверх указательный палец, — возможно, мне передалось по крови в троекратном размере безумие матери, этой невозможной женщине. Нет. Нет, нет и нет. Я не желаю так умирать. Я не желаю умирать вовсе, Gottverdammt.

— Тихо! Замолчи, глупец! — рявкнула Оксана, подскочив и зажав ему рот ладонью, — не смей произносить этого, не смей. Авось Синь-камень услышит и исполнит, но исполнит по своей воле.

Максим Григорьевич надрывно рассмеялся, убрал со рта её ладонь, зажав в своей.

— Оксана-Оксана, и ты ещё говоришь, что я безумен? Помилуй, я хотя бы не страшусь слов из-за какого-то, ей богу, булыжника. О, горе! А может это я выдумал всё в своей больной голове?

— А ты страшись. Страшись слов, ибо их слышат. Ибо назад не вернёшь ни в кой век.

— Камни, ангелы, синеглазые…да будь я проклят.

Лекарь ещё что-то обессилено тараторил, уткнувшись в колени Оксане. Пальцы, со слезающей кожей, впилась в волосы, оттягивая назад. Тело трясло в ознобе. Губы потрескались и сочились кровью. Резко Йодль вскочил, и словно умалишённый, принялся трясти знахарку за плечи.

— Но куда-то же ты дела опий и морфий!

— Сама жизнь станет тебе могилой! — взревела Оксана.

Потом девичий задорный голосок сорвался в пронзительный крик. Вопль срывался на визг, заливался по новой. Миловидное лицо исказилось в ярости. Глаза побелели. Звук эхом раскатисто прокатился по берегу озера, что птицы в панике взмыли в воздух, а у лекаря сжались внутренности. В голове была одна мысль — бежать отсюда прочь. А у Максима Григорьевича, когда надо, это получалось хорошо. Он сразу бросил всякие попытки понять происходящее, успокоить девку — нет. Бежать, бежать и так пока не стихнет крик. Плевать на морфий, плевать на камень, плевать на убийство.

В истощённым голодом, микстурами т потрясениями теле откуда-то взялись силы. Тропинка, крыльцо, порог. Йодль поспешно распихал деньги, документы по карманам. Но самое главное — бумаги. Его труды всех этих лет. Из-за тремора рук, озноба он не мог открыть полочку в столе. Кожа отслаивалась, оставалась на ручке. Дёрнул со всей силой, приложив вес тела — и отлетел в шкаф, что тот из-за кривых ножек, съеденных мышами, пал на пол. А следом за ним и Йодль. За шкафом, что некогда стоял пред кроватью, а ныне лежал открылось нечто интересное, из-за чего у доктора вырвался всхлип. Там был искусно написанный архангел. Прямо поверх стены. Фигура была ч человеческий рост, держала в руках меч и смиряла грозным взглядом из-под нахмуренных бровей. Вот что взирало по ночам на спящего.

***

Трудно было описать, что думал Максим Григорьевич. Ибо он уже не думал ничего. Выглядел, как мертвец, выбравшийся из своего склепа. Агония стихла, как только он прибыл на другую станцию в нескольких милях от Переславль-Залесского. Теперь чинно выжидал, когда ему подадут лошадей, наотрез отказываясь от предложенной помощи и вопросах о состоянии. Пахло кислыми щами, на улице матерились мужики. Первым делом по приезде в Петербург надо будет бежать в аптеку. Всего одна микстура, и всё снова станет прежним. Лекарство поможет, жизнь обретёт ясность, твердь под ногами. И никаких больше камней, знахарок, ангелов и прочего, прочего. Максим Григорьевич устало опустил голову на руки, уставившись в дощатый пол станционной избушки. Прямо перед замыленным взором отчеканили два шага лакированные, чёрные блестящие сапоги.

— Bonjour! Comment allez-vous?

Доктор поднял голову на звонкий голос с прекрасным акцентом. На него смотрело юное курносое лицо с ямочками от улыбки и чёлкой до глаз.

— Простите, мсье, вы должно быть ошиблись. Я не знаю вас и впервые вижу.

— Не знаете или не помните? А вот я прекрасно помню, — на распев произнёс гусар в чёрной форме, — я уверен, что вы прекрасный, хоть и немногословный собеседник. Как провели время в граде потешных войск Петра Великого?

— Месье, мне ужасно жаль и больно вам отказывать, но я сейчас пребываю не в том состоянии, чтобы поддерживать беседы. С вашего позволения, я вынужден удалиться…

Не успел бедный лекарь и закончить фразы, как был встряхнут, подобно щенку, за ворот крепкой военной рукой.

— Мсье Йодль, вы будете вынуждены рассказать нам всё. Я очень хочу с вами дружить, — абсолютно радушно и спокойно шептал юноша, хоть и держал Максима Григорьевича на вису, — но ваши эксперименты с мёртвыми телами отнюдь не самое хорошее увлечение. Охота лучше. Я вас заранее приглашу туда. А ваши наблюдения, безусловно талант, а также полученный опыт, который доселе не получилось пережить ещё никому. Вы очень нам нужны.

— Сударь, — почти всхлипнул врач, — что угодно, но только мне нужно в аптеку.

— Конечно-конечно, — расплылся в улыбке тот, опустив несчастного на скамью, — с нами работать будет приятно, дорогой доктор.

А тем временем волны озера ударялись о берег. В камышах квакали лягушки. Труп бесноватого был погребён в землю с отрубленной головой и колом в сердце. Бабы полоскали бельё. Крестьяне распевали песни. Голоса сливались с ветром. В монастыре звонили колокола. Оксана с подругами плясали хороводы. А сам Скопин стоял по колено в воде. Плащ намок, отяжелел. В тонких, длиннее человеческих в полтора раза, пальцах рассматривал склянки с рубиновым содержимым. Пригубив из горлышка, помещик сморщился, сплюнул микстуру. Горечь обожгла язык и горло. Он брезгливо кинул оставшиеся бутылочки в озеро. Холодные сию секунду поглотили «подаяние». На дне лишь булькнуло.

— Ну и дрянь же ты пьёшь, — сплюнул в камыши Скопин.

Вкус его явно не впечатлил. Не поняв смысла и осознав зря потраченное время, он лишь промыл язык и смахнул волосы с ярких синих глаз.

Конец.

Наркотики — это плохо.

Дополнение от автора

— Одно человеческое сердце, двенадцать мышей, четыре из них заспиртованы, два человеческих трупа разных возрастов, — пречитал жандарм с торжественный видом, каким и полагается читать всяким людям на службе империи, не в зависимости от должности и мерзости характера.

Уважаемый в Петербурге лекарь, Максим Григорьевич Йодль, уныло слушал списки, что у него нашли дома за время отсутствия на отдыхе. А там было на что посмотреть. И так несчастный медик, ещё не отошедший от явно лишних глотков опиумной микстуры, оказался на допросе.

— …три альбома в шестнадцать листов плотной бумаги, с зарисовками сангиной непристойных, богохульных изображений человеческих тел в разрезе, изнутри. Четыре блокнота в двенадцать листов с записями хирургических аморальных опытов. Также были обнаружены книги из Германии сомнительного содержания, противоречившему уставу нашего православного государства.

Жандарм отчеканил последние два слова, закрыл папку и встал, торжественно сложив руки по швам.

— Максим Григорьевич, это всё, что мы нашли в вашем кабинете. Вы согласны с утверждённым? — не спуская грозного взгляда, спросил граф Бенкендорф, сидя напротив.

А сам Максим Григорьевич был не в самом расположении духа для бесед. Где, куда его привели — он не знал. Его скромное увлечение навлекло на себя не шуточные последствия, заинтересовав третье отделени и сам Синод. Свет исходил от одной лишь масляной лампы. В тесном помещении без окон было нечем дышать. В стороне сидели двое епископов и сам гусарский офицер, Солнцев, который и приволок сюда несчастного лекаря. Однако этому юноше, который стоял с довольной мальчишеской улыбкой, Йодль был обязан своим спокойствием: без опия он бы уже бился в припадке.

— Вы, Максим Григорьевич Йодль, тридцати двух лет от роду. Рождены в 1794 году от рождества Христова, вне брака от немецкого врача и русской дворянки, именуемыми Грегом Йодлем и Катериной Виноградовой. Но по воле вашего покойного отца, вы были признаны его законным наследником. Так, сударь? — продолжал граф. Читал он это всё сухо, размеренно. Уже привык морально давить людские души.

— Именно так. Это чистая правда, хоть и постыдная не моей волей.

— Скажите, сударь, вы крещёный человек? Те мертвецы были убиты вами, или их могилы осквернены? — спросил один тучный епископ. В его голосе читалось чистейшее презрение, будто он видел перед собой антихриста во плоти.

— Крещён в детстве по воле моей матушки. Найденные вами тела были давно мертвы по разным причинам, к коим я не причастен. То были тела без роду и имени, они так иначе были бы преданы земле, но я решил, что они могут послужить науке, — сонно отвечал доктор, покачиваясь из стороны в сторону, — медицина требует жертв, во имя спасения людских жизней в будущем. Это вынужденные меры, сударь.

— Вы знаете, что это богохульство? — Бенкендорф встал с кресла, оперившись на стол. Ордена на груди звонко дрогнули. Он вынул из папки альбом, найденный при обыск. Выбрал самую «интересную» страницу и впритык к носу показал Максиму Григорьевичу.

— Чем вы можете доказать истину своих слов? Вы оправдываете свои аморальные, безбожные деяния наукой. Но что может заставить меня подумать, что эта мерзость на бумаге является вынужденной мерой? А что если это зашифрованные знаки, пентаграммы?

Йодль лишь хлопал глазами. В расширенных зрачках отражались его труды. Опий притуплял восприятие бытия, утягивая разум в тягучий сон. Гусар расплылся в улыбке. А допрос продолжался.

— Отвечай, — в голосе графа послышалась сталь, он тыкал пальцем в зарисовку человеческой головы в разрезе, — чья рука это писала? Это послания германским масонским ложам? Ты состоишь в тайных студенческих союзах?

— Я человек науки. Я не занимаюсь мракобесием в тайных обществах, — развёл руками Йодль.

Бенкендорф не повёл и бровью. Швырнул альбом куда-то в сторону и опустился в кресло, что многочисленные ордена снова звякнули. Это был по истине необычный случай в его работе. Омерзительное безбожество, найденное в кабинете лекаря, привлекло даже синод. Второй тучный епископ встал. Прошёл к доктору, вынув из-за пазухи бумагу и с торжественным презрением прочитал:

— Обвиняешься ты, лекарь и дворянин, в безбожном и противоестественном любодействе над мертвой и живой плотью христианской; в тайном похищении тел из святой земли кладбищенской; в составлении ядов губительных; а паче всего — в гордыне сатанинской и чернокнижии, коим ты, прельстившись немецкими лжеучениями, подрывал устои Веры, Престола и Отечества.

Даже сквозь туман сонливости от микстуры, до лекаря дошло: его дальнейшая жизнь может оборваться в петле, либо продолжиться, но уже в Сибири. Никакие скудные связи матушки не спасут. В любом случае, ждёт его только позорная смерть в презрении, всеобщей ненависти, в статусе душегуба. Конец всей его выстроенной репутации — что больше всего и огорчило Максима Григорьевича. Он собрал все силы и рассудок в кулак. Даже выпрямился.

— Могу я поинтересоваться, что может смягчить мой приговор?

— Одно лишь чудо, доктор! — воскликнул гусар, шагнув вперёд, — двадцать лет тому назад моя матушка серьёзно заболела, представляете?

Все присутствующие изумлённо замерли. Бенкендорф из интереса решил послушать, теребя ус.

— Она серьёзно заболела, когда носила меня под сердцем. Батюшка таскал её по лучшим лекарям, но все твердили одно — дитя не выживет ни при каких обстоятельствах!

Солнцев сделал драматичную паузу, разведя руками. Видимо ожидал какой-либо реакции, но так и не получил.

— И вот, о чудо! — ещё громче воскликнул он, всплеснул руками, а епископ с лекарем вздрогнули.

— И родился я, вопреки всем прогнозам, гарантиям моей младенческой кончины. Поэтому…

— Офицер, вы забываетесь, — раздражённо взревел граф.

— Я хотел сказать, ваше высокопревосходительство, что если несчастного лекаря и может спасти лишь чудо, то оно в моём воплощении прямо перед вами.

— На эшафот не терпится? По стопам предшественников?! — главноначальствующий третьего отделения уже не стерпел выходки. Он вскочил, грохнув кулаком по столу.

— Максим Григорьевич старался на благо нашего государства, — совершенно радушно продолжал Солнцев. Гусар встал позади врача, положив руки на тощие плечи, от чего тот вздрогнул, — такие как Максим Григорьевич очень полезны. Как вы уже поняли, ваше высокопревосходительство, этот чернокнижник заинтересовал Священный Синод. А это уже, простите, моё поприще.

Бенкендорф снова сел обратно, снова взявшись теребить ус. Епископы переглянулись. Отец Фома, сидевший всё это время в стороне кашлянул.

— Но это при условии, что обвинённый покается в грехах.

— К чему весь этот вздор? — простонал в ладони граф.

— Извините, что потратили ваше время, ваше высокопревосходительство. Но делом и спасением души этой заблудшей овцы будет заниматься синод, — заключил второй епископ.

Грохот. Лекарь клюнул носом в стол. Бенкендорф от неожиданности выдернул себе ус, попы перекрестились, а Солнцев чуть не взвизгнул. Все дружно уставились уже на Йодля. А тот уже решил, что давно уже мёртв, и не нашёл нечего лучше — как упасть в обморок.

***

Волей судьбы лекарь был затянут в самую противоречивую тайную организацию империи, под крылом Священного Синода. Воспринималась она, как неотъемлемая часть, держалась в строгой тайне. Слишком болтливые рты затыкали деньгами, угрозами, а чаще всего серебряной пулей. Офицер Игорь Солнцев, хоть и очень радушно, но доходчиво объяснил цену лишнего слова. А Максим Григорьевич, к счастью, был не самым общительным и открытым к затянутым беседам. Но поболтать пришлось — и доктор рассказал всё, что видел в Переславль-Залесском, даже если сомневался в действительности своих слов.

— Вы, дорогой доктор, должны поклясться, что будете верны службе, истине, справедливости и Богу, — протянул с улыбкой Игорь, — только так мы сможем истребить всех бесовских тварей.

Йодль сидел напротив в тёмном кабинете без обоев, как таковой мебели. Лишь лик архангела грозно воздвигал копьё над присутствующими. Мёртвая тишина, кроме дыхания стен, всхлипов лампады и шарканья тяжёлых сапогов гусара, болтающего ногами на стуле.

— При всей благодарности о спасении моей шеи от верёвки, хочу спросить, вам то с чего заниматься добродетелью? Или вы, сударь, в святые подались?

Игорь по-детски усмехнулся.

— Вы верите в Бога?

— Прежде я считал себя атеистом, но увиденное мною, у меня, увы, возникла только вера в ад.

— Великолепно! — хлопнул по плечу гусар, — этого вам достаточно. Отныне вам выдадут кабинет, опий и полную свободу действий. Но!

Солнцев указал на своё закрытое чёлкой лицо.

— Вы служите, а не работаете на себя. Можете как только не издеваться над несчастными мертвецами, но все ваши труды будут использоваться во благо и ради целей Синода. И вы согласны.

Лекарь опустил взгляд на свою ладонь. Кожу ещё жгло, рукой было больно двигать. Прямо поперёк линии жизни горело клеймо в форме креста.

— Да, сударь.