Мёртвые дома

Рутина, рутина

Настроение мне испортили сразу.

Если честно, портить уже мало чего оставалось – утро и без того почудилось мне недобрым, а до того такой же зловещей тоской зияли ночь и вечер, но добили меня с порога:

– Можешь не раздеваться, у тебя вызов.

– Эйша, за что же ты меня так не любишь? – оставалось только вздохнуть, возмутиться и попытаться потянуть время.

Эйша – как всегда строгая, собранная, безукоризненная, взглянула на меня с тоской:

– Я тебя очень люблю, но что толку? Не я же тебя вызываю.

– Ну хоть кофе я выпить успею? – надежда во мне тлела.

Эйша прикинула, задумалась, и весь вид её стал вдохновенным, наконец, она сдалась:

– Ничто с тобою, Ниса! И мне налей, я тебе вводную как раз дам.

Никогда я не готовила кофе так медленно и с такой расстановкой. Ну не хотелось мне снова выгребать своё тело на растерзание дождя, который решил сопроводить себя таким ветром, что не помогал ни один зонт! А у меня вызов. Значит, придётся тащиться через безрадостную дождливую хмарь, молить всех богов на то, чтобы послали мне транспорт, однозначно промокнуть и приплыть в итоге непонятно куда.

Отличная перспектива!

– Тебя ждут Барнетты. Николас Барнетт и Мэри Барнетт.

– Ну и пусть ждут.

– Ниса! – Эйша была готова разозлиться. Вот чудачка! Сколько лет мы с ней вместе служим, а она всё ведётся на мои нелепые и неловкие шутки.

– Шучу, – надо ей всё же сказать об этом, сама она не догадается.

– Не одобряю! – фыркнула Эйша, но злиться перестала, потянула листы из чёрной тонкой папки. – Барнетты жалуются на то, что в их доме творятся необычные вещи. Прежде всего это. конечно, звуки – по ночам как будто бы тихий плач. Также в зеркалах были замечены тени, их чаще всего видела Мэри, и ещё перемещение предметов.

– Каких?

– Сначала по мелочи – телефон, зарядник, ключи. Самый показательный случай был почти сутки назад – на глазах Николаса и Мэри через всю гостиную пролетел стул.

– Пролетел? Как фея? – язык мой враг, знаю.

Эйша нахмурилась и подтолкнула ко мне листок. Там были напечатаны показания Барнеттов и действительно, оба говорили «пролетел».

– На крыльях! – мрачно заметила Эйша, – ага, как же…

Ну, ничего удивительного! В принципе, в каждом доме есть такие тени-звуки. А как иначе? Вы пробовали купить в древнем маленьком городе квартиру без этих теней и звуков? История прошлого и настоящего всегда оставляет следы. Да и нередко люди умирают прямо в своих домах, и не всегда их души уходят в срок. Если они ведут себя тихо и спокойно, мы даже можем об этом и не узнать, а вот если буянят…

Особенно мне нравятся те, кто начинают действовать самостоятельно и лезут за советами на форумы. Начитаются такие самовольцы советов и начинают пытаться с тенями «дружить», то мисочки им с молоком поставят, то печенье на стол. Но кого они так приветят – не представляю! Тараканов, что ли? Ни один дух – отпечаток души – не будет есть печенье или пить молоко, он просто не имеет возможности. Его сила идёт от остатков сознания, которое никак не может справиться с новым состоянием и боли, которая никак не может отпустить.

Не все перед смертью обретают покой. У кого-то остаются дела, у кого-то тревога за ближних, а у кого-то совесть.

И что, скажите на милость, надо делать, обнаружив в своём доме непонятные явления? Идти к профессионалам, то есть к нам, а не на форум. Вы же не делаете себе операцию в домашних условиях? Так почему вы, сталкиваясь с отпечатками душ, тревожными и напуганными, решаете, что можете справиться с ними?

– Ты здесь? – Эйша вытащила меня из тяжёлых теней собственных размышлений.

– Стандарт, – я махнула рукой, – отправьте кого-нибудь вроде Элрика или Ханса. Что на меня собак вешать?

– Там душа… она не просто неупокоенная, она заблудшая, – объяснила Эйша, немного смутившись.

Людям не понять. На смертном одре нет равенства. Покой и его отсутствие тоже свои категории имеет.

– Ну-ка?

– За пару месяцев до того, как Барнетты квартиру эту купили, там девчонка убилась. Совсем молодая.

Вот тебе и раз! Хуже не придумать – души из числа самоуходящих – это головная боль и работы на полдня.

– Чего случилось-то? Может того, болела? – надежды особой не было, но я должна была попробовать. Всё-таки, если человек совершал что-то от тяжёлой, разъедающей его изнутри болезни, оно и нам попроще упокоить его, проводить до нужных врат или заморозить, пока про него представители этих самых врат не вспомнят.

– Да если бы! – Эйша пришла в ярость и даже чашку отставила в сторону так, что плеснула кофе через край на столешницу. – В Джульетту решила поиграть! Парень её бросил, а она, дура несчастная, ничего лучше придумать и не смогла! Ну, родители поздно вернулись, а сделать ничего нельзя. Они, естественно, разбиты и совсем никакие, и квартиру спихнули, уже не глядя на цену, лишь бы подальше, не могли дома. А Барнетты купили, и вот, началось.

– Спасибо за испорченное утро! – я рывком поднялась из-за стола. – Дело мелочное, но надо гонять именно меня, да?

– Ни у Элрика, ни у Ханса, ни у Аманды такого опыта с самоисходами нет, – Эйша попыталась оправдаться.

– У меня тоже не было, – напомнила я. – Ну ничего, я понимаю, Нису не жаль. Её можно швырять на любую рутину, ей нормально.

Я встретила растерянный взгляд Эйши и утихла. Она не виновата. Это всё поганое утро, унылая работа, и никакой перспективы. Да, никакой. Годами я тешила себя надеждой, что всё ещё наладится, что я пойду от координатора душа первой категории до начальника отделения, а дальше, дальше…

И когда Волак вызвал меня, я полагала, что речь шла о повышении. В конце концов, у меня больше всех опыта и закрытых дел! Разве не я заслуживала этого?

– Тебя не любят коллеги, – сообщил мне Волак. – Я не могу позволить тебе занять это место. Ты груба с ними, ты не уважаешь их и постоянно указываешь на ошибки в самом ехидном виде.

Пока я молчала, всё ещё надеясь, что это шутка, он достал из ящика стола пачку бумаг, исписанных знакомыми почерками Аманды, Элрика и Ханса.

– Вот здесь, – сказал он, тыча в пачку бумаг пальцем, – служебные записки с жалобами на тебя и твоё поведение. Ты понимаешь, Ниса?

Понимаю. Но в чём я виновата? То, что они меня не любят – их дело. Но то, что они невнимательны и нетактичны к мёртвым, это дело уже нашего агентства. А эти, вся эта братия недоразвитых, утверждает, что я грублю? Да я не грублю, я напоминаю!

– Вы учили меня также, – напомнила я, чувствуя, как голос срывается.

– Это было давно, а сейчас другие стандарты, – он даже отрицать не стал и взял первый лист. – От Ханса. Он пишет, что ты назвала его дураком при клиентах, и было это…три недели назад. Было?

– А кто он, если не дурак? – поинтересовалась я. – В семье Маллинсов семилетний ребёнок стал говорить взрослым о том, что видит на стенах множество глаз, которые никогда не спят и следят за ним. А Ханс сказал ребёнку, что он всё может выдумывать. Это при всём том, что у нас уже была вводная о том, что Маллинсы въехали в дом, построенный на месте братского захоронения. И я уже молчу, что выражать ребёнку откровенное недоверие с первой минуты – это означает запереть всякое его желание разговаривать с тобой.

– Но дураком называть его не следовало, – Волак покачал головой, – а вот Элрик пишет, что ты дала ему пощёчину. Было?

– Было, – отрицать не имело смысла. – Но это за дело. Честно!

– Ниса, – Волак отложил бумаги в сторону, и устало потёр переносицу, – ох, Ниса, ты хороший профессионал, но ты не умеешь ладить с коллегами! Они на тебя жалуются. Может ты и права, называя их дураками, бездарностями и лентяями…

– Они не желают лишнюю версию проверить! – возмутилась я.

– Может и права, – Волак чуть повысил голос, – но это не значит, что ты имеешь право так воздействовать на них. пиши жалобы, подавай рапорты…

– Я не доносчик.

– А надо! – рявкнул Волак. – Почему они на тебя взъелись? Из зависти? Или ты заносчива с ними? Я не знаю. Но выглядит так, что ты ни с кем не уживаешься в коллективе, и, хотя, по опыту работы тебе можно давно доверить повышение, я этого делать не буду. Наладь отношения с коллективом. Научи их себя уважать или бояться. Или научи их молчать. Или найди и воспитай новых…Ниса, я знаю твои амбиции, и ещё раз говорю, что ты профессионал, которого нам очень повезло приобрести. Но одно дело быть профессионалом и отвечать за себя и своё дело и другое – руководить и отвечать уже за всех. Работа с коллективом отличается от работы с мёртвыми. Научишься справляться – поговорим. А пока забудь про повышение.

Так что нет у меня перспектив. Я не представляю, что делать. Я срываюсь.

– Прости, – Эйша смотрела на меня растерянно, и мне стало неловко. Она не виновата. Наверное. Но кто-то должен быть виноват! – Давай адрес, поеду.

Она кивнула и, стараясь не глядеть на меня, протянула мне лист с краткой информацией об адресе, призраке-девчонке и живой чете. Я попыталась ещё раз извиниться, уходя, но она заторопилась, заспешила и я решила не тратить время впустую.

Надоело, всё надоело. Ещё этот дождь!

***

Барнетты чуть ли не по стенке пластались, пока я ходила по комнатам. Скрижаль в моих руках посверкивала красным ровным светом – активность есть и немалая. Странно даже, что её производит один дух. Обычно такой ровный свет дают сразу две-три души.

– Ну, могу вас обрадовать – обратились вы по адресу, – сказала я, обращаясь к несчастным живым, – я помогу. Для нас это рутина.

Они облегчённо переглянулись.

– Вам есть куда пойти? – вообще-то это лишнее, но я не люблю работать, когда над моим плечом висят живые.

– Пойти? – они одинаково растерялись и их лица поглупели.

– Пара-тройка часов. Я могу позвонить вам, как закончу. То, что произойдёт, лучше не видеть живым.

Теперь одинаково пугаются. Ну что за люди? Можно подумать, если мы не будем обсуждать смерть и будем её бояться, она пройдёт мимо нашего дома! Её надо обсуждать, о ней надо говорить, чтобы не бояться, когда придёт час.

– Ну да. Мы могли бы поехать к Энни, – Мэри решилась первая, – правда?

– А вы точно справитесь? – Николас пытался оставаться главным и уверенным. Учитывая, что цвет его лица был откровенно белым, и выдавал испуг, это было забавно.

В другой день я ответила бы спокойно, но сегодня всё шло не так. И даже то, что дождь почти стих за окном, меня не успокоило. Я всё равно успела промокнуть. А мне ещё возвращаться…

– Значит так, други мои сердечные, – я скрестила руки на груди и впилась взглядом в Николаса, – у меня дел много. Отвечать на ваши вопросы по десять раз я не намерена. Если вы нас вызвали и услышали, что я помогу, то я, верно, помогу, так?

Самое главное – это тон. Чем больше в нём раздражённого металла, тем лучше.

Они оба покраснели как школьники, смутились.

– Да я просто хотел уточнить… – забормотал Николас, но спорить больше не стал. Покорно и быстро он и Мэри оставили меня в своём доме. Неразумно, конечно, с точки зрения обывателя, но они дошли до высшей точки испуга и потому, наскоро заперев всё ценное, умчали. Я обещала позвонить, как закончу – им хватило этого обещания, переспрашивать не рискнули.

Так. Теперь за дело. Ну почему, ответьте мне, я должна терпеть столько неудобств? Почему я не могу просто прийти в уже очищенную от всяких людишек квартиру и остаться один на один с метанием чьего-то отпечатка души? Почему надо брать вводную и на людей, уговаривать их?..

Ладно, дело, дело, дело! Оно рутина, но и рутину надо выполнять на высшем уровне – в этом суть профессионализма!

Прежде всего – где? В вводной сказано, что это были таблетки. Значит, ванная или спальня? Или кухня. Откуда я знаю, где предыдущая семейка держала таблетки? Ладно, Ниса, сначала ванная.

Посверкивающий белизной кафель, два шкафчика, и очень маленькое тесное помещение, если подумать. Толком и не развернуться, чтобы не приложиться головой об раковину, трубу или веточку-сушилку.

Нет, вряд ли ванная.

Спальня? Да, тут теперь всё по-новому. Можно заменить вещи, но стены, полы – всё это помнит ноги и руки, дыхание предыдущих владельцев.

Я поднесла скрижаль к полу. Та заалела чуть сильнее, чем у входа. Да, это было здесь. Везение! Помню, как пришлось шататься по усадьбе – в ней было две дюжины комнат, и в каждой кто-то обитал. Вот было веселье! Я убила там два дня.

Но ладно – очаг есть. Теперь закрыть плотно шторы – не надо нам много света, ни к чему, и выбрать место.

Теперь круг – быстрый решительный росчерк мела. Круг может быть неровным, главное, чтобы не было в нём разрывов, для того проходят его дважды – по часовой стрелке, а потом против – по наведённой линии. В круге треугольник – на святую тройку – каждому по углу. А в центре проводник – то есть я.

Забавно, если подумать. По углам божественные сущности, круг – как защита от дурного, а в центре круга и треугольника грешный человечек! Маленький и слабый, по сравнению с великим делами.

Во всём виноват человек – повсюду его лишь тень видна.

Но не время, Ниса, не время.

Паста из перемолотой дубовой коры, дикой гвоздики и лавра. Всё перемолото с водою и мёдом – моё небольшое усовершенствование традиционного набора для координатора душ. Может быть, следовало поделиться с коллегами и этим составом, что безопаснее, и другими находками? Да, может быть. Но я не хочу. Они не ценят и не чтят мир по ту сторону, так зачем давать им лишние скважины? Если бы чтили, уважали…

Свеча первая – в центр. По свече на каждый угол треугольника. Вокруг каждой начертить с помощью приготовленной вязкой ароматной пасты по кругу, заключая её, оберегая. Пальцем начертить треугольник на лбу. Я умею делать это без зеркала – сотни раз рисовала.

Тишину нарушает только треск пламени – свечи волнуются, подрагивают. Но ничего, ничего, мы сдюжим! Я закрываю глаза, чтобы уйти во внутренние тени. Меня много – я вижу себя как бы слоями – какая я для того или другого явления, какая в том или ином виде. Но это всё я. все мы состоим из слоёв, и чем отчётливее представляешь, тем яснее зришь глубину той черты, что делит мир живых и мёртвых.

Открываю глаза. Полупрозрачная девушка, склонив голову, уже сидит около круга. Когда-то красивая, теперь её красота изъедена тоской. И я даже думать не хочу, что там осталось от её тела. Едва ли что-то большее, чем кусок ничтожной размокшей плоти.

– Ты слышишь меня? – самое главное – установить контакт.

Она смотрит на меня пустыми глазами. Глазницы всегда выдают мертвецов. Как бы они не были сильны, как бы крепко не стояли их отпечатки в мире живых, всё одно – глаза выдадут. У живых людей в глазах есть смысл, страх, испуг, цвет. У душ заблудших – ничего. Пустота, из которой они идут, в которую возвращаются.

– Ты слышишь меня? – повторяю негромко. Пламя свеч потрескивает.

– Да…– голос приглушён, как сквозь вату или одеяло. Она, кажется, сама удивляется тому, что говорит. Ей-то свой голос уже не услышать. Она слышит только меня в себе и свою ярость. и свой ужас.

– Как тебя зовут?

Она молчит, хмурится. Чаще всего души и не помнят имена. Смерть – это шок. А шок стирает память, и это очень интересно, на мой взгляд, что имя уходит чаще всего, словно оно не очень-то и значило. Остаются в памяти вкусы, запахи, понемногу истлевая, образы, страх, какая-то радость и безумие, а имя уходит, как и не было его.

Впрочем, если рассматривать смерть как рутину, то и в рутине нет имён. Тогда логично.

– Не знаю, – признаётся она неохотно и готова плакать. Пустые глазницы наполняются серой влагой.

– Ты помнишь что случилось?

Вопрос безнадёжный, но нужный. Если помнит – это легче.

– Я упала. Потом встала…и осталась лежать.

Да, человек – это тоже треугольник. Только не святой, а самый обыкновенный – разум, тело, дух. Всё имеет на себе отпечатки друг друга. Так душа хранит облик тела и проблески разума, так тело формируется душой и мировоззрением, так и разум помнит тело, управляет им и влияет на душу.

Но когда приходит смерть – тело тлеет, разум выключается, а душа… зависит от души и обстоятельств. Эта заблудилась. Она не должна была умереть тогда, поэтому за ней не пришли хранители Подземных и небесных миров. Про неё ещё не внесено в их списки. Поэтому она здесь.

– Ты догадываешься о том, что случилось?

Она молчит. Она знает, поняла.

– Зачем ты пугаешь людей, что живут здесь? – я спрашиваю ласково, негромко, потому что знаю, как различается звук нашего и посмертного мира.

Она молчит и мне уже кажется, что я не услышу ответа, когда она срывается на крик, от которого гаснет разделяющая нас свеча. Благо, одна:

– Я к маме хочу! К маме!

Серость льётся из её глаз. Слёз нет, есть серость, проступающая через каждую трещину души. Эта серость – Ничто. Великое Ничто.

К маме! Надо же!

– Поздно уже хотеть, – зло замечаю я. Нельзя быть злой, но что я скажу? – Где голова-то твоя была прежде? теперь уж никак. уехала твоя мама. У неё жизнь разбилась. И у отца твоего тоже. Обратно не склеится.

Она рыдает. Серость истончает её лицо, шрамирует, дымится, испаряется.

– Люди, что здесь живут, не виноваты в том, что ты дура, – вот что хорошо с отпечатками душ – они жалобу не подадут. Некому! – Они не виноваты в том, что ты умерла, что ушла. Они хотят жить.

– Я тоже хочу!

– Они не виноваты в твоём решении.

– Я хочу назад! – она кричит, мечется у круга, наверное, желая схватить меня, вытащить, побить. Ей это не удастся. И покруче сущности пытались –не смогли, а уж ей-то! Так что наблюдаю с тоской и равнодушием.

Мне её жаль, но души не должны видеть нашего живого сострадания. Оно им как яд, которым приправлена самая желанная пища.

– Назад! Жить! – она оседает, снова напротив меня.

– Но эти люди не виноваты, – напоминаю я. надо упрямиться.

– А кто виноват? Кто? – она знает ответ, но боится его.

– Ну давай вместе посчитаем, – предлагаю я, – хочешь?

Она машет головой отчаянно и резко, и я даже думаю на мгновение, что голова отделится от тела.

– Не надо. Не надо считать.

– Нет, ну если ты не знаешь, то я знаю.

– Я тоже знаю.

Она не лжёт. Она всё сама знает. Но на себя злиться очень тяжело, и никуда ярость не уходит. Она смешивается с ужасом как вода с землёй и в итоге получается нечто грязное м и вязкое.

– Помогите…– шелестит она. Свечи покорны её шелесту, подрагивают, но не затухают.

Глупая, глупая девочка. А зачем я ещё здесь? по протоколу полагается вести беседы, усыплять словами и призывать к морали. По факту – это не работает. Пробовали призывать к морали душу какого-нибудь маньяка-безумца, который накрепко поселился в тюрьме или лечебнице? Он вас и слушать не станет, а вот убить попытается. Поэтому алгоритм алгоритмом, протокол протоколом, но лучше где-нибудь в сторонке, подальше от меня. я не виновата, что методы нам сочинили теоретики. Нет, я не спорю, хорошие, умные, спокойные, но теоретики! А я практик, координатор первой категории.

– Помогу. Закрой глаза, – обещаю я. паста из лавандового листа, воды, перетёртого серебряного порошка, мела, шалфея и розового масла у меня с собой. Всегда с собой. Даже когда я не на службе.

Она покоряется и захлапывает пустоту глазниц. Я касаюсь пасты рукой, не сводя с ней взгляда – не бунтует, нет? нет, тиха. Видимо, и сама утомилась.

Дальше самое опасное – вытащить руку за пределы круга. Тут и напасть могут. Но эта молодец, держится, даже когда моё тепло, живое тепло касается её неупокоенного посмертия. Только вздрагивает, когда я рисую ей на лбу знак.

– Спи! – толкнуть душу в круг легко, но вот выскочить при этом из него самой – это уже, граждане, сноровка!

Но дело сделано. Она бьётся, а свечи опаляют по очереди – и треугольник, в котором она занимает моё место и круг, и всю её несчастную душу. Нет, не жгут. Они подцепляют запах травы и воск, перемешиваются с начертанным на её лбу знаком. Они усыпляют её общей симфонией звука и запаха.

Спи, несчастная, пока про тебя не вспомнят те, кто заметно выше смертных, но заняты ровно той же бюрократией, что и они.

Спи, пока не придут.

Спи, не пугай людей, что не имеют к твоей глупости никакого отношения.

Спи, а я запишу в протоколе, что беседа была проведена и душа усмирилась. Все мы врём. Ну я, как профессионал первой категории, вру больше. Но я вру, а ты спи. Впрочем, это не сон. Это ближе к коме. Травы и связка с водой и серебром, да ещё специальным воском сдержат тебя в полуяви, и ты не заметишь, как пройдут месяцы, а может и годы…

Это будет твоей печатью, спи, а я пойду звонить этим, как их там? Ох, разная у нас рутина. У меня она ушла в живых.

Позвоню и уберу. Не надо им касаться моих знаков и кругов.

***

– Дело закрыто, отпечатку проведено строжайшее внушение, дух повержен, смущён, извиняется и обещает во имя искупления отгонять тараканов от живых! – самое главное – это тон. Неважно что ты говоришь, важно как ты это делаешь. Я говорю это так, что ни у кого не возникает сомнений, чем я, собственно, попотчевала душонку, что она утихла и смутилась?

Ну, кроме Волака, но он сам поставил мне методы, так что пусть не удивляется.

– А у них что, и тараканы были? – удивляется Эйша, уже торопливо вбивая данные от принесенного мной чека.

– душонка обещала привести, а так нет, никаких там тараканов.

Я усмехаюсь, падаю в кресло, не замечая ни Элрика, ни Ханса, ни Аманду. Они поглядывают на меня так странно, словно всерьёз думают, что я подбросила живым парочку тараканов под порог, когда уходила.

– К слову, о тараканах, – я удобнее устраиваюсь в кресле, теперь сверля взглядом троицу коллег, которая так услужливо строчит на меня жалобы. – Знаете, в чём их преимущество над людьми? Они выживут. Всегда выживут. Они маленькие и ничтожные, а ещё быстро размножаются и адаптируются к ядам.

На лицо Аманды приятно посмотреть! Видимо, она их боится. Другие просто недоумевают.

– Ну так вот… в этом их преимущество, – продолжаю я, пока настроение мне снова не испортили, – некоторые люди меня, однако, поражают тем, что мнят себя тараканами, полагая, что тоже переживут и адаптируются ко всему. Но тараканы – это дрянь и мерзость, которую надо уничтожать. А людей, которые творят свои дела, полагаясь на тараканью выживаемость, причислять к их кумирам и тоже уничтожать.

– Вы это к чему? – Ханс подаёт голос. Осмелел, похоже!

– А к тому, что ещё одна жалоба на меня, на мои слова, на моё поведение, и я буду каждого бить тапком. Или куплю ядовитый карандаш и выведу. Намёк ясен?

– Это угроза? – у Элрика белое лицо, но взгляд мрачный, тяжёлый.

– Это факт, дружище. Я работаю здесь дольше и, если будет надо, найму команду.

Договорить не удаётся. Снова пищит кнопка вызова у Эйши на столе. Она хватает трубку, слушает внимательно. По её лицу понимаю – снова дело! Ну что за день-то? Неужели опять ехать, опять разговаривать с людьми… что же за рутина такая? Почему этого нельзя как-то избежать?

Что мне расскажут люди из того, что я ещё не знаю?

Краем глаза вижу движением. Аманда потянулась к листку. Ох, Ничто, пусть это будет жалоба, а? если это её рутина, пусть пишет, надо же и мне на кого-то гнев срывать!

(*) «Мёртвые дома» откроются для читателей ориентировочно в начале сентября

Отрешение

Отрешение

– Вы ещё кто? – в женщине не было гнева, ведь для гнева нужны силы, а у неё этих сил не осталось уже давно. Глаза выцветшие, безучастные, в чертах лица усталость от жизни и сам тон голоса лишён интереса.

Хорошенькое, однако, дельце!

– Я из Агентства, меня зовут Ниса. Нам сообщили, что по этому адресу зарегистрирована сверхнормальная активность.

Если честно, такой активности в каждом доме вагон и малая тележка: звуки, скрежет, шелесты, незаметное перемещение предметов, но люди редко ловят такие малозначимые знаки. Да и всегда можно списать такие мелочи на волшебное «показалось!».

Но иногда активность переходит в стадию позаметнее и людей это уже начинает беспокоить, тут на всякое «кажется» и «почудилось» не спишешь. И если человек разумен и не лезет на форумы и по знакомым, а идёт к нам, то дело решается простым выходом кого-то из наших специалистов. Что нужно мёртвым? Чаще всего понять одну простую вещь – они мертвы. Иногда осознать, что смерть – их собственная вина, это что касается случаев самоисхода, а иногда они желают на что-то указать или не хотят расставаться с близкими.

Иной раз, конечно, бывают дела заковыристые, ведь перешедшие и потерявшиеся на пути перехода души не помнят значительных кусков своего прошлого, а некоторые и вовсе оказываются под тяжестью собственной ярости и страха, не находя в себе сил справиться с новым, уже вечным состоянием, но это редко. В основном рутина!

– Из Агентства…– у женщины опасно сверкнуло в глазах. Ненавистью сверкнуло. На удивление, значит, силы не находим, а вот на ярость пожалуйста?

Интересно!

– Да, из Агентства, – но мне интереснее мёртвые, а не живые. Живые могут себе помочь сами, а кто поможет тем, кто на пути или кто застрял?

– И кто вас вызвал? – её голос стал странным. – Неужели Том?

- Э…– вежливость предписала мне открыть вводную. Значилось в ней меньше обычного: адрес, строка «сверхнормальная активность» и имя того, кто вызвал. – Томас Рохо.

– Предатель! – в её глазах снова опасно сверкнуло.

Люди! Ну что же с вами такое?

– Мои услуги нужны или нет? – мне некогда было выяснять подобные мелочи о предательстве. Вернее, время было, но отсутствие желания лучше всего скрыть именно за неимением времени. Так учил меня мой наставник и шеф – Волак.

– Нет! – рявкнула женщина и вдруг обессилела, взгляд её остекленел, потерял осмысленность.

– Имейте в виду, что за вызов специалиста, даже если специалист не оказал услуги, всё равно необходимо…

– Ваши услуги нужны, – мужской голос напугал меня, я вздрогнула, дёрнулась и только после догадалась обернуться.

Он уже вошёл в комнату. Спокойствие давалось ему с трудом, но он пытался его хранить.

– Вы из Агентства? – спросил он, обращаясь ко мне.

– Да.

– Предатель! – женщина рванулась к вошедшему через всю комнату, явно намереваясь его прибить. Я благоразумно скользнула в сторону, и принялась равнодушно наблюдать, как она колотит его слабыми кулаками по груди, пытается задеть лицо. – Предатель! Он же наш сын! Мерзавец!

– Сара, нам нужна помощь…– Томас очень мягко попытался заговорить с нею, но она не слышала, не хотела слышать.

Я пыталась почувствовать хоть что-то, но не могла. Мне было скучно. И ещё тошно.

– Слушайте, – оставалось только сдержать раздражение, которое копилось во мне каждый день заново, с первой утренней минуты, – давайте вы сначала определитесь – нужна вам помощь или нет, а потом уже будете вызывать специалистов?

Так общаться с клиентами нельзя – Волак пытается вбить мне это уже второй месяц. Но я не могу. Я помню, как он сам, пока был старшим специалистом, вёл себя на выездах, и как интересовался у очередного несчастного клиента с удушливой приторностью в голосе:

– А зачем вам выгонять призраков? Вы же одиночка, у вас ни друзей, ни семьи…может подумаете?

Он издевался тогда, и я перенимала это. А сейчас что? почему всё изменилось? он стал шефом, а я старшим специалистом и мне нельзя теперь ехидничать и хамить? Почему? Как с людьми всё непонятно и сложно.

С живыми людьми.

– Разбирайтесь, я пришлю чек! – я пошла к дверям, нарочно громко и недовольно, чтобы эти людишки прочувствовали как они своими недомолвками и несогласованностью надоели мне!

– Постойте! – это была Сара. Голос её окреп, и слёзы в нём звучали уже приглушённо. – Пожалуйста, постойте.

Да определитесь вы!

– М? – я повернула голову.

– Я… – она не могла решиться. – Том, ты уверен?

– Он страдает здесь, – тихо ответил Том. – Ведь так?

– Ниса, да? – Сара отошла от него, приблизилась ко мне. Пришлось развернуться к ней лицом. – Скажите, душа, которая остаётся здесь, после…ну, после смерти, она страдает?

Нет, наслаждается! Ну что за вопрос? каждый должен находиться в своём состоянии! Плоть должна быть в мире живых, душа в мире мёртвых, а деньги в банке!

– Да, это так.

Она ждала подробностей, но вот только мне за них не платят – это раз. И второе… люди, зачем вам это? Вы думаете, что душа красивая? Я вас расстрою – душа уходит не всегда в красивости и покое, и если уходит она в болезни или в тяжбе с разумом, или в самоисходе – она всегда уродлива и похожа на плоть. Только плоть рано или поздно уйдёт в ничто, а душа…

Ну, если только мы не вмешаемся, конечно.

Сара глянула на Томаса, она искала в нём поддержки. Томас едва заметно кивнул:

– Уже почти год, Сара…пора ему идти.

Мне тоже было пора идти. Эти двое что, не могли раньше договориться?

–Хорошо, – она сделала над собой усилие. – Ниса, помогите, пожалуйста. В этой квартире наш сын. То есть…его душа.

Да ясно дело что душа! Что меня ещё может интересовать?

***

– Это его комната, – голос Сары снова потух. Она так и не решилась переступить через порог комнаты. А я пошла. Это комната уже не служит живым, она отдана мёртвому, но вот фокус – отдавая мёртвому часть ещё живого помещения, ты позволяешь ему распространяться. Поэтому в квартирах и домах, где живут очень активные сверхсилы люди часто болеют, склонны к бессонницам и неврозам, отражается это и на самом доме – появляются трещины, подтёки, которых не должно быть. Ну и по мелочам – цветы, например, болеют, останавливаются часы…

Здесь же была простая комната подростка. Компьютер, наушники, яркие плакаты, хаотичный беспорядок, героически скрытый «уборкой» - сгребанием вещей в один угол, и пыль, много пыли.

– Я сюда не захожу, – призналась Сара. – Он не любил, когда к нему входят без стука.

– Двери здесь хлопают? – спросила я, оглядывая комнату. Пыль, много пыли.

– Да, – ответил Том. Он приобнимал Сару, делился с ней спокойствием, – и свет моргает. И ещё тень…

Ну это классика.

– И ещё мяч, – Сара подала глухой голос.

– Простите?

– Он футбол любил. И мяч теперь по ночам скачет, – она указала на лежащий прямо на кровати футбольный мяч.

Ладно, это уже не совсем классика.

– Сколько ему было? – не люблю вопросы. Не люблю живых. не люблю выяснять то, что могли бы выяснить и при взятии вызова!

Интересно, почему на моё хамство всем вокруг можно жаловаться, а мне на то, что сотрудники нашего же Агентства некомпетентны – нельзя? А ведь нельзя! Я пыталась, так Волак опять своё:

– Ниса, это просто недоразумение, которое не стоит твоего внимания!

Зато стоит моего времени.

– Генрик…– у Сары голос дрогнул. Она была готова заплакать. – Ему было пятнадцать. Он был таким хорошим мальчиком! Таким чувствительным!

Она всё-таки не выдержала, заплакала. Я с трудом подавила в себе желание закатить глаза. Ладно, я профессионал.

– Сара, принесите мне, пожалуйста, воды, – попросила я, мысленно костеря весь род людской за нерешительность и слезливость.

Мне нужно было поговорить с Томасом. Он был мрачен и тяжёл. Она вышла, будто бы даже радуясь возможности оказаться подальше от комнаты.

– А теперь быстро, – я перешла на резкость, – как так вышло, что хороший и чувствительный мальчик Генрик пятнадцати лет отроду оказался в виде духа?

Томас опасливо выглянул в коридор, как будто желал убедиться, что Сара не слышит.

– Она не хотела признавать проблемы. А знаете как легко и быстро это бывает? Первый раз мы его поймали, было страшно – глаза стеклянные, не слышит, не реагирует. Сара его к частному врачу, чтобы характеристику не портить. Откачали. Правдами-неправдами пролечили, разговаривали, убеждали. Отпустило вроде. В футбольный клуб попросился, оценки снова улучшились, мыв нарадоваться не могли, решили что ошибка, ну, бывает – друзья, не та компания, интерес…

Том растерянно огляделся по сторонам, будто бы и сам удивляясь тому, что находится в комнате своего сына.

– А потом опять. Но уже насмерть. Может он и раньше начал, кто теперь…– Том махнул рукой, но его сбивчивая речь и без того сказала мне много.

Вернулась Сара, дрожащей рукой подала мне воду.

– Спасибо, – я выпила, хотя пить не хотелось. – Так, други мои недружные! Если вы хотите, чтобы я работала, то оставьте меня один на один с квартирой.

Звучит странно, понимаю, но таков уж наш мир – не надо вам, живым и слабым, видеть тени мёртвого мира.

– Совсем оставить? – растерялся Томас, и взгляд его метнулся по стенам, словно он искал что я могу украсть.

– Совсем, – подтвердила я. – Это обязательное условие.

Ненавижу эту минуту. Я люблю приходить, когда хозяев уже нет дома. Или когда они открывают дверь и тотчас исчезают. Но нет, всем же надо посомневаться!

– Надолго? – сомневался Том.

– Я позвоню как закончу, – пообещала я.

Том не сдвинулся с места. На помощь пришла Сара, хотя я этого и не ждала, я вообще от неё ничего не ждала, но, видимо, остатки разума ещё хранились в голове этой женщины вместе с разъедающим чувством вины: не заметила, не спасла!

Она потянула Томаса за рукав, и в квартире наступило долгожданное безлюдье!

***

Меловой треугольник на полу – первое условие. Он может быть неровным, но все его линии должны быть соединены, разрывов допускать нельзя. Рисовала я на пыльном полу, так что пришлось повозиться – в конце концов, я не нанималась делать тут уборку! Вокруг треугольника круг. На каждую вершину треугольника витую свечу алого цвета – цвет безвременно ушедших. Поверх меловых линий растёртый розмарин – для успокоения границ меж миром живых и мёртвых. От каждой свечи зажечь по нужной веточке: ромашка, кленовый лист, осина…

Прикрыть глаза, почувствовать тишину, не так почувствовать, как положено – слухом, а всей сутью почувствовать. Тишина она, знаете, как вода, также обволакивает и также утягивает. Тишина – это всем разрешённый омут, открытый, доступный, но из-за доступности своей совсем невостребованный.

Тишина внутри. Ползёт змеёй. Тишина мёртвых, тишина живых, тишина воды, тишина земли…

– Привет, Генрик, – открываю глаза, Генрик сидит здесь, около разделяющей нас границы мелово-розмариновой черты.

Хорошо что живые видят лишь тени! Неупокоенная душа далеко не всегда красива. Увидь Сара это – она бы сошла с ума. Язвы, которые не кровят, но из которых сочится темнота; пустота глазниц, серая прозрачность ещё целых кусков. Не потороплюсь – и вся душа станет язвой.

Он открывает рот – языка нет, но он и не нужен, чтобы говорить здесь. Да и во рту всё та же чернота…

– Ты слышишь?

– Кто вы? – шипит пустота, имеющая его облик.

– Ниса. Меня прислали твои родители.

Родители? Что-то смутное мелькает серостью в пустоте глазниц. Родители – это от жизни. А жизнь разъедает, ведь он уже не жив.

– Ты помнишь что-нибудь? Что-то о последнем дне? – спрашивать надо резко, чтобы душа не успела отвлечься.

– Последнем? – он не понимает.

– Ты умер, Генрик.

Он молчит. а затем вдруг ярость прошивает его тело новой волной сочащейся черноты:

– Я не мёртв!

Я слышу, как в реальном мире скачут предметы. Кажется, мяч прокатывается по полу, а может и не только прокатывается.

– Не мёртв! Не мёртв! – орёт Генрик и пальцы его, узловатые, язвенные пальцы старика рубят по полу, не имея возможности когда-либо его коснуться.

И скачут, скачут за чертой предметы.

– Успокоился? – интересуюсь я, когда Генрик ничком валится в границы, плачет, хнычет…

Я пытаюсь почуять хоть какое-то раздражение в его сторону – малец, истеричка, самоисходец по глупости, считай, но не могу. Он уже наказан отсутствием жизни. Он наказан падением в Ничто, и мне нужно его туда отвести.

Обмануть. Мало кто хочет в Ничто по доброй воле. Одни уходят туда по незнанию, другие не успевают обороняться, а третьих приходится обманывать. И я обману. Обману, чтобы душа обрела это самое Ничто в себе, в Ничто нет страданий, нет чернеющих язв, ничего нет. И боли тоже.

– Генрик, – я протягиваю руку через черту, я защищена, да и он сломан, что он мне сделает? Касаюсь призрачных серых волос, покрытых той же чернотой. – Генрик, зачем же ты так? мама тебя любит. Мама по тебе скучает. Она не находит места. А папа не знает как и чем жить. Их дом пуст.

– Я не мёртв! – он уже не беснуется, просто тихо плачет. Пустые глазницы сочатся чернотой.

– Мёртв, Генрик. И твоё присутствие в доме пугает их. И ещё…губит.

Что хорошо – мёртвые не чуют лжи. Ложь – изобретение живых, с живыми она и остаётся.

– Что мне делать? – спрашивает Генрик, отрывая голову от пола. – Что мне делать? я не хочу…я хочу в колледж. Хочу играть в футбол.

Это невозможно. Каждый платит свою цену. У каждого свои ошибки. Но зачем я буду терзать душу? Солгать проще.

– Всё это будет, Генрик. Ты просто застрял здесь, а должен был уже уйти. В новый мир.

– В рай? – спрашивает он. В посмертии нет надежды, но он ещё пытается верить.

– Люди зовут его так, но они не знают всего смысла, – я качаю головой, – надо пройти через двери, и всё ещё можно будет исправить. И всё будет. И футбол, и колледж.

– И мама?

– И она, малыш.

Он уже не малыш. Давно. Но в посмертии, у черты, за которой Ничто, все немного дети. Потому что взрослых просто нет, душа не успевает повзрослеть, успевает только разочароваться и от разочарований постареть.

– Надо просто закрыть глаза, надо увидеть дверь, Генрик.

Я баюкаю мертвеца. Он бестелесный, но это не значит, что его можно сбросить со счетов. Пока нельзя. Пока он тут. Он ещё не верит.

– Закрывай глаза, там спокойно. Там будет футбол. Там будет мир. Там не будет грустно и скучно.

Там вообще никак не будет, но этого я тебе не скажу.

– Ниса? – Генрик зовёт меня. – Ты ангел?

Ага! Ангел, который пять лет без отпусков пашет в Агентстве и ненавидит всех коллег и клиентов.

– Ангел, малыш, только земной.

В небесные не взяли – милосердием не вышла.

Генрик улыбается и жутко чернятся его губы в очередном выплеске черноты через раны. Но лик его смиряется, розовеет и тяжелеет его голова. Раз-два-три…

Кончено. Всё кончено. Истаяло, ушло, и нет больше Генрика, ушёл его дух в ничто, да будет воля на то небесная, а не моя. Да будет ему покой. А моё дело сделано. Мне пора.

***

– Ну вы уж тут сами уберетесь, – ну а что? убираться я не нанималась, не переломятся вытереть меловые следы.

– Получилось? – робко спрашивает Томас, заглядывая через плечо Сары в комнату.

– Ну а то! Мы профессионалы вообще-то! – я почти обижаюсь, но вспоминаю, что люди меня не интересуют, поэтому гасну в своей несостоявшейся обиде. – Чек пришлют! Прощайте!

– Я вас провожу, – спохватывается Сара и нагоняет меня. Лицо тёмное от горя, но даже это не вызывает во мне сочувствия. Она живая, она везде может найти помощь, а мертвые? О них кто подумает?

Она касается моей руки:

– Спасибо вам, Ниса. Даже не знаю… не знаю, как я решилась. Это же так тяжело. Он мой сын, понимаете?

Я не спрашиваю у неё где она была весь этот год и почему при жизни Генрика не была так внимательна и заботлива.

Я не спрашиваю лишнего. От жизни живых я отрешена.

– Понимаю, – но ответить надо. Хотя бы дежурно. – Но мир мёртвых должен быть с мёртвыми.

– Он что-нибудь говорил обо мне? – она ищет во мне ответ, заглядывает в глаза преданной побитой собакой. – Он меня вспоминает?

Будь я добра, я бы дала ей добрый ответ. Но я не работаю на людей и стараюсь развязать мёртвых и упокоившихся от живых, беспокойных:

– Мёртвые вообще редко помнят близких. Абстрактные образы в самом лучшем случае. Это нормально.

Она разочарована. Сара хочет слышать, что её мальки её любит, прощает и ждёт её. Вот только всё это не имеет ко мне отношения. Ловите моменты с живыми, а мёртвых не троньте! Помните их, но не дразните.

– Мне просто очень тяжело, я постоянно плачу, – жалостливо объясняет она.

Я не выдерживаю:

– Я всегда считала, что живые плачут о себе, живых. ведь это они остаются без кого-то! Пока их близкие и друзья уходят и уже ничего не чувствуют, оставшиеся жить горюют о себе. Ведь их же оставили! Их же предали! Они же теперь одни.

Осекаюсь, прежде, чем успеваю выпалить про эгоизм. Я и без того очень уж разошлась, ещё очередную жалобу на меня напишут, но так меня учил Волак, так я выдрессирована: слёзы о мёртвых – это жалость к себе, живым. И ещё страх о себе, живых, ведь каждому дана конечная точка, и это последнее, что уравнивает всех людей на земле.

Она одна. Родиться можно в разных условиях, но это всё равно не осознаётся. А смерть едина.

Сара молчит, она ошарашена. Наверное она, как и все мои клиенты, ждала утешения, вот только я не работаю утешителем. Я работаю с миром посмертия, а там слова – это всего лишь декор для одной и той же сцены.

– Чек вам пришлют, до свидания. Дальше я найду выход.

***

Случаи, случаи, сколько их? Одни заканчиваются премией, другие вздохом Волака:

– Ниса, ну во имя всего добродетельного! Ну что ж это такое?

Но он не наказывает. Кто ещё сделает такую работу лучше, чем я? только сам Волак. Но кто-то должен быть шефом, а кто-то должен ему подчиняться, иначе шеф без помощников перестаёт быть шефом. Вот он и терпит. За профессионализм. За муки, через которые прошло мое обучение, данные им же муки, обесточившие мои чувства к живым!

И только через долгие три недели всплывёт знакомое имя. И вводная снова будет коротка, о чём я власть выскажусь, прежде, чем соображу – Томас Рохо. И адрес знаком.

И снова сверхлюдская активность. Сын? Да нет, не сын.

– Жена, – сообщит спохватившаяся и вспомнившая после моего выговора о том, как работать, Эйша, – Сара Элизабет Рохо-Фольборн.Самоисход. Сорок три года.

Не справилась, значит? Как человеку я ей не сочувствую. Живые могут отыскать помощь где угодно, проблема в том, что они не хотят. А вот её замученной душе я обязана – она теперь моя, и от неё я не могу отрешиться как от кого-то живого.

– Ну поехала я тогда, – останется только подняться, сообщить очевидное и выйти к служебной машине.

Она уже ждёт. Знакомый адрес и знакомая душа, которой я буду сочувствовать, пока не уведу в Ничто.

(*) из цикла «Мёртвые дома» - вселенная отдельных рассказов. предыдущие рассказы: «Рутина, рутина…» и «Отрешение»

Тот шкаф

Тот шкаф

– Вы что-то видите? – я ненавижу когда кто-то мешает мне работать, но, как назло – вселенная испытывает меня, и всё время помещает мне за спину тех, кто спешит задать самые глупые вопросы.

Разумеется – я вижу. Даже если говорить про обычное зрение, а не про внутреннее, я вижу стену шкафа и несколько несчастных плечиков-вешалок.

Я же не слепая, как тебя там…

Но мой наставник и шеф – Волак – в последнее время требует от меня бесконечной вежливости:

– Ниса, я тебя прошу, будь добрее. Представь, что они все идиоты, а тебе нужно объяснить им элементарное!

Это я могу. Представить, не объяснить. Могу, хотя и не понимаю с каких пор Волак, который сам хамил клиентам так, что и меня пробивало на хохот, вдруг стал таким борцом за этику. Неужели повышение так работает?

– Да, вижу, не мешайте, пожалуйста, – но я обещала попытаться. Да, обещала. И неважно, что обещала я не просто так, а во имя трёхдневного отгула, который Волак усердно бы не замечал, утверждая всем, что я на его особом задании.

Впрочем, это даже не ложь! Поваляться в ванной с пеной и солью – это особое задание, потому что в грязную ведь не очень-то и хочется ложиться, а чтоб её почистить, несчастную, мне придётся разгребать всё, что я усердно в этой самой ванной, по бортикам и на полочках скопила.

А я скопила.

Очередной клиент замирает в почтении, но его шумное дыхание никуда не девается. Остаётся только поморщиться – люди, что за манера такая стоять за спиной? Неужели вы сами не понимаете, как глупо и нелепо это выглядит? Вы отвлекаете, шумно дышите, сглатываете слюну, вздыхаете…

Негодяи.

– Короче, всё понятно, – слушать эту какофонию звуков невыносимо и я отворачиваюсь от шкафа.

На лицо клиента смотреть тоже неинтересно, но так он хотя бы не за моей спиной. Как его там? Робертсон? Да, так.

– И что там? – он глупеет на глазах. Уверена, где-то там, за пределами собственной квартиры, он занимает какую-то важную должность, и даже, может быть, пользуется авторитетом среди коллег. Но как же он глуп сейчас! Все живые глупы.

– Призрак, – я пожимаю плечами.

А что он хотел? Уведомления, что у него в шкафу сборная по баскетболу по ночам тренируется? Призраки, они, граждане, явление такое – постоянно-непостоянное. Они постоянно есть, но не постоянно в силе. Я, пожалуй, не знаю ни одного дома, где не было бы даже тени от ушедшей души. Слишком много людей умерло за все времена, что живёт злое человечество, и не все души обрели покой – одни научились только навещать, а другие не могут найти дорогу в покой.

Поэтому и существует Агентство.

Но на лицо Робертсона приятно посмотреть! Он так пугается, словно этот призрак хочет его прямо сейчас сожрать. А ведь призраки зачастую неагрессивны. Их слепая ярость, смешанная с беспамятством или провалами в памяти, помноженная на страх, вызывает лично у меня только сочувствие. Они не виноваты. Они не помнят кто они и что они делают. Они не отвечают за свои поступки.

– А…– но Робертсон теряется. На его месте надо бы бояться больше грабителей – не разбираюсь в украшениях и аксессуарах, но его наручные часы блестят так, что даже мне хочется их цапнуть, а ведь я не сорока и к воровству не расположена.

– Да-да? – я издеваюсь. Не милосердно. Но я и не проявляю милосердия к живым, только вежливость, которую сама определяю или которую мне определяет Волак.

– Вы можете…ну это…– у Робертсона явная проблема со словарным запасом, и я могла бы прийти к нему на помощь, но кто я такая, чтобы вмешиваться в желание человека высказать свои явно бесцельные мысли?

– Да? – изо всех сил корчу вежливость, а мелкие бесята в голове хихикают и царапаются, подбадривая.

– Ну помочь…– находится Робертсон и смотрит на меня так гордо. Как будто только что выиграл какую-то медаль, не меньше.

Могу, конечно, могу. Только не тебе, а душе, что застряла в твоём шкафу. Ты, знаешь ли, сам себе помочь в состоянии. А вот кто душе поможет?

– Да, я могу. Но мне для это кое-что понадобится.

Во-первых, отсутствие всяких вздохов за спиной. Иными словами – исчезни.

Во-вторых…впрочем, всё, что нужно во-вторых, у меня с собой.

– А…вы останетесь здесь? – люди пугливы. Они смешно и одинаково пугаются оставлять людей в своём доме и призраков. Как будто вред между нами один и тот же.

– Вы можете остаться, – киваю я, – но всё, что вылезет из шкафа и пожелает с вами познакомиться поближе, на вашей совести.

Он цепенеет – к такому он не готов. Ну и хорошо, ну и чудненько, значит ножками-ножками, на выход. Давай, человек, это-то ты можешь!

Оставь меня смотреть на призрака с петлёй на шее.

Он смотрит, таращит слепые глазницы, силится разглядеть хоть что-то, не может, хрипит, но воздуха уже давно не выходит, а призрачное тело раскачивается прямо в шкафу, создавая тот самый, тревожный для тебя стук.

Ну а что ты ещё ждал, Робертсон? Призрака моли? Нет, может и есть такое – я не знаю, я всё-таки на людских душах специализируюсь, но, поверь мне, живой ты клоун, в шкафу просто так не останется призраков.

Вряд ли кто-то забыл, как выходить из шкафа-купе, встроенного в уже твоё жилище. Нет, кто-то здесь просто остался. Остался висеть.

***

– Я сяду на пол, вы не против? – с мёртвыми проще, они понятливее, мягче, им некуда спешить. Самое главное – наладить контакт.

И я стараюсь.

Я вычерчиваю на полу квадрат, так, чтобы самой в нём поместиться, проверяю – нет ли зазоров между сторонами? Нет, всё ровно –руку не обманешь, она тверда, рука-то, и знает вернее глаза, как вести линию.

На каждый угол по миске с водой. Маленькая, пластиковая мисочка. Когда-то мы использовали стекло, но не все души остаются спокойными и открытыми к разговору, так что – страхуемся! В каждой воды поровну. Справа от каждой миски по маленькой свечке белого цвета. Самое главное – установить свечу на кленовый лист. Клён – хороший проводник к мёртвым, что ушли не в свой срок, но по своей воле.

Слева – по лепестку лаванды, да по капле розового масла. Сильные запахи кружат головы живых и мне даже самой дурновато, но сильные запахи – это последнее, что хоть как-то доступно мёртвым, потому я не жалуюсь.

Сосредоточиться, прикрыть глаза. Я – Ниса, сотрудник Агентства. Я работаю с мёртвыми. Я работаю с неупокоенными. Мои помысли к мёртвым чисты, мои мысли полны милосердия, и я хочу помочь…

– Я сяду на пол, хорошо? – я уважаю мёртвых. Так учил меня Волак, так и я сама чувствовала. Живые позаботятся о живых. у живых есть полиция, служба спасения, врачи, психологи, антидепрессанты, друзья, близкие…кто угодно! А у мёртвых только наши горсти сочувствия, перемешанные с отвращением и жалостью, но такой, что ещё более ядовита, чем презрение.

Потому что такая жалость унижает. Это жалость не того рода, что предлагает разделить тяжести, это жалость к калекам. Они без плоти, их души заблудились, и остаётся только ненавидеть, бесноваться или искать последнего сочувствия.

Благо, сегодняшний из последних.

Он сползает в шкафу ниже, его ноги съезжают как по горке и он остаётся в шкафу, пока его призрачная петля растягивается змеёй, позволяя ему спуститься.

– Меня зовут Ниса, – я вежлива, я смотрю в его пустое лицо, в белые глаза, которые видели что-то такое, что уже не могут смотреть в реальность. – Я могу помочь.

– Кхр-р-р, – скрипит призрак, его полупрозрачная рука касается шеи, пытаясь ослабить хватку мёртвой давно петли. – Кхр!

– Я могу вам помочь, – меня душит сочувствием. Смерть – это не конец, но почему-то люди забывают об этом, не верят, и удивляются, когда внезапно обнаруживают себя ещё существующими.

– Не-ет, не можешь, – он смотрит на меня выцветшими глазницами, но может ли он меня видеть? Не знаю. Наверное, как и я его вижу…

– Я многим помогла, поверьте, – призраки чуют ложь, но зачастую они рады обмануться. – Я помогала и заблудшим подальше вашего.

– Заблу-удшим? – он негодует…или смеётся. Поди, разберись!

Фух, как же сложно сегодня идёт. И эти запахи – розовее масло, лаванда. Бр, благо, хоть над водой немного расходиться всё это дело, но душит, всё равно же душит! А окно не откроешь, нарушен будет контакт, разрушится связь.

– Вы умерли, вы это понимаете?

Он молчит, как будто бы вспоминает что-то. Может быть – значение слова «умерли»? память – она, неверная, привязана больше к плоти, лишь на отпечатки души остаются самые яркие моменты, поэтому многие и не помнят даже своего имени.

– Да, – наконец произносит призрак и его перекошенное лицо будто бы улыбается провалами носа и рта.

Что уж скрывать – хуже петлевых только утопленники. Ну, на мой вкус. Потому что там особенное искажение облика В первом случае, надо и вовсе знать, как и что сделать, а иначе – агония до семи минут. Это мне ещё Волак рассказывал:

– Торквемада, – говорил он, когда мы впервые столкнулись с петлевым призраком, – установил методом проб и ошибок, что человек в таком виде может уходить до семи минут. Если у него не сразу ломается позвоночник, то приходит долгая агония. Записанный им рекорд – семь минут.

Тогда я ещё не знала многого, потому и спросила:

– Кто такой Торквемада?

– Торквемада? Это великий испанский инквизитор, молот еретиков.

– Мерзавец! – не выдержала тогда я.

– Не суди – нет тебе такой власти. Ты должна мёртвых провожать. Им сочувствовать, помогать им спастись, а не тратить себя на то, что было. то, что прошло – оно для живых. а нас живые не касаются.

Не касаются, он был прав. Я отреклась от живого. У меня нет друзей, в Агентстве коллеги относятся ко мне недружелюбно, но это не трогает – они живы и я жива, так что какое мне дело до них?

У сегодняшнего моего клиента лицо страшно перекошено, перебито смертельной агонией. Никак не могу взять в толк, почему люди уходят так страшно?

Зачем им лишнее страдание?

– Я уведу вас, – я верю в это и моя задача убедить призрака так, чтоб и он мне поверил.

– А что там?

Если бы я знала! Покой или Ничто? Ничто или покой? А может одно, переходящее в другое, как реки? А может быть – бессознательность? Блаженная пустота? Невесомость? Свобода от плоти и мыслей? Я не знаю.

Я жива.

Одни верят в ад и рай, другие в вечность и перерождение, а истина, наверное – это какая-то общность всех заблуждений. Но я не могу проверить, я ещё жива.

И обычно я лгу, говоря то, что души хотят услышать. Но перекошенное лицо моего клиента не даёт мне солгать сейчас, поднимается совестью – он себя наказал за что-то? Или отчаялся?

И я говорю правду:

– Я не знаю, честно. Но туда уходят мёртвые. А рад там или рай, перерождение или вечный круг, а может покой или ничто – не знаю. Но мёртвым место среди мёртвых.

Он молчит. Его грудь пытается по привычке жизни вздыматься, дышать, но не может. Он хрипит и страшный звук вырывается из провалов-ноздрей.

– А вдруг там покой? – спрашивает он.

– Может и покой, – я соглашаюсь. – Я не знаю, но…

– Я его не заслужил, – он перебивает меня. – Не заслужил.

А вот это уже интересно. нет, совестливые попадаются, но они, как правило, побыв между мирами, помаявшись безжизненным существованием, стремятся принять наказание или высшую волю, не сомневаясь, следуют за мной и моими указаниями. А этот?

– Я убил человека, – спокойно отвечает призрак. Его голос не хрипит. Конечно, он и не может. Но привычка от жизни, последнее. Что запомнилось душе, перешло на какую-то часть посмертия.

Новости-то какие!

– Вы это помните?

– А как же, – он не удивлён. – Я ехал…было ночь. или нет, день?

Детали исчезают первыми. Остаются лишь островки самого яркого. Ночь и день – это, к несчастью, всего лишь ничего не значащие детали и будь в мире призраков полицейские или детективы, они бы от отчаяния и слабости показаний, на стены бы лезли.

– Или всё-таки ночь? – ему это важно. А может он не хочет говорить дальше. голову опущена на веревку, мысли…где они?

– и что случилось? – я перевожу на суть.

– Он выскочил…совсем ещё подросток. Я пытался, но не вышло. он умер. Я его сбил, – рассказ сбивается, но я и не ищу подробностей.

– Это был несчастный случай, – говорю я. – Если вы не нарушали правил, а он…

– Меня даже не арестовали. Отпустили, – призрак пытается улыбнуться, и зря. Видит небо – провал рта услужливо чернеет рядом со мной и к горлу подкатывает тошнота.

Духота тотчас усиливается, мол, я сделаю тебе хуже, Ниса.

– Не наказали, – продолжает призрак. – А он ко мне каждую ночь… или день? Я его видел. Видел не видя, понимаете?

Понимаю. Или совесть, или Агентство наше надо было вызывать.

– И теперь вот, – он указал на верёвку-змею, что висела на перекладине в шкафу, услужливо пружиня над ним. – Теперь я здесь.

Совесть сдала. Нервы не выдержали. живые не помогли живому. Куда они, интересно, смотрели? В сторону? На светофор? Куда?

– Это был несчастный случай, – повторяю я. – вы не виноваты. И потом – вы уже порядком наказали себя. Вам надо идти.

– А вдруг там покой? – снова по кругу. – я ещё не искупил. Я ещё не домучил себя.

Самонаказание? При жизни это у них, людей, бывает, но в посмертии? Поразительное упорство.

– Это не вам решать, – я уже чувствую усталость, да и духота расслаблению не способствует. – Есть мир живых, есть мир мёртвых. Вам – к мёртвым.

– Но страдают живые, – возражает призрак. – Его родители ещё тут. Я знаю, прошло мало времени. Они ещё живы, точно живы. Значит и я должен.

Не понимаю людей! Странно даже – живые должны оставаться живыми, а в посмертии меняться. Этот остался прежним. Упёрся рогом и висит, страдает.

– Вы мешаете другому живому человеку! – не люблю этот аргумент, он для мёртвых обычно не действует да и мне произносить его не очень приятно – в конце концов, это ведь нелепо, вспоминать живых-то!

Но тут это явно должно было сработать. Совесть когда-то увела его в шкаф, а теперь должна была вывести из шкафа.

– Это ваша трагедия, но цена за неё выплачена. Вы умерли, лишили мир…кем вы были?

– Не помню, – признаётся пристыженный призрак.

– Вдруг вы были врачом? Или поэтом? Или музыкантом? Да хоть кем! Вы лишили своих родных себя. Вы опустошили мир на одного себя. Это ваша цена. А теперь вы хотите влезть в жизнь другого человека, который к вашей трагедии отношения не имеет? теперь вы пугаете его, он вас чувствует, слышит, как по ночам здесь качается ваше тело. Даже не тело! Душа! Вашего тела нет. его сняли. Может пришли на запах, а может вас нашли ваши родные. Но это ваша плата, почему вы вмешиваете сейчас других? Человеку, который здесь живёт, ваше общество не сдалось!

Призраки не имеют совести. чаще всего они полны жалости к себе, но этот остался человеком, может быть, он и при жизни был очень совестлив и это перешло в душу? Не знаю, но выговаривать надо – вдруг сработает?

И сработало.

– Я уйду…если так. может быть, мне повезёт, и там высший суд? – призрак колеблется, но я подбадриваю.

– Вам нужно закрыть глаза, мой друг.

Я сочувствую мёртвым. Кто-то их боится, но совершенно напрасно. Мёртвые завидуют живым, а любая зависть – это сочувствие от того, кто лучше. Для мёртвого самая захудалая жизнь бродяги-пьяницы будет желанна, а для живых? живым всё не так.

Всегда и всё.

Но кончено. Плещет из пластиковых мисочек силой, гаснут одна за другой свечи, и, наконец, конечно – разжимается змеиная петля-удавка, он прощает себя, прощает и идёт туда, куда живым путь закрыт.

Мою голову раздирает болью. Тяжелые запахи – это всегда невыносимо. Но это часть моей работы. Часть пути. По крайней мере, я могу встать и могу открыть окно, впустить воздух, вдохнуть его по-настоящему.

***

– Значит, стуки больше меня не потревожат? – Робертсон румян и доволен. Зато я измотана и зла.

– Если только крысы не придут, – язык во рту ворочается с трудом, но живым же всегда надо всё знать в подробностях, да по десять раз уточнить!

– Крысы? Какие крысы? – он снова пугается и мне чуть легче.

– Серые, с гладкими хвостами, – отзываюсь я, с трудом пытаясь сообразить – это у мышей гладкие хвосты или всё же у крыс? Но не помню. Зато Робертсон, видимо, впечатлён.

– А что, могут быть крысы?

– Сейчас там нет призрака. про крыс узнавайте у…крысоловов.

Он хмурится, кивает, ведет меня до дверей.

– Агентство пришлёт вам чек, – я бросаю дежурную фразу.

– На пятьсот? – уточняет он.

– Да. Сто выезд, четыреста очистка.

– Вы здесь были всего четверть часа! – он возмущается, прорывается его людская душонка, к которой у меня пока нет сочувствия.

Я останавливаюсь на пороге.

– Вас что-то не устраивает?

– Просто…пятьсот за пятнадцать минут – это как-то многовато, – он хмурится, мрачнеет.

А я вспоминаю его испуганное круглое лицо, когда он сидел в нашем Агентстве и легко подписывал договор, не глядя даже на сумму. Стуки из шкафа пугали его, но вот теперь, оказывается, ему дорого.

Я могла бы просто уйти. В конце концов, могла бы напомнить, что его всё устраивало – это бы тоже соответствовало моему обещанию, данному Волаку, быть вежливой.

Но я устала. Этот человек нарывался, поэтому пришлось открыть рот и выплеснуть в монологе всё скопленное раздражение.

Было там и про то, что он стоит над душой, и про то, что задаёт вопросы, и про то, что не имея представления о специфике работы, он может в следующий раз сам сидеть у шкафа и выкуривать призрака, который, если он нам не заплатит, вернётся.

– Ниса… – мне почудилось, что в голове я слышу голос Волака, – ты же обещала!

– Обещала, – отозвалась я, пока Робертсон, присмиревший и испуганный не понимал, к кому я вдруг обращаюсь, – и видит шкаф, я пыталась!

***

– Жалоба или иск? – играть не было смысла. Волак явно всё знал, не просто же так он меня вызвал, осталось лишь выяснить, насколько тяжелы мои дела.

– Жалоба, – сухо ответил Волак. – Ниса, ну это люди. Будь снисходительнее!

– Может, мне им ещё грибной суп варить? Или убираться? Я выполнила свою работу, а он…

– Уймись, – попросил Волак, – во имя всего благого! Я же понимаю. Просто прошу в следующий раз быть помягче. И вообще, не ворчи – с жалобой мы разберемся, а вот тебе лучше отдохнуть, на тень похожа.

А я и есть тень, мой дорогой Волак. Тень от жизни, служащая мёртвым.

– Три дня, – продолжал шеф, – чтобы я тебя здесь не видел три дня, поняла?

Я поняла. Поняла и загрустила – как же там без меня мёртвые?

(*) из цикла «Мёртвые дома» - вселенная отдельных рассказов. Предыдущие рассказы: «Рутина, рутина…» и «Отрешение»

О холоде

– Тебя искал Волак! – вот тебе и здрасьте. Ни зайти не дали, ни кофе выпить, ни мрачно взглянуть на всех, перехватили, проклятые, на пороге…

Подловили, значит!

– Подождёт! – я отпихнула Эйшу с пути, она даже задохнулась от возмущения, видимо, я и правда была очень уже бесцеремонна в своём порыве, но, видят мёртвые, она сама виновата – кто будет в здравом уме бросаться мне под ноги, да ещё и с утра?

– Он вызывал тебя уже трижды! – Эйша крикнула мне это уже в спину, голос её дрожал от отчаяния и испуга, а ещё от того нервного напряжения, которое свойственно лишь обиде: никогда не быть ей такой как я!

Волак редко кого вызывает. И ещё – он мне многое прощает, я его ученица. Да, конечно, став начальником, он учит меня работать по-другому, но прежде-то, прежде! Нет, господин Волак, хорошо помнит ваша Ниса что вы и сами были довольно грубы!

Ниса помнит, а Эйша нет. Но мне плевать на Эйшу. Мне вообще плевать на живых – моя работа связана с мёртвыми, они не виноваты, уже настрадались, остаётся лишь провести их последними путями.

В каждом доме живёт хотя бы тень. Да, зачастую столь слабая, что её лишь краем глаза и заметить можно, но живёт! А если тень крепнет, если вспыхивает и в ней, в глубине её что-то о прошлом, то и вовсе беги! Не поможет никакой уговор.

Под внимательно-обиженным взглядом Эйши я сняла пальто, причесалась, хотя волосы и без того лежали в порядке, даже подправила сбившуюся помаду.

Нет, если бы не такая встреча, я была бы уже в кабинете Волака, честное слово, но он сам виноват, и я капризничаю.

Я имею право на каприз!

– Вот теперь иду, – но виновато-рассерженный и в то же время забавно-испуганный вид Эйши в зеркале раздражал. Она была такой нелепой, что портила мне удовольствие от созерцания своего живого ещё лица в зеркале.

Пришлось свернуться, чтобы совсем не раздражаться и постучаться в ближайшие же минуты к Волаку.

Я пришла не сразу, чтобы Волак понял, что я опаздываю к нему. Да, можно было ворваться минута в минуту, продемонстрировать свою преданность его делу, но кому, во имя чего это надо? Я лучше многих знаю, что такое смерть, так почему мне унижаться в жизни, подобострастно вскакивая к назначенной минуте в кабинет?

Что ещё мне сделать? Обойдётесь, все вы, живые, обойдётесь!

– Доброе утро, – Волак был умён, и повышение не отняло его умственных способностей в отношении подчинённых. – Я рад, что ты здесь, Ниса. Сегодня поедем вместе.

Вместе? Волак не ездит давно по адресам – это не его уровень, он ведь выше меня по рангу и может позволить себе…что он вообще делает? Формирует какие-то отчёты из наших, в том числе и моих отчётов?

Если честно, я слабо представляла себе его работу – да и зачем? Повышать он меня не повышал, я, мол, плохо схожусь с живыми, а ко мне не лез. Так чего я полезу?

А теперь приплыли – вместе!

– А что, лишний вес не даёт покоя? – я не должна была этого говорить, это было даже для меня грубо, но всё равно сказала.

Невыносимая Ниса! Себе же невыносимая…

– Считай меня контролем, – он усмехнулся. Он не обиделся, а чего ему было обижаться на свою же тень? Он учил меня, он сделал меня такой, так чего же ждать?

– А что, сомнения? – я не сдавалась. Я не люблю работать с кем-то, работа со смертью предполагает больше тишины, чем голоса. И всё же, всё же…

– Разумеется, нет. Но хороший начальник всегда готов прийти на помощь своему сотруднику.

Напомнил, да, слегка, но напомнил всё же, что я его сотрудник. Но да ладно, я уже выросла из иллюзий и мне на своём месте комфортно.

Я заставляю себя так думать, потому что иначе нужно искать новое место.

– Когда выдвигаемся? – я спросила самым скучным голосом. Он начальство, но он живой, а мне что живые? Я работаю с мёртвыми.

– Сейчас, если у тебя нет срочных дел.

Можно было попытаться изобразить деятельность, но если Волак искал меня уже трижды, то, вернее всего, и о делах моих уже справился, а из дел у меня только текучка – шесть вызовов на ближайшие три дня с небольшими активностями призрачных сил.

Это мало для сотрудника с моим опытом, это рутина.

– Сейчас так сейчас, – я не стала отвечать по поводу срочности дел, в конце концов, это не так и важно, какая может быть срочность? Я к мёртвым не опоздаю никогда, а вот к живым, которые внезапно выяснили, что живут бок о бок с мёртвыми…

Но это не моя вина. Внимательнее надо быть! Нельзя списывать странный шум на один ветер, остановку часов во всём доме на плохие батарейки, а неожиданный холод, которого прежде не было, на бессовестность погоды.

Призраки слабы. Для того, чтобы проявиться, им нужно либо уйти на состоянии шока и боли, либо в ярости, либо долгие и долгие годы набираться сил, питаясь жизненной силой.

Волак не обманул. Он не стал тянуть время, поднялся из-за стола, направился к дверям. Пришлось возвращаться за пальто. Эйша, встретив меня, попыталась, было, выяснить, куда я, ведь срочности не планировалось, но я взглянула на неё так ласково, что она в испуге отшатнулась.

То-то же!

В машине, а Волак не позволил бы себе, словно рядовому сотруднику, отправиться на городском транспорте, было неуютно и непривычно. Лично я часто пользовалась метро, автобусом или шла пешком, если дальность адреса не была очень уж катастрофичной. Свежий запах кожи придавливал и заставлял меня жаться к краю, как чужой.

Хотя с чего это «как»? чужая и есть.

– Что ты помнишь о матери? – неожиданно спросил Волак и я поперхнулась собственной неловкостью и взглянула на него, надеясь, что ослышалась.

Но не ослышалась. Он задал мне вполне конкретный вопрос и ждал такого же конкретного ответа. Как жаль, что за такие вопросы я не могу бить морду – это большое упущение цивилизованного мира! Волак лучше других знает, что помню я только муть её образа.

Люди умирают каждый день, каждый час, каждую минуту. Таков закон нашего мира. Болезни и аварии, естественная смерть и собственная глупость, но смерть за углом – и я не вижу смысла дорожить этим фактом: его следовало бы и вовсе пустить под ноги ковровой дорожкой и идти, идти…

– Ничего, – мой ответ прозвучал тихо и грубо, уж я постаралась.

– Ты помнишь, как она выглядела? – он не унимался, и это было дурным знаком, который я, к сожалению, никак не могла истолковать.

Помню ли? Когда-то, до той зимы, у неё была копна русых волос, но после… эта копна поредела от лечения и затускнелась, а после и вовсе сменилась короткой стрижкой. Помню её смешок:

– Отрастут! – и помню ту безнадёжность, что прозвучала в этом смешке.

Безнадежность оказалась права: не отросли. Лечение было сильным, но не всемогущим. Волосы её я помню, а вот лица совсем нет. Словно и не было лица, лишь муть. Да, впрочем, болезнь и его не пощадила, превратила глаза в провалы, а нос истончила, а губы…

– Нет, не помню, – и это не было ложью. Нельзя помнить то, что уже не было моей матерью. – Но почему эти вопросы?

– Как думаешь, куда мы едем? – спросил Волак, глядя на меня с тем самым сочувствием, которое я так не выношу.

Куда? Я глянула в окно, улицы были уже знакомые.

– В мой прежний дом? – догадка была единственной, но тут и не могло быть иных вариантов.

– Верно, – Волак не стал утаивать. – Две недели назад молодая семейная пара заселилась в твою прежнюю квартиру, и началось светопредставление во всех смыслах этого слова: то телевизор включается и выключается, то лампочки выбивает, словом, активность зарегистрирована и в объяснение людского рода уже не входит.

– И почему я? – он не ждал такого вопроса от меня и даже взглянул с изумлением, что позволило мне, откровенно говоря, сравнять счёт. – Любой сотрудник справился бы. Активность не физическая, направлена не на предметы, так что…

Я развела руками, какое, мол, лёгкое дело!

– Вдруг это тень твоей мамы? – Волак был изумлен и не мог этого скрыть.

– Ты говорил, что жизнь заканчивается на смерти, и жизнь принадлежит нам и нашим близким, а то, что после неё, уже не наше, – я напомнила Волаку его же слова, даже не пытаясь скрыть удовольствия. Получай, дорогой наставник.

В сентиментальность вздумал поиграть? Не на ту напал!

Машина мягко остановилась. Да, мой дом. Мой прежний дом. Та же – обожжённая всеми ветрами тяжелая входная дверь, те же слепые нелепые грубые окна. Когда я оставила это место и оказалась на попечении тётушки, я мечтала каждую минуту о возвращении именно в наш с мамой дом. Мне хотелось верить в то, что она ещё там.

Но её там не оказалось. Пришло совершеннолетие, и тётушка вернула мне ключи, и в тот же день я побежала туда, где когда-то было счастье. И…ничего. Холодные, чужие стены, пустота внутри и снаружи. Совсем чужая, отвратительно засаленная, расползающаяся обивкой мебель.

Я не смогла там не только жить, даже заночевать не смогла, и уже через месяц умудрилась продать её первому же, кто согласился на мою цену.

А теперь мне надо было сюда вернуться. Волак счёл меня сентиментальной! Волак счёл меня не той, кем он сам меня сделал.

– Есть свидетельство о женщине с русыми волосами, – объяснил он, выходя за мной, – я проверил по сводке всех владельцев, подходит только твоя мама. Вдобавок, как мне известно, она ведь…болела?

Волаку тяжело давались слова, он уже понимал, что не принес мне никакого облегчения, и я не лью сентиментальных слёз о возможной встрече с почившей матерью. Потому что мёртвое – мёртвым. Мёртвых нельзя тревожить памятью о жизни, Волак сам так учил, пусть не отрекается теперь.

– Болела, – подтвердила я, глядя на знакомую дверь. Ветер был беспощаден ко мне, но я не спешила идти внутрь. Это на словах я сильна и независима от прошлого, а вот по делу-то, по делу!

Она не просто болела, она умирала. Больницы уже ничего не могли сказать, кроме сурового:

– Готовьтесь.

И мы готовились. Как могли, конечно, потому что приготовиться по-настоящему нельзя. Тётушка молилась, прислушивалась к её обрывистому нервному дыханию, а я плакала, жалась к креслу, но плакала без слёз. И до сих пор я помню какие эти слёзы были горячие.

– Ты пойдёшь со мной? – удивилась я, когда всё-таки решилась идти, и Волак пошёл тоже. – Дело не такое уж и важное. Если только воздействие на свет и телевизор.

– Я для тебя иду, – он не стал уклоняться и ответил, как умел. – Всё-таки, это твой дом. Возможно, твоё прошлое.

– Нет, – возразила я, – это дом мёртвых. Это призрак, а не прошлое. Это тень, которую надо вернуть в последний мир.

Я хотела в это верить в эту минуту. Не знаю, верил ли мне Волак и была ли я убедительна в своих словах, но он кивнул и остался стоять на месте, протянул мне связку ключей:

– Хозяева не шибко хотят быть там. Ушли с радостью, будут где-то через два часа. Время у тебя есть.

Время на что? На работу? Не темни, Волак, у тебя не получится. То, что там в квартире, может быть и выглядит как моя мама, но моей мамы нет на свете, и то, что от неё там бродит, уже не имеет к ней отношения. Это тень, а тени нужно отправлять к теням.

Ты так учил. И я научилась, Волак.

***

Холод резанул по телу сразу. Я не стала снимать пальто и разуваться – ничего, переживут нынешние хозяева! Не так уж на улице и сыро ещё. И потом, я тут вообще-то от призрака их спасаю.

От призрака. Возможно, от собственного призрака.

Здесь всё изменилось. Даже стены. Прежде они были зелеными и желтыми, мама хотела, чтобы дома всегда была часть лета – того лета, в котором родилась она, и в котором я пришла в этот мир. Теперь тут была какая-то пастельная скука. А ещё – предметов стало слишком много. Куча вазочек с сухоцветами, рамочки с умильными фотографиями счастливой пары, какие-то круглые подушечки и подсвечники, и ещё целый ворох того, что я, не задумываясь, отволокла бы на помойку, устав вытирать пыль.

Не налететь на какое-нибудь креслице или пуфик было нереально, и я чертыхнулась раза три, пока обходила квартиру. Картина везде была одна и та же, понятия не имею, какой стиль выдерживали тут местные, но меня уже мутило от обилия ваз и сухоцветов.

И когда люди поймут, что сама суть сухоцветов в доме привязывает призраков и теней? Поставьте уже искусственные или не удивляйтесь!

Но да ладно, пусть так.

Угадать комнату с активностью было нетрудно – телевизор стоял лишь в одной комнате, а в углу, тут же – ящик с треснувшими, перегоревшими и переставшими жить лампочками.

Да вы мои умницы! Но могли просто написать записку. А ещё – могли бы не захламлять эти стены и содержимое всем подряд. Ну какое вам удовольствие от…э? раз-два, три…семи одинаковых блюдец, развешанных на стене?

Хотя, может это искусство. Но почему оно в моём доме? Нет, ладно, не в моем. Но почему? Во имя чего же, Господи?!

– Дом, милый дом! – я усмехнулась сама себе. Нет, это не мой дом. И уже не будет моим домом, мои глаза просто не смогут забыть эту разноцветную резь. Это не мой дом, дом меня не принимает – за окном ещё не холодно, термостат показывает вполне приличные значения, а меня знобит.

Почему, спрашивается? Но не вздумайте мне отвечать, я сама знаю почему.

Моей душе здесь холодно. Она здесь застыла, бедняжка.

Ладно, хватит с меня тоски!

Я отогнула кусок ковра – такого же бежевого и раздражающего. По-хорошему, заляпать бы им тут всё воском, но что это изменит? Они что, перестанут всё заставлять черт знает чем?

Мир им, им и их дурному вкусу. И моим манерам.

Четыре свечи, тут много не надо – всё уже понятно, чашка с сухим рисом, если призрак будет агрессивным, розовая вода, чтобы меня слегка укачало, и самое главное – нужные знаки, начертанные мелом. Тут нельзя ошибиться. Или, как говорил Волак – можно, но один раз.

Призраки не всегда потеряны и добры, и далеко не всегда готовы к сотрудничеству.

Её я увидела сразу. Мама. Такая, какой была до болезни. Копна волос, улыбка, мягкие черты лица, только в них растерянность и страх.

– Кто ты? – взвизгнула она и как-то странно всхрипнула, – что ты делаешь в моём доме?

Интересно, на что рассчитывал Волак? На «мама, я твоя дочь, ты, кстати, умерла?» абсурд!

Спокойно, Ниса, ты профессионал. Во всяком случае, так говорят другие люди. Людям надо верить, хотя бы иногда надо.

– Это не ваш дом. Я из Агентства. Вы умерли.

«умерли» – это всегда шок. Даже если человек лежит в болезни, его тень не понимает, что такое «умерли». Вот же он, стоит и ходит, вот же он воздействует на предметы и неважно, что не получается так, как хочется!

– Ложь! – взревело то, что когда-то было моей матерью и попыталось швырнуть в меня светильником. Бесполезно. Руки прошли сквозь предмет, и она нелепо дёрнулась.

– Не получается? – я вздохнула, – послушайте, момент смерти– это момент большого шока. Вы умерли давно, но ваша тень не обретала сил. Поскольку вы были мертвы, времени для вас не стало и вы не знаете сами…

– Ложь! – она снова попыталась навредить мне. Отрицание – это то, что отличает жизнь от смерти. Но отрицать очевидное глупо. Впрочем, на этот раз её удар был направлен на стену с чёртовыми тарелочками. Одна из них дернулась даже, видимо, «мама» набрала силу, но не упала.

Жаль, кстати, что не упала.

– Давайте еще раз, – предложила я, – по той же самой тарелочке. Бесит неимоверно.

Она посмотрела на меня ослепшими глазами и вдруг глухо расхохоталась. Смех прошёлся дрожью по комнате, скрепил холод в новые объятия и усилил, а потом разошёлся, высвободил…

– Я бы повесила сюда картины, – сказала она, отсмеявшись.

У нас и были картины, мама. Там, где тарелочки, была картина с какой-то мельницей. А там, где целый стеллаж с фарфоровыми статуэтками…

Нет, не мама. Тень. Тень жизни, не имеющая к ней никакого отношения.

– Я бы тоже, – сказала я. – И ещё бы изменила цвет стен.

Она помолчала. Или прикидывала что-то о цветах, или пыталась вспомнить, что это такое, я даже думала, что она пропадёт совсем, но этого не случилось.

– Я знаю, что меня нет на свете, – признание было тихим и неожиданным, – только…не помню как?

– Болезнь, – я сказала правду, – долгая болезнь.

– Давно?

Очень давно. Ты даже не знаешь как давно. Видишь меня? тогда мне было шесть. Видишь как я выросла? За плечами уже годы обучения и годы работы, а всё одно – трясёт и знобит за дверью прошлого.

– Для вас больше нет понятия времени .

– Мне казалось, я сплю. Видела, но не могла ничего сделать.

Беспомощность защищает живых от мёртвых. Если бы живые знали сколько глаз следят за ними повсюду! И в туалете, и в ванной, и во сне! Что делать, если умирает слишком много людей, а умерло и того больше и нужно куда-то душам деться? Просто тела одних истлели, тела других не погребены – сколько было войн? А тени не исчезают. Однажды я видела дом, который был сплошь облеплен тенями…

Большая часть теней безвредна и слаба. Они не могут шевелиться, не могут трогать предметы и даже на свет воздействовать не могут, могут лишь смотреть, пока не придёт кто-то, кто пошлёт их всех в вечность.

А люди даже не знают, что их жизнь под вечным наблюдением! Что тени смотрят на них с потолка и из-за штор, с пола и шкафов…

– А теперь пришли эти, и вот что они сделали с моим домом! – вот что её взбесило, вот что дало ей сил. Впрочем, я бы тоже не смогла бы удержаться, если бы мой дом превратили в подобное.

Она попыталась коснуться ближайшей статуэтки, не смогла. Рука прошла сквозь.

– Это не ваш дом.

Не наш, если быть точнее. Я тоже в ярости. Я тоже хочу здесь пошвырять предметы, но не могу. Нет, физически могу, а по факту – Волак мне голову оторвет.

– Куда же мне? – теперь она была готова смириться. Подобно тому, как люди теряют свою интуицию, люди теряют и путь в посмертии. Кто-то уходит легко, за кем-то приходят оттуда, ну, кто нужен…

А кто-то остаётся здесь.

Моя мать была больна и долгие годы страдала от болезни. А последние дни её были и вовсе отравлены ядом лихорадки и агонией. Но при жизни она не заинтересовала посмертие и оно положилось на её интуицию. Но не сработало. И вот я тут.

– Поддайтесь пустоте внутри себя, – пустота разъедает тело, преданное земле. Оно выедает все внутренности, оставляя оболочку, которая ничего не значит.

Она колебалась.

– У меня кто-то…кто-то помнит меня?

Я помню, мама.

– Нет, вы умерли давно. У вас не осталось близких.

Нельзя тревожить мёртвых памятью о жизни. Если не помнят, так и должно быть. Не надо им помнить. Живые могут найти помощь у друзей, в баре, на приеме психолога или психотерапевта, а к кому пойти мертвым?

На благо их, я заботлива. Потому я лгу. Я спасу себя где-нибудь в другом месте, а вот кто спасет тень? Солгать проще, чем держать ответ потом перед совестью за открытую правду.

Правда даст только страдание и тысячу вопросов и тревог: где близкие? Где дети? Где семья? Помнят ли? Знают ли…

Не помнить, не знать, забыть – вот формула для покоя. Вот ключ к пустоте.

– Хорошо, – она вдруг расслабленно улыбнулась и закрыла давно уже слепые глаза.

Всё произошло быстро. Это всегда происходит быстро. Окончательная смерть, последний уход – это считанные мгновения, после которых пространство пустует, лишённое важной части своего наполнения. Части, что зачастую не ощущается.

Я открыла глаза – пусто и тихо. Она ушла. Спасибо, спасибо, что не пришлось применять радикальных мер! Спасибо, что послушала меня. спасибо тебе, хоть ты и совсем не та, которую я знала.

***

– Как прошло? – Волак нетерпеливо вышагивал около машины, когда я пришла.

– Ремонт отстой, призрака нет, – доложила я. – Обстановку легко может вызвать тошноту.

Я села в машину нагло, не дожидаясь приглашения. Волак последовал за мной, сел с другой стороны.

– Ниса, скажи только… это она? – он уже понял, что не принес мне никакого покоя, не дал мне никакого последнего прощания, и что его порыв, явно продиктованный самыми лучшими побуждениями, всего лишь труха.

Он только ждал моего приговора, моего слова, чтобы понять степень своей вины. Я взглянула на него и солгала:

– Нет.

Он улыбнулся, выдохнул с явным облегчением:

– Хорошо! Хорошо, Ниса, а то я уже переживал.

Переживал? Да, ты переживал. Но я забочусь иногда и о живых. И лгу, как легко я лгу!

– Отчёт писать не буду, – предупредила я, – устала. И вообще, у меня своя работа есть.

Волак согласился быстро – это была меньшая цена за моё присутствие в прошлом.

Мы ехали на работу, в наше Агентство, а я никак не могла согреть своих рук. Холод квартиры, охвативший меня при возвращении в прежний дом, не отпускал. Слабело, дрожало что-то в сердце, колюче и жестко подкатывало к самим слезам, призывая поплакать…

Но я молчала. Кому слова принесут облегчение? Только мне, а я что? Я, как и все живые – я найду себе где-нибудь опору.

(*) из цикла «Мёртвые дома» - вселенная отдельных рассказов. Предыдущие рассказы: «Рутина, рутина…» , «Отрешение» и «Тот шкаф»

Тишина

– А вы не пробовали делать вид, что вас ничего не беспокоит? – вопрос, конечно, идиотский. Делать вид, что ничего не происходит – прямая обязанность человека, первобытный рефлекс.

– Э… – но мистер Конли теряется и это даёт мне время, чтобы ещё раз оглядеть его берлогу. Собственно, берлога и есть – тут он плотно обосновался, и видно было, что любой выход за пределы этой самой берлоги – это стресс для его хозяина.

Не дал бы знать о себе призрак, и меня бы тут не было. Тут вообще явно не бывает гостей. Я имею в виду из числа живых.

– Ну это…я пробовал. А оно всё равно гудит по ночам.

Гудит? Вот это уже интересно. Как известно, призраки в основном поскуливают или пищат – полноценно говорить выходит далеко не у каждых. А тут гудит?

– Как паровоз что ли? – я не выдерживаю, но от меня и не стоит ждать сдержанности, что бы там мистер Волак не говорил, но профессионализм не идёт рука об руку с дипломатией и умением работать с клиентами. Я была бы счастлива, если бы меня приводили в очищенную от людского духа квартиру, где беснуется несчастная душа, выходили бы, позволяя мне ни с кем из живых не сталкиваться и не разговаривать, и забирали через час-полтора.

Идиллия!

Но нет – каждому же надо поговорить напрямую со специалистом! А я тот самый специалист. Почему, кстати, нет никакого профсоюза по защите интересов специалистов от глупых клиентов и ещё более глупых вопросов?

А призраки точно есть? А может ему нужна моя душа? А он не вернётся? – топ опостылевших мне в первые же месяцы работы, а всё держится, зараза, с малыми изменениями.

Призраки есть. Их много. Их до гончего пса много! Вы представляете хотя бы сколько за все времена померло людей? Просто большая их часть саморазвоплощается во времени, сливается с ним. Другая часть слаба. Третья…слаба до поры. Спящая, так сказать. Взрыв ярости или вспыхнувший осколок памяти – и вот перед вами призрак, про которого человек уже голосит на всю живую улицу.

Ну и к нам идёт, конечно.

– Ну вот так, – Конли старательно надувает щёки и издаёт звук, отдалённо напоминающий гудение прокуренной трубы. – Ночью. По минуте бывает.

– А вы? – мне наплевать на то, что он. Но в протоколах выезда требуется писать. Пишу, чего уж.

– А я бутылку пустую брошу – затихает. Или чипсы, – объясняет Конли. На лбу у него испарина, причём весьма нездоровая. В белках его глазах едва заметная, но уже плотная желтизна – будь я добра к людям, я бы посоветовала ему проверить печень. Но живые не моя забота. У живых есть любимые, семьи, друзья, коллеги, специалисты – как с таблетками так и без, алкоголь и сигареты… а у мёртвых только пара одиночек вроде меня, что умеют отправлять в бесконечность или в забвение – тут как кому нравится.

– Ясно, – мне давно всё ясно, и я бы даже не стала говорить об этом, но Волак требует, чтобы я показывала свою высокую квалификацию людям. Как будто они отличат её от низшей!

– Вы мне того…поможете? – Конли доверчиво хлопает воспалёнными глазами.

Гражданин, тебе тут только диета поможет! Ну и подвижный образ жизни, а то на диване ямка ниже моей самооценки уже образовалась от твоей тушки.

И вообще – причём тут ты? Ты заработок и красивая отчётность для Волака! Я помогаю мёртвым, только им.

– Я сделаю всё, что нужно, – но не тебе, дорогой ты тяжеловес, а несчастной душе, что из твоей пропаренной, пропитанной запахами пота, пива и жареного масла комнаты деться не может. – Только мне нужна полная свобода действий.

Иными словами – свалите-ка, неуважемый клиент, подальше!

– А я не помешаю! – сразу отзывается мистер Конли.

Помешаешь. Вы мне все мешаете. Вы громко ходите и пугаете мёртвых, ржёте и пугаете их, плачете и живёте – и пугаете мёртвых, и одновременно вызываете у них ненависть и зависть.

– Вы готовы столкнуться с мёртвыми? То, что вы увидите…– самое главное, это сделать страшные глаза и понизить голос до зловещего шёпота. Ещё можно недоговорить. Это всё Волак меня научил:

– Ниса, не говори людям, что их присутствие тебя бесит, говори так, что ты, мол, не возражаешь, но ты тогда за них ответственности не несёшь.

– А вдруг кто согласится?

– Ниса, – Волак усмехнулся, – у тебя такой добрый взгляд, что любой человек, услышав твои слова и увидев его, предпочтёт компанию голодных медведей. Я бы предпочёл.

Кажется, тогда я мрачно поинтересовалась:

– Чего ж вы меня тогда держите?

– Во-первых, нет альтернативы. Во-вторых, я считаю тебя сборником мрачности. В мире всё должно быть в балансе – день и ночь, свет и тень, позитивный настрой и мрачность. Если ты уйдёшь, то просто всё порушится.

Волак тогда шутил, но я не настаивала на ответе. Странное и смешное дело – это первое место работы, ставшее пока единственным, я боялась потерять. Впервые я имела что-то, что мне нравилось. Я могла помогать. Я могла не бояться показаться чудаковатой. Я чувствовала себя полезной.

Не стань этой работы…куда я? В частники? Да меня сожрёт бюрократия, я и мявкнуть не успею. А так я просто хожу и работаю. Работаю, работаю…

– А…долго это? – Конли, конечно, сдаётся. Может быть, он и сам понимает остатками мозгов, что есть вещи, которые лучше не знать до срока, а может и взгляд у меня действительно добрый.

– Минут сорок…час, может полтора, – всякий раз по-разному, я не знаю. С мёртвыми время идёт иначе, я его не чувствую и похожу на них в момент диалога.

– Ну…может, я на кухне посижу? – то ли Конли притворялся, то ли всерьёз заплыл соображалкой, не знаю, но он действовал мне на нервы.

– Тогда я за вас не отвечаю, ответственности не несу и советую попрощаться с близкими – мало ли, – на этот раз у меня в голосе равнодушие. Мне и правда плевать на него. Вот когда он умрёт, тогда я его пожалею, а сейчас пусть утешается где-нибудь в бургерной.

Равнодушие действует быстрее страха. Волак тоже мне говорил об этом. Равнодушие в голосе пугает Конли быстрее. Он податливо семенит по квартире, натыкаясь на оставленные самим же собой пакетики, баночки, брошенные прямо на пол носки…

Но я терплю. Сейчас он уйдёт, сейчас и я смогу работать. Наконец-то! кончено. Нервный поток вопросов, мои последние попытки сдержаться и тишина, ти-ши-на.

– Привет, – я прислоняюсь лбом к стене, мне надо почувствовать эту замотанную, заляпанную квартирку, но не руками почувствовать, а увидеть её как бы внутренним взглядом, в объёме, представить стены и потолок, их толщину, представить тысячу белых тонких, почти прозрачных нитей, что укутывают полностью этот коробок…

***

– Это всё, что я теперь могу делать? – душа не пытается конфликтовать. Зачем ей конфликтовать с тем, кто пытается ей помочь? она ещё не безумна…или уже не безумство. Это у людей безумие, проявившись хотя бы раз, будет проявляться и дальше, а у мёртвых, в вечности, оно иногда и тает.

Ничто не вечно кроме вечности.

– Мне жаль, – я не лгу. Я не для лжи на этой работе. Я для помощи, той помощи, которую мало кто способен дать.

И я одна из немногих. Мало знать дороги – в каком порядке и когда зажигать свечи, как толочь травы и какие знаки чертить на полу – это всего лишь пути, надо хотеть отыскать душу, чтобы это сработало.

В противном случае, ты можешь вычерчивать каждую линию хоть по методичке и линейке, а оно не получится! Привязка не в ровности линий и в ровно нарезанных корешках ивы и прочего. Нет, не в этом.

Привязка к посмертию должна проходить через саму жизнь, чтобы сработало. Нужно чувствовать присутствие и хотеть помочь. И не бояться.

Всё, что мы знаем – это больше наитие и опыт коллег, чем действительно инструкции.

– Значит, я умер…– голос всегда безлик, но если работать достаточно долго, можно научиться угадывать в нём нотки былой живости. – Значит, это правда. Скажите, а Льеж мы себе вернули?

Я спотыкаюсь от неожиданности. Бывает, конечно, что души что-то спрашивают подобное об исторических событиях давно минувших дней, то тоскуют, то приходят в себя…

Но Льеж?

– Простите? – я не понимаю, не кокетничаю, а действительно не понимаю.

– Там был генерал Леман, – в тоне смерти нет оттенка, но я чувствую явный укор.

Что ж, это помогает мне вспомнить что-то неожиданное. Леман, Льеж… смутно припоминаю, что когда-то читала, но не особенно заинтересовалась и не помню точно. Главное, не промахнуться.

– Вы говорите про Первую Мировую? – и спотыкаюсь. Дура я дура! Если я права, то какая, к чертям, Первая? Просто война. В смысле – э…война с четырнадцатого года. То есть…

Дура я.

– Первая? – душа мгновенно схватывает, притихает, – значит, я остался должен Вольфу десятку.

Я теряюсь окончательно, чувствую, как глупею, душа, видимо, угадав моё состояние, приходит на помощь:

– Мессингу. Он тогда говорил, что это не первая, что будут ещё… мы смеялись. Ладно, знаете, это неважно. Я не хочу знать.

Спасибо большое, потому что я не хочу говорить об этом. Я хочу работать.

– Я не хочу знать, хочу верить в то, что мне кажется правильным.

– Тогда в вашей логике уже есть чёрное пятно. Вы не должны быть здесь – это неправильно.

Душа молчит, осмысливает. Это самый тяжёлый момент – душа должна уходить, всегда должна уходить. Нечего ей ходить среди живых, распространяя вокруг себя тени безжизненности. Есть даже такой старинный способ как понять, что в твоём доме есть душа с какой-то ещё беснующейся энергией. Если у тебя в доме вылетают лампочки, без всяких на то причин ломаются светильники, начинает капать кран сразу и в ванной и в кухне (и неважно, что его отремонтировали вчера), если вы видите краем глаза тени – поздравляю, у вас есть мечущаяся душа, и её надо увести.

Помочь.

– Вы умерли давно, судя по вашим словам, больше ста лет назад, – продолжаю я мягко, – значит, все ваши близкие, ваши друзья и любимые…

Это я говорю зря, я знаю. Волак всегда советовал и мне, и другим, говорить мягко, о том, что душу, мол, забыли. Но я всегда предпочитаю жестокость в словах – после неё нет иллюзий.

И я говорю:

– Они мертвы. Все, кого вы знали и все, кого вы любили.

Душа может психануть в такой момент. Может даже попытаться обрушить свои силы на меня. Но зачастую душа и сама это знает, просто если лукавить и говорить увёртками, она может решить, что иллюзия её продолжается. А я со своей правдой как ушат ледяной воды – неприятно и мерзко, но сделать вид, что ты не услышал, не получится.

– Вас не помнят. Ваша могила забыта, если она вообще есть. А ваша душа, не зная куда приткнуться, прибилась в случайную берлогу к добропорядочному гражданину!

С последним перебор. Какой из Конли гражданин? Так, что-то живое и неинтересное.

– С ним я не чувствую разницы, – осторожно замечает душа, – он едва ли ведёт жизнь, которая отличилась бы от моей смерти.

Тут я не могу спорить.

– Но он жив.

– А он об этом знает?

– Вас это не касается. Каждый проживает так как умеет.

– Он играет в видеоигры и пьёт. И лежит на диване. А иногда сидит за экраном, – душа сдаёт мне Конли, как будто это мне интересно.

– Он жив, – повторяю я, – а вы умерли. Давно умерли. Когда-нибудь и он умрёт, но пока до него не дошло очереди.

– Я не хочу, – просто отвечает душа, – один раз, отчётливо помню, был я на грани смерти. и знаете, что там самое страшное?

Не знаю, не была. Но отвечать я не буду. Я права не имею отвечать.

– Тишина, – отвечает душа, не дождавшись моих слов, видимо, угадывая, что я буду держаться за своё молчание зубами. – Там страшная тишина. И пустота. это называется вечностью?

– Звук приходит из хаоса, из движения, из чувств. Когда-то в мире было тихо, – отзываюсь я. Могу не отзываться, конечно, но мне хочется помочь этой душе. – Я знаю одну сказку, в которой отчётливо говорилось о том, что мир пришёл из тишины. И потом, когда начала зарождаться жизнь, зародился и звук, зашумели травы, заплескала вода… это всё сказка, конечно, но сказки кто-то всё-таки сочиняет. В любом случае, тишина – это абсолют.

– Мы приходим в этом мир, полный звуков, плачем, когда нас вытаскивают из небытия, – душа раздумывает, – может, от того и плачем, что звук?

– Может быть.

– Тогда звук – это не естественное состояние? – душа размышляет как бы сама с собой, но я поддерживаю её разговором. Одиночество для посмертия воспринимается острее, чем для живого. Живой может зайти в онлайн-чат, выйти и пройтись до бара, на худой конец, совершить хулиганство и поехать разговоры разговаривать в полицию.

А мёртвый не может. Ему остаётся только справляться самому, а если не выйдет – ждать, когда придёт кто-то более чувствующий.

– Может быть и не естественное. Но я знаю, что слух угасает последним в смерти.

– А в моё время считалось, что осязание, – удивляется душа. – Говорили, что человек, уходя, чувствует и сырую землю, и одежду, и кровь…

– Вы чувствуете?

Душа молчит, она прислушивается к себе, и, конечно, безрезультатно.

– Зато вы слышите меня, – добавляю я. – Вот и думайте.

– Всё равно не хочу, – отзывается душа, – знаю, что давно надо, знаю, что никого нет – всё, верите или нет, знаю! А не хочу. Там тихо. Мне страшно от этой тишины. Она ведь навсегда. А здесь хоть акое-то…

– Гудите зачем?

Душа смущается. Могла бы – пошла бы красными пятнами, но ей не дано.

– Глупость одна, признаю. Захотелось чтобы шевелился. Принёс что-то новое в жизнь.

– В свою жизнь, заметьте.

– Всё равно не хочу, – качает головой душа. – Можно ли ещё отсрочку? Давно надо было приготовиться к той тишине, а я не смог. И опять не могу.

– И не сможете снова, – замечаю я. – Но время пройдёт, и меня не будет. И кто вам тогда поможет? Вы сами не устали от того, что торчите здесь? Вы сами не устали от страха перед тишиной?

– Тишина сольёт весь мир в одну усталость, – душа говорит это каким-то совсем чужим тоном, и я понимаю, что все мои слова для неё не в новинку. Чего удивляться? И до меня были те, кто чувствует, и кто говорит с мёртвыми и кто желает им помочь. мы всегда были. В разные эпохи нас называли жрецами и безумными, еретиками и одержимыми, святыми и проклятыми.

Пока мы не научились таиться.

– Первая Мировая война – это не время вашей смерти, так? – теперь я улыбаюсь. – Сколько вам? Когда вы умерли?

– Я уже и не знаю, – душа не спорит, – давно, очень давно. Тогда этот город звался ещё иначе. Как именно – не вспомню. Но иначе. И в нём было весело и светло. А сейчас иначе.

– Уходите, – я говорю без нажима, но твёрдо. – Уходите, ваше время давно прошло. Тишина или нет, но вам здесь не место. Уходите, вы и без того задержались всех всяких приличий.

– А иначе что? – интересуется душа. – Что?

– Иначе я выгоню вас силой. Я смогу. Мне нужно только добраться до вашей памяти. Я в круге, вы мне ничего не сделаете.

– Жестоко!

– Трусливо с вашей стороны. Тишина есть закон. Закон природы. И вы его нарушаете. Вы не уходите от одного этого страха. Вы хотите жить. Но вам это уже не дано. Уходите, пока тишина на вас не зла.

Душа качает полупрозрачной головой:

– Я не хочу. Я ужасно не хочу.

– Что ж, – улыбаюсь, поднимаюсь, не покидая круга. – Тогда оставайтесь тут, оставайтесь на вечность, а я… я найду способ вас здесь запечатать. Негоже ходить мертвым по миру живых. оставайтесь, зависьте от Конли!

Я тянусь к своему мелу. Душа вздрагивает. Напугать того, кто умер, крайне сложно, но того, кто труслив – легко. душа понимает, что я действительно могу…

Потому что я жива. Это моё преимущество.

– Постой! – душа хрипит, душа не желает смириться, но вынуждена. В ней идёт последняя борьба, прежде, чем происходит долгожданное: – давай!

***

– То есть, призрака тут больше нет? – интересуется Конли. Весь его вид меня ужасно раздражает. Его тон такой снисходительный, точно он у меня проверяет знание какого-то предмета. А я стою и не знаю.

– Нет, сейчас тут спокойно, – я не лгу. тут теперь и правда спокойно. Смирение – ещё один закон природы, ещё один рефлекс, который никогда не победит в себе человек. Природа подсказывает как лучше для выживания и смирение перед изменениями возраста и состояния, перед уходом в тишину, это один из рефлексов, спасающих разум и душу.

– То есть точно? – Конли смотрит с недоверием. – И никто не будет охотиться за мной?

Я обещала Волаку держаться, я обещала…

– Никто, мистер Конли.

– За час работы такую сумму?! – его, наконец, прорывает. Всё его недовольство – это запечатанная жадность. Деньги достаются ему небольшие – он увалень по жизни и ничего не хочет менять. А тут круглая сумма должна уйти непонятно за что.

Вернее – теперь ему непонятно.

Прости, Волак, я пыталась сдержаться.

– Мистер Конли, ваша жизнь настолько несчастная и ничтожная, что с вами даже призрак не захотел жить. В посмертии, понимаете? Вы такое ничтожество, что от вас бегут все. вы ни на что не годитесь. А если вы не заплатите моему агентству, то я обещаю – я выпущу в вашем доме ещё парочку призраков, у которых фляга потекла ещё при жизни. может быть, они найдут вашу компанию…питательной?

Я смеюсь, мне действительно смешно, я даже складываюсь пополам от хохота. У Конли дрожат руки, когда он выписывает мне чек, всовывает его в мои руки и почти выталкивает меня за дверь. на улице дышится легче и только теперь, держась за стену, безучастную стену дома, я успокаиваюсь.

Жизнь, живые… это то, в чём разочаровываются мёртвые, но то, чего они мучительно продолжают желать. Тот же призрак, чьего имени и чью дату смерти я так и не узнала, не хотел быть с Конли даже рядом, но держался его, потому что тишина была хуже.

Хотя, я думаю, что вовсе и не хуже, а…непривычнее. Ведь когда нет звука остаются память и мысли. А от них не спрячешься, не скажешь, что не слышал.

Я иду по улице. Можно, конечно, сесть в автобус, проехать пару остановок до работы, а там дойти пешком. Но я иду пешком намеренно, потому что знаю, что там где тихо, там нет и движения. Посмертие страшит не только тишиной, но и отсутствием вкуса и движения. Там нет запахов, усталости, страха…

Там есть одно страшное Ничто, в котором предстоит подумать о многом и никогда не найти ответ.

Звонок прерывает мои мысли. Даже не надо смотреть на дисплей, чтобы понять кто это.

– Я не виновата, он не захотел платить! – я ограждаю себя сразу, врываюсь со своим оправданием, не давая себя обвинить.

– То есть, ты не называла его ничтожеством, да? – Волак улыбается, я чувствую это, потому что жива и знаю его. и помню что такое улыбка.

– Ну… называла, да. Но я думала, он в курсе!

Секундное молчание, затем вздох:

– Ладно, всё равно он не будет на нас жаловаться. Поорал, высказался и на том героизм кончился. Дуй в офис, Ниса, некогда расслабляться, у нас это… призрак-затейник.

– Корпоративный дух, что ль, поднимает? – я пропускаю мимо ушей про героизм намеренно. Не буду больше заострять внимания, чтобы Волак забыл о моей грубости по отношению к клиенту.

– Ну как сказать, да, можно и так назвать. в школе частной поселился. Учителя с директором на ушах стоят и голове, боятся, что слухи поползут. Словом, давай в офис!

Гудки… безучастные гудки, они не дают мне услышать даже секундную тишину. Гудки стихают и в мозг врывается поток звуков: машины, ругань, скрип дверей, шаги, шорохи пакетов…

Я пытаюсь представить себе беззвучие мира, пока, чертыхаясь, плетусь в офис с нарочитой медленностью, и не могу. Мозг бережет меня от этого представления – тишина – это слишком страшно.

(*) из цикла «Мёртвые дома» - вселенная отдельных рассказов. Предыдущие рассказы: «Рутина, рутина…» , «Отрешение» , «Тот шкаф» и «О холоде»

Та квартира

– Что-то хочет выгнать меня из квартиры, – женщина смотрит на меня с таким отчаянием, что я с трудом справляюсь со смехом. Эти живые… они такие странные. Они смешно боятся мёртвых, не понимая, что сами придут туда, то есть, свершится неизбежное, а раз так – к чему страх?

Мёртвым помочь надо, а не бояться их! Мёртвые не помнят себя, в лучшем (или в худшем) случае – только осколки от жизней их держат, что-то от памяти и сильных чувств, но это осколки, из них уже не собрать целой картинки.

Мне смешно, но Волак запрещает мне издеваться над клиентами, поэтому я беру себя в руки и с серьёзным видом киваю:

– Дальше, мисс Стивенс.

– Келли, – после недолго колебания женщина решается на более дружескую атмосферу. И зря. Меня бы устроило если бы её вовсе не было, а то ходят тут всякие – мешают работать. Но Волак запрещает мне выгонять клиентов из их квартир, подвалов и комнат, даже если там требуется моя работа. Человек должен уйти сам.

– Хорошо, – соглашаюсь я, потому что мне безразлично. Сама же не делаю отступления. Я сотрудник, я здесь, чтобы разобраться с призраком, а здесь, верно, он, а не помочь какой-то там Келли.

Келли живая. У Келли может быть семья, друзья, карта в винном супермаркете, психиатр, а у призраков кто? Я! Ну ещё Волак иногда, когда соизволит выйти из кабинета, да пара негодяев из числа моих коллег, тоже, к слову, живых и понятливых на уровне клиентов.

– Ночью шорохи, как будто кто-то зовёт, – жалуется Келли. Она верит в моё сочувствие и это значит, что я наконец-то научилась скрывать на лице истинный настрой. – Выходишь ночью в туалет, на полу пятно…

Я пытаюсь не шутить по поводу уборки, и у меня даже получается.

– Тёмное, – Келли понижает голос, оглядывается, – шагнёшь…оно к дверям. Как живое. Понимаете?

Ага.

– Что ещё? – но соглашаться не спешу. Волак сказал, что профессионал должен быть полон тайны, а лучший способ навести эту самую тайну – сделать вид, что слова клиента имеют для тебя какое-то особенное значение, даже если это не так.

– Сны, – признаётся Келли. – Мне снится, что кто-то ходит по моей постели, садится в ногах и в изголовье. И ещё… смотрит.

– Из угла? – я, без особенных предисловий, указываю на ближайший угол. Келли вздрагивает и нервно смотрит в угол, хотя в нём нет ничего криминального, ну, паутина под потолком. Впрочем, пауки тоже смотрят – считается?

Или они слепые? Надо спросить у Волака. Он должен знать. Он всегда всё знает.

– Сверху…– шепчет Келли и мне её почти жаль. Будь она мёртвая, было бы жаль до конца, а так у неё есть помощь, а у той силы, что обитает в арендованной ею квартире?

Только я!

Значит, сверху? И смотрит?

– Мне кажется, я слышу по ночам скрип…– Келли указывает рукой на потолок? Нет, не на потолок, а на медную балку, протянутую от одной стены к другой. – Я хотела её снять, но страшно. Боюсь высоты.

Нет, девочка. Не высота тебя пугает, а инстинкт. И правильно кажется тебе, что смотрят сверху. С этой балки и смотрит душа. неупокоенная, самоисшедшая. Висит, злится на тебя, живую! Ой, злится!

Я вижу её дымный след, это мой дар и дар самый лучший. я могу помочь тем, кто ищет помощи. Разумеется, в мире слишком много теней, их следов и призраков. Мне кажется, можно взять любую квартиру и там легко натолкнуться на сгусток энергии, как минимум, но не всегда этот сгусток имеет силы, чтобы хотя бы смотреть на живых. Если это происходит, то человек начинает «спиной чувствовать взгляд», а на деле – инстинкт даёт ему возможность не видеть, но ощущать угрозу.

А если уж предметы приходят в движение и начинается шорох-шелест, тут уже сила яростнее, и призрак сильнее, злится по жизни, по посмертию взбешен. Может вспомнил чего, а может понял, что зависть даже его не задушит? У призраков нет времени, призрак может всколыхнуться памятью, осколком её, в любой момент.

– Я стала плохо себя чувствовать, я не сплю, я боюсь спать без света. Мне мерещится… – Келли спотыкается в словах и объяснениях, она хочет сказать так много о мире, который играет с нею, приоткрыв дверь, но боится. Боится, что я сочту её сумасшедшей.

Глупая! Мне нет дела до её безумства, но Волак говорит, что мы должны проявлять милосердие к нашим клиентам, и я выдавливаю утешающую улыбку:

– Всё наладится, я разберусь. Вы можете идти.

Келли кивает, она уже идёт к дверям, знакомая с моими условиями в работе, но у дверей снова останавливается:

– Вы понимаете, год, как минимум год я должна здесь прожить. Иначе это издержки. У меня нет лишних денег. Я…

Ну вот, опять по кругу! Да знаю я всё это, и про то, что меньше, чем на год квартиру не арендовать, и про то, что она никогда не верила в бога, а тут уж и поверить готова, и вообще – она на всё согласна, всё готова принять, только пощадите, спасите её от злой силы!

Знаю я цену таким словам. Спаси их, пощади, и что? Половина сделает вид, что не обращалась никогда к нам, и скорее поседеет и затяжелеет, чем признает, что имела с нами дело! Или ещё лучше – перед нашим выездом готовы любые деньги платить, а как всё кончено, так и не добьёшься от них! До судов ведь доходит.

Не люблю я живых за это.

– Я помогу, – обещаю я и почти выталкиваю Келли из не её квартиры. Совсем не её. Эти живые мнят себя хозяевами, но они всего лишь гости. На птичьих правах! Не больше.

Хозяева тут другие, и именно они решают что делать – выдавать себя или нет. Я знаю призраков, что перед уходом жили мирно с живыми, любовались ими, а то и помогали. Один и вовсе постоянно будил нерадивого жильца, что никак не мог воскреснуть по утрам по будильнику, и постоянно напоминал про невыключенные утюги и плиту странными шумами и шелестами.

Жилец, правда, попался неблагодарный, не оценил, и мне даже было жаль призрака, который искренне не понимал что тут не так.

Но сегодня у меня другая история. Сегодня у меня встреча с мечущимся духом.

– Я тебя вижу, – я наспех черчу круг мелом, врисовываю в него треугольник. Пусть будет неровно, но линия должна быть замкнутой. Далее – кленовые палочки, пропитанные благовониями, слегка опалить, чтоб пошёл аромат, но не жечь, ни в коем случае не жечь до конца. – Ну?

Остерегаться надо живых! Так говорят эти самые живые и я верю им. Я остерегаюсь живых, но рисую круги и треугольники от мёртвых, потому что мёртвые не помнят своей силы и могут не рассчитать своего гнева.

Призрак ползёт ко мне с медной балки, змеино извивается полупрозрачное тело, и я легко угадываю в нём женскую фигуру. Достаточно молодую, развитую.

Она шипит, когда треугольник не даёт ей коснуться меня, но я даже не отодвигаюсь.

– Кто ты, милая? – Волак всегда смеётся над тем, что я люблю мёртвых и не люблю живых. Ему это кажется забавным, а для меня это логично. Мёртвые уже за чертой нашего суда, и это значит, что неважно, чем был их путь при жизни. Они уже не помнят, а если и помнят, есть силы, что карают за нас, живущих, карают в вечности. Так почему я должна ненавидеть ушедших? Почему я должна испытывать к ним что-то помимо сочувствия и сострадания? Они уже не выберут – выберет ярость за них, то предсмертие, которое они испытали, поведёт их в самом посмертии. И всё! Тут не изменишь.

А люди выбирают при жизни. И выбирают скверно.

– Пошла вон! – у неё нет зубов, сам рот – сплошной провал, как глазницы и нос. Странное дело! Дом не настолько стар, чтобы в нём водился столь древний призрак, который уже забыл как выглядит тело. Значит, смерть была мучительной.

Отсюда ярость и вид.

– Это невежливо, – замечаю я, – я пришла к тебе в гости. Я пришла с миром, поговорить.

Она склоняет голову набок, так низко, что её голова легко ложится на плечо. Я вижу на полупрозрачной шее уродливую горбинку и след.

В принципе, я чего-то такого и ожидала когда увидела балку и услышала, что она скрипит. Это связь посмертия с предсмертием.

– Нашли тебя не сразу, да? – я знаю что угадала. Это объясняет провалы в полупрозрачном лице, из которого просвечивает чернота загранного мира.

Она возвращает голову в нормальное состояние с картинной неохотой, точно не желает чтобы я пропустила хоть что-то.

– Сколько ты там была? День? Два? – продолжаю я, кивком указывая на балку позади себя. Уродливое чудище, надо сказать, кто вообще придумал такое повесить в комнате?

– Неделю, – она всё-таки выходит на контакт. – Или почти неделю.

– Чего так? – мне интересно. Это полезно для работы, да и для понимания тоже.

Она задумывается, словно бы впервые и чернота как будто бы сужается в её лице до небольших пятен. Но нет, расползается снова, точно моргает.

– Не помню, – признаётся она. – Больно было. И страшно. Я думала, это конец, а потом неделю смотрела на то, как вешу. Знаешь, что происходит с телом за неделю?

Представляю. Отвратительно. От окоченения к обмягчению и самоперевариванию, покраснению, сменяющему синеву кожи. Про остальное и вовсе лучше не думать – тут даже мой желудок может не выдержать.

– Сама туда полезла, – напоминаю я, – всегда есть альтернатива.

Она смотрит провалами-чернотой, но смотрит прямо на меня, думает, ей некуда торопиться. У неё впереди много комков вечности.

– Думаешь, я себя не кляла уже? – интересуется она. – Что ты мне добавляешь? Всю ту неделю кляла.

– А чего живым жизни не даешь? – я всегда стараюсь держаться с мёртвыми просто. Они не любят извилистых мыслей, многое им уже не дано осознать, поэтому с ними надо держаться прямо и легко.

Она усмехается и это страшно выглядит – чернота посмертия просвечивает через прозрачность, не позволяя проступить куску комнаты. Призрак всегда проводник того, что ждёт всех и это ожидающее и ненасытное заглядывает через них к нам, как будто бы интересуется: сколько ещё можно сожрать?

– Живут, – просто отвечает она. – Живут, а я нет.

– Скольких ты извела? – я вспоминаю, что Келли что-то говорила о дешевой аренде и о том, что в договоре был срок – не менее года. Это её не насторожило. Цена пересилила все опасения, а странное дело! Район хороший, этаж тоже, квартира чистая, светлая, похоже, что тёплая. И такая дешевизна? И не меньше, чем на год?

Но когда живые думают? Впрочем, это их дело.

– Не помню, – отвечает она и не лжёт. Нет, мёртвые могут лгать, но ей просто безразлично от того, скольких она извела. Она не считается с живыми, ей некуда деть себя и свою боль, и страх, который ушел с нею и был ту страшную неделю.

– Они живые, тебе нельзя так поступать. У тебя была жизнь, но ты сама сделала выбор, – я уговариваю ласково, но настойчиво. – Теперь тебе пора туда, где спокойно. Ты же и сама здесь как пленница.

– А не уйду? – интересуется она.

Что ж, хороший вопрос. Долгое время считалось, что с призраком можно только уговором, но живые не стоят на месте, развиваются! И давно уже известно, что мёртвых можно изгнать силой – можно разрушить их обиталище и тогда они, потерянные, прибьются к покою. А кто-то клялся, что помогает молитва и аналог изгнания бесов.

Но я не люблю такие методы. Я верю в сострадание и в то, что мёртвые должны уходить по своей воле. Это по-людски. Мы не враги мёртвым, им просто нужно показать путь.

К прощению ли, к покою…

– Не уходи, – соглашаюсь я, – но что тебе тут делать? Эти стены пропахли твоей смертью, в полы впиталось всё то, что из тебя текло. Ты пленница. Пленница своей боли. И вся ирония в том, что ты даже не помнишь во имя чего! Кого ты хотела тем наказать? Кому и что хотела продемонстрировать? Ты помнишь? Нет. Но ты заточена здесь, ты не даёшь жизни и не можешь обрести мира.

Она молчит, слушает. Наверное, ей не нравятся мои слова, но я чувствую, что должна сказать ей их. Я правда так думаю. И она, наверное, тоже. она сама задаётся вопросом, но одно дело, когда вопрос живёт в тебе и прикрыта твоя собственная глупость или слабость, а другое, когда тебя в неё тыкают со стороны. Тут всё острее.

– Ты своё прожила, – продолжаю я. – Понимаешь? Прожила. И распорядилась своим уходом. Теперь это не твой мир. Ты в нём была, но теперь ты чужая. С кем ты говорила за последние годы? Только со мной, не так ли? Тебе одиноко. И тебе ненавистно это одиночество. Твоя единственная защита от него – это ярость. Но кого ты ненавидишь?

Я перевожу дух, ещё раз опаливаю кленовую палочку с благовониями. Сила пропадает, нельзя забывать о слепой несчастной ярости мёртвых. Нужно всегда быть настороже.

– Что там? – спрашивает она, как очнувшись .– Ты говоришь о покое, но я, верно, думала также однажды.

– Там явно лучше чем здесь, – замечаю я. – Здесь живые. Если проводить сравнение, то это чумному жить в городе здоровых.

– Я чумная? – она бесится. Миг и она взлетает под самый потолок на балку. Та скрипит под невидимым весом, подрагивает, готовая сорваться. – Чумная? Чумная?!

– Да не ори ты! – я кричу в ответ, потому что не люблю истерик. – Орать раньше надо было. Да, ты чумная. А знаешь почему? Потому что ты, лишившись своей жизни, распространяешь свою смерть на живых! Изводишь, скрипишь, пугаешь… травишь!

Она может возненавидеть меня за эти слова, может напасть, сорваться, но этого не происходит. Она сползает с балки, её полупрозрачная фигура уродливо расползается по стене пятном, она стекает на пол, чтобы снова оказаться рядом. Мои слова что пощёчины для неё. Это странно, каждый раз я удивляюсь сама себе – не умея разговаривать с живыми, я всегда нахожу что сказать мёртвым, слова идут сами.

– Я была красива, – шепчет она, – у меня были длинные светлые волосы и большие голубые глаза. Я была очень красива, веришь? Но в ту неделю вся красота моя стала ничем. Я смотрела на это и не могла помешать, и никто не приходил, чтобы спасти меня от разрушения, чтобы похоронить, пока было что ещё похоронить. Потом пришли, забрали. Но там было невозможно смотреть. Там ничего не осталось. Я хотела увидеть себя в зеркале красивой, но не могу. я в нём не отражаюсь. Веришь?

– Да, – мне жаль её, жаль до слёз. Какой бы она ни была при жизни, её счёт оплачен смертью. – Да, милая, я верю.

– Никто не пришёл, чтобы спасти меня, – повторяет она и снова переживает свой ужас, – никто… никому не было дела! Неужели я так скверно жила?

Я не знаю что ей сказать. Разве только правду. Ну хорошо – полуправду.

– Я не знаю какой ты была при жизни, но я вижу, что ты страдаешь. Там не будет такого.

На самом деле, я не знаю что там будет. но Волак всегда говорил, что надо говорить очень убедительно, чтобы мёртвые верили, и самой верить в это – они лучше чуют ложь, и надо уверить себя в сказанном, чтобы и они уверились. Они сами хотят надеяться на лучшее, и я должна дать им эту надежду. Странно, как действует на людей тон! Неси что хочешь, но если это хотят услышать, хватит только уверенности в голосе.

– Я буду там красива? – она спрашивает меня с надеждой. Эта надежда жила в ней горькие годы посмертия, заставляла метаться по квартире, пугать всех, кто жил здесь и спешно бежал от аренды, лишь бы не сталкиваться с шумами и голосами.

– Будешь, – я не знаю этого, но хочу верить в то, что я не лгу.

– Никто не пришёл ко мне, – она всё не может отойти от этой мысли, – никто не пришёл.

– Я пришла, – возражаю я, – я не могу похоронить тебя, но могу упокоить. В вечности.

Все мы лжём по-разному. Волак рассказывает о вечности как о вечном лете, где всегда тепло и можно ощутить под ногами мягкую траву. Другие мои коллеги говорят как о доме или о тёплом одеяле. А я говорю о вечности как о море. Но не о таком, куда живые тянутся отдыхать, а как о вечном море.

Никто из нас, живых, не знает правды о вечности, но мы должны плести красивую сказку и делать это уверенно и мы плетем. Каждый на свой лад. И я в первую очередь.

– Вечность похожа на море, – рассказываю я, точно могу что-то знать о ней, – оно грозное, но тёплое. Оно бьётся о седину берегов, налетает на скалы, но его шум баюкает, а не угрожает. Там нет жары и нет холода, там тепло и лёгкий ветерок, который дает ощутить свежесть. Волны покрыты жемчугом морской пены, и находят друг на друга, чтобы образовать собой более крупную волну, что пророкочет у самых берегов…

Я не знаю вечности, но говорю о ней так, словно она мой дом и я видела её.

– А что на берегах? – спрашивает она и провалы в её лице становятся всё шире. Проявляются пятна и на руках и теле. Скоро всё закончится.

– Берега – это песок и мелкий камень, а ещё – это безмятежность и опора. Знаешь, это такое место, где ты можешь смотреть на волны, но волны тебя не тронут. И там возвращаются чувства и красота. На все времена.

– А корабли? Там есть корабли? – пятна по её телу ползут всё шире, чернота захватывает её шею, сползает по груди и животу. Чернота её почти поглотила.

– Там корабли из разных земель. Они не приходят к берегам, но проплывают вдали – у них самые разные паруса – белые, полосатые, ярко-красные…

Она улыбается в первый раз после посмертия – провал на лице выглядит жутко, но я улыбаюсь в ответ, отправляя неизвестную Её в вечность, в которой, быть может, и впрямь есть море и берег, и корабли… а может и нет.

Она тает ещё долгую секунду, но, наконец, чернота поглощает всё её полупрозрачное существо целиком и распадается пеплом по комнате. Пепел касается предметов и рассыпается, оседает на полу и истлевает окончательно.

Всё, ушла. И пусть посмертие ей будет морем. Свою голову не подложить ведь, назад не вернуться, так хоть отвести от мира, где ей, бедной, уже не место.

Я сижу на полу ещё пять минут, пытаясь собраться и встать. Странное дело – вроде бы это всегда разговор, а я так устаю, что потом даже шевелиться не хочется. Но надо – моё время ещё не вышло, моя вечность ещё не наступила и не пришла пора мне узнать, что там на самом деле.

***

– Уже? – Келли с недоверием оглядывает комнату, стараясь избегать балки. Да, притвориться слепой так в духе живых! – Оно ушло? Оно не потревожит меня?

– Не потревожит. И это была она. До свидания, я пришлю вам чек, – я иду к дверям, я устала и мне пора возвращаться в офис.

– Подождите! – окликает она меня, и я вынужденно останавливаюсь, ненавидя Волака за его уроки о вежливости с клиентами.

– Да?

– Так просто? – она не верит мне. – Что вы сделали?

Ненавижу их за это. Всех их ненавижу. А что вы сделали? А как? А чем докажете?

Как мне на это отвечать? Да ещё без грубости?

– Вернула мёртвое мёртвым, – отзываюсь я, держась из последних сил в вежливом тоне.

– Всего? И она не вернется? – Келли мне не верит. Эти люди странные. Они готовы смотреть на нас как на божеств, когда приходят за помощью, а когда мы уходим, почти всегда выказывают недоверие или смятение.

– Если будете скучать, я вам скажу куда заселиться к другим призракам, – обещаю я и выхожу за порог.

– А как я проверю? – несется мне вслед, и я не выдерживаю.

Волак не обрадуется, но я честно пыталась.

Я возвращаюсь рывком и указываю на проклятую медную балку, оскверняющую жилище любого, у кого есть зачатки здравого смысла:

– Если не будете здесь болтаться, то чек был оправдан!

А дальше можно не слушать. Пусть жалуется. Сейчас мне она безразлична – она жива, значит, я ей ничем не помогу, и мне пора в офис.

(*) из цикла «Мёртвые дома» - вселенная отдельных рассказов. Предыдущие рассказы: «Рутина, рутина…» , «Отрешение» , «Тот шкаф», «О холоде» и «Тишина»

Об одной глупости

– Это началось буквально через пару дней как девочки…пошутили, – у миссис Векман голос был полон кристального изумления, как подобает человеку, который столкнулся с какой-то ужасной несправедливостью и всеми силами пытается понять как же так вышло, чтобы с ним или с его близкими случилось подобное?

Вот только меня не проведёшь.

– Пошутили? – уточняю я. – Вы это так называете?

– Все в юности увлекаются подобным! – тут же огрызается миссис Векман. Она напугана, но она чувствует себя обязанной защитить свою дочь и сейчас, хотя защищать её надо не от меня и не от моих вопросов, а от собственной глупости. – Мы все интересуемся в определённый период необъяснимым. Я сама…

– Ваша дочь призывала духа на чёртовой доске! – перебиваю я, для убедительности тыкая пальцем в давно ослабелое тело девушки.

Она юна. И когда-то, килограмм пятнадцать-двадцать назад она была красива. Но теперь, когда её жрёт неупокоенная сила,от красоты ничего не осталось – кожа посерела и стала походить на бумагу, руки пошли шершавыми круглыми пятнами, сама она худа до неестественности. И врачи, к которым всё-таки эти люди обратились, уже развели руками – истощение и всё тут. Ни паразитов, ни опухолей нет, а вес уходит. И будет уходить, потому что не надо лезть куда не надо.

Строго говоря, это и не профиль нашего агентства. Мы работаем с призраками, которые не могут уйти в свой покой, за пределы нашего мира – кто из мести, кто от страха, кто просто заблудился, а здесь явно другая сила. Но Волак очень просил меня взглянуть, пообещал даже дать выходной, а у нас, как известно, невозможно добиться двух вещей: выходного от начальства и здравомыслия от живых клиентов.

Впрочем, живые меня и не интересуют. У живых куча возможностей и отступлений за помощью: врачи для тела, ума и души, друзья, близкие, путешествия и карточки постоянных покупателей в винные магазины. А у призраков наше захудалое агентство.

Но выходной мне нужен. А ещё больше нужно, чтобы Волак повысил меня. подумаешь – с живыми не схожусь! Зато хорошо схожусь с мёртвыми, а это в нашем деле вернее!

– Это была просто шутка! – миссис Векман знает что я права. На самом деле, она и сама напугана до чёртиков. Правильно, пусть боится.

– Хороша шутка, – мрачно напоминаю я. – Очень смешная. Анекдоты, по сравнению с нею, прошлый век.

– Мы не хотели…– стонет несчастная девушка, она чувствует вину и ещё боль. Ей больно лежать из-за нехватки веса, больно ходить и больно сидеть. И есть уже тоже больно.

– Элис! – миссис Векман тотчас вздрагивает от голоса дочери, – девочка моя, всё будет хорошо.

Я молчу. Не будет. Уже не будет. Потому что даже если я включу на максимум свои способности и из кожи вылезу, чтобы прогнать то, что явно сильнее неупокоенной души, раз так легко жрёт живое ещё тело, то всё равно: вред, доставленный юной Элис, даст о себе знать.

– Вы поможете? – миссис Векман замечает что я молчу и смотрит на меня с надеждой матери, самой чистой и самой искренней.

Что-то почти ломается во мне и хочет дать ей хоть отголосок веры, но я побеждаю эту тень и отвечаю честно:

– Я не могу обещать.

Кто-то говорит, что сам настрой на выздоровление – это уже путь из болезни. Но тут нет болезни. Тут есть дурость и злая сила, которая через эту дурость полезла.

– Девочки лишь играли, – повторяет миссис Векман очень тихо. – И Элис…почему Элис? Почему оно выбрало её?

Прорывается! А я ж думала когда это придёт? Да, их было две – две закадычные подружки Элис и Джен, они на пару распотрошили упаковку для «вызывающей» доски, купленной на местной барахолке за копейки, хихикая и толкая друг друга локтями поставили стрелочку, заливаясь от хохота и трепеща предвкушением (а вдруг сработает, а?) придумывали вопросы.

Но вот держала свои руки на стрелочке Элис. И когда стрелочка дёрнулась под её ладонями, сама собой повернулась, Джен, державшая руки сверху, решила, что Элис её пугает. А та не пугала.

И теперь Элис больна. Она стала проводником неупокоенной силы, а Джен… та отделалась испугом. Ну и чувством вины. И миссис Векман очень хочет, чтобы выходило наоборот, потому что нет хуже кары, чем бессилие перед болезнью и таянием своего ребёнка.

Но пути в прошлое нет. Есть лишь слепое настоящее, в котором за глупость приходится платить. Спрашивается – чего тебе не сидится? Зачем хочешь знать то, что тебе не открыто? И добро б ещё подручным чем гадали да шутили, тут всё меньше шансов на зацепление злой силы, ан нет! Зачем нам веревочку крутить на пальце, зачем в кофейную гущу заглядывать, когда можно непонятную доску, испещрённую буквами, расписанную странными значками в качестве шутки попробовать?

Тьфу!

– Чего хоть спрашивали? – я не хочу знать ответ, но я хочу уйти от истерики миссис Векман, которая копится в ней уже давно. Она сильная женщина, она не позволяет себе рыдать перед дочерью или перед врачами, которые как один разводят руками. Она верит, что всё наладится и я даже уважаю её за эту веру и силу.

– Про Маркуса…– Элис больно говорить, горло у неё сохнет постоянно и мать, отозвавшись на невысказанную просьбу, тотчас подает ей стакан, бережно придерживая голову, поит её.

Водой, которая будет отдана не ослабелому организму, а той твари, что к нему прибилась, выйдя из потустороннего мира, но не из призраков.

На самом деле, уже тут я бессильна. Но Волак просил посмотреть что там такое. хотя бы ради любопытства, и я остаюсь, стараясь не выдать на лице своём всех эмоций. Маркус! Что, во имя всего святого, такое Маркус и стоил ли он хоть каких-то мучений? Люди! Какие же…

Какие? Недальновидные? Глупые? Насмешливые перед неизведанным? Самонадеянные? Да всё сразу.

– Отойдём? – предлагаю я миссис Векман.

Она кивает, бережно укладывает лёгкое, до ужаса невесомое тело дочери на подушки, выходит со мной. Я замечаю, что Элис сразу закрывает глаза – она не спит, нет, она всё время пребывает в полудрёме. Голодной полудрёме.

– Я не сразу поняла что что-то не так, – миссис Векман не ждёт моих слов, потому что боится их. Она говорит первая, как будто бы от её торопливой речи мои слова остановятся и передумают выходить на свет. – Она обычно не всё съедает, а тут стала есть всё и просить добавки. Я сначала обрадовалась, а потом только поняла, что ест она много, а вес…

Миссис Векман вздрагивает, видимо, вспоминая тот момент, когда до неё дошло и дошло безо всякого милосердия всё глубинное и ужасное, происходящее с дочерью.

– Я думала у неё расстройство, что булимия или анорексия, или ещё чего. Думала что она беременная, да много чего думала. Даже думала что она наркоманка! – миссис Векман никогда не простит себе этих мыслей, и я слышу это в её голосе. Она не может себе этого простить, не хочет прощать, хочет хоронить себя в вине за саму тень подозрений о подобном.

Что ж, она имеет на это право. Любой бы, наверное, на её месте подумал бы подобное, это объяснимее и проще, чем глупость игры с непознанным.

– Врачи не могли помочь, – шепчет миссис Векман, овладевая собой, – сколько анализов, обследований, денег…а потом она открыла глаза и сказала, что её едят. Каждую ночь едят и только раз она запомнила это.

Я молчу. Её едят, это факт. То, что пришло на голос двух наивных дурочек, взявших играться с нечистой силой, любит жрать жизнь и никогда не упустит своего. Даже призраки, по-настоящему злые, ушедшие не по своей воле в посмертие, познавшие перед исходом мучение и ужас смерти, способны вызывать у людей болезни и тяжёлые мысли, могут их пугать. А тут? Тут не призрак, ту что-то серьёзнее, что-то такое, на чём едва ли кто специализируется.

Да и время уже упущено. Если бы раньше! Немного, но раньше. Хотя, опять же – и так не будет гарантий. Всё, что остаётся же сейчас, это просто понаблюдать за тем как происходит «кормёжка», а потом подробно описать всё увиденное и подмеченное Волаку, а уж он потом пусть делится опытом с экзорцистами.

Опыт идёт из жизней. Мы тоже не научились сразу работать с призраками. Сколько умерло людей, сошло с ума и покалечилось прежде, чем у нас появились хоть какие-то алгоритмы, не знаю даже приблизительно и не хочу знать.

Всякая инструкция на жизни чьей-то рождена.

– Вы поможете? – миссис Векман боится знать и боится не-знать. В глубине души, знаю, она готова. Но надежда, проклятая надежда, не даёт ей слёз и отчаяния.

– Едва ли. Это не призрак. Это тварь, которая сильнее, – я честна, – но я посмотрю. Я не имею представления с чем мы имеем дело.

Миссис Векман не вздрагивает, нет, мои слова её не бьют. Чуткое материнское сердце всё поняло заранее. Плечи её опускаются, она тяжело роняет голову на грудь. Она хочет умереть прямо сейчас – вместе со мной и с Элис, и со всем миром. Хочет она и кричать, но нет крика. Нет голоса.

Долгую минуту нет ничего, кроме темноты и поднимающейся слепоты в душе. Миссис Векман слепнет и сама от горя, что уже топчется на пороге её жизни.

– Ничего? – свистящим шёпотом уточняет она и это «ничего» режет её надвое без ножа. Ничего – это слишком страшно, потому что бессильно.

– Я пока даже не знаю с чем мы имеем дело, – и ещё страшнее на это «ничего» отвечать. Я уже жалею что ввязалась в это. Ну что же я? Мне так нужен выходной? Мне всё равно некуда податься, а сплю я плохо, так что не отоспаться, не сходить куда-то – стены и стены!

Ан нет, захотелось доказать не то Волаку, не то себе, что и я нуждаюсь в отдыхе, хотя мой отдых не найти среди живых.

– Помогите ей! – миссис Векман сжимает зубы. – Помогите… любые деньги! Что угодно!

Что угодно? Соберите машину времени, вернитесь на полторы недели назад и дайте своей дочери по рукам. Не можете? И я не могу. и деньги тут не решат вопрос.

– Пойдёмте к ней, – я уклоняюсь от слов и обвинений.

Элис лежит без движения. Она уже как мёртвая. Слишком худа и измучена. И, если честно, даже у меня комок подступает к горлу при взгляде на эту угасающую юную жизнь. Что же должна чувствовать её мать?

Я кошусь на миссис Векман, та держится из последних сил, губы только выдают – она шепчет молитву, а губы дрожат… молитесь, миссис Векман, если умеете, я не умею и не могу вам помочь даже этим.

– Останетесь? – вопрос, конечно, очевидно глупый. Она останется до конца. Даже если сейчас тут разольётся ад.

Кивок.

– Тогда молчать, не влезать, не шипеть, не охать, не ахать, не задавать вопросов, – сразу обозначаю я. Не люблю когда над моей душой стоят пока я работаю, всегда стараюсь удалить клиента подальше, но тут, ясное дело, куда я её удалю? Злая сила, какой бы она ни была, прибилась именно к Элис, и, возможно, я её увижу. А миссис Векман не на шаг от дочери и как злобно это запоздалое тревожное чувство!

Лучше бы вы, миссис Векман, прежде её стерегли!

Но я не укоряю. Толку-то? она себя сильнее себя сгрызёт, и только кивает в ответ на мои условия. Она согласна на всё, потому что цепляется не за иллюзии даже, а за тени иллюзий. Она надеется, что я что-то смогу сделать.

А я просто хочу узнать что бывает на свете и во тьме ещё, из прежде нам незнакомого.

– Сядьте поодаль, – велю я, указывая на кресло. Миссис Векман колеблется, но всё-таки слушает. Я тут же черчу линию у её убежища. Конечно, если там зло, что сильнее призраков, может оно и пролезет через эту защиту, но в любом случае, едва ли миссис Векман успеет это понять. А может даже будет мне благодарна за такой исход.

– Не вмешивайтесь, не контактируйте, не смотрите по сторонам, не вставайте, – мне это всё кажется очевидным, но я перечисляю, потому что не верю в живых людей и в их сознательность.

– Хорошо, – голос предаёт её, но миссис Векман всё ещё пытается держаться. Во имя Элис и только её.

Нам с ней проще. Мы остаёмся на более широком пространстве. Я очерчиваю большой круг около себя, внутри защитный треугольник, добавляю знаки: зашифрованные буквы своего имени, обращение к миру покоя, элементы стихий. На самом деле рисовать проще чем объяснять, все знаки просты и рождены из примитивных линий, потому что идут эти знаки из древности. Это позже люди начали добавлять завитушки и усложнять рисунки защиты, отходя от истока. Но сила не любит нарочитого усложнения – она сама по себе проста.

Теперь немного сухого шалфея, но это больше для меня. он бодрит душу, не даёт ей уйти в полуявь-полусон. Поджигаем, и…

Тварь я вижу сразу, как всходит первый дымок. Она настолько наглая, что даже не пытается скрыться. У неё высокий рост, она сама ужасно худа, так что я даже испугалась – не скелет ли спрятан за её гниющим, висящим лоскутами, балахоном?

У неё белое лицо. Не такое, когда человек напуган, а похожее цветом на мел, маленькие, близко посаженные глаза и ужасно большой рот.

Она стоит в изголовье кровати Элис, и, возможно, давно уже там стоит, невидимая до сосредоточенности. Стоит, не шевелясь, уродливой прямой палкой, стережёт. А сейчас она видит и меня, и, честно говоря, я не хочу вступать с ней в диалог.

Но куда деваться? Она меня видит и ничего не делает, просто смотрит и не моргают уродливые жёлтые глазки.

– кто ты? – я обретаю голос, но не власть. Это над призраками я властвую как хочу, у меня есть привилегия – я живая, а это уже возносит меня над ними. Это же не призрак, и не просвечивает через эту дрянь спасительно-губительное Ничто.

Большой рот оскаливается в улыбке. Я вижу треугольные жёлтые зубы…

– Кто ты? – я повторяю вопрос уже яростнее. Я боюсь. Я не знаю, выдержат ли мои знаки её нападение, но фигура вызывает у меня такое отвращение, что ярость плещет пополам со страхом.

– Я? – она наконец отвечает. У неё хриплый, каркающий голос, – я не знаю.

Диалог есть, хотя это и не значит что тварь разумна, я и людей знаю, которые говорят, не утруждая свои мозги к размышлению.

– Чего ты хочешь? – ладно, чёрт с ней, с личностью!

Она смотрит на меня, медленно склоняет голову ну худое плечо, белая кожа и жёлтые глаза… отвратительное сочетание, помноженное на худобу смерти.

– Есть, – просто отвечает она. – Смотри.

Ничуть не стесняясь, она протягивает длинную белую руку к несчастной бессознательной Элис, на моих глазах зачерпывает из неё что-то воздушно-белое, словно ложкой загребает и разевает пасть. До меня доходит тухлый запах и я морщусь, меня тошнит, а тварь невозмутимо засовывает извлеченное из Элис в свой рот и жует.

Я отступаю в своём треугольнике. Это мерзко. Слишком мерзко. Прежде я даже не видела и не слышала подобного. призраки пугают из страха или ревности к жизни, или от желания мстить. А эта?

– Разве ты жива? – спрашиваю я, – чтобы хотеть есть?

– Разве только живым нужна пища? – каркает она, и улыбается уродливая огромная пасть, полная треугольных зубов. А жёлтые глаза так и не моргают. Ни разу не моргают.

– Она слишком молода! Оставь её! – я чувствую что совершаю ошибку. На призрака иногда можно прикрикнуть, он когда-то был человеком и знает эмоции на глубине отголосков сути.

А с этой дрянью что прикажете делать?

– Я хочу есть, – просто отвечает дрянь, – а она позвала меня.

– Она звала не тебя, – это глупый ответ, но лучшего я придумать не могу, живот сводит от отвращения и тошноты.

– Когда живые зовут в другой мир, слышат все. И мёртвые, и те, кто не был жив, – назидательно отзывается нечисть и снова тянет руку к Элис.

– Хватит! – я не выдерживаю, кричу, но заставляю себя остаться в круге и, главное, в треугольнике. – Не трогай её!

– А кого тогда? – интересуется неизведанная сила, и мне кажется, что голос её хрипит меньше.

Кого? Я скашиваю глаза на невидящую происходящего миссис Векман. Для нее все просто – я сижу в круге, она не знает, что мое сознание уже успело увидеть, сосредоточившись на силе и покое.

Кого? Как мать она, конечно, легко отдаст свою жизнь за ребенка. Но вот только я не уверена что Элис выживет. Сколько веса она потеряла? Сколько стресса пережила? Да, миссис Векман даже не задумается об этом, я уверена, и потому я не стану ей даже заикаться о подобной возможности, если она есть…

– Всем надо есть, – говорит дрянь, – всем. Смерть ест, война ест, болезнь ест, вечность ест. Я тоже хочу есть. всегда хочу. Предложи ей, предложи поменяться с дитем местами. Предложи, и я пожалею девку.

Значит можно?! Я не имею права так поступать, но с другой стороны – разве не надо платить за глупость? И потом, что будет с Элис? Я смотрю на неё, на бледную, худую, иссыхающую. Она уходит в мучениях, и, сдаётся мне, уйдёт даже если сейчас как-то удастся и вытянуть всё.

А с другой стороны? Я смотрю на миссис Векман. Сколько ей лет? сорок-сорок пять по моим прикидкам. Смерть дочери навсегда изменит её мир, растопчет его, но, кто знает, может она оправится? Может соберется из осколков?

Как решить? Сказать ей или нет? И потом – что это за сила, которая быть может и лжёт? Что я лично о ней знаю? Знаю, что она жрет Элис на моих глазах и всё.

«Посмотришь и расскажешь что там такое» – я вспоминаю слова Волака и выбрать мне удаётся легче. Меня отправили сюда не спасать, а смотреть. И это Волак уже выбрал за меня. я просто не скажу миссис Векман ни о чём подобном, ни про какой выбор речи не пойдёт.

Сила понимает меня ещё до ответа. Нечисть улыбается:

– Пожалела? – интересуется она и снова зачерпывает из Элис, не сводя с меня взгляда жрёт, с наслаждением поглощает воздушную массу, которая поддерживает жизнь в юной глупости.

– Не подавись, – советую я.

Тварь замирает и вдруг лицо её искажается, она выдвигает нижнюю челюсть так, что её рот становится черным провалом. И снова до меня доходит смрад. А затем она кричит, кричит так, что меня выбрасывает в реальный мир, соединяет с телом.

Ещё пару мгновений меня трясёт на полу, я безотчётно пялюсь в изголовье кровати. Пустое в этом мире. Миссис Векман видит моё состояние, но не решается встать. Помнит!

С трудом, но овладеваю собой, собираюсь с силами, успокаиваю напуганное тело, встаю. Шатает.

– Всё, – объявляю я миссис Векман и это «всё» сразу же ответ на вопрос.

– Что вы видели? – она вскакивает, – девочка моя. Элис… она поправится?

Я молчу и это ответ. Миссис Векман перебирает руками поредевшие волосы своей дочери, щупает её пульс, а она лишь слабо стонет – ещё живая, но уже обреченная.

Миссис Векман всё ещё ждет ответ, а потом поднимает на меня глаза, полные ненависти. Она понимает и ярость уже ко мне, живой и здоровой, принесшей ей разрушение надежд, топит её существо.

– Простите, – шепчу я. Она не должна узнать за что я извиняюсь. Элис уже явно не помочь, даже если эта тварь не лжёт, но миссис Векман не обязана хоронить себя с ней.

– Вон из моего дома! – миссис Векман кричит от ярости. Голос пришёл к ней, а вместе с тем и слезы. Она рыдает, кричит, руками вцепившись в дочь, раскачивается с нею, слегка-слегка. Та слабо стонет – обреченная.

***

– Даже не знаю что сказать, – Волак разводит руками, когда я заканчиваю рассказ. – Я никогда не слышал о таком…демоне? Как думаешь, это демон?

– Это не призрак. Остальное меня не волнует, – отвечаю я.

Волак мгновение вглядывается в меня, потом качает головой:

– лжёшь.

Он прав. Я лгу.

– я поступила неправильно? – я спрашиваю без особенной надежды. – Может надо было сказать, что есть надежда, тень надежды на обмен жизней? Но могла ли я ручаться за то, что та дрянь не обманет?

– Не могла, – соглашается Волак, – и потом – за глупость надо платить. Женщину мне жаль, но, кто знает, может она найдёт в себе силы жить. От себя лично могу порекомендовать только не рассказывать о выборе – не поймут. Не было подобного, ясно? И вообще, лучше держи язык за зубами.

А кому я, по его мнению, скажу? С коллегами на работе я почти не общаюсь, и уж точно не обсуждаю дела. А призракам рассказывать смысла нет – они собой заняты, а не моими терзаниями.

– Вот и славно, – улыбается Волак, – а теперь напиши мне рапорт и иди отдыхать. Ты заслужила, Ниса, и славно потрудилась.

Потрудилась? Ну да, странный у меня вышел сегодня труд: ничего не сделала, никому не помогла, зато устала как черт знает кто, да ещё и расстроилась.

Тут не один выходной, а два просить надо, а Волак на это не пойдёт, не отправив меня прежде куда-нибудь туда, где мне придется потом неделю восстанавливаться!

Написать-напишу, самое главное потом не думать о них. О мертвых легко не думать, я их провожаю и на этом все, а здесь? Надо как-то забыть, забыть, как умеет каждый из нашего агентства о совести, о памяти, о пережитом.

(*) из цикла «Мёртвые дома» - вселенная отдельных рассказов. Предыдущие рассказы: «Рутина, рутина…» , «Отрешение» , «Тот шкаф», «О холоде»,«Тишина» и «Та квартира». Каждый рассказ можно читать отдельно.

Слово

(*)

– Я же просто хочу её защитить! – и всё разбивается об это наивное заявление. Вся логика, вся противоестественная составляющая всего нашего диалога. Бесполезно! Наверное, эгоизм всё-таки не уходит со смертью и остаётся там, за чертой возможного.

Да и чем ты защитишь её, тень жизни?

Вообще-то, когда Элизабет обратилась в наше Агентство, я не предполагала, что мне придётся ещё иметь дело ещё и с проблемами живых. Как будто живым кроме нас некуда пойти! Словно у них нет друзей, терапии, родителей и прочей живой и шумной массы. Это призракам, бедным и несчастным, некуда деться, а у нас, мясно-костевых мешков вариантов примерно миллион.

Я вообще не предполагала беды, я спокойно ела бутерброд, когда Волак вызвал меня к себе. Пришлось сматывать трапезу и последние куски прошли наспех, безвкусно. Но начальство есть начальство!

– Посмотри, – Волак положил мне тоненькую, только-только начатую папку с делом Элизабет. Та жаловалась на посторонние шумы в квартире, клялась, что сама по себе адекватна и не употребляет ничего запрещённого или крепкого, да и вообще ведёт порядочный образ жизни. Также, помимо шумов, Элизабет указывала агрессивное настроение квартиры в отношении её парня. Элизабет писала о том, что кто-то регулярно дёргает его во сне за ноги, стаскивает одеяло и даже…

– Придушить? – оставалось только рассмеяться. Ревнующий призрак! Ой, держите меня мёртвые и живые, а то я сама не вынесу.

– Придушить, – подтвердил Волак, – заметь, что придушить он пытался только её парня.

– Ну…бывает, – я не видела в этом ничего странного, хотя и сама заметила, что агрессивное поведение призрака направлено именно на парня нашей клиентки. При условии того, что мы верим нашей клиентке на слово и она не сумасшедшая, и ещё – не игнорирует в свой собственный адрес реальные проявления агрессии.

В этом и проблема нашей работы. Во-первых, надо убрать сумасшедших. К сожалению, Волак запретил мне с порога выяснять у клиентов их психическое состояние и интеллектуальные особенности развития, он назвал это некорректным и недостойным.

А слова подкрепил множеством жалоб, которые заранее заботливо распечатал.

Вторая проблема в том, что люди невнимательны. Они в упор не понимают намеков, не видят знаков и зачастую дезинформируют нас ещё на стадии обращения.

Третья проблема в том, что люди мнительны. До сих пор не могу этого понять – как в них это уживается? Не реагируя не реальные угрозы, люди из скрежета старых полов способны сделать буквально дело о засилье призраками!

Поразительно. Я этого никогда не понимала.

– Работай, – посоветовал Волак, – девушка очень напугана.

На меня это не произвело никакого впечатления. Напугана и ладно. Я-то здесь при каком деле? Мне до её испуга как до луны – аж никак. Мне важен призрак в её квартире, если он, конечно, есть.

– Ты не защитишь её, – возражаю я, – потому что это не твоя жизнь, а её. Ты свою уже прожила.

Слова бывают жестоки даже для призраков. Многие из тех, кто не смог по какой-то причине уйти туда, куда следует, не могут принять самого факта того, что их жизнь кончена. Да, зачастую они не помнят какой она была, в лучшем случае, некоторое время помнят какие-то ещё образы или обстоятельства своей смерти, если та наступила внезапно и была шоковой для души и тела, но в основном – даже в ярости посмертия, в тоске и унынии его же, всё равно – не примиряются.

Моя задача в таком случае примирить призрак с уходом, и тогда откроется для него последняя дверь.

На призрака, впрочем, мои слова не производят впечатления. Либо они просто до него не доходят – но такое и с людьми бывает, не хочу, мол, и не слышу, либо, что хуже, призрак прекрасно знает и без меня о собственной прошедшей жизни и бессилии перед жизнью другой.

Такое тоже бывает и хуже этого нет. Человека хоть ударить можно, напугать, обмануть, а с призраком как договариваться? Воистину, фанатизм не явление смертных, не из этого идёт он мира!

– Она ошибается, – отзывается призрак и смотрит на меня с ненавистью. Так смотрят люди на тех, кто говорит им неприятные, хоть и верные вещи, которые человек может игнорировать до последнего. Мёртвый, видимо, тоже может.

Мёртвая.

Первым делом, получив дело из рук Волака я… нет, первым делом, попила кофе, вру. Ну хорошо, не первым, но вторым делом я затребовала сведения об этом месте. Как правило, по количеству сменившихся владельцев жилья уже многое станет понятно. И потом, надо бы узнать на берегу, кто из этих жильцов или их гостей помер вблизи сей квартирки.

Раньше, помню, и помню с ужасом, мы все эти сведения добывали с боем. Никто нам толком не хотел давать ни выписок, ни сведений. Даже в устной форме и то в отказ шли. Приходилось буквально разыскивать сплетни, собирать слухи, а то и заселяться в потенциально обитаемые призраками квартиры и следить за обстановкой .Очень утомительное дело, если честно. Благо, у одного из людей в важных кабинетах появился призрак. Вот тут-то и вспомнили про Агентство, которое всех задержавшихся отправляет в последнее пристанище. Ну, мы под шумок и вытребовали себе послабления и поддержку. Пока держимся исключительно этим.

Нужные сведения у меня оказались буквально за четверть часа. Сам дом был добротным, из числа новых, ему не было ещё и полувека, а владельцев конкретно одной квартиры сменилось аж семнадцать.

Сначала там проживала супружеская пара, большую часть лет она там и прообитала. Затем, они продали квартиру, въехали другие…

Всё было относительно ясно до одного момента. Буквально семь лет назад у квартиры сменился владелец, и вот тут началась чехарда сменщиков. Оказалось, квартиру сдавали и последние два года ставили минимальный срок сдачи на год, но и это не помогало. Люди бежали от обязательств, выплачивая неустойку.

Пришлось углубиться в конкретный период. Разгадка нашлась быстро. Обнаружился и потенциальный призрак – Стефа Шерман, двадцать три года, без постоянной работы. Была убита своим же сожителем по пьяному делу, по нелепой, на самом деле случайности – её толкнули, она упала, головой ударившись об ранее перевернутый стул. Печально и глупо. Сожитель отправился в тюрьму, Стефа легла телом в могилу, квартиру перешла во временное владение родственникам, которые и сдавали её, пытаясь удержать жильцов.

Но Стефа буйствовала. Она не могла смириться с такой нелепо оборванной жизнью и выживала жильцов, а если говорить конкретно – мужчин.

Было лениво, но я всё же решила пройтись по совсем уж гнилым каналам, покопаться в личных блогах, что, впрочем, позволило выяснить, что как минимум трое мужчин из числа покинувших квартиру жильцов, подвергались агрессии со стороны призрака. Одна из женщин писала в блоге о том, что её муж сошёл с ума и говорит о каких-то звуках и шумах, и что она его боится…

Чем кончилось дело, выяснять я не стала, моя история кончалась на квартире, интерес тоже. И эти сведения укладывались в картинку: Стефа Шерман, нелепо закончившая жизнь, осталась на месте своей гибели. Чувствуя посмертную ярость перед мужчинами, она выживала их…

Как оказалось, из-за желания защитить женщин.

– Пусть ошибается, но это её ошибка, – возражаю я. Наш разговор ходит по кругу. Выгнать Элизабет из квартиры – лёгкое дело, начертить защитный энергетический треугольник и зажечь кусочек дубовой коры, чтобы окурить ею хвойные иглы – привычное. А вот донести до упорного призрака, что лезть в жизнь живых не надо – это мне, похоже, не под силу. – Каждый должен понять своё.

Стефа не согласна. Стефа считает, что ей лучше знать, ведь она мертва. Стефа считает, что она вправе указывать живым…

– Марк часто выпивал, – говорит призрак и качает головой. Она меня не слышит. Она не хочет слышать, ей это ни к чему. – Он не мог удержаться на работе из-за своего характера. Он очень был справедливый.

Ага, вот так это называется? Видела я отчёты. Соседи нередко вызывали полицию из-за шума и разборок. И насчёт характера… граждане, какое удобное оправдание! Почему мне никто его прежде не принёс?

Видела я и его биографию. Ни учёбы, ни работы, зато безумные, вечно непродуманные планы о быстром обогащении – то ставки, то какие-то бизнес-проекты, то инвестиции. Тьфу! Конечно, ведь всем известно, что миллионерами становятся те, кто не может ужиться даже со своей головой, хоть ненадолго, ради приличия!

Но сейчас я на стороне призрака. С живыми пусть разбираются живые. Мне надо упокоить Стефу. А для этого пойдут любые средства и потому в словах моих то, что должно быть:

– Марк отбывает своё наказание, и это его участь. Он сам нарвался. Но ты не должна лезть к другим. Они живы, а ты нет!

Стефа смотрит на меня с изумлением.

– Он относится к ней ужасно! – это уже она про Элизабет. Верю, вообще-то верю. Может быть и такое. но какое мне, во имя всего благого, дело? Мне надо, чтобы эта дура упокоилась, а живая найдёт себе помощь. К нам же пришла? Вот и в другие места пойдет – хоть в полицию, хоть к семье, хоть от своего сожителя. Мне-то что?

– Не тебе судить об этом, – возражаю я. – У неё своя голова на плечах.

– Я показываю ей…

– Чего? – я даже не говорю мертвячке договорить. Хватит с меня этого бреда. – Слушай, Стефа, тебе разве не говорили, что нельзя связываться с Марком?

Вообще-то, бросок на удачу, я не имею никакого представления о том, как к нему относились её близкие. Были же у неё близкие?

Но молчание красноречиво. Я попала.

– Ну так вот, – продолжаю вдохновенно, – наверняка тебя предупреждали подруги или мать, сестра, что он, ну… не тот человек, который будет хорошо к тебе относиться. Да и ты сама, наверное, видела. Но разве ты отозвалась на эти слова? нет! Так с какого перепуга Элизабет тебя услышать должна, учитывая, что ты её своими выходками только пугаешь? Ты умерла, поняла? У тебя была жизнь, ты её потратила. Ты могла бы жить дальше, а может и не могла бы, но мы этого не узнаем. Но у тебя нет второго шанса. Ты не сможешь распоряжаться жизнями других, не преуспев в своей.

Непедагогично и жестоко, но я старше Стефы. Я сильно старше. И я жива. С призраками надо либо покровительственно, либо доверительно, либо жестоко. Кто-то уходит, услышав, что ему пора. Кто-то уходит, поняв, наконец, что всё кончено,а на кого-то надо орать.

Последнее я больше всего не люблю, грешно орать на тех, кто слаб, кто уже никогда не сможет на тебя пожаловаться при твоей жизни, но если они не понимают по-другому?

– Я не хочу, не хочу, чтобы она совершила ошибку, – Стефа сбита с толку. Её посмертие перегружено моим гневом, моей силой, поддержкой. Она не общалась с живыми уже очень давно, она их только могла пугать, а теперь она собеседник, и собеседник полноценный, а передо мной она ещё чувствует себя слабой, молоденькой и глупой. Я давлю её так, как давить не стоит. Но я делаю это во имя её блага. Ей нечего делать в этой квартире, ей нечего делать среди смертных, ей пора туда, куда мы все идём, но кто-то, конечно, быстрее.

Её тело сгнило, а покоя нет. Душа мается. Душа пытается помочь, хотя какая тут может быть помощь?

– Всем своей головы не приделаешь, опыта своего не дашь. Ты же себя помнишь, – я перехожу на усталое покровительство. Чуть раздраженное, чуть обиженное, пойми, мол, ты же не ребенок. Хотя она ребенок и есть. по мировосприятию. Из неё мог бы выйти неплохой человек, или она могла бы скатиться в яму. Но итога мы не узнаем, нам этого не дано – её итогом стала смерть на кухне, наступившая быстро и нелепо, пришедшая с ударом головой об стул. Что-то она там себе повредила.

– Помню, – соглашается Стефа, – мне бы тогда послушать хоть кого-нибудь!

Не послушаешь. И это нормально. У тебя либо есть своя голова, либо нет. Человеком быть сложно: слушать всех – неправильно, тебя будут разворачивать все кому и как угодно. Но никого не слушать тоже вредно. Вот и приходится – слушать и думать как тебе вернее, голову держать в трезвости. Или держаться ото всех башней одиночества.

– Что теперь? – спрашивает Стефа. – Ну…если я перестану.

Что теперь? Ты задержалась здесь, девочка. И я тебе сочувствую. Но единственное, что я могу тебе подсказать, и ты, быть может, меня всё-таки послушаешь, на это и буду напирать, это покой.

– Теперь пора, – отвечаю я, – ты не можешь менять жизни других, ничего не сделав для своей. Иди, пора спать. Не нужно больше сожалений и обиды, не нужно попыток кого-то спасти. Ты себя сначала бы спасла, а потом уж за других бралась, а если не вышло, то, уж извини, какой из тебя спасатель? Посмешище одно. Не нужна ты здесь. Твои близкие помнят твою могилу, а про твою душу, оставшуюся здесь, кто, кроме меня знает? А я ведь уйду. Я живая. Ты нет. Ты тоже уходи.

Я всегда их уговариваю. Я сплетаю из слов странную сеть. Я говорю о том, что их помнят, но помнят иначе. Помнят жизнь, какие-то моменты, помнят могилу, но про клетку их посмертия не узнают. А иногда я пугаю забвением. Моя задача сделать так, чтобы призрак понял, что ему пора и захотел истаять в вечности.

Или что там, за гранью? Не знаю, но главное – это уверенно врать.

– Там нет страдания и боли, там только вечный сон, золотой сон и тихий плеск времен, – иногда я сама не знаю что несу. И про отсутствие страдания и боли не знаю тоже. люди придумали ад и рай не просто так. Может быть, знали что-то? может быть, вечные пытки ада – это что-то из отголосков настоящего посмертия?

Но мы все туда идём и я хочу верить, что хотя бы какая-то часть моих слов будет правдой. Я не хочу вечности, где есть страдание и потому я вру вдохновенно.

– А ты… – Стефа вздрагивает. Ей хочется туда, куда я её позвала ложью. Ей хочется в покой. Она измаялась здесь, в ненужности. Мои слова растоптали остаток её веры, державшей её посмертие среди живых, словно она нужна. – Ты можешь мне кое-что пообещать?

– Могу, – отзываюсь я, изобразив раздумье. Пообещать? Легко. Исполнить не обещаю. Не верьте живым, мёртвые, мы лжем.

На лжи мы построили наши царства.

– Ты присмотри за Элизабет, ладно? – спрашивает Стефа. – Она хорошая. Не хочу, чтобы её обижали.

Я едва не спрашиваю, кто вообще такая Элизабет?! Но спохватываюсь. Элизабет – да, точно, та, что пришла к нам в Агентство по этой квартире. Мне она не важна, но я пообещаю тебе хоть луну с неба, если ты сейчас всё-таки уйдёшь. Уходи.

Но надо играть до конца. Я вздыхаю:

– Ну хорошо, договорились.

– И слово даёшь? – спрашивает Стефа с подозрением. Боги мои! Наивность что, тоже посмертием рождена, а не людьми?

– Так и быть, даю, – соглашаюсь я, киваю. – Даю тебе слово, что присмотрю за Элизабет и никому не дам её в обиду.

Я дам хоть десять слов, хоть сто клятв и не буду считать себя клятвопреступницей, когда их не сдержу. Потому что кто-то должен помочь тебе же, Стефа, помочь упокоиться. А вот Элизабет найдёт себе хоть какое понимание. Она жива, она может пойти, попросить помощи, заплакать, сбежать, сама начать кого-нибудь обижать! В чём проблема?

Вечность поглощает Стефу. Это всегда происходит быстро и я всегда стараюсь хотя бы на мгновение отвести взгляд. это невыносимо. Был человек – умер. И тело ушло в могилу. Это я понимаю. Но была душа, и куда она делась? Туда, куда я не могу заглянуть, хотя постоянно уговариваю туда уйти. И вечность просверкивает через провалы в душе, когда душа растворяется. Сначала провалы маленькие, едва заметные, затем их становится всё больше и больше, они ширятся, множатся и вот уже душа становится похожа на сито. Затем провалы объединяются и вот уже огромные пустоты, из которых смотрит чернота.

Чернота вечности из которой нет выхода, куда есть только вход. Мне интересно заглянуть в эту пустоту хотя бы раз, но я боюсь того, что она меня разочарует и окажется ужасом, о существовании которого и неизбежности я буду знать.

Ещё минут десять я сижу на полу, хотя можно уже встать и уйти. Я сделала своё дело, Стефы тут нет, призраков нет, живи, радуйся жизни! Но в последнее время мне всё сложнее уйти сразу, мне кажется, и в последнее время всё отчётливее, что если я задержусь, ещё ненадолго задержусь, я увижу что-то новое, открою, и тогда…

Но ничего не происходит. Тело немного устает без движения, и я признаю очередное поражение – всё тщетно, всё безнадежно, я не могу сделать больше, чем уже сделала.

***

– Иными словами, заселяйтесь и живите, – Волак улыбается Элизабет так, словно она ему небезразлична. Будь я другой, я бы даже поверила, но Волака я знаю хорошо, так хорошо, что, может быть, даже лучше самой себя. Ему плевать на всех. Он сделал меня такой какая я есть, отнял всю радость моей жизни, ввергнул в бесконечную тоску, и назвал это добродетелью.

– С ними надо быть на одной волне, – сказал он, имея в виду призраков. Что ж, может быть по этой причине у меня и правда самые высокие показатели в Агентстве и от того среди коллег я пользуюсь мрачной репутацией и почти физически чувствую их ненависть к себе.

Когда-нибудь мне будет это важно.

– Только счет оплатить не забудьте, – я улыбаюсь, но знаю, что улыбка у меня неискренняя, а холодная и неприятная. Такая мне и нужна. Такая всем нужна, кто выставляет счет за бесценные, надо сказать, услуги.

Волак бросает на меня быстрый взгляд, но обещания насчёт выволочки или грозы в его взгляде нет. По сравнению с тем, что я могу сказать нашим клиентам, это ещё цветочки.

Элизабет нервно улыбается, когда берет чек из рук Волака. На короткое мгновение рукав её кофты скользит, обнажая тонкую белую руку и ещё…пару синяков. Один совсем свежий, другой бледный, почти сошедший.

Я ловлю их взглядом и уже внимательнее смотрю на Элизабет. Потерянный, слабый вид, добротная, но явно большая по размеру одежда, отсутствие косметики, общая блеклость души… такая есть у тех, кто страдает. И ещё у тех, кто ничего кроме страдания не умеет делать хорошо.

– Спасибо, спасибо вам, – я замечаю, что она не смотрит в глаза ни мне, ни Волаку. Что ж, прежде я этого не заметила потому что мне было плевать на неё, а тут невольно попалось на глаза.

Она идёт к дверям, слегка ссутулившись, неуверенно жмётся к дверям. Я смотрю ей вслед. Я могу броситься за нею, развернуть за плечи и заорать ей, что она похожа на тень, на такую жалкую тень, что даже призрак пытался её защитить. Я могу сказать, что она губит свою жизнь. Я могу давить на неё той клятвой, что дала Стефе до того, как та сошла в вечность.

Я много чего могу, потому что я живая, но я ничего не сделаю, потому что я должна думать о мёртвых. Живым есть куда обратиться, а мертвые могут найти помощь лишь в нашем Агентстве и думать за всех, оберегать всех я не намерена.

Я не занимаюсь благотворительностью. И ещё – не лезу к живым.

Элизабет уходит жить дальше так, как ей угодно. Волак смотрит на меня со смешком:

– Жалкое зрелище, да?

Разгадал ли он мои мысли? Не знаю. Я живая, и я могу защитить себя сама. В том числе и от таких вопросов.

– Мы не лучше.

Волак пожимает плечами, он не согласен, но спорить не будет. вместо этого он лезет в стол за новой папкой.

(*) из цикла «Мёртвые дома» - вселенная отдельных рассказов. Предыдущие рассказы: «Рутина, рутина…» , «Отрешение» , «Тот шкаф», «О холоде»,«Тишина», «Та квартира» и «Об одной глупости». Каждый рассказ можно читать отдельно.

Палата 323

– Заказов из больницы у нас, если честно, ещё не было, – впервые за долгое время мне было действительно не по себе, но не от самого заказа, и не от призраков – к ним я привыкла уже давно и понимаю их куда охотнее, чем живых, а от самого места. Не люблю больницы. Не выношу.

– Это потому что больницы привыкают к своим… пациентам, – женщина улыбнулась мне самой искренней улыбкой. Даже странно было, как она может улыбаться с такими усталыми глазами? Но у неё хватало сил на это. – Я не берусь утверждать, но полагаю, что в каждой крупной больнице есть свои тени. Вы их зовёте тенями, верно?

– Призраками, слепками души, тенями, гостями, – я перечислила привычные названия для сверхъестественных явлений, с которыми сталкивалась. Откровенно говоря, у всех были свои различия и называть всех грубо «призраками» было скорее профдеформацией, потому что Волак ещё в начале обучения разъяснял мне классификацию всего потустороннего, не сумевшего или забывшего уйти.

– Пусть будут тени, – согласилась женщина. – Так вот, начистоту…можно?

– Нужно.

Она поколебалась. А чего от меня ещё ждать? Вежливости? Так она живая. Вот умрёт – тогда и пожалуйста, поговорим с сочувствием. А пока это просто очередной заказ, да ещё и в таком месте, где я вовсе находиться не желаю.

– Как вас зовут? – она всё же овладела собой. – Мне не назвали в агентстве.

И я, конечно, не представилась. Не люблю когда моё имя знают и треплют без повода. Имя – это что-то тайное, во всяком случае, я ощущаю это так.

– Ниса, – я кивнула.

Она слегка удивилась, но не стала высказываться на счёт того, что я не назвала ей фамилии, кротко представилась сама:

– Ребекка Карингтон. Можно просто Ребекка. Так вот, если говорить начистоту, то я, как, наверное, и любой другой врач или медсестра, слышала эти байки. Их нельзя не услышать ещё в годы учёбы, что где-то в больнице ходит неупокоенный дух пациента или даже врача. А уж потом, когда проходишь практику…

Ребекка покачала головой:

– Нет, не укрыться от всего этого. Кто-то сочиняет, просто не умея развлекаться иначе. Кто-то пугает доверчивых новичков, а кто-то и правда делится своими настоящими историями. Наверное, у каждого из нас есть история о странном звуке из пустой палаты, похожем на стон. Или звук вызова кнопки медсестры там, где накануне умер пациент и никого еще не успели перевести на то место…понимаете?

– Да вроде на одном языке говорим, – отозвалась я со смешком. Это для них подобные истории повод для памяти, а для меня это рутина как для них уколы и капельницы. Я помню только то, что меня потрясло, но с годами притупляется сама возможность потрясения. Думаю, у них также.

Ребекка не отреагировала на мою колкость, молодец!

– Когда я была ещё в начале карьеры, – она сделала паузу, украдкой взглянула на новенькую, ещё блестевшую табличку с должностью главного врача – ещё бы – повод для гордости! – Я боялась…их. Но у нас не принято жаловаться. И не принято истерить по всяким странностям. Наши пациенты должны восстанавливаться и отдыхать, зачастую им и без того приходится переживать острые и болезненные моменты, так что никаких лишних переживаний.

Она взглянула на меня с гордостью. Вот, мол, какие мы молодцы! Боимся, но не показываем страха.

Наверное, это должно было произвести на меня впечатление, но вот не вышло. Я просто ждала сути. Закрепить своё молчание решила замечанием:

– И вот вы меня вызвали…

Свои байки о терпении и о том, какие они тут все герои она может рассказывать в другом месте. У меня есть факт вызова. Значит, что-то стало их пугать. С этого и пойдём.

– Да. Да, знаете, я просто пытаюсь обрисовать ситуацию, чтобы вы понимали какая у нас тут атмосфера.

– Я вам обрисую её ответно, – согласилась я, – вы меня вызвали и моё время идёт. Давайте к делу. Вы не одни.

Ребекка закивала головой, поняла или испугалась, не знаю, в любом случае, в городе нет никакого другого агентства, похожего на наше и если я сейчас уйду, разгребать ей дальше!

– У нас есть палата. Она для тяжёлых. Мы её держим на самые особенные случаи, потому что там и до операционной ближе всего, и если что… словом, там где-то месяц назад умер пациент. Такое бывает. Иногда наши усилия оказываются всего лишь попыткой вырвать человека у смерти, и задерживают его на этом свете на минуты, часы или дни, но до конца…

– Умер и что? – я уже чуть повысила голос. Не надо мне тут этих разговор про то, что все мы не волшебники. Я их все наперечёт знаю. И в свой адрес слышала сколько раз!

«Детка, ты должна понимать, что мы не волшебники. Мы сделали всё, чтобы спасти твою маму, но господь рассудил иначе…» – это ещё из детства.

А если брать из недавнего, то:

– Послушайте, мы не творим чудеса. Но вы должны продолжать лечение…

Так что не надо мне «мы не волшебники», завуалированного под разные извинительно-напоминающие фразы о том, что все мы всего лишь люди. Мне нужно дело.

– Его звали Джон Хейген. Он попал в аварию, мы пытались собрать его практически по кускам, у него почти полностью отказывали лёгкие, питание только через капельницу, он и глотал-то с трудом. Но был в сознании. Это было очень страшно. Ему было больно на этом свете, мы пытались, как могли, облегчить его страдание.

Она снова заговорила о своём, о любимом. Кто знает – может так ей было легче снять с себя чувство вины?

– Он умер, – продолжила Ребекка, – а потом началось. Сначала всё привычно – стон по ночам из его палаты. Пустой палаты. Мы заходили, включали свет, но ничего. Потом звонки на пост из его комнаты. И снова ничего – пусто. Потом дверь сама собой распахивалась…

Ребекка поёжилась. Это уже выходило из привычного.

– Ночью?

– Сначала да, но потом и днём. Пациенты стали жаловаться, что слышат стон из его палаты. А мы говорили, что там лежит новичок. Потом одна женщина, тоже пациентка, сказала, что видит человека у своей кровати. Её палата была напротив. И что он хрипит, пытается сказать ей что-то, но не может. Это же начали заявлять и все пациенты на этаже. Это было весьма хлопотно, но мы вроде справлялись, решили, что Джон угомонится. Но вчера… вчера был край.

– Продолжайте, – я старалась говорить бесцветно, равнодушно, хотя история меня против воли заинтересовала и я начала прикидывать варианты. Что нужно Джону? Поговорить? Попрощаться? Увидеть кого-то? или он хочет мести?

Обычно это самые простые, прилипчивые варианты.

– Мы со старшей медсестрой обходили этаж. Дело было часов в пять. У нас в этом году запланирован ремонт, так что мы хотели посмотреть, где и что можно поправить и на третьем. И тут, когда мы были около его палаты, у палаты Джона, дверь распахнулась, нас пробило ветром, хотя, богом клянусь, все окна были закрыты! И тут из палаты… сначала стон. Потом мы сами его увидели. Он полз на четвереньках, хрипел и изворачивался как будто он резиновый. Эбби оказалась посообразительней и попыталась закрыть дверь, но она рванула и упала прямо с петель. Мы едва успели отскочить, а когда снова взглянули в палату, Джона там не было.

Ребекка всерьёз разволновалась, пока вела свой рассказ. Но что же, оно и понятно. Обычно призраки и тени ведут себя тихо. Остатков их сил хватает на то, чтобы появляться в отражениях, оставлять отпечатки на запотевших зеркалах или просто висеть тенью в квартире. Ну если призрак посильнее, то ещё издавать звуки – как правило стон или скрежет. Но этот призрак решил проявить агрессию. Дверь сорвать с петель – это, конечно, сильно. Какая же энергия его держит на этом свете, не даёт уйти в вечность, что не познана им, но явно подходит больше?

– Вы возьметесь? – она восприняла моё молчание как угрозу.

Я вздохнула – вот люди! Никогда не могла понять этого вопроса. А что я, по её мнению, тут делаю? Я пришла, значит, я уже готова взяться и, как минимум, осмотрю место происшествия. С меня же тоже спросят!

– Где эта палата?– спросила я, надеясь, что Ребекка поймёт мой ответ.

– Я вас провожу, – она поднялась сразу же, её слегка знобило, но едва ли от холода, скорее, от страха. Но ничего, бояться полезно. Бояться – это значит быть живыми. Мёртвые, которые ходят вокруг нас, живых, толпами, ничего не могут уже бояться.

***

– Этаж почти тихий, мы закрыли это крыло, – объяснила Ребекка, когда мы стояли в пустынном коридоре третьего этажа. – Это, надо сказать, очень осложняет дело. Мы пока спихиваем на ремонт, но, сами понимаете, хотелось бы…

– Я не волшебник, – месть была мелкой и едва ли Ребекка её почувствовала, но хотя бы мне стало чуть легче. Я ступила в хорошо освещённый злым неживым светом коридор. Ребекка семенила следом – молча, стараясь не сбить дыхание, волнуясь. – Эта?

Палата 323. Вот какая ты… дверь и впрямь лежала на полу. Сиротливо и уродливо. Петли были сорваны. Внутренности палаты сверкали чистотой, хотя в этой чистоте и было что-то напоминающее о нездоровье, как это всегда и было в больницах. Запах. Да, наверное, дело в нём.

Особенный запах больниц, чужих страданий, лекарств…

– Да, – Ребекка остановилась задолго до палаты. Ей явно не хотелось приближаться. Что ж, какое удивительно совпадение, мне тоже не хотелось видеть её рядом. Не надо никому висеть над душой, когда происходит контакт мира посмертного с миром живых. Люди не умеют сдерживаться. Если что-то пойдёт не по их привычному мировоззрению, они, в самом лучшем раскладе, начнут вздыхать и ахать от удивления и ужаса, в худшем – задавать вопросы.

Это всегда особенно глупые вопросы:

– У вас получилось? А вы правда видите мёртвых? А что он вам говорит?

Не знаю я что он говорит, я слышу только тебя, человечинка, и не слышу его. И лично я говорю тебе заткнуться!

– Можете идти. Я зайду к вам как закончу, – я снисхожу и милосердствую. Я это умею, а Волак всё равно утверждает всем и каждому, что я жестокая.

– Сколько…примерно? – нет, люди неистребимы в глупости.

– Как закончу, – повторяю я и Ребекка с облегчением уносится прочь, оставляя меня один на один с палатой.

Какое облегчение! Никто не помешает мне поговорить.

Сначала я осмотрелась. Палата как палата – ничего паранормального не наблюдается. Это хорошо. Будем надеяться, что призрак активен не постоянно, иначе от его активности, а он достаточно силен, уже пошла бы реакция в живом мире – обычно это бывает в виде плесени по стенам или трещин. Тут ничего не поделать: мёртвое убивает живое, если очень уж активничает.

Я хотела разжечь привычные свечи, чтоб они прогрели нужные травы, что истончают барьер между мирами, но спохватилась: наверняка в больнице предусмотрена сигнализация, реагирующая на дым. Вот вызова службы спасения мне ещё не хватало!

Ладно, и без того обойдусь.

Нужно просто сесть на кровать. Да, вот так. Она жёсткая. Нужно закрыть глаза и попробовать представить, сколько здесь умерло за всё время, сколько страдало. Нет, сидеть неудобно. Надо лечь.

Я легла и приятный покой разлился по телу. Всё-таки жёсткая фиксация матрасов – это то, что нужно позвоночнику.

Закрыть глаза. Посмертие, отзовись мне. Здесь, я чувствую и знаю, прошло много боли. Здесь страдали и умирали люди. Но один из страдающих не покинул этой палаты и остался здесь. Покажи мне его, я смогу его утешить и, возможно, смогу помочь. Если он заблудился – я укажу ему путь. Если он не понял смерти – я расскажу ему. Если он хочет мести – я обещаю ему месть…

Посмертие, мир живых взывает к тебе. Реки боли прошли через эту комнату, наполняя источник последнего царства. Реки страданий, слёз, кровь, гной… что тут только не случалось? Но всё уходит в ничто и жизнь делает это первой.

Посмертие, яви мне того, кто не ушёл отсюда. Кто умер месяц назад. Кто при жизни носил имя Джона Хейгена…

Я вздрогнула одновременно с тихим стоном, раздавшимся рядом со мной. Сработало! Медленно открыла глаза и села, стараясь не спугнуть подёрнувшийся серостью мирок и явившего мне его – Джона Хейгена.

Откровенно говоря, назвать его человеком было сложно. Это было ужасно даже по моим меркам. Разбитое, изломанное, замотанное в окровавленные бинты тело. Но хуже всего – лицо. Пустое, с вытекшим полностью бесцветным глазом, наполовину обожженным лицом.

Вместо рта осталась какая-то рваная рана, подернутая коркой, что явно ломалась при каждом движении губ, которых уже и не было.

Что ж, последние дни Джон Хейген провёл в таком состоянии, в таком виде он себя и запомнил, и посмертие слепило его облик по последнему воспоминанию.

– Добрый день, – я могу сколько угодно хамить живым, но мертвые заслуживают вежливости. Никто о них кроме нас не позаботится. – Ты Джон Хейген, верно?

Джон Хейген вперил в меня свой единственный глаз и я даже потерялась, не зная, на чём сосредоточить свой взгляд – на уцелевшем глазе или делать вид, что я не вижу пустой второй глазницы и смотреть как обычно?

Он кивнул, медленно и тяжело далось ему это движение. Ему уже не было больно, но боль проводила его в последний путь, с нею он и остался.

– Ты умер, Джон, – сказала я спокойно. Методы у нас разные и далеко не все из них доброжелательны. Каждый действует по ситуации. Кто-то долго юлит и рассказывает о живых, кто-то спрашивает о последних воспоминаниях, но я стараюсь огорошить сразу.

Так легче. Большая часть даже теряется настолько, что и думать не думает про то, чтобы напасть на меня. хотя сейчас я рискнула. Шагнув в мир посмертия, пусть и временно, пока оно меня терпит, я не могу себя защитить. У меня нет возможности начертить круг и зажечь нужные свечи. Но я рискнула.

– Я…знаю, – его голос был похож на хрип. Разобрать в нём что-то было очень и очень сложно. Но посмертие давало ему больше свободы и он мог хотя бы говорить – сильно подозреваю, что эта роскошь была ему недоступна в последние дни его жизни.

Знает. Что ж, это уже облегчение! Не надо уговаривать, не надо объяснять о смерти. Всё уже понятно и ему самому. Зато теперь непонятно мне.

– Что ты здесь делаешь, Джон? – спрашивать надо как можно легче. Призраки не могут много думать. у них может случится срыв.

Джон не сводил с меня единственного уже выцветшего глаза. Молчал.

– Джон, мертвым полагается быть не в мире живых. Им полагается идти дальше, разве не чувствуешь ты новой дороги? – нет, болтать всё-таки придётся. Что ж, надеюсь, мне не придётся лгать про вечный мир, про который лично я ничего не знаю. Узнаю, конечно, в свой срок. Но пока он видится мне как седой берег моря.

Так я про него и рассказываю им.

– Им больно, – прохрипел Джон.

Им? Близким?

– Твоим родным? – это тоже часто бывает. Призраки не могут оторваться от живых своих родственников и друзей. Они даже не понимают, насколько разрушительно действуют на живых. Верный совет: если чувствуете долгое время беспричинный упадок сил, если вокруг вас десятки мелких неудач и если у вас постоянно что-то ломается рядом, и вы ощущаете себя как будто бы вступившим во что-то липкое – вернее всего, у вас призрак где-то поблизости. Он не знает как действует на вас, но его эгоизм не дает ему вас покинуть. Как же вы без него!

Ну или у вас какая-то противная болезнь, и вам надо в больницу – я не могу сказать наверняка, такое тоже бывает.

– Их нет, – каркнул Джон. Его рот закровил. Нет, он не мог кровить по-настоящему, но Джон помнил себя именно таким, поэтому сейчас на его посмертном облике появилась трещина в области рта и из нее потекло что-то серое, ленивое. Кровь всегда выглядит странно в мире мертвых.

– Тогда кому больно, Джон?

– Им…– он мотнул головой так лихо, что та, кажется, была готова оторваться, и бинты заколыхались по всему его телу.

Им больно. Пациентам?

– Людям, что здесь лежат? – а вот это уже интересно.

– Да.

– И ты…

– Успокаиваю их, – Джон снова смотрел на меня. – Я говорю им, что в смерти нет боли. Умирать не страшно. Иногда я прошу врачей дать им лекарство.

Отсюда и пациенты, которые уверяют, что видели его, и он пытался им что-то сказать. Отсюда и то, что на посту медсестер раздаются звонки – не о себе печется Джон Хейген, его песня спета и он это знает. Но сострадание к ближнему не дает ему уйти.

Нет, не сострадание. Он чувствует себя тем, кто контролирует ситуацию, владеет ею всецело.

– Ты видишь других? – я спросила уже незапланированное, но мне надо было его отвлечь перед другим вопросом.

– Их толпы, они приходят и иногда исчезают. А иногда я вижу их снова.

Но они тихие, поэтому к ним нет вопросов. По-хорошему, зачистить бы эту больницу полностью. Но у больницы нет таких бюджетов.

– Дверь с петель зачем сорвал? – спросила я строго. С призраками нельзя бояться. Это они должны бояться тебя, твоей жизни.

Они должны помнить что мертвы.

– Они…все они. Они хотели меня закрыть. Чтобы я не видел. Не видел боли. Не хочу быть в палате. Не хочу не видеть…

Ну да, ну да, а то, что ты, собственно, бестелесен и можешь везде пройти – это, конечно, тебе шутки!

– Так нельзя, Джон, ты мертв, а они живы. Ты пугаешь людей, а не помогаешь им.

Джон нервничал. Пытался нервничать. Мои слова ему были не по вкусу, но затрагивали какие-то глубины остатков его личности.

– они забудут… забудут о тех, кому больно.

– Кто? Врачи?

Кивок.

– Врачи сами знают когда и как кого лечить. Не надо их контролировать. Не надо их пугать и уж тем более – нельзя пугать пациентов. Когда они видят тебя, они не чувствуют друга. Они видят смерть. Они боятся, а страх убивает хуже любой болезни. Понимаешь?

Он понимал, но хотел быть нужным. Наверное, он и при жизни был таким. С обостренным чувством контроля и желанием отследить всех и вся. И прикрыть это заботой о ближнем. Отвратительно! Но его время прошло, а меня уже жало посмертие, напоминая, что пора и честь знать…

Сейчас, только кое-что попробую и постараюсь уйти.

– Джон, давай вот как договоримся. Я передам твою просьбу главному врачу. Она передаст врачам и медсестрам. Они будут следить, следить за всеми. А ты…

– Я буду здесь.

Снова здорово!

– Тогда не пугай их.

Джон молчал. Посмертие меня уже теснило, у меня все уже плавилось перед глазами, сминая и палату, и Джона.

– Я буду пугать их, если почувствую, что они снова не справляются.

– Нет, не будешь. Ты мертв. Не тебе решать, как жить живым.

Ненавижу эти торги. Но и уходить, почти вырвав победу, нельзя.

– Я буду следить…

– В крайнем случае, Джон! В крайнем!

***

Ребекка встретила меня волнением. Она поднялась мне навстречу, пытаясь прочесть в моих глазах ответ. Я коротко кивнула и без сил рухнула в кресло. Знобило теперь уже меня – выбираться из посмертия та еще задача. Тут будет всё – от озноба и тошноты, до откровенной потери сознания, потому что посмертие пьёт силы. Пьет жизнь.

– Короче так, – я с трудом говорила, язык отказывался шевелиться, утомившись не хуже меня и будто бы даже распухнув от долгой, непривычной речи, – Джон остаётся. Но будет вести себя иначе. Можете возвращать на этаж пациентов. Но… вам придется кое-что сделать.

– Может воды? – Ребекка, глядя на мое состояние, всё-таки догадалась до вежливости.

Я кивнула и продолжила только когда её дрожащие руки передали мне стакан с водой. Теплая. Фу. Но горло саднило и пришлось принять и это.

– Словом, чтобы дежурство ваше шло спокойно, каждый раз заходим вечером в палату и сообщаем, что всем пациентам дано обезболивающее. А он будет молчать. И если раздастся вдруг какой звонок из палаты, значит, дело плохо и действительно нужно идти туда.

– Вы что, не избавились от него? – Ребекка смотрела на меня с презрением. Ну надо же! я ей рассказываю как с призраком ужиться и обернуть его на службу да на пользу, а она кривится.

– Я решила вашу проблему. Он умер в боли, но пока не готов уйти. Однажды это случится, а пока это единственный метод, который я вам предлагаю. Ему кажется, что другим больно и если он будет слышать, что другие… в порядке, то вы просто получаете стража, который сообщит вам о реальном проблеме.

– Но он остается здесь? – Ребекка дернулась. – Снова? А двери?

– А вы его не игнорируйте и он будет полезен.

– Но он будет здесь! – Ребекка не желала понять того, что мне стало понятно ещё четверть часа назад.

– Он будет безобиден, он будет вам даже помогать, если будет слышать одну фразу каждый день. От вас или от кого-либо из персонала. Согласитесь, это не такая уж…

– Мы договаривались, что вы нас от него избавите!

Ну уж орать на меня не надо. Не заслужила.

– Мы договаривались, что я решу вашу проблему, – напомнила я, – я это сделала. Теперь я пойду отсюда, а вам пришлют чек.

– За то, что он здесь? – возмутилась Ребекка. – Вы должны были избавить нас от этого существа! А теперь мы что, должны подстраиваться под его требования? А если он снова нападет.

– Не нападет, – я хмыкнула, – мы договорились. И я предлагаю ему попробовать поверить, а если не получится, звоните и мы изгоним его уже силой.

– А сейчас почему нельзя?

Волак, прости, разгребать тебе ещё одну жалобу.

– Потому что он мертв и будет мертвым вечность, и чтобы эта вечность не была такой же паршивой, как стены этого кабинета, можно пойти ему хоть в чем-нибудь навстречу!

Ребекка возмущенно взглянула на меня:

– вы должны заботиться о живых, а не об этих, этих…

Мне стало легко. Жалоба так жалоба. Я честно пыталась.

– Я должна мертвым и не должна живым. И скажи спасибо, что я не посоветовала ему других призраков на вас напустить. Но я уже жалею об этом. до свидания, чек пришлют.

Она ещё возмущалась за моей спиной, но я уже шла прочь. Плевать, я считаю себя правой. Я не изгнала призрака, но я дала ему немного жизни. Это роскошь, а потом он уйдет. Посмотрит на мир живых поближе и это неизбежно случится.

– Простите! – меня догнали. Но не Ребекка, нет. Медсестра. Крайне озадаченная, встревоженная…

Я узнала её имя ещё до того как она назвалась. Эбби. Про нее мне и рассказала Ребекка.

– Что, говорите, надо ему сказать? – спросила Эбби, смущаясь.

– Что все пациенты получили лекарство от боли, и всё под контролем, – сказала я. – Вы…будете это делать?

– А почему нет? – удивилась Эбби, – по-моему, это немного. И потом, нам лучше дружить с ним. Разве не так?

(*) из цикла «Мёртвые дома» - вселенная отдельных рассказов. Предыдущие рассказы: «Рутина, рутина…» , «Отрешение» , «Тот шкаф», «О холоде»,«Тишина», «Та квартира», «Об одной глупости» и «Слово». Каждый рассказ можно читать отдельно.

Кто живёт в шкафу?

(*)

– Сначала я решила, что он всё выдумывает, – Лиза отчаянно ловила моё внимание, ей было необходимо видеть, что я её слушаю и воспринимаю всерьёз, потому что в себе одной она сомневалась. Возможно, она была такой всегда, а возможно то, что она теперь была вдовой и на ней оставались и сын, и все бытовые неурядицы, не позволяющие уйти в горечь, требовали хоть какой-то опоры. – Эмиль всегда такой чувствительный. Он очень плохо переносит любые проблемы.

Я промолчала, хотя очень хотелось спросить как её Эмиль будет жить в мире, полном проблем? Как он будет учиться в старшей школе и как будет работать? Как будет строить семью?

– У него всегда было богатое воображение, – Лиза не замечала моего молчания, ей хотелось выговориться, по-настоящему выговориться, как можно только в нашем Агентстве. Потому что мы не смеёмся с историй о призраках и странных шумах. Мы их проверяем. Кто если не мы? У людей, у живых людей есть столько помощников для того, чтобы справиться с проблемами: врачи, алкоголь, друзья, хобби, а что есть у мёртвых? У мёртвых, что потерялись меж мирами, или остались из-за шока посмертия, не сумев вовремя уйти туда, куда нужно было уйти?

– Но потом, – продолжала Лиза, – я поняла, что Эмиль…он не выдумывает. Понимаете?

Ещё бы. Почему-то у людей первая реакция – «показалось!». Они ищут объяснения в привычном, и это правильно, жаль только, что иногда настоящее объяснение приходит слишком поздно, и тогда приходится действовать в экстренных условиях. Призрак, если он не просто потерялся, а ушёл в боли или в злости, и не смог найти покоя после ухода, может знатно отравить мир живых. Сначала всё начинается с лёгкого тревожного чувства, ощущения, что кто-то есть рядом с тобой, кто-то смотрит и наблюдает. Конечно, сколько не оглядывайся – не увидишь. Но сон пропадает, так как даже ночью легко просыпаешься от присутствия какой-то силы.

Это мозг. Какая-то коварная его часть, которая фиксирует присутствие потустороннего, но не идентифицирует как потустороннее, просто оставляет тупое, непроходящее чувство тревоги.

Потом аппетит пропадает. После недосыпа и растущей тревожности страдает желудок. И это не говоря о качестве жизни в целом, ведь недосып и тревога и на работе, и за её пределами ведут к рассеиванию внимания, к раздражительности, и к истеричности. Скандалы, истерики, ошибки и просчёты, резкая вспыльчивость, помноженная на обидчивость…

И новые удары по здоровью.

Вдобавок, в месте, где живёт призрак, страдает и жилище. Чернота ползет по стенам, по трубам, по самому воздуху…у вас вянут растения, ржавеют трубы, идут трещины по потолку. Верный способ увидеть сразу злого призрака – взглянуть на место его возможного обитания.

А человек, который стал его жертвой, уже не заметит. На него просто одновременно всё валится: там выбило свет, тут лопнул чайник, там заныл желудок, и влепили вдобавок на работе выговор… призрак может и не убьёт, но пожрёт вашего страдания знатно. Это если он злой и пытается выхлестнуть свою злость и растерянность, смешанную с ненавистью к живым, которые остались, в мир.

Но в квартире у Лизы было чисто. По потолку не шли трещины, в туалете и в ванной комнате не капал кран, не откалывались куски штукатурки, не гнила мебель. На окне даже стоял цветочный горшок с вполне живыми цветами. Значит, если здесь что-то и есть, то оно неагрессивное. Уже хорошо.

– Можно поговорить с Эмилем? – спросила я с надеждой на то, что мне откажут. Не умею говорить с детьми. Я и с людьми не умею ладить, а тут особенно чувствительная категория! Я умею ладить только с мёртвыми. Но даже так моя работа не выключает взаимодействия с живыми.

Лиза заколебалась. С одной стороны, она и сама видела и тени, и то, как сами собой распахивались дверцы шкафа, а две ночи назад и вовсе услышала тихий стук и голос из того же чёртового шкафа:

– Лиза, открой. Лиза, тут холодно.

Но с другой – она должна была поберечь сына! И она задумалась, от чего будет больше вреда: от разговора со мной или от моего ухода?

Страх пересилил и она кивнула, повела меня по коридору. Эмиль так и рисовал, сидя за столом, разложившись в красках и карандаш. Образцовой тишины ребенок, да? Ага, как бы не так. Это уже отпечаток того посмертия, которое незаметно при беглом осмотре.

В комнате Эмиля, именно тут, оказалась лёгкая тень, залегшая на потолке. Может быть люди вроде Лизы и не видели её, но я знала куда смотреть. Посмертие тянулось сюда, и вело, конечно, к большому шкафу, которому полагалось скрывать все сезонные вещи, и обувь, и даже, наверняка, постельное белье.

– Эмиль, это Ниса, – Лиза явно чувствовала себя неловко. Она не знала как меня представить и не знала как её сын на меня отреагирует. – Она…друг. Она задаст тебе несколько вопросов.

Эмиль так и не поднял головы, он был занят вырисовыванием какого-то сложного узора на машинке, которая появилась на листе раньше.

– Эмиль, – я взяла инициативу в свои руки. Хватит тянуть! Я здесь по службе, а не для того, чтобы миндальничать, – удели мне минуту, оставь свое занятие.

Лиза аж возмутилась от такой наглости. Я видела краем глаза, как она воззрилась на меня с недоумением и ужасом, как распахнулся её рот, чтобы высказаться обо мне самым нелестным образом, но Эмиль не позволил ей этого. Он отложил карандаш и взглянул на меня.

– Хорошо, – сказал он коротко. Голос его был очень тих.

Так, кажется, дело пошло. Я скосила глаза на Лизу, та металась между желанием заткнуть меня и оставить. Второе победило. Я бы предпочла поговорить без неё, но она явно не согласится.

– Эмиль, ты хорошо спишь? – я начала с основного.

– Он очень беспокоен в последнее время! – Лиза тут же вклинилась в диалог.

Теперь уже я возмутилась.

– Я спросила его. Эмиль?

Эмиль не удивился такой реакции и такому поведению матери. Похоже, это уже было привычкой. Он пожал плечами.

– Тебе снятся кошмары? – всегда пыталась понять, почему с людьми так сложно разговаривать. С живыми людьми. С мертвыми проще. Мертвые знают что им нужно. Живые же часто забывают ответы на самые простые вопросы: тебе плохо? У тебя есть кошмары?

– Что за вопросы? – Лиза снова опередила ответ сына, но я уже не выдержала и обернулась к ней:

– Вы пригласили меня, вам нужна помощь. Я профессионал. Я знаю что говорю и что спрашиваю. Если вас не устраивают мои методы, я пошла. Поверьте, ваше общество не стоит моего времени, и если вы намерены подвергать сомнению каждое мое действие, то лучше мне уйти сейчас.

Лиза растерянно заморгала. Мой тон, выработанный годами работы с мёртвыми, был страшен. Она сдалась, неуверенно кивнула. Конечно, кто ей кроме меня поможет? Наше агентство практически уникально. Да и берем мы по-честному. Да, соглашайся, сдавайся и не мешай мне…

Потом она напишет кучу жалоб на мое поведение, но сейчас может быть и помолчит.

– Эмиль? – я повернулась к ребенку. Светлые волосы, затравленный взгляд, потерянный… как такой будет жить? Впрочем, не моя забота.

– Иногда снятся, – он обрел какое-то равновесие и всё-таки ответил. Взгляд, правда, при этом всё равно отвёл.

– О чём они? – я взглянула на Лизу, та сидела напряженно и прямо, словно натянутая струна. Она меня сейчас ненавидела и отчаянно нуждалась во мне. И не могла меня за это простить.

Эмиль глянул на шкаф. Один быстрый взгляд, но я и без того знала, что он посмотрит именно туда. Чернота тени, незаметная обывателю, как раз простиралась в том углу. Значит, сила живёт там.

– Он уходит в шкаф, – прошептал Эмиль и спрятал лицо в ладонях.

– Кто уходит? Кто? – встрепенулась Лиза, про которую мне почти удалось забыть. Она подскочила к сыну, обняла его, глядя на меня с укоризной. – Эмиль – чувствительный мальчик!

Зато я бесчувственная, и мне нужно, чтобы они перестали действовать мне на нервы.

– Лиза, перестаньте перебивать своего сына, у вас будет ещё время пообщаться. Я единственная, кто может вам помочь, не лезьте, – терплю, ведь Волак меня не простит, если в очередной раз я буду причиной чьей-то жалобы. Нет, простит, конечно, это я уж завернула, но ворчать будет долго. И справедливо. Я профессионал, я должна быть выше того, чтобы реагировать на каких-то там живых.

Она осекается. Я что, всё время должна её возвращать в реальность?

– Кто уходит в шкаф? – я не стала долго смотреть на Лизу, а то она ненароком ещё и найдёт для меня слова и снова возмутится и помешает, я обратилась к Эмилю. Именно этот ребенок мог сейчас сказать мне больше, чем я узнала бы сама и потратила бы время. Как оно выглядит?

– Папа, – ответил Эмиль и остался обреченным. Он утратил интерес ко мне и к целой жизни одним простым ответом.

Ну понятно. Папа! Он умер и тем травмировал своего сына, который совершенно не был готов к такому повороту событий. Но вряд ли это и правда он. Как правило, близкие хотят быть рядом, и в посмертии не рвутся отсиживаться в шкафу. Просто кто-то надел его облик на свою натуру.

– Мне нужно заглянуть в этот шкаф, – теперь я смотрела на Лизу.

Она вздрогнула, посмотрела на меня с удивлением. Она что, полагала, что я к этому шкафу не пойду? Мне же нужно узнать всю ситуацию целиком! Люди такие странные.

– А вам зачем? – спросила Лиза мрачно.

Ещё один умный вопрос.

– Боюсь представить, как вы ходите к доктору, – мрачно отозвалась я, изо всех сил стараясь не ответить так, как того хотела душа. – Он вас спрашивает о симптомах, а вы спрашиваете у него на кой чёрт ему это знать! Он вас просит показать где болит, а вы…

– Не употребляйте таких слов при моём сыне! – громыхнула Лиза, при этом сам Эмиль на грохот не отреагировал. – Здесь приличный дом, здесь никто не ругается.

Она почти меня смутила, но моё раздражение победило её гнев. Я пожала плечами:

– Вы покажете мне шкаф или я пошла?

***

Шкаф как шкаф. Дерево, немного пластика, полки. Правда, на полках такой болезненный порядок, что мне невольно захотелось вырвать из этой идиллии несколько вещей и растрепать их так, чтобы было похоже, что это шкаф для людей, а не декорация из фильма ужасов.

Лиза напряженно дышала за моей спиной. Это отвлекало, но она хотя бы молчала и за это уже спасибо. Мне нужно было сосредоточиться и нырнуть мыслями в сероватый выцветший мир, где застревают призраки, пока не решится их участь.

Закрыть глаза, выровнять дыхание. Будь сейчас квартира или хотя бы эта комната в моём распоряжении, было бы проще, но выгонять Лизу явно не получится, я даже время на это тратить не буду. Если она чего-то сама увидит или ощутит, то… это её всё равно не научит не вмешиваться туда, где не понимаешь.

Вдох. Чернота есть, она живёт здесь. Она пришла из серого мира посмертия. Там нет вкусов, нет запахов, там нет времени. Лишь ворота в Ничто и тени.

Это целый мир для тех, кому помочь можно лишь сочувствием, это последнее пространство, которое…

Тень нашлась неожиданно, рванулась вперёд и мир подёрнулся серостью. Я стояла всё также, перед открытыми дверцами шкафа, а мир выцвел. И сразу же в углу обнаружился источник черноты – маленький, сплетенный из густого серого тумана образ. Почти человек, только всё время расплывающийся, и таящийся за вешалками.

Но я видела его. дым выдавал его нахождение.

– Меня зовут Ниса, – я заговорила вежливо, потому что пока не имела представления на что именно я смотрю. Это не призрак в классическом понимании. Это не погибший отец мальчика, и не какой-то заблудший дух. Но он из мира духов. Хотя и походит больше на домового. – Ты меня слышишь?

Тишина. Густота клубилась вокруг тельца, не позволяла разглядеть ни лица, ни черт. Только тень – как человек, но меньше. Словно это ребенок или карлик.

– Эта семья позвала меня, чтобы я помогла им понять кто ты и что тебе нужно? – я не сдавалась. Это было что-то новое, что-то интересное, я никогда не видела, чтобы тень так клубилась и расплывалась, не имея четкого очертания.

Полыхнуло желтизной. Глаза! большие, яркие, словно кошачьи…

– Мне ничего не нужно, – голос был хриплым, совсем не походил на детский. Скорее, на сбивчивый, старческий, как будто бы и сами фразы давались с большим трудом.

Так, контакт налажен! По крайней мере эта тень говорит.

– тогда почему ты здесь? Ты не знаешь как уйти?

– Знаю.

– Почему остаешься? Мир посмертия существует только для тех, кто умер. Умершим не место среди живых.

Существо издало какой-то хрипловатый смешок. Или то был кашель? Не знаю, но судя по ответу, оно всё-таки веселилось и, что гораздо хуже, веселила его моя уверенность.

– Почему? – спросило существо. – Ты же здесь. Или ты умерла?

– Нет, я ещё жива, но понимаю, что смерть придёт и ко мне. Сейчас я просто помогаю людям. Та семья, которую ты пугаешь, считает тебя тенью своего отца. Он умер недавно, и его сын…

– Я знаю, – существо в очередной раз расплылось и снова собралось в кучку, заклубилось, – я зову его голосом покойного отца.

Об этом я не знала. впрочем, я понимаю Эмиля. Если он не рассказал своей матери о подобном, то был прав. Я бы тоже молчала.

– Зачем тебе это? – мотив – самое важное. Призраки хотят мести, или хотят жить подле близких. Иногда хотят передать послания или указать на того, кто способствовал их смерти. Куда хуже, если у них рождается зависть в живым и они пытаются ухудшить их жизненные условия. Для этого много не нужно – пару раз появись в зеркале, пока, например, твоя жертва умывается, и человек уже будет думать что он не в себе.

– Мне скучно, – отозвалось существо, на миг проступило отчётливее, но снова сверкнули желтые глаза, и снова он заклубился серым дымом. – Мне нравится когда они боятся. Все они. Все вы. Вы так забавно боитесь, ради этого стоит здесь появляться.

Я хотела ответить, но какая-то сила рванула меня прочь. Я не сразу сообразила что происходит и дёрнулась, пытаясь стряхнуть чужую волю, потянувшую меня из посмертия под хриплый хохот существа, которое пугало живых лишь от скуки, и…

– Вы не отвечаете на мой вопрос! – Лиза была сердита и трясла меня за плечо. Мой взгляд с трудом сфокусировался на ней, после серости всегда ужасно болят глаза и голова. Но с годами учишься этого не замечать. – Я же вас спрашиваю: что вы делаете? А вы молчите!

– Я… – а вот к пересохшему горлу не привыкаешь, в мире посмертия как-то очень уж сухо, и по возвращению в реальность во рту всегда словно пустыня, – я пыталась наладить контакт. Вы…мне нужно вернуться.

Я отвернулась к шкафу, попыталась сосредоточиться, но Лиза не позволила мне этого. Она сердито развернула меня к себе, прерывая мою сосредоточенность, и почти закричала мне в лицо:

– Я хочу знать что происходит и когда это прекратится! Мой сын напуган! Я напугана, а вы приходите и пялитесь в мой шкаф, ничего не объясняя. Вы хоть на шаг ближе к разгадке?

Я молчала. В голове почему-то прыгала строчка из нашего рекламного буклета о том, что первый, устанавливающий выезд – бесплатно. Откровенно говоря, я уже знала как поступлю, но не верила в том, что я действительно посмею.

– Да, Лиза, я ближе. В вашем шкафу нет ничего странного и потустороннего, – обрести твёрдый голос было сложнее, чем всегда, но слова были моими, хотя я и становилась сейчас чудовищем, так как лучше всех знала, что лгу. – Я устанавливала контакт в миром посмертия, чтобы в этом убедиться. Ничего страшного в вашем шкафу или в вашем доме нет. То, что говорит Эмиль…полагаю, это всё от стресса, он ведь чувствительный ребенок. На него потеря отца влияет сильнее, чем на вас.

Люди странные. Они так боятся быть сумасшедшими в собственных глазах, что до конца не могут определиться, во что им проще поверить: в призраков или в игры своего же воображения? Пока я говорила, лицо Лизы светлело и она явно начинала мне симпатизировать, легко забывая, что и сама слышала голос покойного мужа из шкафа. Она убеждала себя в том, что всё стресс и лишь чувствительность, и ничего больше.

А я смотрела на неё с равнодушием, которого давно уже в себе не пробуждала.

– На меня так много свалилось! – она выдохнула с облегчением, почти счастливая стояла передо мной. – Ох, ну я рада что всё в порядке. Я рада… знаете, мы всегда были нормальной семьей, он не пришел бы пугать нас.

А он и не пришел. Вместо него это делала какая-то другая тварь, веселившаяся в мире посмертия.

Я вышла на улицу, даже не простившись с Лизой. Уж тем более, не простилась с Эмилем. Я знала, что оставляю этих людей без защиты, на растерзание и испуг существу, что обрело себе приют в их шкафу, скрываясь от дня. Знала и ничего не чувствовала. Даже сожаления или ненависти к себе. Может быть, я могла бы им помочь. Если бы они не мешали. А может быть, и не могла бы – я даже не стала проверять. Это не призрак, ему не нужна помощь, а живые должны сами решать свои проблемы.

***

– Что на выезде было? – Волак меня как будто караулил. А может и правда караулил, зная, что у меня бывают веселые истории.

– Ничего, – я пожала плечами, – у них же в семье трагедия. Пацан смириться не может, чувствительный ребенок, теперь и вовсе его мамаша разбалует. Мамаша тоже крышей поехала, но в целом, по нашей части ничего нет.

– А шкаф? Они говорили про шкаф, – Волак смотрел на меня испытующе, но я лгала убедительно. Сейчас я верила себе. Да и не так уж я была неправа. Наша часть – помогать призракам. Не спасать людей, это вторично! Не узнавать мир посмертия – этого вообще у нас не заложено, ровно как и изучения тех тварей, что лезут из него к живым. Мы только помогаем призракам. А здесь призрака нет. Так что, формально, я не лгу.

– Шкаф чистый до отвращения, ты бы видел как там всё аккуратно сложено, возмутился бы! – я поморщилась, вспоминая аккуратные полки, с которых словно бы никто ничего никогда не брал.

– И всё? – не поверил Волак. Он явно был разочарован, – история была такой цепляющей, обещающей! Я потому тебя и послал, думал, там что-то есть.

– Ни пса там нет! – я закатила глаза, чтобы Волак убедился насколько там всё скучно, банально и как мне было уныло там находиться.

– Ну ладно, промашка, – он сдался, – там на столе есть новая сводка. Можешь поехать уже завтра, правда, не рискну говорить, что дело обещает что-то интересное. Там художник говорит, что в его картинах всё время меняется лицо. Я думаю, что он просто псих, но проверить надо.

Что оставалось делать? Только кивнуть.

***

Перед тем как лечь в постель, я долго смотрела на свой собственный шкаф, ждала, приглядывалась. Не зная того, что будет, я уже понимала, что что-то случится. Не могло всё быть так, как прежде. Я ведь хожу в посмертие, но до сих пор не сталкивалась там с кем-то, кроме призраков. А они существовали! И едва ли в одном образе и в единственном экземпляре. Странные существа, получающие удовольствие от мучений людей.

И точно – скрипнула, медленно открываясь, дверь, по полу пробежала черноватая рябь. Замерла у шкафа.

– Думаешь, у меня тебе будет весело? – спросила я, глядя на шкаф. – Можешь, конечно, жить у меня, ходить в мой мир, прятаться в моем шкафу, но неужели ты думаешь, что можешь меня напугать?

Чернота вздрогнула, словно обернулась на мой голос, а затем хрипло отозвалась:

– Напугать можно всех, надо лишь постараться.

Чернота скользнула в шкаф быстрее, чем я успела среагировать, скрипнула, закрываясь, дверь шкафа и замерла неподвижно. Никого нет. Не видно, не слышно.

Я могла бы задавать вопросы, например, что с Лизой и её сыном? Что будет со мной? Что там в посмертии есть, и так далее, но не стала. Вместо этого я потушила лампу и легла в кровать. Я слишком много видела призраков, чтобы бояться смерти.

Когда дверь шкафа заскрежетала среди ночи я даже не пошевелилась. Пусть попробует меня напугать – я знаю, что смерть – это не конец.

Но ничего не произошло. Шкаф скрежетал, грохотал, кто-то царапался в нем, но меня не пугал ни в эту ночь, ни в последующую. Существо, живущее в шкафах, таилось, выжидало. Чего оно ждет? Не знаю. Моего ослабления? Моего счастья? Моей смерти? Но ждет, иногда скребется, пока я живу свою прежнюю жизнь.

Правда, раскрываю шкаф я теперь осторожно. Сначала стучусь в него – мало ли! Потом уже лезу за вещами. Мне не страшно испытать страх, мне не страшно увидеть что-то нереальное. Мне нет веселья и нет страха.

И тот, кто живет в шкафу, это знает и таится, таится…

(*) А про шкаф мы услышим чуть позже.

Из цикла «Мёртвые дома» - вселенная отдельных рассказов. Предыдущие рассказы: «Рутина, рутина…» , «Отрешение» , «Тот шкаф», «О холоде»,«Тишина», «Та квартира», «Об одной глупости» , «Слово», «Палата 323» и «Встреча». Каждый рассказ можно читать отдельно.

Тёмная фигура

(*)

– Вы обязаны нам верить! Просто обязаны…– в голосе женщины звучали одновременно и мольба, и требование. Я вообще поражаюсь до сих пор тому, как люди умеют это совмещать, мол, помоги мне, это твоя святая обязанность! Почему? Да потому что я тебе плачу.

Хотя платит её муж, который, кстати, сидит молча. Напряжённо, но молча.

– Я обязана сдавать декларацию в срок, всё остальное на усмотрение, – заметила я, но Волак, который сегодня, о, редкий случай, поехал со мной на дело, кашлянул, переводя внимание на себя.

При этом мне был послан самый недружелюбный взгляд. Ну-ну, вернёмся в Агентство, и я явно получу очередное внушение.

– Руби, – сказал Волак вежливо, перехватывая беседу, – пожалуйста, расскажите, когда произошёл первый контакт с паранормальной активностью?

Женщина поёжилась. Интересно, почему все так боятся показавшихся вдруг призраков? Большая их часть вовсе не агрессивна, а забыла о том, что умерла или пытается отыскать близких, или боится уходить… да и для агрессии нужны силы, а душа их почти всегда теряет. Некоторые призраки даже не могут показаться. Максимум – мельтешение краем глаза отметит живой человек, да и то решит что мушка какая-нибудь.

Призраки повсюду. Они смотрят на нас, живых, с потолков и из чуланов, из вентиляционных решёток и даже из наших собственных шкафов. Смотрят с завистью и обидой, непониманием и досадой. За тысячи лет умерло слишком много, чтобы просто разойтись между раем и адом! А может быть, и те, и другие просто не отладили механизм забора душ? Не знаю. Знаю лишь только то, что наше Агентство едва ли не уникальное. Мы провожаем призраков в Ничто.

И лично я делаю это больше для призраков, которые заслужили покоя, чем для людей, у которых есть ещё тысяча и один оплот поддержки. А у призраков только мы!

– То-ом, – позвала Руби, не решаясь сказать, – ты ведь первый…

Сейчас она его, похоже, ненавидела. Что ж, это уже забавно! Я с любопытством взглянула на молчащего до сих пор мужчину. Говори, Том, чего ты там видел? Не стыдись, нам, врачам, адвокатам и священникам можно рассказывать всё. Даже то, что показалось. Работа у нас такая.

– Ну…я проснулся посреди ночи, – сказал Том, глянув на жену, а потом ткнувшись взглядом в свои колени.

Ну вот опять! Всегда одно и то же! я проснулся среди ночи и увидел, как у моей люстры клубится дым! Я проснулся среди ночи и услышал хихиканье из шкафа. Я проснулась среди ночи, и увидела, как за окном стоит бестелесная светящаяся фигура!

Люди, берегите нервы! Если вас так уж тянет просыпаться ночью, то побойтесь себя и за себя, и не открывайте, проснувшись, глаза! поверьте, в мире есть много такого, что лучше и не видеть. И те призраки, что знают остатками своего разума что мертвы, делают всё, чтобы не напугать живых, не показаться ему. Даже ходят по миру, скучая по нему, неладному, ночами. А вы?

Нет, честное слово, я когда-нибудь выпущу методичку для живых, и посоветую закрывать на ночь шторами окна, запрещу открывать глаза по ночам и порекомендую в случае какой-то активности не шевелиться и изображать сон.

– Продолжайте, – улыбнулся Волак, – мы слышали и более странные вещи, я уверен.

При этом Волак предостерегающе взглянул на меня. ой-йо! Велика важность! Начальник гневается! Тьфу! А были б это простые люди, а не знакомые какого-то там его знакомого, конечно, важного и значимого, так он бы и не приехал сюда, со мной.

– Мне показалось, что кто-то рядом со мной есть, – продолжил Том, его голос был безучастным, словно он рассказывал какой-то скучный урок, а не переживал ужас снова. – Словно кто-то смотрел на меня в ночи…

Ещё одно правило для будущей методички: если вам кажется, что кто-то стоит за вашей спиной или смотрит на вас, пока вы усиленно изображаете сон, не просыпайтесь! Призраку это надоест или он ослабнет. А вот если увидите, если всё-таки не устоите, то пеняйте на себя.

– Я открыл глаза, – вещал Том, не знавший, что я мысленно советую ему никогда больше не просыпаться, как минимум, по ночам. – А она в углу… тёмная фигура.

Ну, как тебе сказать – может потому что ночь?! Редко какой призрак умеет сиять. Это древнее и гневное состояние.

– Как из дыма. Не разглядеть, – продолжал Том.

Опять же – ночь!

– Она прошла через дверь спальни, обошла кровать, а потом застыла у нас в ногах, – закончил Том и всё-таки робко взглянул на Волака, очевидно, его фигура привлекла в нём больше поддержки.

В ногах? Я поймала взгляд Волака и покачала головой: для призрака это редкость. Призраки смотрят на лица, от того и склоняются к лицам живых с потолков или зависают в изголовье, или сидят, наоборот сидят у кровати, вглядываясь… лица – это эмоции, а значит, и жизнь, которой у них уже не будет.

– Вы должны верить!– Руби расценила моё движение головой как акт недоверия и снова страх слился в ней с мольбой и требованием. – Всё так и было! Она наблюдала за нами!

Ну наблюдала и наблюдала! И что? За нами наблюдают насекомые. За нами наблюдают зеркала – что теперь? Паниковать? Может призрак тоже хочет.

– Я надеялся, что мне показалось, – объяснил Том, смутившись реакции жены, – надеялся! Но Руби проснулась. И я спросил, видит ли она что-нибудь. И она…увидела.

– Он был в ногах…стоял, – Руби вдруг растеряла всякий требовательный тон и сделалась, наконец, просительницей.

– Он? Том говорил, что она, разве нет? – Волак хоть и отвык от полевой работы, а всё-таки ещё умеет слушать людей. Хотя я разницу поняла быстро. Фигура, явившаяся из темноты, чёрная, неразличимая, была фигурой человека. но мужчины или женщины? Непонятно. Том говорил «о ней» как о тени, о фигуре. А Руби…говорила как о призраке. Вероятнее всего, напугавшая их сущность не была ни тем, ни другим. Скорее всего, она уже потерялась в посмертии и не помнила половой принадлежности при жизни своего сосуда.

– Не видно было, – Руби помялась, и подтвердила мои предположения, – призрак…тень. Понимаете?

– Вы чувствовали какой-нибудь странный запах или слышали звук? – Волак, конечно, крайне доброжелателен и притягателен для людей, но я тут не расшаркиваюсь, а работаю. Мне нужнее задать вопросы.

– Нет, – Том и Руби переглянулись и ответили в унисон.

– Какой-то свет? Или шелест? Может быть что-то, похожее на ветер? – продолжала допытываться я. Волак, на моё счастье, молчал. Может решил не вмешиваться, а может быть считал своей главной задачей контролировать моё общение с живыми.

– Я не видела и не слышала, – отозвалась Руби.

– Я тоже, – подтвердил Том, – я даже страха не испытал, если честно.

Ну чтоб тебя! и на кой чёрт я тут высиживаю? Он не испугался, а я страдай?

– Тогда не испытал, – поправился Том, видимо, прочитав в моём лице всё, что я думаю насчёт его достижений в храбрости и в уместном их озвучивании. – Но потом я стал видеть эту фигуру чаще. В проёме, в зеркале, у подножия кровати, у лестницы…

– Одну? – уточнил Волак. Он оживился. Что ж, полевая работа и ему на пользу!

– Да, одну. Но постоянно и в разных местах, – Том виновато взглянул на посерьёзневшую Руби, – я думал, что схожу с ума.

О, ещё одно правило для моей будущей методички:согласитесь с тем, что вы сходите с ума, и успокойтесь, не приставайте к людям, чтобы они пришли вам на помощь. Ваше безумство было предопределено свыше, потому… оставьте Нису в покое! И Агентство.

– И я тоже видела! Видела! – Руби, которую ещё никто не спросил, не могла смолчать. – Они были повсюду.

Мы с Волаком нахмурились одновременно:

– Они?! – редко наши мысли так сходятся. Но меньше минуты назад Том сказал, что видел одну тень. Руби говорит о «них». Если подумать, то ещё она сказала о «нём», а Том говорил о фигуре как о женщине.

– Ну… я не знаю. Может быть, он слишком быстро перемещался, – Руби, похоже, смекнула неладное и поняла, что наше недоверие растёт.

А оно росло. Можно не определиться с полом, это ничего, но с количеством? Я заставила Волака взглянуть на себя. Он кивнул – что ж, мы давно не работали вместе, но это не значит, что мы разучились друг друга понимать. Надо было разделить их и поговорить с каждым по отдельности.

Это поможет получить показания и объяснения почище…

***

– Вы обязаны мне поверить…– А Руби снова за своё! Какая прелесть эти живые! Они всегда знают что я обязана сделать. Сейчас я обязана верить. Просто потому что так решила Руби.

– Расскажите мне о другом, – я проигнорировала попытку навязать на меня обязательство, – расскажите, видели ли вы в детстве какие-нибудь похожие…тени?

В этом вопросе, на самом деле, всё гадство и предопределение. В мире ходит слишком много мёртвых, но на пороге нашего Агентства не стоит очередь из людей, которые спешат нам пожаловаться на призраков. Есть один фокус. Мы его не сразу поняли, не сразу дошло и до Волака, но если в детстве ребенок замечает что-то подобное, если видит тени, то потом, после какого-то периода, в результате нервного возбуждения – неважно даже, от стресса или от радости, или после травмы, или ещё после какого-нибудь случая, он начинает их видеть снова. А некоторые и с детства не перестают.

Это похоже на болезнь. Если ты болел ею в детстве, то заболеешь ею снова. Всё равно будет в твоей жизни момент, когда ты будешь или очень рад или напуган, или печален, или в меланхолии…

Волак считает, что это предрасположенность людей, ну вот у кого-то есть способности к рисованию, у кого-то к математике, а кто-то просто более чувствителен и в минуты эмоциональных порывов приближается к миру посмертия. И это забавно, потому что в самом посмертии нет эмоций. Последняя эмоция для души, это, как правило, шок от разрыва с телом. И всё, пусто!

Во всяком случае, так мы думаем.

– Что? – Руби растерялась от моего вопроса. И тут же возмутилась: – я нормальная!

– Я и не говорю что с вами что-то не так, – заверила я, – но ответьте на вопрос, пожалуйста.

– Нет! – Руби всё ещё была возмущена, – я никогда ничего не видела. Ну до тех пор. А теперь вижу постоянно.

Конечно, она могла не помнить, что в детстве были подобные явления. Конечно, она могла и не заметить их, да и в детстве дети как-то быстрее и проще адаптируются к тому, что есть то, чего не видят другие. Но слишком много неувязок!

– Эти тени производят звуки? Например, скрежеты, вздохи или, быть может, шум шагов?– следующий вопрос был уже с подвохом. призраки могут воздействовать на предметы, могут заставлять скрежетать люстры, производить скрежет, царапать по зеркалу – действовать на нервы тем или иным способом.

Но есть то, чего они делать не могут. Шагать со звуком. Даже если призрак старательно вышагивает по лестнице, звуков не будет.

– Шаги! – подтвердила Руби мои подозрения. – Они шагают, кажется. Мне всё время кажется, что за дверью спальни кто-то ходит ночами.

Я кивнула. Тут же на пороге комнаты появился встревоженный Волак. Его собственные шаги я услышала давно, его тяжелую поступь трудно было не услышать в принципе. Но Руби это как-то удалось. Погружённая в себя, она вздрогнула и тихо вскрикнула, увидев его. И только осознав, что это не призрак, вымученно улыбнулась.

– Мы осмотримся, вы не против? – спросил Волак, едва заметно кивнув мне. Наверное, он пришёл к тому же выводу что и я.

Том, стоявший за его спиной, проблеял что-то насчёт того, что не возражает.

***

Осмотр мы проводили слаженно, на совесть. Я даже не поленилась достать фонарик, чтобы получше осмотреть потолок на предмет трещин. Как-то странно, но именно потолки выдают присутствие неупокоенной активности. Трещины, сколы, чернота, на которую нет никаких видимых причин – это всё наши знаки.

Но здесь чисто.

На моё счастье, Волак как-то сплавил Руби и Тома в кухню, чтобы те не мешали нам оглядеть жилище. Ну и хорошо, не выношу, когда живые ходят за мной по пятам, смотрят, как я работаю и задают вопросы, мол, чего это вы тут делаете и как это вам поможет зафиксировать призрака?

– У неё призраки шагают, – шёпотом оповестила я.

Волак кивнул:

– У этого тоже.

Мы посмотрели друг на друга.

– И чего мы тут делаем? – поинтересовалась я уже не шёпотом. – Ты же понимаешь, что это не призраки. Призраки так себя не ведут.

– Известные нам призраки, – поправил Волак. – Ты не знаешь что они могут, вернее, что ещё могут.

– Мы по известным и ходим, – я обозлилась, – Волак, я в посмертие не полезу общаться чёрт знает с чем или кем!

Мы уже говорили в голос. Плевать на живых, тут вопрос стоит уже по-другому. Это вопрос компетенции: и моей, и Агентства.

– Здесь нет симптомов, – заговорила я тише, Волак всё также молчал, раздумывал, – здесь чистые потолки, краны не капают, цветы не вянут, по стенам нет следов, нет никакого основания для вмешательства. Я даже…нет, не чувствую.

На мгновение я прикрыла глаза, проверяя внутреннюю тревогу. Всё тихо. Были бы призраки, я бы почуяла. Я с детства чуяла.

– Я тоже не чувствую, – неохотно признал Волак, – я пытался звать посмертие. Здесь есть призрак, но это призрак какого-то животного. Я бы сказал, что собаки.

Силён! Я собаку не чуяла. Конечно, если бы у меня был бы интерес поймать именно призрак животного, я бы увидела. Но я искала фигуры, похожие на людские.

– Тогда пошли отсюда! – предложила я, выключая фонарик. – Скажи этим психам, что призраков тут нет, и…

Слова застряли у меня в горле. Издеваясь надо мной, не меньше, из стены отлепилась чернота, и мгновенно обрела человеческую форму. Да, весьма и весьма условную, без возможности различить лица или особенностей, даже пол сказать было невозможно, но это произошло.

Волак обернулся и мгновенно отскочил ко мне. Его самообладание было велико и он среагировал очень быстро.

– Вы нас видите? – спросил Волак, обращаясь к явленной тени. – Слышите?

Тень склонила чёрную голову набок, точно изучала нас. Я почувствовала как холодок шевелится в желудке, переворачивается внутри меня змеёй… за спиной Волака, конечно, легко было бы спрятаться, но чернота, вышедшая из стены, приковала меня одним присутствием к месту.

– Вы умерший? – спросил Волак. Он, похоже, не терял надежды на то, что призрак, если это, конечно, призрак, пойдёт на контакт с ним.

Вместо ответа тёмная фигура протянула вперёд руку, длинную и чёрную, неотличимую прежде от тела, и погрозила в ледяном молчании пальцем.

– Это угроза? Чем вам… – Волак был плохим, но упорным переговорщиком. Я бы уже сдалась. Я бы сразу сдалась, но он продолжал допытываться.

Палец тени красноречиво застыл, и Волак, догадавшись, примолк.

Фигура, убедившись, что мы её понимаем, показала пальцем на Волака, потом на меня (и я пожалела, что не нырнула за спину Волака когда была возможность) и затем перевела палец на дверь.

Получилось: ты и ты – вон!

– Я бы его послушала, – прошелестела я. Во рту было непривычно сухо и как-то жарко. – Идём.

Тень повторила свой жест. Волак, напряжённо глядевший на фигуру, к моему величайшему облегчению, кивнул и пошёл, не сводя взгляда с тени, к дверям. Я на фигуру не обернулась до самой двери. Она продолжала стоять, когда я вываливалась за порог.

– Ну что? – Руби и Том, про которых лично я уже забыла, смотрели на нас с надеждой. Самое отвратительное чувство – знание, что на тебя рассчитывают. Даже если это всего лишь живые, которых ты сегодня впервые увидела.

– А...всё хорошо, – теперь уже я неубедительно блеяла, и Волак, возникший за мной, красноречия мне не прибавил. Он только мотнул головой и пошёл прочь из жилища.

– Стойте! Что же у нас? Что делать? – они сыпали вопросами, спешили за нами, а мы покидали чертовски длинный коридор, рвались к спасению. И, похоже, вовремя. К тому моменту, как мы перескочили последнюю дверь, тёмная фигура уже возникла за спинами Тома и Руби, которые ещё не подозревали о том, что мы их оставляем.

Дверь захлопнулась за нашими спинами то ли в порыве чьего-то ускорения, то ли в бешенстве, то ли в защите.

Мы скатились со ступенек, при этом я умудрилась запнуться, но всё-таки устоять и побежали, напрочь забыв про машину, в сторону от дома.

Мы, знавшие смерть, видевшие призраков лицом к лицу, испугались.

***

– Допустим, они нам не открыли, – Волак заговорил неожиданно и совсем не о том, чего я ждала.

Мы устроились в парке. Да, сновали люди, и сидеть под солнцем было не очень приятно, но под укрытие деревьев, в тени, мы бы сейчас явно не сунулись.

Волак вуже обдумывал отчётную позицию по нашему бесславному выезду. Я же пила воду из бутылки и пыталась понять, что же меня напугало? Я видела призраков, да боже мой, я всю жизнь их вижу, и готова спорить, что если сейчас я успокою сознание и нырну даже на край посмертия, я увижу и в парке не один десяток!

И среди этих призраков, что были со мной и вокруг, я видела и тех, кто ужасно сохранился, и тех, кто запомнил своё тело в изуродованном виде и перенял свой облик из последней памяти. на меня нападали эти несчастные, и имели при этом самые разные обличья.

Так почему я испугалась сейчас? А потому, что это был не призрак. Это было что-то более мощное, более страшное, и непостижимое. А ещё – разумное. Оно предложило нам уйти. Не тронуло! Почему?

– Ты переживаешь про отчёт? – спросила я, устав мучиться от вопросов. – Только об этом? а то, что мы видели?..

– Мы ничего не видели, – строго предостерёг Волак, – запомни это. Они нам не открыли. Уверен, что завтра или послезавтра, мы услышим про них в газетах. И услышим явно нехорошее. Пропажа или…

Он недоговорил. Но тут и ослу понятно, что фигура, выходящая в вашей квартире из стены, и выгоняющая гостей, к вам не на пиццу пришла! Так что да – скорее всего, услышим.

– Мы остались, Ниса, остались живыми, – напомнил Волак. Видимо, себя он оправдал этим. – Мы не пострадали, и будем исходить из этого. Помочь мы не могли. Там не призрак. Там… иное. Что именно – не знаю. Но это существо есть на свете.

– Оно нас пожалело.

– Пожалело, отпустило, – Волак пожал плечами, – плевать. Мы не полезли бы в драку. Мы даже не знаем с чем имеем дело.

– Именно! – я вскочила. Бешенство, пришедшее на смену страху, смешанное со стыдом, рвалось наружу. – Волак, мы же должны как-то…постигать, изучать, искать помощи. Мы уже не первый раз сталкиваемся с тем, что не в нашей специфике, но никогда ещё мы так позорно не убегали.

– И что ты предлагаешь? – спросил Волак с иронией, – организовать собрание с представителями министерств? Мол, дайте денег и учёных, а то мы про нечисть знаем? Или пойти к военным? Не желаете, дескать, дать средств на расследование, а то вдруг вам чего и сгодится? Ниса, очнись, не все люди верят в то, что видят призраков, а уж если мы начнём говорить, что мы видим то, сами не зная что, мы и вовсе ни к чему не придём. Всё, что мы можем, это тихонько обмениваться опытом с другими Агентствами по миру. И то, если там не психи. Или если они не сочтут нас психами и решат поделиться чем-то. у кого просить помощи?

– У церквей, – неуверенно предложила я, бешенство, так хорошо рванувшее, угасало.

Волак полнялся со скамьи.

– Ниса, у каждой веры свой подход. Некоторые вообще считают, что вмешательство в загробную жизнь – грех. У кого просить помощи? Ну пошлют тебе пару экзорцистов, ну увидят они какую-нибудь дрянь, а это что, демоны? Не знаю. Если демоны, то какие? Как их гнать? Да и нам ли это делать? К кому ещё пойти? К экстрасенсам? Паранормальщикам? Люди, что видят НЛО по пять раз в год? Половина из них – шарлатаны или безумцы…

Волак неожиданно рассмеялся:

– Или нет. Про нас ведь тоже можно сказать, что мы шарлатаны и безумцы. Так может и колдуны в газетах настоящие?

– Я просто…– я развела руками, – это ужасно. Беспомощность ужасна, Волак.

– Так и знание не сахар, – Волак помрачнел, – мы делаем много, Ниса. Да, в масштабе всех душ – мало. Но это хоть что-то. мы помогаем мёртвым обрести покой. И мы не должны лезть туда, где не смыслим. Потому что про свои компетенции и полномочия мы знаем, и честно говоря, я был в ужасе, когда узнал, что такое наш мир. Вокруг призраки! В каждом доме, на каждой улице. А что если мы начнём искать, и узнаем ещё что-нибудь? Что-то, что хуже?

– Например? – я сдавалась. Я никогда не была воином, не любила спорить и не сразу находила аргументы в беседах и спорах с живыми. Слова Волака же были логичнее и убедительнее моих.

– Не знаю, – Волак задумался, – выяснится, к примеру, что все мы – вся наша планета, все люди, это не более, чем столовая. Ну, для таких вот темных фигур и кого-нибудь еще. Монстров! Они изводят нас, пьют силы, забирают души и всегда где-то рядом с нами. Мы выращиваем коров и кур, а они выращивают нас. И понемногу едят. А? хороша версия?

– Отвратительна.

– И я бы не хотел такого знать, – согласился Волак, – но доля правды, думаю, в моих словах есть. насколько я заметил, во многих культурах есть схожие вещи. Причём, даже если эти культуры шли из разных мест и разных условий. Но и в тёплых местах, и в холодных, и там, где почвы были бедные, и там, где богаче, и там, где говорили на разных языках, легко смешиваясь племенами, и там, где жили обособленно, не пуская чужаков, словом, отовсюду идут схожие представления о мире. Да ты и сама легко заметишь. Вот давай, навскидку, возьмём ночные кошмары?

Я молчала, Волак умел увлекать, но на смену подавленности пришла какая-то нелепая гордость и желание остаться льдом и не вступать в диалог. Но Волака это никогда не смущало.

– Мара, инкубы и суккубы, Лилит, Старая Ведьма, альпы…все они насылают кошмары в разных культурах и в разное время. Можно ещё вспомнить египетского бога…

– Хватит, – я покачала головой, – всего этого хватит!

– Я это к тому, что нам надо делать свою работу и не лезть в то, чего мы не знаем, – подвел итог Волак, – а не то мы ещё или влезем куда-нибудь, или узнаем что-то, с чем не сможем жить. Наш мир не такой, каким мы его видим – мы это знаем, но вот насколько не такой, нам, наверное, лучше не знать, а? лучше заберем машину и поедем в Агентство. Там, наверное, нас ждут нормальные клиенты. А эти двое, ты уж запомни, нам сегодня не открыли дверь.

Из цикла «Мёртвые дома» - вселенная отдельных рассказов. Предыдущие рассказы: «Рутина, рутина…» , «Отрешение» , «Тот шкаф», «О холоде»,«Тишина», «Та квартира», «Об одной глупости» , «Слово», «Палата 323» , «Встреча» и «Кто живет в шкафу?». Каждый рассказ можно читать отдельно.

Обещанный привет

(*)

– Вы не понимаете! –Элен, она сама так настояла, что её можно звать только по имени, смотрела на меня с тем раздражающим презрительным сочувствием человека, который вынужден снизойти до ничтожного и слабого собрата, чтобы разъяснить ему прописные истины. – Совсем не понимаете!

– И слава богу, – согласилась я, – начни я понимать, всё, прощай карьера!

Она не поняла. Скривилась. Могу её понять. У неё всё было хорошо и понятно, всё наладилось, и она ощутила себя избранной, а тут её братец притащил какую-то бабу, то есть меня, и грозит всё разрушить.

– Эл, ну она же профессионал! – её брат, которого вообще никто не спрашивал, включая его же сестру, которую он так отчаянно пытался спасти без её на то согласия, вклинился в наш неловкий и скучный диалог. – Это ненормально!

Насчёт профессионала он, кстати, мне польстил. Прелесть работы нашего Агентства в том, что призраки никуда не пожалуются, если им что-то не понравится. Да и вообще – отличные ребята, когда выходят на контакт и соглашаются признать свою смерть. С кем-то легко, кто-то просто не знает куда идти и боится. С кем-то сложнее – поди, уговори его не мстить и не докучать живым. По мне, конечно, пускай бы и докучали – чего церемониться? Но Волак считает что это мучение души. И я с ним соглашаюсь.

– Тео, я же тебе объясняла! – Элен потеряла ко мне интерес на мгновение, вспыхнула, обращаясь к брату, – я тебе объясняла, что мы с Терезой договорились…

Ага, про это я уже слышала. Две девицы под окном пили что-то вечерком! Похихикали, погадали, попытались вызвать чего-то там на картах, а потом и договорились: какая, мол, первая умрёт, так обязательно другой знак подаст, если там, по ту сторону что-то есть.

По зубам бы дать за такие переговоры! Живые всегда смешны в своей уверенности того, что их никто не подслушает. Они никогда не думают о том, что говорят и где говорят. И уж разумеется, их раздутое эго не позволяет подумать о призраках, которые полнят любой дом, улицу, сквер…

Слишком много умерло. Слишком мало ушло туда, куда нужно. Некоторые висят тенями, иные просто заглядывают, и, завидев кого из Агентства, торопливо прячутся или поднимают руки, как бы каются.

– Я тебе ещё раз говорю! – братец не желал отступать. Шёл напролом. – Это ненормально! Она тебе не магнитики на холодильнике передвигает, она тебе зеркало уронила, и едва картину не снесла над головой.

– Я читала, что призраки просто не могут оценить всей силы! – и на это у Элен был готов ответ.

– Где читала? В интернете? – я не выдержала. Знала, что надо было, но не смогла. А что делать, если по моим собственным ощущениям, процентов пятьдесят написанного в интернете на подобную тему, написано самими призраками? Недавно прочла замечательное, дескать, если в вашем доме завелись мыши, значит, у вас есть призраки…

И далее, на пяти страницах спутано-сложная связь меж мышами и смертью. Аж до чумы добрались, как будто кроме мышей чуму никто не переносил!

Между прочим, бред с первой строки. Никогда в доме с проявившим себя призраком, то есть таким, которого может засечь человеческое восприятие, не будет мышей. А все остальные – так это тени, такие же, как тени от проезжающих машин в фонарях!

Мыши не будут жить там, где есть присутствие смерти. Они брезгливые. А вот черви, мухи, пауки и тараканы запросто! Так что –либо эти странички были написаны, чтобы сбить с толку самодельных охотников за призраками, либо кто-то готовит акцию против мышиного короля, если есть у них такой король, конечно…

– У Терезы книга была! – обиделась Элен. – Мы вместе читали. Правда, там не всё понятно, там языки разные и ещё часть букв стёрлась.

Ну-ка стоп.

– Что за книга? – верить в то, что это пособие по садоводству, не приходилось. Но я надеялась. Хотя, сам факт смерти девушки, которой едва-едва исполнилось двадцать лет, факт от нелепого воспаления аппендицита, пустяковой, кажется, вещи, обрёл лёгкую мрачность.

Во имя всего благого и здравомыслящего! – ну на кой чёрт и в какой момент чьи-то руки решили выпустить в мир для всех идиотов подряд всё то, что людям, в общем-то, и не положено знать?

Тоже заговор! Вот только не знаю чей – демонов или идиотов? Или просто чья-то наивность?

– Да так, из книги! – Элен пожала плечами, потянула край пледа и из него выпала потрёпанная книга в такой убогой обложке, что лучше б и не было её вовсе. Не так было бы стыдно и жалко!

Элен колебалась, протягивая мне книгу. Но я уже нацелилась и сдавать позиции не собиралась. Брат Элен выразительно закатывал глаза, показывая, как он устал от всего происходящего, и от книг, и от призраков, и от сверхъестественного! Знал бы он, несчастный, как устала от этого я.

И как мне некуда от этого деться.

Впрочем, книга надежд моих не оправдала. Это всего лишь лживая сувенирная дрянь. Начало прошлого века, но ничего серьёзного. Массовый продукт для любителей мистики. Больше для юности и зрелых, затосковавших дамочек. Впрочем, про загробный мир тоже было сказано. Интересно так сказано.

У меня даже глаз дёрнуло от следующих наивных строчек – уже подстёртых от времени и дурной бумаги: «А тех, кто возжелати себе отраду и подмогу себе заимети – так тот обратись к мертвым в самый глухой час, да скажи так на полную луну: как волк в лесу рыщет, как ветер по воде ступати, так и ты приходи ко мне, приходи быстро и верно, приходи и помощи дай…»

Ага. Возжелати-заимети! А ещё позовите мёртвых! Одного в толк не возьму – к чему тут волк? Для усиления что ль? И почему на полную луну? Хоть бы раз кто на растущую писал подобные бредни.

– Они всё время с этой книгой ходили! – Тео лихо сдал сестру, заметив мой интерес.

– Тео! – возмутилась Элен и голос её взвился до истеричного крика. Я поморщилась – не люблю когда живые кричат. Не режут же их! – Верните книгу.

Это уже ко мне. Да пожалуйста. Мне такой шлак днём с огнём не нужен. Но направление ясно.

– Звали подружку-то? – поинтересовалась я, возвращая книгу, – чтоб она вам помогати?

Мой издевательский тон Элен не заинтересовал. Но лицо – бледное, и глаза – не ожидавшие вопроса, метнувшиеся… выдала ты себя, девочка! Ой, выдала.

– Как вы… как? – она растерялась. Не могла знать, глупая, что для меня страницы книг свою силу имеют. Я всегда знаю где страницы открывали чаще, смотрели на что, чего искали, колебались.

– Элен! Мы же говорили! – Тео опять невовремя обрушился на сестру. Его речь была пылкая и бессмысленная. Он поминал какой-то там прошлый раз, когда Элен залила всё воском со своей пропащей Терезой, а он тогда ещё должен был бы рассказать всё родителям, да их, идиоток, пожалел, а надо было! Надо! Чтоб выбили они эту дурь…

– Да что же вы все шумите! – возмутилась я и Тео смолк.

Элен подрагивала в кресле.

– Когда начались первые сигналы? – порядок был восстановлен, и я смогла говорить тише. Вот почему хорошо общение с мертвецами – они слышат самые тихие речи! Это живым надо иной раз орать, стоя друг против друга и всё равно оставаться в глухоте!– Первые знаки, шумы? Что?

Элен переглянулась с братом. Тот сжал руки в кулак, сдерживая ехидство и свою правоту. Всё-таки он привёл меня. И ещё – его сестра напугана. Она это и сама признаёт, только вот себе она нашла оправдание, что это её подруга. Невдомёк глупой, что даже если это и её подруга, то уже не та.

Вдвоём они умудряются сложить мне картинку. Оказалось, что первые сигналы пошли где-то через месяц после гибели Терезы. Гибели, иначе такую нелепость не назовёшь.

Месяц? Что ж, это уже странно. Мёртвым нужно обычно меньше времени, чтобы прийти. Они паникуют, боятся. Они рвутся в первые дни посмертия, и обычно к месяцу уже стихают. Некоторые даже самостоятельно переходят туда, куда следует.

– Сначала были звуки, – объяснила Элен.

– Как шипение крана, – Тео, конечно, беспокоится, но он начинал меня не на шутку раздражать. –По ночам.

Шипение крана? Ну-ну…

Дальше, впрочем, оказалось веселее. Если след на запотевшем зеркале в ванной Элен ещё приняла за какую-то шутку от брата или привет от подруги, то вот летящие по комнате предметы.

– Она передаёт привет! – и всё равно, даже сейчас, зная, что неправа, Элен пыталась защитить ту силу, о которой ничего не знала.

– Она чуть не убила тебя! картина почти тебе по голове прилетела! – злился Тео.

И снова пришлось призвать живых к порядку.

– Мне нужно осмотреться, – они стихли, словно напуганные дети. Да и были детьми. Все живые – дети. Они не могут понять страшного слова «навсегда» – и навсегда мёртвые для них продолжают оставаться живыми. Это, к слову, одна из самых частых причин, по которой мёртвые не уходят – они чувствуют, что их ждут, видят, что по ним плачут.

***

Силу я нашла сразу. Посмертие всегда оставляет следы в мире живых. Пятна, перепады температур, влияние на растения – всё то, что можно списать на «показалось» и цепь случайных событий.

Правда, пришлось напрячься, чтобы увидеть призрак. Место обитания выдало сразу, но сам призрак отлично слился с поверхностью потолка и отлипал от него медленно, неуверенно, точно надеялся, что мне не хватит терпения его дорждаться.

Но я ждала.

– Ты меня видишь? – спросила я.

Призрак – это была молодая девушка, ничуть не похожая на фото Терезы, представленное мне Элен, осторожно кивнула, слепо глядя на меня давно выцветшими белыми глазами.

Отлично, контакт есть!

– Меня зовут Ниса. Ты помнишь своё имя?

Девушка-призрак помедлила, потом прошелестела так, как умеют только тени посмертия – когда ты отчётливо слышишь и разбираешь, но одновременно звучит как будто только шорох…как от бумаги.

– Мне нельзя называть своё имя чужим.

– Я не чужая. Я могу тебе помочь. Я тебя вижу, тебя ведь давно никто не видит?

Девушка склонила голову. Она осознавала мои слова. затем покачала головой, что-то сообразила:

– Она чувствует, – разумеется, речь шла об Элен.

– Ты давно здесь? – что ж, главное, не утратить контакт.

Девушка молчала несколько секунд. Может быть пыталась вспомнить, а может быть пыталась ощутить что же такое «давно». В посмертии нет времени, по этой причине за работу в нём Агентство берёт деньги – для живых пространство без времени – это риск.

– Не знаю, – неохотно признала девушка.

Содержательно! Но это ничего, она оторвана от людского, и то, что нам легко и понятно, ей даётся труднее.

– А когда ты появилась здесь, Элен тут уже была? – надо было искать какие-то временные привязки.

На этот раз призрак быстрее сообразила. Покачала головой. Что ж, это хорошо!

– Почему ты проявляешь себя? – я наводила справки. Прежде по этому адресу никто не жаловался на активность потусторонних сил. Конечно, это ни о чём не говорит наверняка. Но и живые тоже хороши – порою они столько спихивают на «показалось», что диву даёшься как им вся жизнь ещё не показалась!

– Она скучает, – призрак мотнула головой в сторону комнаты Элен так, что голова должна была не оторваться, не меньше. Но этого не произошло. Всё, что могло случиться с безымянной, уже случилось.

– Но не по тебе, – напомнила я.

– Она звала, – возразила призрак.

Всё-таки голову бы поотрывать тем, кто пишет тысячу и одну инструкцию по разговору с мёртвыми! Это живые от вас отвертеться могут, а мёртвые? Они вынуждены слышать вас, и они не могут себя контролировать так, чтобы точно сказать, что не придут. В этом, к слову, и кроется истина некоторых фильмов ужасов, построенных на игрищах с потусторонними предметами. В одном фильме я услышала даже правду: мол, когда зовёшь кого-то одного, то слышат все.

Все и правда слышат. Все неупокоенные, находящиеся поблизости. Если жизнь скучна и надоела – начни общаться теми, кто ушёл. В лучшем случае получишь проблем в виде напуганных животных и засохших цветов, в худшем…

Ладно уж.

– Она звала не тебя, – с призраками надо говорить мягко. Они легко переходят из состояния в состояние. Они живут на грани осколочного восприятия и им необходимо быть между состояниями паники и безумия, гнева и ужаса всё время в диалоге, потому что иначе любой диалог теряет смысл и может быть опасен для второй стороны.

Волак всегда так говорил. Но я не верила ему уже давно. Я говорила с призраками резко, потому что верила – резкая боль лучше тонкой, длинной, издевательской, которая ещё долго будет пульсировать и стучать в и без того измученной душе.

– Она звала, – призрак не спорила, но для себя оставила убежище. Звали! Неважно, что не её – звали же.

– Ты пугаешь её.

– Она звала…– призрак упрямилась.

– Она звала Терезу. Ты не Тереза. Ты не можешь быть ею. Она дорожила Терезой.

– Тереза не пришла, – напомнила призрак. – А я здесь.

– Ты другая.

– Она не видит.

– Она чувствует, – вернула я.

Призрак задумалась. Волак говорит. Что у призраков нет логики, надо взывать к остаткам их чувств. Я не согласна. У призраков есть логика. Они чем-то руководствуются. Они говорят. Они действуют…

– Они договорились, что тот, кто первый умрёт, подаст знак, – сказала я, чувствуя, что призрак борется с собой и с остатками своего страха. За годы, очевидно, долгие годы, она ощутила себя нужной, и даже влиятельной, и может быть, ей нравилась реакция Элен. А тут приходит злая Ниса и говорит, что всё это не для тебя. – И когда ей было плохо, она, похоже, позвала подругу. Но та не пришла. Услышала ты. И ты решила, что твоё привет будет утешением? Может быть так и было, но ты перешла рамки. Ты не видишь своей силы. Ты едва не убила её картиной. Ты напугала её. А она дала тебе ощущение нужности и незабытости. Ну разве так можно?

Совестить призрака! Смешно, но это иногда даётся с особенным эффектом. Почему-то совесть хорошо работает с призраками и плохо с людьми. Наверное, от того, что у живых помимо души внутри ещё куча мусора.

– Ты пугаешь её. Ты разрушаешь её…она живая, а ты нет. И она звала не тебя.

Призрак должен прочувствовать. Поэтому с призраком нужно говорить. Даже если это кажется безнадёжным.

– Я просто была, – прошелестела призрак, – она не радовалась моим отпечаткам ладоней на зеркале. И когда я выключала свет…

Понятно! Всё, что казалось с самого начала необычным, приелось Элен. Она перестала замечать то, что её не будоражило и не пугало. Невероятно звучит, но это так. Если в вашем доме постоянно будет шуровать призрак – вы привыкнете. Если вы видите призрака с детства – вы перестанете его замечать.

– И ты уронила картину, но чуть не попала ей по голове, – напомнила я. – Не стыдно?

Стыд – это первое чувство. Оно возникает в жизни в самый неподходящий момент, и спутать его с чем-то невозможно. Его проявление такой шок для души, что она хранит его даже в посмертии.

– Я не хотела, – призрак повинилась передо мной, словно это имело какой-то смысл. Я не судья. Не кара. Я помощь. Прежде всего там, годе они сами не могут.

– Она не тебя звала, – я подводила черту. – Перестань пугать её…

Призрак дёрнулась, её голова снова мотнулась так, как не удалось бы никому из живых, слепые глаза уставились на меня. глаза не могут выражать смятение и отчаяние, но я уже знала о чём она попросит, о чём скажет мне.

– Если я буду тихой…если не буду больше так, как с картиной, могу я…– она не договорила, устыдилась своей посмертной слабости. В жизни она, должно быть, и не просила никогда ни о чём всерьёз. Разве что жизнь сохранить. Слишком уж юной она была. Слишком уж тёмный след переходящей энергии тянулся за ней. Иные истории лучше и не знать – не стоит себя тревожить. Всё равно прошлого уже не отменить.

– Я спрошу, – пообещала я, вываливаясь в реальность.

***

– Во-первых, книги выбрасываем, – это было главное условие, – не надо играть с тем, с чем не выходит справиться. Да, для вас и Терезы это было шуткой. Но я вас уверяю, что даже такие шутки могут обернуться такими последствиями, что вы в окно сами выйдете.

Элен молчала. Тео присутствовать не пожелал. Вернее, я не пожелала его присутствия и посоветовала ему проветрить в комнате. Именно его, ведь он лицо незаинтересованное.

– В следующий раз к вам придёт дух убийцы, – продолжала я, – или психа. И развлечется так, что ваше тело потом неделю будут собирать по кусочкам. Доходчиво?

Наверное, что-то было в моих глазах, что-то такое, от чего Элен, пожелавшая спорить и утверждать о том, что всё шутка, погасила все несказанные глупости и согласилась.

– Второе… – я вздохнула, смягчаясь, – девушка, которую я видела…нет, она не Тереза. Но она была счастлива быть снова как живой. У мёртвых ведь печаль – их не помнят. Они застывают тут, пока совсем не проваливаются в ничто. Эта хочет ещё немного побыть здесь. Ей понравилось быть как бы в жизни. Но она обещает не швыряться картинами. И вообще вести себя прилично.

Элен вздрогнула. Но я была готова к этому и в следующее мгновение на Элен обрушилась целая тирада об одиноком посмертии и о том, как несчастно и плохо быть призраком, про которого никто, кроме Агентства не помнит.

– А тут ты позвала. Хоть и не её, а ей всё приятно! – я даже задохнулась от быстрой речи. Но, кажется, победила.

– А она больше не будет…так? – сомневалась Элен.

– Не будет. просто позволяй ей маленькие приветы. Кстати, вот тебе и подтверждение того света, – хмыкнула я. – А вообще, вопроса об избавлении от призрака не было. Так что это за дополнительную плату. Ну или смириться.

Элен нелегко было принять решение, но она всё же смирилась. У неё было глупое, но всё-таки доброе сердце. Мои слова об одиночестве души коснулись её.

– Она видела как ты плакала, когда звала Терезу, – добивала я, – она тоже бы плакала, только не может. Но ей было тебя жаль. Дай ей побыть немного рядом. Думай, если хочешь, что это она.

Словом, Элен я смяла. Та даже расчувствовалась.

– А вот брату не говори, – посоветовала я. – Он хороший, но будет против.

Это уже было видно.

Элен поспешно закивала.

Выходя из её дома, я чувствовала себя усталым победителем. Тереза или нет, но Элен получила свой привет с того света и теперь знает, что мир, иной мир есть. одно только меня немного коробило: как же странно и нелепо погибла Тереза!

И почему не пришла на зов подруги? Вряд ли её душа была спокойна на момент гибели. Скорее всего, она была в шоке. Так почему не пришла? Не забрали же её душу до того, как она померла…

Не заигрались же две глупышки с силами? Я же успела, да?

(*)

Из цикла «Мёртвые дома» - вселенная отдельных рассказов. Предыдущие рассказы: «Рутина, рутина…» , «Отрешение» , «Тот шкаф», «О холоде»,«Тишина», «Та квартира», «Об одной глупости» , «Слово», «Палата 323» , «Встреча» ,«Кто живет в шкафу?» и «Темная фигура» Каждый рассказ можно читать отдельно.

Призрак в темноте

(*)

– Это самая нелепая шутка за всю мою жизнь! – с призраками я стараюсь себя сдерживать, всё-таки они уже не несут ответственности за свои поступки и не могут в полной мере за себя постоять. Да за них, откровенно говоря, кроме нашего Агентства и заступиться-то некому, так что терпим, Ниса, терпим!

Но сейчас даже я не выдержала.

– Значит, у вас была коротка жизнь, – спокойно ответил призрак, глядя на меня давно выцветшими серыми провалами глаз, – и это не шутка – вы должны уважать моё желание, вернее, нежелание, оказаться в темноте.

Призрак боится темноты. Призрак! Тот, кто уже не будет ходить по земле, кто оказался достаточно заметным соседом для живых, что обратились к нам, боится темноты.

Призрак…

– Я уважаю ваше желание, вернее, нежелание, – я овладела собой, хотя, признаться, удалось это не с первой попытки. Чего обычно нужно теням жизни? Мести, страха перед забвением, желание ещё раз кого-то увидеть и побыть с близкими – это если они разумны. И выплеснуть неконтролируемую силу, попытаться вырвать из остатков себя ужас и боль, ставшие безумие и гневом – это если их смерть была слишком ужасна или наступила тогда, когда душа не успела приготовиться.

И да, они могут бояться. Но обычно боятся того, что будет, будет за той самой чертой, за которую уговаривают пойти души как раз сотрудники нашего Агентства, в том числе и я. Ещё боятся того, что живые о них забудут, и тут мы бессильны, потому что живые всегда забывают – на то они и живые, это для мёртвых время застывает как плотное желе – ни шага, ни ветерка, а живым…

Волак говорит, что я рассуждаю так, словно сама не живая, а мёртвая. Но я не мёртвая. Я только с ними говорю и ещё сочувствую. И я уважаю покой и силу мёртвых, даже самых безумных душ, куда больше, чем живых, хотя бы от того, что мёртвому и пожаловаться-то некуда. я не знаю, есть ли рай и ад, бог и дьявол, но я знаю, что для мёртвых нет никаких подсказок как выйти из своего состояния, их точно бросают на произвол судьбы, иногда словно случайно вспоминая, а в основном дожидаясь, когда они соизволят пойти последней дорогой. Как знать, может быть в потустороннем мире время застыло и для Бога? И для дьявола, если на то пошло.

Волак говорит, что я люблю ушедших, но он не прав. Я не люблю даже себя. Просто им я сочувствую.

– Простите, но это просто кажется мне странным, – я нашлась не так быстро, но всё-таки нашлась. Призраку спешить некуда, но мне нахождение в посмертии отзывается всегда остро и нехорошо: сохнет горло, болит голова… долго тут быть нельзя. Повезло, что в этот раз клиенты адекватные – пришли, пожаловались на призрака, и предоставили доступ в квартиру. Главное, сами ушли. А то есть категория людишек, что стоит над душой и сбивает, мешает, а ещё хуже – задёт вопросы:

– А зачем кленовый лист?

– А мел к чему?

– А что вы будете делать?

– А он вам точно ответит?

Так и хочется ответить, что кленовый лист мне нужен для того, чтобы разместить его на флаг Канады; мел – чтобы обвести тела особенно мешающих; делать я буду ровно ничего, и нет, никто мне ничего не ответит, потому что мы сумасшедшие!

Но Волак утверждает, что так нельзя говорить с клиентами, за счёт которых мы ещё существуем.

– Вам кажется странным то, что призрак может бояться? – мой собеседник, кажется, попытался оскорбиться, но по пути передумал – его никто давно не видел, никто с ним давно не говорил, квартира, ставшая ему приютом, пустовала несколько лет, и он соскучился, а живые, обратившиеся к нам, только и умели что нервничать и бояться его.

– Вовсе нет, все могут бояться, – возразила я, – но темнота?

– В темноте…– призрак замер, пытаясь подобрать нужное слово, но никак не находя его. Что ж, неудивительно, у многих призраков пропадает часть словарного запаса. Иногда лучшая часть. Смерть – это слишком большой шок, чтобы никто не изменился. – Неуютно.

Неуютно! Надо же!

– В петле, стало быть, было уютнее? – поинтересовалась я. Да, установить биографию мертвеца, вставшего тенью в мир живых, было нетрудно. А когда я его увидела, то поняла что не ошиблась – полупрозрачная плоть, кое-где провалившееся провалами черноты, яснее ясного говорившие о начале забвения в мире живых, это ещё ничего, я привыкла! И даже к пустым, выеденным чернотой и смертью, глазницам. А вот видеть на призраках оттенки причин их смерти…

Нет, если призрак себя не помнит, то не помнит. Стираются и причины смерти, и обстоятельства, и то, как выглядело его собственное тело в момент гибели, а если не повезло, то и позже, пока тело не нашли.

Но у этого призрака была память. Может быть тонкая линия её, может быть осколок, но он был, и уродливо стянутая тугой самодельной петлёй перекривлённая шея говорила лучше любых слов…

Призрак сделал такое движение, словно попытался поморщиться, но вышло неубедительно и плохо.

– Уходите, – молвил он, решив всё-таки обидеться.

– Я не уйду, – возразила я, – я могу вам помочь, и вы, уж простите, не можете меня выгнать.

Он взглянул на меня с пустой ненавистью. Ненавидь, но мои слова не вернут тебе плоти. Был бы ты человеком, мог бы меня вытолкнуть за порог, вызвать полицию или ударить. Но ты тень. И да, ты можешь направить всю энергию, весь свой гнев на стену, чтоб с неё что-то полетело в мою сторону и, если повезёт, попало бы по голове, а может быть в потолок, чтобы светильник приложил, да чтоб наверняка, но тебе об этом знать необязательно. Это одно из правил поведения в посмертии – надо всегда ставить себя немного выше, словно ты сильнее от того одного, что жив и снизошёл до общения с призраком.

Я, мол, жив, и что ты мне сделаешь?!

Я стараюсь так не поступать. Кто знает на что способна замученная заблудшая душа, боящаяся неизвестности? Но сейчас был один из редких моментов, когда надо было ткнуть несчастного, что он, вообще-то, мёртв!

– Тогда уйду я! – с горделивостью, которая смешно и жутко царила в полупрозрачности его существа, призрак бросился прочь, в стену, и, конечно, прошёл сквозь неё. Я не сделала и попытки его остановить – а зачем? К чему?

– Совершенно напрасно вы сбегаете, дорогой друг, – сказала я, обращаясь к опустевшим стенам. Хочет этого призрак или нет, но я всё равно скажу то, что думаю, и он не сможет заткнуть уши, чтобы меня не слышать – в конце концов, голос и звук в целом – это оружие живого мира. – Я не хотела вас обидеть, я желаю поговорить. У любой сути есть конечный срок, и ваш вы приблизили сами…

Я споткнулась в словах. Я читала его биографию, не ту, которая публикуется обычно в предисловии к книгам: родился – стал – где-то покуролесил – умер.

Нет, настоящую биографию. Его же собственные дневники, найденные в архивах Волаком, дополнившие множество страниц настоящими чувствами и эмоциями, которые испытывал человек, при жизни полезший в петлю, в посмертии испугавшийся темноты.

– Я не осуждаю вашего решения, в конце концов, человек может делать что хочет, если это касается его самого и только, но сейчас вы уже не часть одного своего мира. В вашем логове живут люди, которые ощущают ваше присутствие. Вы им мешаете, понимаете?

На самом деле, если исходить из того, что именно помешало этим людям существовать рядом с призраком, я бы даже не взялась за дело. Шорохи, вздохи по ночам, тихие отражения в зеркале, едва слышные шаги… он здесь жил, он хочет здесь оставаться и, как оказывается, боится темноты. Другие призраки швыряют предметы и насылают кошмары, есть и те, кто стоят в изголовье вашей кровати и ждут, когда вы случайно очнётесь в ночи. Есть те, кто поднимает телефонную и дверную трель. Есть те, кто откровенно вредит, и на их фоне мой сегодняшний клиент – ангел!

– Вы мешаете живым. Вы своё уже прожили, прошли, испытали…

– И вы полагаете, этого достаточно? – призрак возник за моей спиной, но мне хватило силы воли не вскрикнуть. Конечно, я оказалась права – он не смог слушать в молчании. Людская природа влезла со своим желанием поболтать, поспорить, быть может, возразить.

– Я говорю, что ваш срок прошёл. Вам пора, – я заговорила тише. Самое страшное и самое важное – это заставить призрак смириться. Пока они видят живых, пока они рядом с ними, они будто бы и сами живы. – Если у кого-то заканчивается время, он должен уходить, иначе не будет нового.

– Иными словами, если у вас протёрся костюм, отправьте костюм на свалку? – кажется, призрак пытался пошутить, но это было хорошим знаком – он идёт на диалог!

– Почему на свалку…– на самом деле, я не знаю что там, за краем всего. Волак тоже не знает. Но мы должны быть убедительны, чтобы призраки нам верили. Иногда я говорю о конечной точке для всех мёртвых как о море.

– Вы там были? – спросил призрак. Спросил без любопытства, явно зная ответ. Да его кто угодно знает.

– Нет, – надо было солгать, но у меня не хватило духу. Да, так странно не хватило духу! Я лгала живым. но сейчас не захотела лгать мёртвому. – Но когда мы рождаемся, мы тоже не можем влиять на это. Мир просто встречает нас, верно? И смерть такая же. я не знаю что там – рай, ад, перерождение, сон или огромная космическая фрикаделька, которая наблюдает за нами как за экспериментом…

Я споткнулась снова. Собственные слова хлестанули нелепостью, но призрак не разозлился, только склонил голову и с явной печалью, которая ещё не стёрлась за гранью жизни, сказал:

– И я не знаю. Не знаю, потому хочу быть здесь. Здесь я хоть что-то знаю.

– Уже нет, – возразила я, – вы не видите мир, не помните цветов, не чувствуете запахов… разве это похоже на привычный вам мир жизни?

– Это хотя бы не темнота. Серый цвет всё ещё цвет. Но в черноте, в бесцветии…

– С чего вы так уверены, что там чернота?

– Потому что никто не может мне возразить и доказать обратное.

Я замолчала. Призрак не кричал на меня, не гневался, но вёл тихую беседу со мной и даже слушал мои аргументы, слабоватые, если честно. Но других у меня не было.

Я знала его дневники, да и основательные, серьёзные биографы говорили о том же: маленький мальчик – его мать и младшая сестра заперты там, где от буйного и вечно пьяного отца приходилось прятаться в сыром и тёмном погребе. В сырости и в темноте, в грохоте ломаемой мебели, который падал сверху камнями и усиливался страхом, они дрожали втроем. И это было за счастье, потому что страшнее было только когда тусклый свет врывался к ним в убежище и пьяный рык озвучивал издевательски: или его жена поднимается сама, или он кидает к ним в погреб тряпьё с бензином и сжигает их всех.

Она шла – всегда шла, зная, что будет. шептала ему – ещё ребенку, чтобы держал сестру и не боялся. И когда наверху её били, словно мешок, швыряли об углы, она пыталась молчать, хотя, конечно, не могла сдержать криков…

Темнота – это страшно. Темнота – это тревога. Это значит плохое. И сейчас призраком он боится темноты.

– Отправляясь в другие страны, вы не знали что найдёте там, – сказала я, пытаясь подобраться с другой стороны, – помните? Острова, совсем чужие…и море, совсем тёмное, страшное, буйное.

Призрак вздохнул, стыдливо отвёл провалы глаз от меня. может не помнил, может и не хотел уже помнить. А может и не мог понять когда это было и что там было. Но он всё же ответил мне:

– Там была жизнь. Там всё равно бывали. И возвращались.

– Может быть, там, куда вы идёте, лучше, – я поняла, что мимо. Странно, но этот призрак со своим страхом, который казался даже смешным на фоне привычных призрачных страхов, лишал меня моего оружия. Других я уговаривала, стращала, говорила, что боли не будет, а этот не пошёл как-то с самого начала, с той минуты, когда я вошла в квартиру и поздоровалась, зная, что наши клиенты оставили её пустой.

– Доброго дня, – отозвался призрак тогда.

Призрак откликается мгновенно:

– Может быть! – вот именно.

Я молчу, анализирую в уме заметки из его дневников при жизни. Карьера, работа, много работы, жена, кое-какая известность, работа, вторая жена… путешествия, а потом, словно курс сменили – немилость, уход второй жены, смерть сына, трещина в карьерных достижениях – петля.

И вот мы здесь. Мы оба здесь, и пропасть почти в сорок лет разницы – мелочь, по сравнению с главным отличием: он мёртв, а я жива.

– Как вы полезли в петлю, если боялись темноты? – спросила я, – смерть – это та же чернота, от которой вы теперь так старательно бежите вопреки законам мироздания.

Призрак тихо смеётся. Голос его доносится словно бы сквозь вату:

– В моей жизни наступила та самая темнота, и я решил, что хуже быть не может. В тот момент, когда я уже передумал, моё горло было плотно зажато в петле, а тело дёргалось… и вот тогда я понял, что пришла настоящая темнота, а не такая, которую можно одолеть, понимаете?

– Понимаю, но вы сделали свой выбор, и теперь надо идти по нему до конца.

– Боюсь…боюсь, что это тоже окажется одолимо, а я уже шагнул туда, откуда не возвращаются, – ему некуда было спешить, у него в запасе многие людские годы, зато меня уже морозило – сетка посмертия, распахивающаяся в сомнительной гостеприимности перед сотрудниками Агентства, пила из меня самой силу. Это всегда ощущается коварно. Сначала ничего. потом лёгкий холодок. Потом жажда…

У него есть время – у меня нет.

Ему не нужно заботиться о своей репутации, а мне нужно выполнить заказ.

Благо, мой мозг воспринял ситуацию как близкую к критической и выдал нужный ответ как будто бы сам собой:

– Вы боитесь темноты, но сами стали темнотой! Те люди, что живут здесь, что чуют ваше присутствие и боятся его, как вы боялись собственного детства, в чём они виноваты? Почему они должны жить в темноте из-за вашего выбора? Вы были хорошим человеком, так будьте им и после смерти, вашей смерти!

Слова стекали сами. Сами по себе в мире посмертия они ничего не весят, но они открывают множество внутренних замочков в осколках памяти, что ещё может остаться. Какие-то слова стали ключиками, и толкнули двери в прошлое для этого призрака, который боялся темноты и не спешил уходить в посмертие.

Он качнулся, словно я могла физически его задеть, что, конечно, не могло быть правдой даже наполовину. Его взгляд на мгновение перестал просвечивать уже разъедающей пустотой, которая однажды оставила бы от него только беспомощный сгусток энергии, скитающийся по этой квартире и когда-нибудь по миру, взглянул.

– Не будьте чудовищем, не пугайте их, – сказала я, понимая, что взяла верно. Мои слова были очевидны, но он должен был их услышать, чтобы встряхнуться. Очевидные слова, сказанные, порою, со стороны, бодрят даже живых, разрушают иллюзии и мечтания. Неудивительно, что слова, которые не считает за угрозу само посмертие, иногда доходят и до мёртвых.

Он вздрогнул ещё раз, вздохнул. Он и сам знал что я права. Ему некуда было деться – только одолевать свой страх.

***

– Обещайте, что это будет быстро, – попросил призрак, серьёзно глядя на меня вернувшейся пустотой глазниц.

Я не знала о быстроте. Обычно недолго – призраки рассыпаются в быстрой черноте, что охватывает их изнутри, когда призрак смирился, и всё кончается почти мгновенно. Во всяком случае, с моей стороны это всегда так. Но я не могла утверждать наверняка, однако, легко могла теперь солгать, уверовав, что поступаю из лучших побуждений:

– Обещаю.

– Обещайте, что там не будет темноты, – призрак замялся в непривычном для посмертия смущении прежде, чем попросить меня об этом. он знал, что я не ведаю о том, что будет. Но люди слабы, даже самые сильные. И посмертие этого у них не отнимает. Я затронула что-то верное, я напоминал ему о живых, и теперь он готов был идти.

– Я обещаю, что там не будет темноты, – сказала я. В горле жгло, язык уже болел от сухости. Посмертие тянет силы самым странным образом, оно точно горячий сухой воздух, не меньше. И страшное, по мере того, как сухость ощущается кожей.

Это и есть смерть – сухость воздуха, жар, и неизвестность.

– Обещайте, что там не бу-у…– он не договорил. Смирение, охватившее его, давно выжидало. Воспользовавшись случаем, оно рвалось к пустоте и та пронеслась через открытый портал в мир готовой уйти души, ворвалась в неё и начала пожирать изнутри.

Мне оставалось только смотреть на то, как разрушается полупрозрачная оболочка души, давшей слабину в своём убеждении, видеть, как вращаются бешеные пустые глазницы, как растворяется всё прозрачное тело. Стоять и смотреть, впрочем…

– Обещаю! – крикнула я, сама не зная что я вообще могу обещать.

Он на мгновение поверил мне, засомневался и смирился. Он готов был ещё доживать, но ждал смирения слишком долго. И не успел насладиться им сполна. Может быть, так лучше. Когда конец подступает медленно, очень хочется передумать и не растворяться в том, что даже неизвестно. Но когда всё происходит так быстро, что ты не успеваешь отреагировать, уже ничего не изменится.

***

– Как они его вообще заметили, Волак? – выезд вымотал меня сильнее обычного. Слишком долго я была в посмертии. Но доложить надо было, и пока я докладывала, Волак не произнёс ни слова. зато на меня снизошло усталое бешенство, когда хочется крушить, но нет сил на это. – Как? Во многих домах активность выше этой, и то…дом старый, показалось! Да сам знаешь!

– Знаю, – согласился Волак.

– А тут шёпот, мол, шаги… – меня не могло нести, усталость жгла сильнее, но вопросы шипели и торопились сорваться пусть и виде тупикового возмущения. – Услышали они! Ха!

– Ниса, – Волак был тих и спокоен, – может быть они и правда его услышали… услышали и помогли уйти.

Я поперхнулась всем ехидством, что уже копилось и почти дождалось своей минуты. Застыла.

– Ты хочешь сказать, что они могли пожалеть…призрака? Как люди друг друга? То есть, как я?

– Я хочу сказать, что на сегодня ты свободна, вот и всё, – Волак поднялся, показывая, что разговор закончен, – иди и перестань раздавать обещания мертвым, вдруг там и правда реинкарнация и они все придут спрашивать с тебя!

(*)

Из цикла «Мёртвые дома» - вселенная отдельных рассказов. Предыдущие рассказы: «Рутина, рутина…» , «Отрешение» , «Тот шкаф», «О холоде»,«Тишина», «Та квартира», «Об одной глупости» , «Слово», «Палата 323» , «Встреча» ,«Кто живет в шкафу?», «Темная фигура» и «Обещанный привет». Каждый рассказ можно читать отдельно.

Пока ты спал

(*)

– Вы должны понимать, что мой сын никогда никому не врёт! И у него нет какого-то живого воображения, которое вы так все любите приписывать всем, кто не может за себя постоять! – сразу же выговорил мне мистер Льюис, даже не пытаясь хоть как-то смягчить свои слова.

– Я не говорила этого, – возразила я, стараясь держать себя в руках, хотя, признаться, такой заход мистера Льюиса меня порядком взбесил, как-то иначе я представляла себе людей, которые нуждаются в помощи. Да и потом – так всегда и было: люди боятся, трусят, несут бред, но обвинять меня в том, что я чего-то там придумываю про его сына? Да я с этим сыном и парой слов не перебросилась – вон он, сидит бледный, несчастный и насквозь лишённый живого воображения! – И прошу вас не придумывать мне того, что не сказано. Мною лично.

– Вы все одинаковые…– буркнул мистер Льюис, слегка сконфузившись, но не желая отступать от своего глубокого убеждения в том, что я его враг. – Приходите, делаете вид, что сочувствуете, а потом называете моего сына и меня лжецом, а всё ради сенсации!

– Да пошли вы со своей сенсацией, – вежливость мне напрочь отказала, я поднялась из кресла. Чек чеком, но Волак не заставит меня сидеть там, где меня оскорбляют и приписывают мне погоню за сенсациями. Да если бы я за ними гналась, и если бы выворачивала истории клиентов нашего Агентства журналистам, цены бы мне не было! А я почему-то хожу, дура-дурой, по квартирам, по домам – пытаюсь спасти, помочь, и молчу обо всём!

– Вы куда? – опешил мистер Льюис и даже его напуганный сын поднял на меня печальные глаза. Под глазами его залегли тени – бессонница! Дело плохо, похоже. Но прости, малыш, твой отец должен научиться вежливости или искать помощи в другом месте.

– В офис, – ответила я, – чек вернут. Я не собираюсь работать там, где меня обвиняют и оскорбляют.

– Вы мне обещали помощь! – кажется, мистер Льюис с трудом находил причинно-следственную связь в принципе.

– Я? Нет. В Агентстве вам обещали приезд специалиста. Я, то есть специалист, здесь. Однако, вместо того, чтобы поговорить о проблеме, которая напрямую касается вашего же сына, вы обвиняете меня в погонях за сенсациями и сообщаете, что я с кем-то там одинаковая. Это не помощь. Это трата моего времени.

Я уже была готова всерьёз уйти. Разозлил меня этот хам, разозлил! Но мистер Льюис всё же одумался и изменившимся, совершенно дрогнувшим и ослабелым голосом проблеял:

– Но…нам нужна помощь.

Я взглянула на него снисходительно – все права на это снисхождение у меня были, милостиво кивнула:

– Ещё один шанс, мистер Льюис, но обещаю вам – ещё одно похожее обвинение или просто грубый тон, и разбираться вы будете сами.

Нет, конечно, у нас есть конкуренты. Но мы на рынке дольше, чем они. И опыта у нас больше, в том числе и провального. За нашими провалами стоят жизни, и потому мы гораздо лучше подготовлены.

– Я…простите, – он сбился, смутился и совсем стал беззащитным, как и требовали обстоятельства в моём лице.

– Прощаю, – кивнула я, – рассказывайте.

Общую сводку я, конечно, знала. Если коротко, то в семье Льюисов призрак атаковал мальчика. Если подробнее, то призрака Энтони мистер Льюис приволок сам. Нет, без умысла конечно – просто был на аукционе, а на аукционе продавались вещи, и одна из этих вещей попалась на глаза мистеру Льюису.

– Кровать? – переспросила я, чувствуя, как в желудке заскребло. – Вы купили своему сыну кровать на аукционе?

Нет, люди меня поражают. Ну хорошо, увидел ты старую мебель приличного вида. Ну отлично – понравилась она тебе, но в дом-то зачем её тащить?

– Цельное дерево! Ручная работа! – мистер Льюис и сам уже знал что виноват. Нет, не в том, что купил, а в том, что не подумал.

Но людям вообще не очень-то и привычно думать о том, что вещи могут хранить память о своих владельцах. Особенно после смерти этих самых владельцев. Вещи, которые касаются тела, легко забывают своего владельца – так уж они устроены! – если долго не носить любимый свитер, он будет потом колоть, пока не вспомнит родное тепло. Но другие-то предметы! Зеркала, фотографии, украшения – всё это классика нашего Агентства!

Второй бич – мебель. Мебель стоит долго, бывает и так, что она всю жизнь прежнего хозяина его сопровождает, а потом и переходит к другому. А призраки привязываются к привычному – кресла, шкафы, кровати…

– Цельное дерево…– пробормотал мистер Льюис. – Ручная работа.

– Она мягкая! – вступился мальчик. Может быть и не в первый раз уже вступался, всё-таки, чувство вины – это безумная вещь.

Конечно, мальчик мой, мягкая. Только вот не твоя. И едва ли вы её очищали перед тем как начать спать в ней. Нет, возможно, вы отволокли какие-то её части в химчистку и даже протерли всем чем можно, может быть покрыли лаком, но вопрос не в этом… очистить на более глубоком уровне – это значит лишить вещь память, разорвать связь между прежним хозяином и памятью вещи.

Я не говорю о молитвах или святой воде, в конце концов, это лишь одна сторона нашего мира. Но натереть солью…или, хотя бы, первые ночи уложить туда вещи – без самого ребёнка! Нет, это не те инструкции, что можно раздавать на аукционах, это всего лишь разные случаи. Как правило, призраки не настолько сильны, чтобы очень уж яростно и сильно проявлять себя. Чаще всего обыватели даже не замечают вмешательств: тени и шорохи легко списать на то, что всё кажется, а странное ощущение взгляда на спине или странное же самочувствие, когда дурнота нападает внезапно и предательски – на нехватку витаминов, недосып, невроз и даже на гастрит – человек научился объяснять всё, если ему это нужно.

– Сначала были просто плохие сны…– прошептал Энтони, прижимаясь к отцу. Он был худой и бледный, и от этого казался ещё младше своих лет. Что ж, у него была надежда на отца и он доверял ему. И отец, что немаловажно, может быть и не сразу, но услышал его!

Плохие сны – это нормально. Призраки не всегда могут пролезть в наш мир так, чтобы их заметили, а внимания хочется. В снах человек уязвимее. Древние народы, кстати, знали это – вот и вешали кто ловцов, кто куколок и берегинь в изголовьях кровати.

– Сны были каждую ночь? – я говорю мягко. Ребёнок не виноват в том, что его отец сглупил. В конце концов, их дом в принципе тот ещё склад всяких древних вещиц. Мой глаз уже знает эти изгибы шкафов, которые, наверное, и не протереть от пыли, и старые полки, и много книг… может быть, мистер Льюис грезил антиквариатом, и купил эту кровать для своей радости.

Да, сны были каждую ночь. Мальчик подтверждает сразу. Его слова – это всего лишь ещё одна тень, я и сама вижу по его глазам как оно было, и как он мучился, боясь сказать отцу, что каждую ночь ему снится, что рядом с ним кто-то лежит.

Боялся, потому что его растили как настоящего мужчину. Но, оказывается, и настоящие мужчины могут бояться. И ведь не перестают быть от этого мужчинами.

– Он больше не спал в той кровати, – продолжил мистер Льюис, – спит у меня. Кровать мы хотели вывезти, но её…не все рабочие согласны. К тому же, уже четыре раза были срывы. То машина сломалась, то бригада перепутала адреса, то в последний момент всё отменила, а то и вовсе не смогла разломать её. Я уже и на это согласен.

И не получится так просто. Любая энергетика, чуя подкрепление в страхе, крепнет. А когда крепнет – тянет нити. Не хочу сказать, что уж до конца влияет, но всё же шелесты и круги по мирозданию идут и доходят!

А насчёт не спал… у Энтони глаза быстро скользнули в сторону. Прячется от себя же.

– Ты заходил в комнату один? – я знаю ответ, даже если он мне соврёт.

Но Энтони хорошо воспитывали. Он глянул на отца и вздохнул:

– Да.

– Тони! – мистер Льюис возмущён до глубины души.

– Я думал, что смогу…смогу победить, – объяснил мальчик и закрыл усталое лицо руками. Не по-детски он устал. Его не спасают от кошмаров отсутствие в той кровати – это уже неважно, призрак жрёт его. Призрак пьет его.

И бороться с ним самому? Да ещё и в детстве? Немыслимое безрассудство!

Впрочем, безрассудство это, быть может, и спасает людей.

Мистер Льюис глянул на меня совершенно затравленно и робко:

– Пожалуйста, вы можете нам помочь?

Я не ответила. Иногда самый простой случай превращается в неодолимую проблему, когда все силы уходят в ничто и невозможно совладать с тем, что казалось простым и легким. Я не могу обещать.

– Я могу попробовать.

Кровать и правда красивая. Тяжёлая, цельная, со множеством завитушек и рожочков. Как такую протирать? Ей-богу, иногда я думаю, что люди вообще не заботились о своём здоровье и жили в вечной пыли. Либо, как вариант, имели дополнительный ресурс в виде лишних рук или времени, чтобы всё это содержать!

– Вот…– Энтони даже старался не смотреть на нелепое детское постельное бельё, расправленное заботливо и строго на постели. Несуразица применения и предмета бросалась в глаза. Что у людей в голове? Никогда не пойму.

– Хорошо, спасибо, – не умею я поддерживать живых. С мёртвыми проще. Мёртвые и не жалуются. – Энтони, выйди, пожалуйста.

– А вы? – тут же вклинился его отец. – Что вы будете делать?

Работу, добрый мой человек, работу!

– Вас я тоже попрошу удалиться.

– Я не люблю когда в моём доме посторонние…– он пытался набрать обороты, но, увидев моё лицо, сдался. А может быть вспомнил, что варианта лучше у него нет. – Хорошо. Только имейте в виде у нас тут нет ничего ценного.

Вот тебе и раз! За воровку меня вслух давно не принимали!

Но ругаться я не стала – люди, что живые, что мёртвые – не ведают чего несут, к тому же дело становилось интересным! Да, азарт, который я иногда ненавидела в себе, проявился во мне, запульсировал. Дурное дело! Волак всегда удивлялся этому, укорял:

– У людей, Ниса, горе, а ты?

А что я? Меня принимают за воровку! А я не воровка, Волак, я просто делаю свою работу – защищая мёртвых от живых.

***

– Мама? – голосок был тонкий, встревоженный, а мальчик, задавший этот вопрос, был ещё более прозрачнее и испуганнее того, живого мальчика.

Но оно понятно.

Когда я легла в старую кровать, к которой так любезно привязался призрак, я должна была быть готова ко всему. И я была готова к встрече с привычным выцветшим миром, который похож на мир живых, но лишён и цвета, и чёткости – серость здесь тоже была неодинаковая: где-то более плотная, где-то слабела.

– Мама? – повторил вопрос мальчик, глядя на меня пустыми, давно уже слепыми глазами. Он понимал, что я не могу быть его матерью, но я вмешалась в его мир и он надеялся, что я близка ему.

– Нет, милый, я не твоя мама. Меня зовут Ниса.

Детское испуганное лицо вмиг преобразилось и стало по-настоящему страшным: заострились плывущие в серости черты, глаза – пустые слепые, стали большими, в них мелькнула злая чернота небытия.

– Убирайся! Убирайся! – завопило это дитя, и мир, полный серости, задрожал, как и полагалось, когда призрак гневается. Он боялся. Он ненавидел. Он был…потерян.

Серость приняла его крик, решила ему угодить, подчиниться и попыталась вытолкнуть меня прочь из своих объятий, но не на ту напала. Я вцепилась в неё, костяшки пальцев побелели и заболели, а я держалась, пока этот ребёнок – давно исчезнувший из мира живых, но не ушедший в царство покоя, бушевал.

Преимущество крика в том, что он не может быть долгим. Даже для призрака. Так случилось – серость сбилась в его мёртвом горле, затихла, и он закашлялся, крик его смялся.

– Ну что? – тихо спросила я, одновременно отдираясь от своего убежища, нужно было успевать, действовать быстро. Кто его знает – что там опять взбредёт в мёртвую напуганную душу?

Я одолела расстояние между нами слишком быстро – сама была поражена, но отступать было некуда. Мёртвый ребёнок попытался отодвинуться от меня, когда сообразил, что я уже нависаю над ним, проламывая его жалкую защиту. Но куда там! Я обняла его тонкие прозрачные плечи быстрее, чем он успел дёрнуться…

Детское невесомое тельце билось в моих руках, а я держала и держала его, убеждая, уговаривая без всяких слов.

Он дёрнулся в последний раз, всхлипнул, затих.

– Джекки…– так мама звала меня, – пролепетал мальчик, обретая черты.

Он повторил это уж в третий раз, но я была терпелива. Не умея взаимодействовать с живыми, я хорошо управлялась с мёртвыми.

Жалость, которая владела мной по отношению к Энтони, не шла даже в половину по сравнению с той жалостью, которую я ощущала к Джекки. Ему было семь и он умер во се. Находясь в лихорадке, он провалился в сон, и его мама была рядом, держала его за руку, ласково говорила ему, что надо поправиться, а встал он уже в этом мире – одинокий, потерянный, слепой.

Что произошло? Лихорадка ли забрала его, или случилось несчастье, какое выпадает на долю живых? Он не знал. Он знал, что мамы не было.

Всё это время он лежал, свернувшись клубочком, в постели. Ждал. Плакал. И тут его побеспокоили – кто-то лёг к нему, ночь, другую. Кто-то, кто мог отнять маму.

Маму, которая почему-то не шла.

– Джекки, милый, она не бросала тебя, – я уговаривала его, лишённого тепла и покоя, защиты и любви, отступить, перестать бороться. – Она любила тебя и любит до сих пор. Она ведь твоя мама. А ты её сын, её любимый Джекки.

– Почему тогда её нет? – спрашивал призрак, измученный слишком резким переходом туда, где и взрослый-то теряется.

– Вы…ты ездил когда-нибудь в автобусе? Да? Хорошо. Вы просто вышли на разных станциях. Ты чуть раньше. А она позже.

На самом деле я ничего не знала про эту женщину, но с призраками работает одно правило: будь уверенным, и всё будет так как надо.

– Тебе надо прийти к ней. Понимаешь? Она там мечется, ждёт тебя. Плачет. Потому что не знает где ты. Но ты должен прийти к ней. Ты должен преодолеть расстояние.

– мама говорила, что если я потеряюсь, я должен оставаться на месте. А я потерялся. Потерялся пока спал!

Вот же ж…

– Это было давно, когда ты был мал. Но теперь ты взрослее и только ты можешь прийти к ней. Она вышла на другой станции, случайно, Джекки. Пока ты спал, кое-что изменилось, и теперь она ищет тебя.

Мертва эта женщина или жива? Когда вообще умер этот ребёнок? По серости не поймёшь. Но живым надо оставаться жить, а мёртвым надо идти в ничто.

– Как? – впервые за долгое время Джекки не был одинок, его видели, слышали, готовы были помочь. Он смотрел доверчиво, и я должна была удержаться в этом доверии.

– Ложись в кровать.

Недоверчиво, осторожно, очень робко, не сводя с меня взгляда, словно и я могла уйти и раствориться, он всё же послушался. Лёг, смотрел пустотой…

Я не торопила, хотя серость жрала и меня. Всё-таки живым нельзя долго находиться в посмертии – это сказывается на запасе сил.

Но я е показывала беспокойства. Я накрыла его одеялом, которое здесь было, скорее, иллюзией. Настоящее в живом мире бледнело и само собой шевелилось сейчас.

– Закрой глаза, – попросила я. – Я посижу с тобой, пока мама не придёт.

– Ты исчезнешь, – заупрямился он.

– Я? Да. Но придёт твоя мама.

Аргумент был весомым, хотя и лживым. Джекки закрыл глаза, покорился.

– Ты должен освободить свои мысли, ты должен вспомнить дом. Как можно чётче. И твоя мама придёт. Она ждёт тебя очень давно. Она ищет…

Лгать было тяжело, но ложь –это спасение для призраков. Они зависают здесь, в мире живых, не дают жизни и мучаются сами. Так что я лгала и буду лгать.

Ради них самих.

Тельце выцветало, бледнело, растворяясь в серости. Я уже расслабилась, когда вдруг глаза Джекки распахнулись, глянули на меня укоряющей пустотой…

– Поздно, – возразила я, и призрак совсем истлел.

Я вывалилась из серости в уже свободную комнату. Ложь не ложь, а живым надо жить, ведь мёртвые обретают покой.

***

– И я должен поверить вам на слово? – мистер Льюис, воистину, бесил меня больше любого посмертия и серости. Он стоял, скрестив руки на груди и хмурился, – вот так? Я не знаю что вы сделали и должен верить?

– Да не верьте, – согласилась я, – я вам не нанималась на убеждения.

– Я не оплачу чек, пока не удостоверюсь! – возмутился он. Он уже был спокоен – сердце говорило ему, что я не лгу, но расставаться с деньгами ему не хотелось. Тяжёлый человек, ой, тяжёлый.

– А это уже не моя забота,– здесь я не солгала. Волак уже знает такие ситуации и разберется. В конце концов, это его работа, моя же проще – мне надо убедить мёртвых покинуть нас. – Энтони привет!

– Погодите! – мистер Льюис был возмущён, – вы уходите? Я вас не отпускал, я…

– Да пошёл ты, – легко пожелала я, отталкивая его в сторону, – тоже мне вершитель судеб, сына защитить не смог, а знаешь от кого? От мальчишки!

Он остолбенел, и я вышла на улицу, где меня обожгло яркостью цветов, солнца и ветром.

Надо было возвращаться в Агентство. На душе было привычно тоскливо и гадко.

Из цикла «Мёртвые дома» - вселенная отдельных рассказов. Предыдущие рассказы: «Рутина, рутина…» , «Отрешение» , «Тот шкаф», «О холоде», «Тишина», «Та квартира», «Об одной глупости» , «Слово», «Палата 323» , «Встреча» ,«Кто живет в шкафу?», «Темная фигура», «Обещанный привет» и «Призрак в темноте». Каждый рассказ можно читать отдельно.

Оскорбитель

(*)

­ – Сначала это казалось помехами. Обычные помехи на телефонной линии, – надо было отдать должное доктору Грэхему – он держался с необычайным спокойствием, нет, его руки выдавали волнение, но, по меньшей мере, как истинный доктор, он считал, что надо установить всю картину до конца, и не позволял себе истерить и возмущаться.

– Как шорохи или как шёпот? – уточнила я. Это было важно, наверное. Во всяком случае, методичек нашему Агентству никто не давал, и мы сами постигали немалую часть буквально методом проб и ошибок, и я заметила, что люди доверяют больше, когда слышат уточняющие вопросы.

– Шорохи, – ответил доктор Грэхем, – как будто связь плохая, знаете?

Увы, нет. Мне звонят только Волак да Эйша, либо чтобы скорректировать мой курс по проезду клиентов, либо чтобы узнать дела. И связь там всегда отличная, хотя я порою лукавлю и пытаюсь солгать, что это не так. Сложно мне с живыми, сложно. У них отовсюду есть помощь, а они выдумывают себе на каждом шагу проблемы, сами в них же и крутятся. Другое дело – мёртвые, кто им, кроме нашего Агентства поможет? А мёртвых много. Они повсюду. Людское зрение не видит их. Только те, кто чувствительнее, могут замечать шорохи и тени позади себя, силуэты… но это всё можно списать на то, что кажется. Довольно немногие среди них набирают силу и проявляют себя так, что становится заметно.

– Ну а потом начался голос, – продолжал доктор Грэхем. – Монотонный, словно… ну как железный, как робот что ли…

Он подобрал слово и остался этим доволен. Маленькая победа в насквозь непонятной для его рационального мозга ситуации.

– Что голос говорил?

– Оскорблял меня, – ответил доктор Грэхем, – говорил гадости о том, что я ничтожество и урод, много бранился.

– Может, вы кого-то просто плохо лечили? – надо было удержаться от этого смешка, но я не смогла.

Доктор Грэхем вздохнул:

– Вы знаете, были времена, когда я начинал с самого малого. Захудалая больница находилась в такой дыре, что туда даже добраться было подвигом. Но я терпел, ездил, учился. И теперь я открыл свой кабинет, практикую, и очередь ко мне расписана на два месяца вперёд. Была расписана.

Он помрачнел. Дело его жизни подпортил призрак! Был ли среди его коллег такой же неудачник?

– Люди просто боятся ко мне идти, – доктор Грэхем прикрыл глаза, – а всё из-за него. Вы говорите, что я плохо лечил, и вы имеете право так думать, но я вас уверяю, что никого не обидел, потому что всегда работал на совесть!

Доктор Грэхем открыл глаза.

– Я никогда не экономил на пациентах! Знаете, как поступают другие стоматологи? Как они халатны в дезинфекции и как жадны в своём желании открыть новый инструмент? Как ленивы в диагностике? Или как равнодушны к пациентам, не примеряются ни к болевому порогу, ни к особенностям? Аллергии, мол, нет, и ладно – потерпят! Экономят на обезболивании и стерильности и даже на материале для пломб!

Он иссяк, устал. Похоже, я оскорбила его. Но это ладно, а вот как мне после этого небольшого монолога к врачу-то идти? У меня в последнее время как раз иногда ноет зуб сверху. Последнее время – это где-то полгода, за которые я и без этой речи с мыслями не могу собраться.

– Кхм… хорошо, я просто должна собрать полную информацию, доктор, – я поспешила сменить тему, пока он не обрушил на меня ещё какое-нибудь неловкое знание, с которым мне жить и лечиться. – Итак, этот голос вас оскорблял?

– Да, оскорблял, – доктор Грэхем вернулся к своему спокойному состоянию, – я обратился в телефонную компанию. Оттуда приезжали специалисты, много раз проверяли и даже меняли аппаратуру, но они не могли отследить звонок. Хотя, на самом деле, и сами слышали эти оскорбления.

Но, конечно, никто этого не подтвердит из компании…

– Потом хуже. Мне много звонит пациентов, записывается. Призрак стал вклиниваться в разговор, кричал оскорбления и им. Конечно, мы говорили, что это технические неполадки и помехи, но…

Он помолчал, потом сказал тихо:

– Что делать в такой ситуации? Мы не знали. Никто из нас не знал. И к кому обратиться? Нас бы сочли сумасшедшими или теми, кто желает нажиться на дешевой и глупой рекламе!

– Но вы обратились же? – заметила я.

– Потому что дальше стало хуже! Однажды, когда стало совсем невмоготу, это было в пятницу, ещё в октябре, я распорядился отключить все телефоны. Я хотел отдохнуть от этого голоса. Персонал был рад. Я вообще удивлён, что они терпели всё это со мной, пугались, но ходили на работу. Может тоже думали, что помехи, не знаю. Итак, мы отключили телефон. Из розеток отключили, понимаете? Знаете, что произошло дальше?

Я знала, догадывалась. У призраков есть иногда весьма злое чувство юмора.

– Телефон зазвонил! Зазвонил! Выключенный телефон! – доктор Грэхем честно держался, но это воспоминание было тем, что пошатнуло его знание о рациональном мире. Это было то, что он не мог списать на помехи. Это было уже… ненормально.

Он не мог понять почему я не разделяю с ним ужас, ведь выключенный телефон зазвонил! Но я знала, что это бывает. Увы, даже чаще, чем он мог себе представить.

– Я не взял трубку. Мы стояли оцепеневшие. Я и одна из моих медсестер. Она тоже это слышала, вы можете её спросить. И тут голос пошёл… ну он был повсюду, понимаете? Розетки, люстры, стены. Его голос. Неживой, механический!

Конечно, этого следовало ожидать. Если призрак имел воздействие на телефон, то есть, на реальный мир, он мог проникнуть и дальше. не имея собственной плотности, он действовал на одной энергии.

– Он сказал, что я умру. Мучительно умру в скором времени. И хохотал. Ужасно долго хохотал… – доктор Грэхем взглянул на меня и тяжёлая мука и безысходность плескалась в его глазах. Нет, он не боялся смерти, он уже устал от последних месяцев жизни настолько, что был храбрее многих живых в этом вопросе. Просто он, как человек разумный, рациональный и логический столкнулся с тем, что не мог объяснить. И это мучило его. это ставило под сомнение всё, что он только имел в своей долгой трудовой жизни.

– Дальше, – безжалостно призвала я.

– У меня уволилось три медсестры, два охранника, доктор и уборщица, – продолжил доктор Грэхем, – остались те, кому некуда податься, но и они уворачиваются от встречи со мной, сидят даже в подсобке. Боятся. И я могу их понять. Они ненадолго со мной, они ищут куда податься. И пациентов почти не стало. И их я тоже могу понять. Как тут оставаться, когда я говорю пациентке сплюнуть, а из пустоты хохот и мёртвый голос, призывающий держать рот закрытым? Или, я говорю пациенту открыть рот, а этот голос глумится и называет пациента дураком? Они же слышат! А один мой пациент пошёл в туалет и призрак сказал, чтобы он подвинулся, а то ему не видно… из унитаза сказал. Вы понимаете?!

– И тем не менее, обратились вы только сейчас. Почему?

Доктор Грэхем помолчал, взвешивая слова, потом признался:

– Мне кажется, он становится ещё более опасным. У меня есть медсестра. Клэр. Молодая девушка. Он её меньше всех пугает, она даже иногда находит забавным его шуточки. У неё весьма сомнительное образование, но на лучшее я не могу рассчитывать. Нужны руки, хотя бы вести базу и помогать мне.

– И что же?

– Вчера он спросил её… спросил, чтобы мне все слышали. Спросил, как она сходила на свидание. Клэр никому не говорила о свидании, понимаете? Никому на работе! Он не мог слышать.

– Она могла говорить по телефону или с кем-то из коллег в ваше отсутствие.

– Телефоны мы свои выключаем, – возразил доктор Грэхем, – а разговоры меж собою… мы молчим. Мы почти всегда теперь молчим. Только по делу. Страшно, понимаете? И ещё страшнее, если он выбирается отсюда! Если следит… вдруг он следит за Клэр? Или не только за ней. Вдруг он может навредить кому-то из тех, кто ещё тут работает.

– Например, вам?

Доктор Грэхем махнул рукой:

– Он разрушил мою жизнь, почти сделал меня банкротом и рушит мою репутацию. Думаете, мне нужна такая жизнь? Мне много лет, я уже не могу начать всё заново и сил выстраивать прежний мирок у меня нет. я просто хочу, чтобы это как-нибудь закончилось. Хоть как-нибудь.

Я кивнула. Обещать не могу, я никогда не могу обещать, если только в качестве лжи, чтобы люди успокоились, но здесь было что-то такое, что даже меня проняло. То ли забота об остатках коллектива, то ли безысходная честность…

– Давайте попробуем, – согласилась я. – он знает, что я приду?

– Нет. во всяком случае, мы не говорили об этом в больнице. Но если он следит…

***

Он следил. Стоило мне переступить порог и оказаться внутри стоматологического кабинета доктора Грэхема, вывеска которого по-прежнему сияла гордо, хотя едва ли могла согреть и утешить самого доктора, как со всех сторон понеслось мрачное, издевательское:

– Я не хочу умирать! Ниса, я не хочу умирать! Ниса!

Голос был мертвенный. Пожалуй, он и правда был как механический, но в то же время в нём была…паника?

Две медсестры, встретившие меня, переглянулись меж собой, поспешили заметить:

– Вы… вы не бойтесь.

Но я и не боялась. Этот голос… да, дело было в нём. Вернее, в том, как его толковать.

– Ты уже мёртв! – сказала я ему, и он стих, всякое верещание сошло на нет. – И я могу тебе помочь.

– Мне нельзя помочь, – он молчал недолго, но ответил на этот раз уже без паники. Ровно, спокойно. Он смирился?

– Всем можно помочь. Ну, кроме тех, в плоскую Землю верит, вот тех уже не спасти.

Я не стала ждать ответа и объяснять ничего тоже. живые обойдутся без объяснений. Разгадав за спинами медсестер кабинет, пошла туда, не реагируя на оклики, захлопнула дверь. В коридоре посидят, ничего не случится с ними. Призрака с собой я звать не стала. Он и без того должен был за мной последовать.

И последовал.

Когда я растёрла в пальцах веточку розмарина, чтобы разум расслабился и перешёл в тот мир вслед за моим стремлением, и посмертие упало на меня серым одеялом, забирая краски и чёткость мира, он был здесь. И я видела его.

Обычный, молодой, печальный. Он сидел напротив меня и не хотел мне верить, но какая-то оставшаяся часть его души надеялась на меня.

– Почему ты так можешь? – спросил он, увидев меня, живую, в мире посмертия. – Вы же так не умеете.

– Не все из нас, но я могу.

Объяснять ему, что я всегда стояла близко к смерти, что всегда чувствовала её физическое воплощение рядом с собой я не стала. Это я объясняла лишь раз, да и то Волаку – человеку, который взял меня в Агентство на службу и обучил меня как с этим справляться.

– Как тебя зовут? – спросила я. – Моё имя ты откуда-то узнал, откуда уже не буду спрашивать, пусть это будет тайной, но кто ты?

– Я не знаю, – ответил он просто.

Призраки часто теряют память. Для души состояние смерти – это шок, стирающий чувства, эмоции, память. Остаются лишь обломки. И если призрак не может упокоиться в мире посмертия, перейти последнюю грань, если умер так, как не должен был умереть, то бродить ему в этих обломках долго-долго. А они колются. Это как постоянно носить на себе одежду с шипами. Разумеется, с течением времени начнёшь гневиться и беситься, и осколки будут тончать, а безумие будет алеть, потому что будет напоминать жизнь.

Жизнь, которой больше никогда не будет.

А испуг живых, которые почувствуют твоё появление и твои муки, будет тебе пищей. Ты будешь что-то чувствовать из своей почти до конца стёртой жизни, глядя на их страхи. Во всяком случае, мы в Агентстве считаем именно так.

– Почему ты пристал к доктору Грэхему?

Призрак нахмурился. Кажется, никто и не пытался узнать этого. Наконец, после долгого и мучительного размышления, он ответил:

– Кто-то сказал мне, что он заслуживает смерти и умрёт.

– Кто?

– Я не помню. Но кто-то сказал.

Призраки! Что-то яркое остаётся в них. Остаётся пятном посмертия, и не достать уже – из мира живых эти слова, или из мира мёртвых. Если из мира мёртвых, то я разберусь, если из мира живых, то это вопрос полиции.

– И ты думаешь, что это правда?

– Я не знаю, – ответил призрак. – Я не помню.

– И ты думаешь, что это справедливо? Ты не знаешь плох ли этот человек, но кошмаришь его. ты пугаешь его самого, его персонал, лишаешь его и коллег, и клиентов, и репутации. И сам не знаешь почему!

Разговор с призраками часто напоминает беседу с ребёнком. Только дети растут, а призраки остаются вечными. Он помнит что-то о докторе Грэхеме, но не знает что именно и откуда, не знает причин этой ненависти.

– Я больше ничего не помню, – признался призрак, – вообще ничего. только про него. Только то, что он должен поплатиться.

– И он поплатится, – сказала я.

Призрак взглянул на меня с удивлением.

– Все платят. Не при жизни, так в смерти. Но платить нужно за что-то. а если это был просто человек, который… ну допустим, сам в чём-то виноват. Может он конкурент, у которого Грэхем увел клиентов. Или это его пациент, который после установки пломбы не стал выжидать два часа, а сразу пошёл пить ледяную колу?

А иногда разговор с призраками напоминает горячный бред. Я отстаивала человека, который мне вообще незнаком. Я не знаю даже, сделал ли он что-то дурное? Может и правда был так себе врачом? А может увёл чужую жену? А может шантажировал кого или же наоборот, не сделал ничего откровенного дурного, просто оказался быстрее и лучше кого-то? я не знаю. И не узнаю. Но я и не судья. И не защитник живых. Я защитник мёртвых, и я вижу, что этот призрак страдает.

Он ничего не помнит, кроме того, что кто-то (а может и он сам) за что-то (а может и ни за что) ненавидел доктора Грэхема.

В конце концов, может это было всего лишь чьей-то усталой фразой:

– Как же я ненавижу приходить к вам, доктор!

Память умирает первой. Но, вот гадство, не до конца. Глубинная память живёт и мучает ещё очень долго.

– Живые должны жить в мире живых, мёртвые должны идти туда, где им место, в покой. Подальше от расплаты и мести. Подальше от страданий. Там будет новая память. Там будет новый сон…

Я не знаю что «там» есть. говорю разное. То, во что хотела бы сама верить. Но лгу я или нет? откуда мне знать. Может там пустота, а может куча ангелов с арфами! Или вечное пламя! Но это исход вечности – это её веление, и мёртвые должны отправляться к мё ртвым, а живые должны жить без них.

Таков закон природы. Мы лишь ему помогаем, помогаем добраться в край Смерти тем, кто сам не может этого сделать, кто ещё цепляется за что-то из жизни, кто боится.

– Он ответит? – спросил призрак с надеждой.

– Ответит, – сказала я. – Все отвечают.

Неважно – кто и перед кем. Неважно – лгу я или нет. разговор с призраком, это, зачастую, разговор лжи с наивностью. При этом наивность, как правило, уставшая от своего странного существования, жаждет обмана и не будет вдаваться в подробности.

– Тогда помогите мне… помогите мне уйти, пожалуйста, – попросил призрак. – Можете?

Я могу. я здесь за этим. Живые должны жить своей жизнью, а я помогаю мёртвым. И я помогу ему уйти. Не ради Грэхема и его кабинета, не ради его клиентов, а ради этой несчастной души, которая приклеилась к нему последней памятью и не может отклеиться.

***

– Полагаю, он вас больше не побеспокоит, – усталость давала о себе знать и меньше всего хотелось общаться с живыми. Хотелось лечь. Но надо было отчитаться клиенту, чтобы он не забыл выдать нам чек.

– В самом деле? – доктор Грэхем был удивлен и восхищен. Огромное облегчение обняло его существо. – Боже мой! какая прекрасная новость! Что вы сделали?

Ага, так я тебе и расскажу!

– Это профессиональный секрет, доктор. И, честно говоря, он дался мне нелегко, так что…с вас чек и до свидания.

– Он не появится?

– Не появится, – я улыбнулась, – если появится, у нас есть гарантийные обязательства. Будем действовать жёстко.

Доктор закивал. Теперь он тяготился моим присутствием. Ещё бы – на мне был дух смерти. Её тень. И я была живым напоминанием о тяжёлом этапе его жизни.

Грэхем поспешно писал в чековой книжке, пока я от скуки оглядывала кабинет. Фотографию я увидела сразу. Вернее, того, кто был на ней. Не узнать его было невозможно, призраки всегда сохраняются так, как им самим помнится. А этот помнил себя таким.

– А это кто? – я спросила небрежно. – Вы?

– А? это мой сын, – ответил Грэхем, протягивая чек, – его последняя фотография.

– Простите, не знала, – я смутилась. С другой стороны, мой вопрос, даже если был бестактен, всё равно не был так страшен, как тот факт, что призрак его сына и кошмарил Грэхема всё это время. И сам не помнил почему. Что ж, может у него и была причина для ненависти, но это его дело. Их дело, если быть точнее, и уж точно не мне в это лезть.

– Ничего, много лет уже прошло. Сердце уже отболело. Осталась тоска. И если честно, сейчас я даже думаю, что если смерть не конец, то когда-нибудь я с ним встречусь… как считаете?

Я считаю, что мне лучше помолчать на этот счёт.

– Я считаю, что мне пора, – ответила я, поднимаясь. Моё дело сделано.

Из цикла «Мёртвые дома» - вселенная отдельных рассказов. Предыдущие рассказы: «Рутина, рутина…» , «Отрешение» , «Тот шкаф», «О холоде»,«Тишина», «Та квартира», «Об одной глупости» , «Слово», «Палата 323» , «Встреча» ,«Кто живет в шкафу?», «Темная фигура», «Обещанный привет», «Призрак в темноте» и «Пока ты спал» . Каждый рассказ можно читать отдельно.

Новые времена

(*)

– То есть как? – поверить было сложно, да и не хотелось мне ни во что подобное верить. Только вчера всё казалось нормальным и привычным: очередной неупокоенный дух был отправлен в небытие, туда, куда ему и надо было бы уйти самому, да что-то помешало. Мы всегда расходились во мнении что именно. Волак полагал, что человеческое побеждает посмертное, мол, человека, пусть и бывшего, на земле могут держать воспоминания о тех, кого он любил, или о делах, которые не закончены. Пусть даже и дурные, нелепые дела, но людские.

Я больше склонялась к версии, что смерть как факт, слишком шокирующее для души обстоятельство и душа просто не успевает перестроиться в нужное время, особенно, если смерть, так скажем – не предполагалась и наступила в результате насилия.

Так или иначе, никто не мог оспорить нас. Поддержать, впрочем, тоже. На нас выходило много сумасшедших, и каждого надлежало проверить – а вдруг в сумасшествии есть и для нас дело? Бывали и достойные дела. В скором времени мы уже научились помогать и знали многое. И вот теперь удар…

– Вот так…– Волак постарел за последние несколько дней больше, чем за последние пять лет. – Вот так, Ниса. Всё кончено. Конец нашему агентству, конец нашей деятельности. Мы банкроты.

Я не думала об этом раньше. Меня не пускали до этих проблем, да и я не рвалась. Я ездила по людям, но не ради их жизни, я ездила к ним, надеясь, что помогу мёртвым. Я заходила в посмертие, беседовала с теми, кто умер, но не смог обрести мира, я помогала. А теперь страшное людское бытовое слово о банкротстве стало для меня новой реальностью.

Нет, я подозревала, что мы довольно специфическое зерно в насквозь циничном обществе. Понимала, что мы не просто так арендуем хиленький офис, не просто так держим порою самых бездарных сотрудников – некем менять. Да и у меня самой зарплата была смешная. Но, как это не нелепо, на службу я ходила не ради денег. Я ходила на неё для мёртвых. Я помогла помогать, а теперь мы банкроты и мы закрываемся. Причём весьма грубо. Волак просто просит всех уйти по собственному желанию, до окончательного завершения процедуры, потому что иначе он будет вынужден выплатить нам два или три оклада. Каждому. Ликвидация, мол!

Интересно, а есть в этом мире такое агентство, которое помогает пережить утрату любимой службы? Приходит к сотрудникам, которые не могут осознать что уволены или уволились, и провожает их к свободе так, как я провожаю мёртвых?

– Неужели ничего… – голос покинул меня. Я закашлялась. Слова! Как много слов! Я ведь знаю Волака. Он всё это дело ставил сам. И если он говорит, что всё кончено, значит, всё кончено. Ещё в детстве он столкнулся с призраками и знал, что они реальны. Это дало ему возможность развиваться там, где другие лишь пальцем у виска крутили, а другие напевали песенку из «Охотников за привидениями».

Идиоты не понимают, что привидения – это всё те же неупокоенные. Они не виноваты. Им надо помочь. У живого человека есть врачи, друзья, опора в семье, в конце концов, алкогольный магазин и кондитерская. У мёртвых есть холодное отчаяние и непонимание – куда дальше?

– Ничего, – подтвердил Волак спокойно и это спокойствие далось ему с огромным трудом. – Ничего, Ниса. Прости меня.

Он ещё посмел извиняться!

– Нет, не верю! – я встала. – Я не верю в это. Призраки остались. Мы должны быть!

– Мы не тянем аренду и зарплату, у нас электричество отключат за неуплату в ближайшие две недели. В три, если компания позабудет.

– Но… – я застыла. А что «но»? что я скажу? Есть вещи реальные, есть вещи глобальные. Глобально – это то, что ждёт в посмертии. Реальность – это то, что написано в счетах.

Посмертие и реальность разошлись.

– Без «но», – тихо отозвался Волак. – Сам знаю. Ниса, есть бизнес, и есть просто хорошие специалисты. Ты и я – специалисты, но мы что-то сделали не так.

– Может быть можно занять или взять кредит? – я плохо представляла себе обстоятельства процедуры. Строго говоря. Финансовые вопросы всегда как-то обходили меня стороной. Я ведь знала, что смерть – это не конец, и это было важнее всего.

– А чем отдавать? – поинтересовался Волак. – Ниса, это конец. Всё, что ты предлагаешь, предложишь или захочешь предложить – уже обдумано. Я консультировался. Ищи себе другое место, правда.

– Где? – вопрос был неумным, но я знала, что это так. Волак, благо, не стал уточнять, лишь пожал плечами.

Конечно, мы ведь больше не команда, так? Какая разница что будет с нами дальше? Мы расходимся.

– А кто будет вместо нас? – у меня всё ещё не укладывалось к голове. Конечно, были в последнее время признаки, много признаков. Проверки, оценщики. Что ж, вот и финал.

– Никто, наверное, – Волак ответил бесцветно, словно это его больше не касалось. Но ведь я знала его, и это значило, что он и сам переживает сейчас глубокую трагедию. Даже хуже, чем я. Я пришла к посмертию от внутренней тоски и неумения уживаться с живыми. Он пришёл к осознанию ещё в детстве.

И теперь всё рушится.

– Нет! – я затрясла головой, – даже если вас съели, у вас есть два выхода!

– И оба они отвратительны, – заметил Волак, – Нис, ну что мы можем? У нас забирают помещение.

– Оно нам не нужно! Мы можем штабовать в квартире!

– А сотрудники?

Я осеклась.

– Платить им чем? Рекламу делать на что?

– В интернете можно, – я старательно обошла вопросы про сотрудников. В самом деле, даже если мы с Волаком будем работать вдвоём, кто-то должен искать нам людей, собирать их в офисе, заниматься переводами. Можно, конечно, и это взять на себя. Но как?

– Клиенты, реклама, и потом… Ниса, у нас иногда возникает необходимость консультаций с психиатрами и священниками. Это всё тоже требует связей. Как лицо официальное, мы могли ещё запросить помощь и поддержку, а так мы что? Два психа? Да нас с тобой закроют. И правильно, может быть, сделают.

– Куда же нам? – он был прав, но как было это признать? Что мы стоили без какого-то прикрытия? И потом, нас и с прикрытием в виде агентства не всегда всерьёз воспринимали, но тут нельзя винить живых – они ничего не знают о смерти, и боятся её, и даже вслушиваться не пожелают, словно это их защитит.

– Ты можешь пойти экстрасенсом или что-то такое, – Волак отозвался совсем апатично. Ему было всё равно что будет дальше. Счастливец! Он попал в отчаяние, и оно затягивало его. Безысходность положения стала слишком соблазнительной.

– А ты?

Волак даже не ответил, махнул рукой.

– И всё же?

– Да не пытай ты меня! – Волак вздохнул, – не знаю я! Не зна-ю! одно могу обещать, если решусь повеситься – дам тебе знать. После того.

Я рассмеялась. Было невесело, но Волак явно старался и это вышло неожиданно, потому и сработало.

– Всё, Ниса, иди, – Волак улыбнулся. Мой смех подбодрил его. – Иди, собирай вещи.

Я попыталась что-то сказать, потом поняла – бесполезно. Оставалось идти. Идти к пока ещё своему столу, выгребать пока ещё свои ящики, в которых за годы скопилось чёрт знает что! Тут были и расчёски, и помады – причём, все незаконченные, но надломанные или даже почти ничего не содержащие; какие-то салфетки, одноразовые приборы, куча всевозможных записок с телефонами и адресами, которые больше не сгодятся никому и никуда…

Всё в помойку. Всё прошлое в помойку.

Дела. Мои дела. Волак, наверное, их заберёт. Тоненькие отчёты – обращения людей, короткие диалоги или длинные беседы, иногда записи кассет и итоговый отчёт. Мечта для писателя, попусту потраченное время для скептика. Конечно, у нас слишком узкий спектр услуг, половина, если не больше, наших немногочисленных клиентов, нуждается в лечении – или от вредных привычек, или от головушки буйной, а то и другое вместе.

Кто-то, может быть, когда-нибудь найдёт эти тонкие тетрадки и перехваченные скобами листы. Каждые листы – дело. Каждое дело – чья-то семья. Каждое дело, помеченное красным стикером – завершённое дело, душа, отправившаяся в покой.

Я пересчитала, хотя и знала сама итог. Сто семнадцать душ. За сколько… семь? Восемь? Кажется где-то около того – лет. И теперь всё это ничего не будет значить.

Компьютер угрожающе темнел. Я включала его редко. Даже почту не проверяла, всё ездила по людям. Искала, помогала, провожала. Теперь не буду.

– Ниса, – Эйша нарушила моё страдание резким появлением. Обычно строгая, собранная, безукоризненная, она отвечала за работу с запросами – звонки, письма…

Теперь от собранности её не было и следа. Заплаканная, глаза красные, волосы растрепаны.

– Что? – в былое время я бы огрызнулась, теперь не было сил. Годы, оставленные здесь годы, достижения, встречи, события, память – всё сминалось безжалостно и безысходно. Ничего не ждало меня в том мире, который встречал каждый день всех живых. Требовалось снова искать работу. Кем? Где-то пылится мой диплом и целая куча сертификатов. Кажется, придется искать. Обновлять резюме…

Ненавижу.

Всё это ненавижу.

– Тут такое дело… – Эйша мялась. Мы с ней не ладили. Я ругалась на неё. Она недолюбливала меня. Но, похоже, она любила нашу работу. Что это было? Юношеская тяга к мистицизму? Такие у нас бывали, часто уходили, кстати. Или чувство принадлежности к чему-то особому? Может быть даже гордыня? Теперь неважно.

– На почту пришло, – она протянула мне листы, – сама не знаю, зачем я печатаю и даже регистрирую.

Она виновато улыбнулась. Её рука дрожала, когда она протягивала мне бумаги, я взяла. Молча, без шуток и подколок. Потому что всё это было неважно. И давно уже, пожалуй, стало неважно. Волак ведь явно не шутил, когда сказал, что у нас есть долги. Проблемы начались уже давно. Он их тянул на себе. Ужимал штат, делая вид, что мы никого не можем найти. Ужал и место аренды, и ещё кучу расходов. Тратился на рекламу, и даже требовал от меня умения ладить с клиентами-людьми. И всё впустую. Мы не выплыли, мы потонули.

Он не смог скрывать очевидного дальше. Проблемы стали слишком реальны и остры. Как он мне сказал? Свет отключат, мебель начнут вывозить на следующей неделе? Пусть пока и из приемной, но ведь начнут! Сегодня четверг, следующая неделя не за горами, она уже, по факту, наступила. И будущего нет.

Агентство пало.

– Не верится, да? – Эйша искала поддержки. Но я не могла её поддержать. Она была живой, а я умею только с мёртвыми.

Эйша не стала ждать подачки, тихо удалилась, оставив меня в пустоте – ещё неосязаемой до конца, но наступающей неотвратимо.

В листах содержалась просьба. Обычная просьба, которая захватила меня щемящей тоской. Этого больше не будет. Не будет? Да, и тоска победит.

«Агентству.

Я знаю, что вы можете мне помочь. Вы единственные, кто не примет меня за сумасшедшую и не отправит в клинику. Я знаю, что мне не у кого просить больше помощи, только вы способны спасти меня.

И если я сошла с ума – это будет даже счастьем. Вы скажете мне об этом и уж вам я поверю.

Всё началось с того, что три недели назад моя сестра погибла в автокатастрофе…»

Я читала механически. Пыталась быть неживым существом. Сколько таких писем я получала? Смешных и издевательских, наивных и явно безумных? Много! Без счёта! Среди них были жемчужины – реальные люди, стыдящиеся, что им нужна помощь. Наша помощь! И только мы могли их спасти.

Но это письмо, похоже, было жемчужиной, и я не могла её спасти. Девушка писала – стыдясь своего же письма, что её сестра, погибшая в автокатастрофе – занесло на обледенелой дороге, на третий день после похорон… вернулась. Легла в молчании на постель, пока её сестра обмирала от ужаса, и лежала молча. Она не реагировала на свет и звук, не закрывала глаза. К утру исчезла. И так повторялось каждый день. Она появлялась вдруг сидящей, прямо в окровавленной одежде, в ванной, или вдруг сидела за столом, или оказывалась в кровати…

Молчание было её вечным спутником. И открытые глаза. Неморгающие.

Наш клиент, похоже. Клиент, которому мы не сможем помочь. Даже если я сейчас сорвусь и поеду, наплевав на то, что у меня опасное нестабильное душевное состояние, мне понадобится время, чтобы установить все обстоятельства. За это время Агентства не будет.

Лучше бы я не видела.

Я убрала листы. Прости, неизвестная мне девица. Я запомню твой адрес и буду прохаживаться рядом. Но ничего не увижу в твоих окнах.

Потому что я больше не Агентство. И мне не вернуться в него. Только если кто-то решится повторить наш эксперимент и покажет людям, что души мёртвых тоже нуждаются в поддержке.

Я перевернула листы напечатанным вниз. Не надо. С чистого листа так с чистого. Ни один врач не может принять вообще всех больных. Можно считать, что я в отставке. Во всяком случае, пока не соображу куда дальше. И что дальше… а ведь дальше всегда есть, и я это знаю лучше всех.

***

Совесть была тиха в четверг, страдание победило её скрежет. В пятницу она молчала тоже. Но в субботу принялась вопить. И я даже разозлилась на то, что так и не научилась черстветь.

Надо было! Ведь это всего лишь живые. Может быть, она сумасшедшая! А может быть и нет. Я не имею права лезть в её жизнь, но разве я не могу быть другом? Другу не заплатят, нет. Но ведь помогать нужно и бесплатно.

– Это только один раз, я только завершу это дело, – я уговаривала себя в отражении. Боялась выйти за дверь в чужой мир, который так и не стал мне родным. А надо было вспоминать его. Столько лет я жила с мыслями о мёртвых, а теперь? Как общаться с одними живыми?

Нудно завершить это дело. Только это одно дело. И начать жить, да. Снова научиться жить.

В мире нет ничего постоянного кроме посмертия. Когда-нибудь я всё равно приду туда, где столько лет работала, обретая свои профессиональные качества. Но пока я здесь, и реальность напоминает – бизнес есть бизнес. И у нас бизнес не пошёл.

Я собралась быстро. Слишком быстро. Воодушевление – страшная вещь. Пусть я повторяла себе, что это в последний раз, что я только завершаю на добровольческом начале свою миссию, но я собиралась быстро, словно это было спасением.

Я не молилась прежде, а пока шла до нужного дома, прекрасно помня адрес, про себя всё же взмолилась – пусть она будет не сумасшедшей! И тогда я помогу ей.

Знакомая фигура привлекла моё внимание. Прямо ко входу торопился Волак. Мы увидели друг друга, остановились.

– Ну и что мы тут делаем? – спросила я. Это было моё дело! Моё! Я должна была закончить, а он опережал меня! И это после того, как он не удержал наше агентство!

– А ты что тут делаешь? – спросил Волак спокойно.

– Работаю.

– И я работаю.

– У тебя ничего нет!

– И у тебя.

Разговор зашёл в тупик. Я понимала, что Волак, взращивающий Агентство, а с ним и мечты, и свою жизнь, переживает ещё более трудное время, чем я. Я пришла позже. Он был раньше, в истоке.

– Мы никому не нужны, у нас нет денег, – напомнил Волак, – и за счета платить нечем. И сотрудников нет. Мы живём не в идеальном мире, и если не будем работать, то просто умрём от голода. А наша работа…

Он махнул рукой. Оно и понятно! Малоприбыльна!

– В последний раз? – предположила я. Знала, что лгу. Ещё у отражения своего знала. Это единственное, что я умею.

Волак кивнул и сам открыл мне дверь. Он тоже лгал. Мы были банкротами и знали, что даже это нас не остановит. Может быть, это даст нам дорогу к чему-то новому? К чему? Я не знала. Я не умела зарабатывать и мои жалкие советы явно не помогут ни Волаку, ни мне. Но мы поднимались с ним на нужный этаж и нас ждали.

И только это пока было важно.

Продолжение мирка следует…

Из цикла «Мёртвые дома» - вселенная отдельных рассказов. Предыдущие рассказы: «Рутина, рутина…» , «Отрешение» , «Тот шкаф», «О холоде», «Тишина», «Та квартира», «Об одной глупости» , «Слово», «Палата 323» , «Встреча» ,«Кто живет в шкафу?», «Темная фигура», «Обещанный привет», «Призрак в темноте», «Пока ты спал» и «Оскорбитель . Каждый рассказ можно читать отдельно.

Лоскутное одеяло

(*)

– Ещё раз – за что нам платят? – я не прикидывалась, я действительно не могла взять в толк.

– Нам платят, Ниса, за то, что мы меняем формат, – Волак был терпелив и за одно это его следовало ценить. – Теперь мы будем как шоу… только в интернете. С оператором, звуковиком и микрофоном.

Я поморщилась. Не вязалось в моей голове! Ну не вязалось! Мы же начинали как Агентство – единственное в своём роде, специализирующееся на работе с теми, кому не повезло и кто застыл в мире посмертия. Да, конечно, у нас было много безумцев и психов и мало настоящих клиентов, что в итоге и привело нас к банкротству, но шоу?!

– Ты просила найти способ, я его нашёл! – продолжил Волак. Он был твёрд в своём мироощущении, и я ему даже завидовала. – Теперь мы не банкроты. Мы, конечно, далеки от понятия финансовой стабильности, но во всяком случае, мы можем продолжать делать то, что делали прежде. Мы можем помогать людям.

– Мёртвым, – автоматически поправила я. – У живых слишком много помощи вокруг.

Нет, ну а что? Так и есть. Для живых услуги косметолога и психолога, нарколога и психиатра, кондитерская и винная лавка, друзья и прогулки. А что мёртвым? Полтора землекопа, которые не знают толком куда идти и что делать – вот что!

– Да, мы сменили формат, – продолжил Волак, не став со мною спорить. Он всегда считал, что живые важнее, им ещё предстоит умереть, ведь так? Значит, великое потрясение их ещё ожидает, а с мёртвыми уже случилось всё, что только могло случиться. – Да, теперь у нас будет свой канал в интернете, и теперь придётся работать на камеру, но разве это плохо? И потом, я ведь предлагал пойти тебе со мой на эту встречу? Предлагал! Ты не пошла.

И не собиралась. И не соберусь. Это не ко мне. Но Волак и правда предлагал. С тех пор, как он ушёл в банкроты, наши с ним отношения стали теплее и проще – он больше не был моим шефом, а я больше не была его сотрудницей, сейчас мы действительно всего лишь работали вместе, как соратники.

– Дагнер прекрасный человек. Он и сам когда-то хотел заниматься тем, чем мы. Но времена были другие, и потом он не смог противостоять окружению. Ушёл в бизнес, а детские мечты остались. Он не хочет давить на нас, просто будет зарабатывать на рекламе, – Волак не ждал моих слов, он доносил свою позицию, которую я, откровенно говоря, умом-то прекрасно понимала и принимала. – Реклама и всё… это даже не так заметно-то будет. Он просто хочет исполнить свою мечту. Через нас, да. Самому не довелось поработать над тайнами жизни и смерти, так вот – отрывается! А если ты беспокоишься за то, что теперь будут ещё новые ребята в команде, так это ничего. Робб очень тихий, ты его не заметишь. А Марта… ну она предупреждена, что лезть к тебе не стоит. Финальный монтаж, выкладка и реклама – это всё на Филло, его ты вообще не увидишь. Ты, по сути, вообще ничего не потеряешь. Тебе не надо беспокоиться о сроках и съёмках – это их задача. Твоя задача работать как прежде.

Я покачала головой:

– В этом и проблема. Мне, чтобы увидеть призрака, чтобы поговорить с ним и помочь ему, нужно сосредоточиться. Как я это сделаю, если буду всё время думать о том, не длинный ли у меня нос с этого ракурса?

– Не длинный, – ответил Волак со смешком, – а вообще – ты и правда думаешь, что я не подумал об этом? Твоя часть работы остаётся на тебе. На камеру попадает твой разговор с клиентом, твои хождения по дому и… всё.

– Люди не будут видеть как я работаю?

– Как общаешься с тем, чего не видно? – уточнил Волак, – нет. Это не зрелищно. Людям не понравится. И потом, в эти моменты в кадре буду я. То есть, когда ты закончишь, ты расскажешь мне как оно и что, а я уже передам.

– И люди будут смотреть это? – я рассмеялась, – с таким же успехом они могут смотреть наш разговор.

– Добавим зловещих деталей и тревожную музыку, – Волак вздохнул, – Ниса, я не знаю! Честно, не знаю, что будет и как! Да, на мой взгляд это полная ересь и бред! Но это наш шанс поработать. Поработать, не думая о деньгах. Дагнер тоже не ждёт от нас прибыли, во всяком случае, говорит так. Что мы теряем?

Ничего мы не теряем. Денег у нас всё равно нет, работать как прежде мы не можем, счета сами себя не оплатят.

– Я не умею работать перед камерой! – я капитулировала. Логика подсказывала, что это однозначно верный вариант. Да, может быть мы будем посмешищем для наших же зрителей, если такие вообще будут. Но Волак прав – это меня уже не тревожит. Я просто иду работать. И прав в другом – денег у нас нет, а это возможность помочь хотя бы раз или другой… разве этого мало?

– Даже если всё будет ужасно, ты не узнаешь об этом, – успокоил Волак, – ты же не сидишь в сети?

– Я читаю, – возразила я.

– Это не сеть. По блогам не ходишь? Ну и всё. Уймись. Это единственное, что мы можем сделать. Пока вариантов лучше нет. Мне лично даже нечего в залог предложить под кредит. Воспринимай их как насекомых, которые просто немного повьются рядом, поснимают, ладно?

Я пожала плечами. Всё это было слишком чужеродно, но попробовать стоило. Вариантов нет. У меня есть ещё кое-что в залог кредита, но ни я, ни Волак явно не умеем вести бизнес. Мы снова прогорим и окажемся в долгах. А так пока есть этот Дагнер… пусть будет.

– ну и хорошо, – Волак повеселел, – смотри, какое дело раскопал.

Он подтолкнул ко мне пару листов. Я пробежала их глазами и решила, что он спятил:

– Это что за бредни сумасшедшего?

– Не бредни, – успокоил он, – это новое дело. Сегодняшнее дело. Мы поедем по этому адресу и пообщаемся с этой семьёй.

– Семьёй, которую преследует одеяло? – я всё ещё надеялась, что это шутка.

– Ниса, это непрофессионально, – укорил Волак, – и потом, смею напомнить, что предметы лучше всего хранят память. Они пропитываются энергией! Почему нельзя бездумно принимать чужие украшения или одежду?

– Одеяло, Волак! – я не выдержала, расхохоталась, – ну что за глупости? Про одежду я знаю, про украшения и зеркала тоже. Но одеяло? И что оно делает? Сворачивается и не даёт на себя пододеяльник надеть?

Волак не разделил моего веселья:

– Ниса, это ткань. Естественные ткани, как и все материалы из естественного сырья, более подвержены изменениям и принятию энергии. Тебе должна быть знакома такая вещь, как плащаница?

Ну ладно, тут он меня сделал.

– Это одеяло, Волак, – я не стала больше спорить, но и сдаваться легко не хотелось.

– Это лоскутное одеяло, – последнее слово осталось за ним.

***

Не замечать тех, кого Волак представил как Марту и Робба, было сложно. Они, конечно, по отношению ко мне молчали, но меж собою-то говорили! Шёпотом, но говорили! Что-то про свет и про звук, про то, как не верят и как лучше это подать…

Что было хуже – они говорили с нашими клиентами, указывая им как лучше сесть или встать, или как сказать – громче ли, тише, как взглянуть.

– Мы нашли его на чердаке, – вещала Дора Монро, – когда мы только заехали в дом, то вещи прежних хозяев сгребли на чердак, без разбора, и забыли. Теперь же, пару месяцев назад, мы решили разобрать вещи, освежить пространство.

– Взгляните в камеру, – попросил Робб, – да, ещё раз. Отлично. Спасибо.

Дора покорилась, а потом растерянно взглянула на меня.

– Извините их, – я почувствовала, как моё лицо вспыхнуло от стыда. Всё шло не так. Они мне мешали, не давали сосредоточиться. – Я… я на минуту. Волак, можно тебя?

Волак, стоявший в углу живым укором и статуей, встрепенулся, но покорился.

– Они мне мешают, – я даже не пыталась понизить голос, пусть слышат!

– Они же с тобой не говорят!

– Они просто говорят, двигаются, присутствуют, выстраивают свет, – я поморщилась, – я правда пытаюсь, но я не могу. Мне нужно, чтобы человек мне доверился. Понимаешь? Ты же сам знаешь, что дьявол в деталях, а как тут вспомнить детали, если один идиот просит в камеру посмотреть, а другая…

– Ниса!

– Что «Ниса»?

– Потише, – попросил Волак, – ладно. Я тебя понимаю. Давай попробуем по-другому? Давай ты сначала с Дорой поговоришь, а мы пока походим по дому, поснимаем? Потом я буду говорить с Дорой и она расскажет уже всю историю на камеру, а ты поработаешь? А потом расскажешь всё как было. Мне расскажешь. Или на камеру.

Это было лучше.

– Давай, – согласилась я. – Дора согласится?

– Беру на себя!

Дора и правда согласилась. Она понимала, что её заявление об одеяле-призраке уже принесёт ей известную славу. Вероятнее всего – дурную. Но кто кроме нас мог ей помочь? Приходилось соглашаться на наши условия. Да и ей было легче и проще говорить сначала открыто, а потом уже на камеру.

– Ваш муж может показать нам дом? – допытывался Волак.

Уильям Монро кивнул. Он чувствовал себя увереннее. Наверное, ему пришлось меньше контактировать с призраком-одеялом, чем Доре, а может быть, у него был просто более лёгкий склад характера, позволяющий участвовать в съёмках по-живому.

– Жалею даже, – сказала Дора, когда мы остались вдвоём, свободные от камер и звуковыстраивания. – Если бы я думала, что к нам приедет съёмочная группа…

– Было бы раньше, не приехала бы, – призналась я, – понимаете, нам нужны деньги, как и всем, хотя бы для того, чтобы ездить и помогать людям, которые сталкиваются с чем-то непонятным. Но бизнес из этого не сделаешь. Как шоу ещё проходит. Не обращайте внимания, Дора, мы и правда можем помочь, если всё так, как вы говорите, и это призрак.

Дора кивнула и собралась с новыми силами. Не так-то и легко было рассказывать нелепую, на самом деле историю, которая началась пару месяцев назад с одного пустяка: разбирая чердак, освежая пространство дома, они нашли коробку, а в ней – красно-чёрно-желтое лоскутное одеяло. Красивое, явно ручной работы!

– Выбросить рука не поднялась, – сказала Дора тихо, – оно было и правда красивым. И таким тёплым, мягким… я решила, что постираю его, и положу в комнате.

Так она и сделала. И в первую же ночь, одеяло, весьма благодарное за спасение от чердачной пыли, заскользило по телу самой Доры так, словно его кто-то стягивал.

– Мне не снилось, – Дора сцепила тонкие пальцы меж собою, словно это было её дополнительной опорой, – не снилось! Я проснулась от холода, потянула одеяло на себя…

Она затихла. Дальнейшее было страшнее. Кто-то невидимый потянул в ответ одеяло в свою сторону и тогда Дора позволила себе закричать. Громко, разрывая ночь на части.

– Дальше было хуже. Сначала мы все решили, что я просто спала. Я и сама так решила. Посмеялась даже. Но на следующую ночь одеяло снова…

Она закрыла лицо руками. Переживать всё это было невозможно. Но мне и не нужны были слова. Мне нужны были её реакции, её эмоции и ужас тоже.

– Соседи приходили. Сначала смеялись, а потом понимали, что зря. Это стало даже чем-то вроде игры. Кого-то оно не трогало и давало спать, а кого-то стягивало. Один раз оно даже сбросило, как будто бы живое было, нашу соседку.

Соседкой займётся Волак.

– А кого оно не трогало? – спросила я. Это было важнее. Если призрак не касается кого-то, а кого-то мучает, этому должна быть причина.

– Детей, – ответила Дора, – ни нашу дочь, ни соседскую девочку, что напросилась спать под ним в наше отсутствие… никому не было ничего. Ни перетягиваний одеяла, ни его соскальзываний – ничего!

Дети? Что ж, у призраков иногда остаётся что-то вроде памяти. Нестабильное, но упрямое.

– Вы выбрасывали его, не так ли? – я знала ответ и сама.

Дора кивнула:

– Два раза. Один раз закопали.

– И?

– В комнате лежит. Само собой появляется. Только теперь от него ещё и несёт землёй. Я его стирала трижды, не помогает. Мы решили больше не трогать его, оно и лежит. Впрочем, не всегда лежит. Оно как бы перемещается. А ещё…

Дора понизила голос и оглянулась на дверь:

– Я не сумасшедшая! Поверьте!

Да я-то поверю, но что тебе с моей веры?

– Мне кажется, порядок лоскутков меняется. Там, где вчера был жёлтый – может быть чёрный. Или красный. И наоборот. Понимаете? я… что это?

– Покажите страдальца, – я не стала ей отвечать. А что я могла сказать? Что мы и сами не до конца знаем? Что действуем по наитию? Нет, лучше вообще не отвечать. Пусть у неё будет уверенность в том, что мы можем ей помочь.

В коридоре поджидал Волак со всей честной компанией. Слишком много людей набилось в одном коридоре и меня даже замутило.

– вы закончили? – обрадовался Волак. – Ниса, ты идёшь работать? Прекрасно, тогда вы, Дора и вы, Уильям, мне нужны в одном кадре.

Кажется, он вошёл во вкус и это отозвалось дурным предчувствием в моём собственном представлении. Я всё отчётливее понимала, что добром наше шоу не кончится. Может быть не сегодня, но в другой раз обязательно. И это точно будет концом всего.

***

Одеяло и правда было красивым. Даже мне, далёкой от всякого рукоделия, сложнее пришитой пуговицы, было понятно, что на него было потрачено много времени. Каждый лоскуток был подобран и подогнан к другому, пришит аккуратным швом, который не топорщился и не был жёстким.

Одна была разница. Одеяло было колючим. Очень колючим. Но так и должно было, пожалуй, быть – оно почуяло меня и то, что я зашевелила его не так, как прежние люди, приходившие к нему с ужасом или насмешкой. Я знала что оно может значить и кому может принадлежать.

Конечно, Волак прав – вещи, особенно сделанные из натуральных материалов, хранят энергию. Одеяло, сделанное, судя по всему, тоже из натуральных тканей, тоже несло в себе эту энергию. Но только энергия не может быть агрессивной, не может выбирать. Она может поселить чувство беспричинной тревоги или страха, особо чувствительным может передать головную боль или наслать дурные сны. Кстати, вот верный признак того, что вы пользуетесь вещами, которые напитались чужой энергией – ваше настроение резко меняется. Вы можете буквально только глянуть в зеркало или надеть украшение, которое, допустим, досталось вам в наследство, и вуаля – что-то уже не то. Или вещь с чужого плеча и почему-то холодок в желудке или сердце. Не соотнести? Не соотнести. Но понаблюдайте, что именно вы надеваете и что используете, когда ваше настроение внезапной меняется и когда состояние души меняется без видимой причины, и понемногу выйдете на след вещи.

Забавно, впрочем, что положительная энергия не так долговечна. Может быть, она и остаётся в тканях, камнях, украшениях или зеркалах, но она там не задерживается надолго – Волак говорил, что положительная энергия просто как бы легче и от того рассеивается быстрее, тогда как негатив – весь ужас, страх, испуг, тревога – всё это тяжелее и задерживается, оставляет более глубокие следы.

Но у всей энергии, оставленной на вещах, есть один чёткий признак: она не делит никого. То есть, если вещь дарит тревогу, она дарит её всем. А если вещь выбирает и кого-то не трогает, это уже не энергия. Это уже проявление призрака.

Призрака, который мог быть бестелесным и бессловным, незаметным и слабым. Таких много вокруг нас и большая часть людей даже не знает, что каждый день проходит мимо подобных явлений по двадцать раз и даже не замечает. Призраки разные. Кто-то приходит тенью, кто-то приходит воспоминанием… кто-то даже может лежать под вашими ногами или висеть у вас на потолке, но вы его не увидите, потому что он слаб и незначителен.

Но произошла перемена. Призраку дали связь с миром. Может быть он любил это одеяло при жизни, а может быть и сам шил его – не так и важно. Но эта вещь ему запомнилась и спровоцировала его на активное и даже агрессивное поведение. Потому, кстати, выбросить и закопать не получилось – призрак, привязанный к вещи, не позволил бы её уничтожить. Ладно хоть жечь не догадались, люди-то!

Я коснулась руками одеяла так, чтобы ладони погрузились в его колючесть полностью. Одеяло не было тёплым и мягким, оно было холодным и колючим. И от него действительно несло землёй.

Осталось только прикрыть глаза…

– Ну? – позвала я. – Я не буду играть с тобой в перетягивание тряпок. Я просто хочу помочь. Меня зовут Ниса.

Холод пошёл по рукам и ногам, и я открыла глаза, понимая, что мир вокруг посерел, переходя в посмертие – пространство, где свободно ориентируются мёртвые и где нет места для живых.

Она была здесь. Да, несомненно она. Пусть она и не походила уже на человеческую форму, всё-таки призраки быстро забывают свой внешний вид, и не помнят облика, если не видят его долго, но узнать женскую фигуру было можно. Конечно, она была слепа, её глазницы давно вытекли, вместо рта и носа была чернота, из которой проступало ничто. И конечно, как все призраки, она то таяла, то становилась отчётливее.

Нестабильность призрачного мира!

– Так лучше, – одобрила я. – Одеяло, кстати, и правда красивое. Твоё?

Она посмотрела на меня невидящими глазами, всё ещё не веря в то, что я её вижу и понимаю, затем медленно кивнула.

– Твоё, – повторила я удовлетворённо, - красивое. Правда, красивое. Я бы себе такое тоже купила. Только вот без последствий.

Она не отреагировала и продолжала смотреть на меня пустыми глазницами.

– Ты чего от них хочешь? – спросила я. – Ты уже мёртвая. Тебе ни то что одеяло, тебе уже саван давно не нужен, судя по виду. Что ты их пугаешь? И ведь так избирательно. Детей тебе жалко, да? Дети не при деле?

Она молчала. Но слушала, это было видно по черноте рта, которая уменьшилась, и как бы даже округлилась в удивлении. До призраков не доходят какие-то простые вещи. Они не умеют мыслить так, как мы, им приходится всё разъяснять.

– Стало быть, одеяло было для ребёнка? Да? – это было догадкой, но я попала. Опыт!

Она кивнула, на этот раз быстрее.

– Подарок?

Её рот распахнулся чернотой и она прохрипела:

– Рождественский подарок…

– Не пригодился? Или не помнишь? – трагедия могла быть глубже и по возможности следовало её понять.

– Рождественский подарок, – повторила она.

Что ж, по возможности!

– твоё рождество уже прошло. Вообще, то рождество было уже много лет назад. Одеяло оставили здесь предыдущие хозяева. Уж не знаю, чем оно им не угодило. Может не нужно было, может сочетание цветов не понравилось, но факт есть факт. А этой семье оно понравилось. Слышишь? Ты мертва, а предмет, сотворённый тобой, мог бы радовать семью.

Она застыла. Об этом она, конечно, не думала. Да и не могла думать.

– Только они теперь напуганы. Видишь, сколько людей сегодня в доме? Мы найдём решение. Но мне тебя жаль. Предлагаю сделку. Они помнят тебя, а ты не трогаешь их. Им одеяло, тебе осознание того, что твоя смерть это всё-таки не конец.

– Рождественский подарок… – она уронила голову на грудь, – я шила его полгода. Он не забрал его с собой.

– ну и гад, – ответствовала я, поднимаясь, – считай, что ты сделала подарок на рождество этим людям. Или выбросить тебя вместе с ним? Поверь, я смогу. Я не Дора, я хуже.

Я скрестила руки на груди, ограждая себя от её возможного гнева. Но гнева не было. Была лишь обида, которую и люди-то, которые наделены способностью говорить свободно, не умеют выражать, а уж мёртвые и подавно. Обида жгла её. Она увидела предмет из прошлого, подарок, который не забрал кто-то из близких. Подарок, приготовленный с любовью, попавший ныне к другим людям.

– так что? – спросила я. – Как хочешь? Ты ведь не злая, вижу. Просто обижена. А на обиженных воду возят в мире живых и выкидывают напрочь из дома в мире посмертия. Как хочешь, чтобы было с тобой?

Я уже знала что она выберет. Конечно, она выберет свой покой. Теперь, когда с ней кто-то поговорил, успокоил и объяснил, ей стало легче. Она могла стать бессловесной и ничтожной и могла видеть как её подарком пользуются совсем другие люди.

– Пусть… пусть оставят, – прохрипела она, отворачиваясь, – я больше не буду.

– Молодец, – одобрила я и старательно не услышала её хриплый шёпот:

– Больно…

Что ж, смерть не избавляет от боли. Но я и правда ничем не могу ей помочь больше. Зато я могу сказать Доре, что её семья в безопасности, и что им придётся ещё раз постирать это одеяло и оставить его у себя. В конце концов, оно им нравилось. Но на будущее – выбирала бы ты, Дора, вещи аккуратнее!

***

Видео я всё же посмотрела. Тайно от Волака. Он был весьма счастлив, вручая мне чек. Сумма была не ахти какая, но это было хоть что-то.

– дальше будет лучше! – обещал Волак, – Дагнер в восторге. Сказал, если так пойдёт, то и мы станем больше получать.

Всё это весьма заинтриговало. На мой взгляд ничего хоть отдалённо интересного для обывателя в нашем визите не было. Если, конечно, наши зрители не любители смотреть на одеяла и испуганных людей. Так что пришлось искать выпуск.

И тут выяснилось сразу же несколько интересных вещей. Во-первых, оказалось, что мы не Агентство и даже не Волак и Ниса, а команда, причём – «Команда Дагнера». Но это ещё ладно. По мне хоть «Титаником» зовите – суть это не сильно меняет, но открытие уже было несколько неприятным.

Во-вторых, в первом же выпуске оказалось, что Волак побеседовал с Дорой и Уильямом, а ещё с их детьми, на которых одеяло не действовало, и соседями. В том числе и теми, кого одеяло сбрасывало с кровати. Вернее, не одеяло, но да ладно. Зачем были соседи и дети я искренне не поняла – всё было ведь очевидно, зачем растягивать время и нагонять жути?

Жуть была… и это было третьим открытием. Люди рассказывали о шёпотах, звуках, перетягивании предмета и подозрительной живой темноте. Да так убедительно, что не будь я сама в расследовании, поседела бы, наверное.

И это тоже расходилось с реальностью. В конце концов, всё дело было в призраке. В одном обиженном призраке, который не нанёс в итоге за два месяца никаких повреждений и только пугал, не умея справиться со своей обидой! А тот же Уильям вещает, что одеяло его хотело задушить!

Хотело бы – задушило. И почему тогда всё это не было рассказано мне?

Но и четвёртое открытие тут было тоже. Оказывается, про меня почти и не было сказано. В начале Волак сообщил радостно на камеру, что его помощница сейчас общается с хозяйкой дома и исследует энергетику, а потом всё. В кадре один Волак, который общается то с Дорой, то с Уильямом, то с соседями…

А меня и нет. К лучшему, конечно, я ведь и не хотела в кадр. Но как-то всё-таки странно вышло, словно меня и не было там.

Я не стала досматривать до конца, стало как-то тошно и неуютно. В конце концов, всё это было ведь в первый раз и почти наверняка Волаку и самому станет неуютно от того, как это топорно вышло. В следующий раз мы сделаем лучше, аккуратнее и правдивее.

Так я пыталась себя успокоить, но предчувствие дурноты не отступало…

(Продолжение мирка следует…

Из цикла «Мёртвые дома» - вселенная отдельных рассказов. Предыдущие рассказы: «Рутина, рутина…» , «Отрешение» , «Тот шкаф», «О холоде»,«Тишина», «Та квартира», «Об одной глупости» , «Слово», «Палата 323» , «Встреча» ,«Кто живет в шкафу?», «Темная фигура», «Обещанный привет», «Призрак в темноте», «Пока ты спал», «Оскорбитель и «О новых временах»)

Гостья в доме

(*)

– Поприличнее ничего не могла выбрать? – это мне Волак вместо приветствия. – Знала же, что на камеру будем работать? Знала.

Я остановилась, почти не удивленная таким приветственным словом. В последнее время он и правда изменился. Формат нашего Агентства превратился в шоу, но мы ведь могли ещё помогать людям? Могли. Но Волак вёл себя так, словно мы и впрямь вели какое-то развлекательное мероприятие и были актёрами. А ведь он мне обещал поначалу, что всё будет так, как прежде – просто ребята вроде Робба будут тихонько ходить за мною, пока я работаю и снимать то, что можно.

И поначалу так и было. Волак очень радовался, говорил, что с нас не требуется популярности, что наш спонсор всего лишь не доиграл в детстве и будет ставить в наши ролики какую-то рекламу, а на этом всё, больше ничего не ждут.

Даже прибыли!

Но понемногу всё менялось. Не знаю, может наш спонсор решил, что мы слишком дорого ему обходимся, а может быть Волак решил вспомнить, что он когда-то был моим шефом и наставником, но придирки нарастали. Сначала я говорила без таинственности с людьми.

– Ты профессионал, – убеждал Волак, – ты должна их пугать.

– Я должна им помогать, – напоминала я, понимая, что очень скоро мои нервы не выдержат. – Они напуганы мёртвыми, которые, если ты забыл, и сами в ужасе от своего положения и зачастую даже не помнят ни кто они, ни где они!

– Я не упрекаю, – тогда Волак шёл ещё на попятный, – не упрекаю, Ниса! Просто хочу сказать, что ты должна быть… ну на камере не видно всего эффекта, понимаешь? Через камеру такое ощущение, что вы просто диалог ведёте!

– Так это и есть диалог! – огрызнулась я. – тебе что, огненные шары нужны и вспышки молний?

– Это не пугает, – Волак поднял руки, примиряясь, – просто не пугает. Подумай над тем, чтобы говорить как-то иначе.

– И погромче, – вставила Марта, которую, кажется, когда-то предупреждали, что со мной вообще не стоит разговаривать.

– А у тебя, милочка, права голоса нет, – я даже не обернулась на неё, и проигнорировала напряжённое сопение.

Но трещина появилась и ширилась. Причём, конфликтовала я всё чаще именно с Волаком, что было обиднее всего и Мартой, которая внезапно решала вмешаться, хотя кем она в принципе была меня даже не интересовало – какая-то девчонка со стороны, взятая для монтажа и съёмок!

Робб и Филло мне таких хлопот не доставляли. Они тихо снимали, выстраивали свет, выкладывали, и не комментировали ни мою манеру говорить с людьми, ни манеру «вести шоу», хотя, откровенно говоря, какое, к чёрту, шоу? Я помогала как и прежде мёртвым. Ну заодно и живым избавиться от соседства с мёртвыми. Всё остальное не было для меня важным. Приятно было получать перевод на карточку после каждого «выпуска», но, опять же – работа есть работа. Я бы предпочла, чтобы всё было как раньше – и Агентство, и никаких камер! Но мы банкроты и я когда-то сама уговаривала Волака не сдаваться.

Он и не сдался, за что теперь мне же и выклёвывал мозг чайной ложечкой. Но сегодня он был определённо не в духе.

– Я всегда хожу в тёмном, – напомнила я. Конфликтовать перед заходом в дом не хотелось. Во-первых, это влияет на собственную уязвимость. Во-вторых, это дурная примета. В-третьих, в кои-то веки у меня было мирное настроение.

Но надо же было всё испортить!

– Это балахон какой-то, – с отвращением заметил Волак, ткнув в меня пальцем.

Испортили. Это было уже за гранью. Но я предприняла последнюю попытку:

– Волак, мне в этом удобно и я всегда в таком ходила.

– Камера полнит, – вставила Марта, которую я даже не спрашивала. – Балахон выглядит как пятно.

– Вот, послушай человека! – Волак поднял палец, словно бы провозглашая слова какой-то там Марты истиной, – она умеет работать со светом и изображением. Ниса, могла бы и посоветоваться.

– И краситься надо, – продолжила Марта. – Лицо слишком белое.

Она уже глядела на меня через камеру, и, наверное, имела право на мнение. Вот разница была только в том, что мнение должно быть интересным, а мне оно не было интересным. Я пришла работать.

Но теперь уйду.

– Да пошли вы все! – я не закричала, даже не хотелось ругаться. Усталость от придирок, отнимающих силы и время, навалилась на мои плечи. – Снимайте сами. Я хотела работать, а не вести нелепое шоу, отмеривая как и чего я говорю. Это не помощь людям, а цирк.

Волак ещё долго ругался. Даже бросился следом, чтобы обвинить и упрекнуть, уговорить и даже как-то извиниться, наверное, но я давно ему говорила, что за физической формой надо следить, а он не слушал. Так что мне не составило труда сбежать. Пусть снимают без меня, пусть делают любое шоу!

Возможно, одной будет проще. Зачем мне, в сущности, Волак? В посмертие я хожу сама, с людьми говорю сама. Единственное, я делаю это не всегда вежливо, но если я смогу и постараюсь, может быть, мне вообще никто не нужен? Не нужна ничья помощь. В отличие от той семьи, которая сегодня нас не дождалась.

Но я приду завтра. Извинюсь. Скажу, что я теперь сама по себе и что никакое шоу в её доме не пройдёт.

Странное дело – впереди путь был трудным и раздражающим в своей неопределённости, а настроение у меня улучшилось и даже усталость как-то прошла. Да, может быть Волак и прав, и надо было послушать его советов, но почему я должна делать то, что мне не нравится? Я уже молчу, что если я буду пугать людей в разговоре, то я не только не добьюсь от них никакой искренности, но ещё и призраку не помогу.

Плевать на живых, они разберутся, у них много защиты. Чем мёртвые-то виноваты? Тем, что какой-то там Волак хочет более популярное шоу?

***

– Я думала, вы придёте командой, – заметила женщина, открывая двери. Она была бледна, выглядела больной, но при виде меня улыбнулась. – Мы вас ждали вчера.

– Техническая накладка, – ответила я, проходя в дом, – и с первым, и со вторым. Команда – это я. А вчера нас было ещё много, извините.

Женщина застыла, непонимающе глядя на меня, потом какое-то осознание всё же пришло к ней, она кивнула:

– Я вас понимаю. Меня в своё время очень вежливо и настойчиво попросили из проекта. Причём перед презентацией, представляете? Я тогда была молода, глупа, думала, что может быть так и надо – всего лишь специалист… разве может специалист быть среди начальства и защищать идею?

Она махнула рукой, мол, дела прошлых дней, самой смешно.

– Я сама ушла, – объяснила я, – мне не нравится идея прыжков перед камерой. Есть люди, есть дом, есть призрак… и всё это должно быть тайной.

– Так даже лучше, – она улыбнулась, – я боюсь камер. Глупо, да?

Я пожала плечами. Откуда я знаю? Я ничего не знаю о живых, они не тревожат меня пока не умрут.

– Называйте меня Хеленой, – попросила женщина, снова слабо улыбаясь, – пожалуйста, мне так будет проще рассказать всё как есть, и хорошо, что вы одна. И что без камер тоже.

Пожалуй, это и правда хорошо. Волак требовал, чтобы я пугала людей? Люди и без того напуганы. Плевать на шоу. Плевать на эффекты и вид на камере. Это ненастоящее. Настоящее живёт здесь, в разговоре людей живых о мёртвых.

***

– Сначала я списывала всё на кошмары, – рассказывала Хелена и голос её был тихим. Я успела подумать, что на камере он наверняка звучал бы плохо. – Не знаю, есть ли у вас дети, но у детей бурная фантазия… я решила, что Стефа могла увидеть что-то в книге или по телевизору и как-то это…ну обработать, что ли?

Хелена смотрела просительно, словно надеялась, что я подтвержу её слова, что это возможно. Вот только из-за детский кошмаров к таким как мы… впрочем, теперь уже я, не обращаются. Значит, фантазии тут не имеют места.

– Я спросила кого Стефа хочет позвать на день рождения, а она начала кричать, что не хочет, чтобы женщина, что живёт в её комнате, была там.

Я подавила раздражённый вздох. Не хочет же Хелена меня убедить, что это был первый раз, когда её дочь сообщила, что в её комнате кто-то или что-то есть? Просто людям удобно списывать на кошмары и воображение, пока есть такая возможность. А нам потом разгребать. Люди боятся смерти и всего, что с нею связано, и это та причина, по которой ни одно Агентство вроде того, что держал Волак, не будет никогда популярно и окупаемо.

Сумасшедшим быть проще, чем жить в мире, где за тобой следуют мёртвые.

– В комнате никого не было, – продолжала Хелена размеренным, бесцветным голосом. Наверное, она уже пережила тот момент, когда всё пережитое кажется правдой, теперь она была как будто бы наблюдателем собственных действий и, должно быть, даже поражалась в глубине души тому, как ей в голову пришло лазить под кроватью, да за шкаф, чтобы найти ту, кого нельзя было найти.

Но это ничего не принесло Хелене. Она снова решила, что женщина, обитающая в комнате дочери, это всего лишь воображение.

– Потом были странности, – продолжала Хелена. – У нас во дворе есть пруд… видите?

Она указала рукой в окно. Я кивнула. Пруд я приметила ещё тогда, когда Волак выговаривал мне за балахон. Просто на автомате. Надо было смотреть куда-то по сторонам, лишь бы не на него, чтоб не разрыдаться от обиды, досады иразрушенного доверия.

– Стефа сказала, что там вода была зеленой, – Хелена нервно потёрла руки. – И что там было тело. Этого она уже не могла увидеть по телевизору, понимаете? я ведь контролирую что она смотрит!

– Верю, – спокойно согласилась я, не вдаваясь в подробности, что контролировать Стефу она может, а вот контролирует ли кто-то так тех детей, с которыми Стефа общается? Но да ладно, это вопросы живых. Свои же вопросы я уже почуяла давно. Едва ли не переступив только порог этого дома. – Хелена, давайте к сути. Почему вы обратились к нам?

К нам… к нам, которых больше не будет. Я сбежала как последняя истеричка, не отстаивая себя и свою правоту. Может быть и надо было спорить, объяснить свою позицию, но за годы я поняла, что бегство – это не всегда слабость, иногда это очень хороший способ сберечь время и нервы.

– Понимаете… – Хелена замялась и сразу поспешила заверить: – я не сумасшедшая!

– Бывает, – согласилась я. – Так что же вас побудило к действиям?

Иными словами, почему ты, добрая женщина, решила перестать валить всё на детское воображение?

– Это случилось ночью. Я услышала как Стефа кричит… я бы даже не поняла, что это она. Голос был такой изменившийся. Не её голос. Понимаете?

Понимаю. Призраки иногда отнимают голоса у живых. Правда, живые в это время должны быть в ослабленном состоянии – либо спать, либо болеть, лучше чем-то таким, чтобы температура была повышена и бредовое состояние подкралось к человеку быстрее, чем он это заметил. Человек живой должен быть ослаблен, а человек мёртвый, напротив, должен быть в полной силе. Он должен собрать много сил, много памяти. Иначе – для чего ему говорить? Для чего красть голос?

Всем известно, что смерть – это шок, который отнимает почти всю память. Редко-редко призрак может потом вспомнить что-то из жизни, но и то не всё и обрывочно.

– И что вы слышали?

– Она повторяла одно и то же. Постоянно. И всё время чужим голосом. Это глупо звучит, правда?

Глупо звучало только то, что Хелена сама считала всё это глупостью и при этом обращалась ко мне, к специалисту. Но не могла смириться и толком рассказать.

– Что повторяла?

– Это не твой дом, Маргери. Это не твой дом, Маргери, – Хелена ответила мне шёпотом и даже обернулась вокруг, чтобы убедиться, что никого нет. Впрочем, это не могло помочь.

– И что вы сделали? – ясно, Хелена испугалась, услышав что-то нереальное и теперь ищет объяснение в том, что всё-таки сглупила.

– Я… – Хелена покраснела, – вы будете осуждать меня. Но поймите. Я просто не была готова, я…

– Что вы сделали? – я не осуждаю живых, мёртвых тоже не осуждаю. Это не мои стихии. Я работаю с фактами.

– Я закрыла уши, – Хелена обхватила голову руками, в глазах её стояли слёзы стыда. – Я знаю, что не должна была. Я знаю, что должна была побежать к Стефе, чтоб успокоить…

Она задохнулась в собственном стыде, задёргалась, стараясь побороть рыдания. Я молча смотрела за нею. Это меня не отвращало, не пугало, не вызывало никаких эмоций. Боятся все на свете. Никто никогда не скажет заранее как он отреагирует на настоящий страх, который нельзя объяснить, который сильнее всякого сердца. Кто-то героически бросится спасать, кто-то потеряет сознание, а кто-то будет бояться так, что не посмеет подняться к дочери.

– Я сидела так минуты две, наверное, – сказала Хелена, совладав с собою. – Потом всё стихло, я пошла наверх. Я переселила себя. Пошла, хотя ноги дрожали. И там никого не было. Но оставаться было страшно. Всё это было слишком страшно, понимаете?

Я кивнула. А что ещё оставалось? Не мне с этим жить, а ей.

– Я могу поговорить со Стефой?

– Со Стефой? – Хелена испуганно взглянула на меня. – Зачем?

Затем, что она знает больше твоего, интеллектуалка альтернативная!

– Она может мне рассказать важные детали, – ответила я вежливо, подобрав к предыдущей мысли более мягкую форму.

Хелена воззрилась на меня с недоверием. Ну конечно, как самой ребёнка оставлять, так пожалуйста, а как профессионалу поговорить дать, так нет уж?!

– Я не смогу помочь, если не буду знать больше, – с нажимом произнесла я, снова подобрав более мягкие слова. Оказывается, не так сложно, просто надо сначала думать, а потом говорить.

Хелена медленно кивнула, сдаваясь.

***

– Она всегда стоит здесь, у окна, – отрапортовала Стефа, ничуть не удивившись ни моему приходу, ни вопросу. Нет, какая-то настороженность в ней оставалась, как и полагается четырехлетнему ребёнку, который столкнулся с чем-то неожиданным и оказался практически один на один с этим.

Хелена стояла тут же, рядом, как верный страж, хотя и запоздалый. Она с ужасом взглянула на угол у окна, отшатнулась.

Ну что ж такое? У неё что, совсем выдержки нет? При ребёнке-то зачем? Пугает только!

– И сейчас она здесь? – спросила я. Я не умею общаться с детьми, но стараюсь обращаться к ним как к взрослым. К тому же девочка явно более соображающая по моей части, чем мать.

Стефа не ответила словами, только кивком. Ясно – боится. Но оно и неудивительно, я её понимаю.

– Она тебе что-то рассказывала?

– Сказала, что тут есть пруд. И вода в нём была зелёная и там было тело, – буднично, словно говорила о самых обычных вещах, сообщила Стефа. Впрочем. Для неё это уже стало рутиной. Она не находила помощи и искала спасения в том, чтобы не бояться происходящего.

– Это было её тело?

– Что вы себе позволяете? – всколыхнулась Хелена. – Задавать такие вопросы моему ребёнку?

Нет, так дело не пойдёт. Она мне не даст всё вызнать у девочки. Да и ладно, не нужно.

– Вы правы, прошу прощения. Вы позволите мне побыть здесь одной? Я попробую связаться с этой женщиной.

Хелена нахмурилась, потом, видимо, вспомнив, как сама испугалась, отступила и потащила Стефу прочь из комнаты, буркнув, что надеется на моё благоразумие. Наверное, это тоже попытка защититься от неизведанного. Тем более, сейчас с нею дочь и у Хелены нехилое такое чувство вины перед нею.

Но в тишине работать проще. Я подошла к углу у окна, выглянула… да, прудиправда хорошо виден. Что ж, дело за малым. Надо просто прикрыть глаза, представить, как выцветает мир, как становится серым, расплывчатым.

– Это твоё тело было в пруду? – спросила я, когда ощутила краем глаза движение возле себя. – Ты не похожа на утопленницу.

Воздух зарябил сильнее. Призрак стояла рядом. она была тут дольше, чем я, но только сейчас я могла её увидеть.

– Это была Маргери, – приглушённым, как и всегда у мёртвых, голосом ответила она.

– Кто такая Маргери?

Я обернулась. Теперь мы стояли лицом к лицу. Мёртвая и правда не походила на утопленницу. Более того, ей даже удалось сохранить черты лица вполне человеческие, что говорило о том, что смерть её была не внезапной и не повлекла какого-то особенного уродства, как то бывает от воды или удушья.

Рот мёртвой открылся, но она ответила не сразу, словно набирала воздуха:

– Моя дочь.

– А тебя как зовут?

У призрака была хорошая память и хороший вид. Образцовый практически!

– У меня нет имени. Больше нет. Моё имя выбили на каменном надгробии.

– Да у тебя и дочери больше нет, – напомнила я, – если она утонула.

– Она не утонула! – громыхнул призрак и это было очень странно, потому что звук, хоть и был попыткой ярости, всё равно потонул в сером облаке посмертия. – Она утопилась. Назло всему. Всем. Отомстила.

Мёртвая отвернулась от меня и снова стала смотреть в окно. Я хотела задать новый вопрос, но она уже заговорила сама и голос её шёл ко мне как через облако ваты:

– Я запретила ей уезжать с ним… актёр, что за профессия? Сегодня есть, завтра нет. И что за мир вокруг него? Женщины, много женщин. Она бы с ним страдала. Я заперла её, чтоб она не уехала, чтоб пропустила поезд, не пришла… она вылезла в окно, прямо из этого окна спустилась. И утопилась мне назло.

Мёртвая на миг отвернулась от окна, взглянула на меня сохранившими призрачную ясность глазами, точно проверяя всё ли я слышала, и сразу отвернулась к окну.

– Её уже нет, – сказала я, – её давно нет. Тут живут другие люди. Вы пугаете их. Вы пугаете маленькую девочку, которая тоже дочь, понимаете? представьте, чтоб вашу дочь кто-то пугал в её детстве. Вы бы этого хотели? К тому же, ваша история уже кончена. Вы мертвы. Ваша дочь мертва. Ваше место не здесь. Оно там, где бесконечность и ничто. Здесь для вас ничего не осталось.

Мёртвая не сразу ответила. Я решила, что она размышляет, но она всего лишь загляделась на пруд.

– Я знаю, – наконец ответила она. – Я знаю, что я мертва и моя дочь тоже. Мне жаль эту девочку. Я бы не появлялась… моя дочь вон там.

Она протянула призрачную руку к окну. Я взглянула. Нет, не видела я её дочери, но почувствовала как подрагивает водная поверхность.

– Тогда вода цвела, – продолжала мёртвая, – Маргери утопилась. Она умерла, решив, что не может без него, а я не смола без неё. Я и сейчас не могу. Она не я. Она слаба и её сила ограничена водой и гневом. Она даже не помнит почему умерла. Но помнит, что здесь её дом.

– Маргери, это не твой дом, – процитировала я. – Это вы говорили, да?

Мёртвая глухо рассмеялась:

– Пришлось, да. Мне жаль. Мне правда жаль эту девочку. Она славная. Я ей стараюсь не мешать. Но тогда Маргери хотела войти, а этого нельзя допустить. Она даже не помнит кто она и почему… она не помнит, знаете? А я помню. Я не могу впустить её. Тут живут другие люди. Она напугает их.

– Вы здесь охраняете их? Живых? – уточнила я. Это было что-то новенькое. Призраки ведут себя по-разному, но обычно всё равно сдаются смерти.

– Нет, это вторично, – возразила мёртвая. – Я наказываю себя. Вы думаете, я случайно стою здесь? Мне жаль, что здесь комната этой девочки и что я её пугаю. Но только отсюда я могу так ясно видеть этот пруд.

Я онемела. Вопросы не шли. Она наказывала себя за дочь. За то, что та утопилась. И не пускала её в дом, оберегая живых.

– Вам не нужно беспокоиться, – продолжала мёртвая, – я не пущу её сюда. И девочку пугать не буду. Постараюсь. Но не гоните нас, это наше, семейное дело. Я себя не прощу, она сюда не войдёт. Так и будем…как это? Жить? Существовать? Быть! Идите, ну?

– вы… - я не знала что сказать, и это было странно. Слова оставили меня в самый неподходящий момент, – вы не затягивайте с покоем. Он вечен.

***

– То, что происходит в вашем доме, уже не имеет опасности, – рассказывала я мирным тоном лжеца. – У детей есть особенно чувствительный возраст, когда они видят чуть-чуть больше, чем мы. Если угодно, то мозг взрослых людей засоряется информационным шумом: проблемами, мыслями о работе, о семье, новостями, открытками из мессенджеров. У детей мусора меньше и они как бы более открыты для того, что не увидят уже скоро.

Лгала я складно, сама не знала что так умею. А может и не лгала – ни я, ни Волак, не знали точно, почему некоторые люди видят призраков, особенно дети, а некоторые нет. Может надо было родиться в определённый час или иметь какое-то заболевание? А может и правда, есть какие-то потоки, которые закрываются с переполнением обязательствами и информацией?

Мы не знали этого тогда, не знаю я этого и сегодня.

– Словом, это пройдёт. Вокруг нас очень много разного рода…ну не только призраков, но сил. Таких сил, которых вы не увидите. Знаете сколько умирает людей каждый день? Они среди нас.

Я поняла, что пугаю Хелену и поспешила успокоить:

– Но они не опасны. И ваша дочь перестанет замечать их тоже. То, что здесь живёт, не тронет вас. Считайте, что это… ну как паук, который есть вредных насекомых. Переселите девочку в другую комнату и она забудет. А если что случится…

Я нацарапала номер на салфетке.

– Звоните. Но думаю, что тут всё под контролем.

Причём не под моим.

– И это всё? – недоверчиво спросила Хелена, одновременно испытывая недоверие и облегчение.

А что ей надо-то? Пляски с бубнами?

– Это всё, – заверила я. – А если что – звоните прямо мне.

***

– Слушай, Ниса, ну ты погорячилась, я погорячился, давай всё же поговорим как взрослые люди? Нам нужно держаться вместе.

Волак говорил заискивающе. Благо, он не видел моего лица, а разговор по телефону не обязывал к тому, чтобы я отвечала на каждую его фразу. Чек, полученный от Хелены, был небольшим и выдавала она его с явным недоверием. Но он был! И это было полностью моё.

– А зачем? – спросила я, нарушив его монолог о том, как здорово будет воссоединиться.

– Что? – он даже оторопел от неожиданности.

– Зачем, говорю, держаться вместе? Я в кадре плохо смотрюсь, работать на шоу не привыкла. А ты мне не очень-то и нужен.

Это было правдой. Горькой даже для меня, но правдой.

– Ниса, – Волак дрогнул, – ты же не умеешь вести бизнес. Ты не умеешь продавать свои услуги.

– ты тоже… – напомнила я и не удержалась от напоминания: – банкрот!

- Ниса, – голос Волака стал жёстче, – ты не думаешь же, что сможешь пойти в это дело одна? Не забывай, кто дал тебе путёвку в эту профессию, кто превратил тебя из запуганной мистички в человека!

– Я помню, Волак, – согласилась я. – Я всё помню. Бывай, что ли?

– Ты что о себе возомнила? – поинтересовался он мрачно. – Ты с людьми работать не умеешь! Или хочешь извинений? Думаешь, тебя заменить нельзя?

– Пусть Марта наденет чёрный плащ с капюшоном, обвесится амулетами и пойдёт пугать живых, а я займусь мёртвыми, – ответила я. Ответ был не самым изящным, но я сбросила вызов, в очередной раз сбежав от боя.

Так будут целее и нервы, и время. А с остальным разберусь. В конце концов, я не умею делать шоу, но иногда я могу помочь. И камеры мне не нужны. И в балахонах моих мне комфортно.

Волак снова звонил, видимо, хотел поговорить иначе, уже мягче. Но я не взяла трубку. Хватит с меня. Он знает не больше меня! Но в одном он прав. Мне нужен какой-то помощник. Вот только где я его возьму?..

(*) (Продолжение мирка следует…

Из цикла «Мёртвые дома» - вселенная отдельных рассказов. Предыдущие рассказы: «Рутина, рутина…» , «Отрешение» , «Тот шкаф», «О холоде», «Тишина», «Та квартира», «Об одной глупости» , «Слово», «Палата 323» , «Встреча» ,«Кто живет в шкафу?», «Темная фигура», «Обещанный привет», «Призрак в темноте», «Пока ты спал», «Оскорбитель, «О новых временах» и «Лоскутное одеяло»)

О беспомощности

(*)

– Нам предстоит проверить, что же за тайны скрываются в этой долине, и что же это – реальная месть призраков или древние суеверия? Оставайтесь с нами и будьте в числе тех, кто узнает правду! – девушка на экране лукаво подмигнула в плохо сфокусированную камеру и запись кончилась.

Я выждала полминуты и поинтересовалась:

– Ну и как, узнали?

Аманда не заметила моего тона или предпочла не заметить.

– Это последняя запись. Дальше никаких трансляций не было. Здесь следы моей дочери теряются, – сказала она тихо.

Слёз у неё не было. При мне она держала себя очень собранной и не позволяла истерик, уже за это её можно было уважать.

– Мне жаль, – солгала я, хотя жаль мне не было. Ну что за люди? Мало проблем? Зачем лезть туда, куда не просят? Что за тяга к популярности через то, что ещё не исследовано? Это гордыня, это глупость или неумение посмотреть вперёд хоть на шаг?

– Полиция и спасатели искали её с друзьями, но бесследно. Впрочем, мне кажется, они не особенно-то и старались, – продолжила Аманда.

Могу их понять! У них есть реальные проблемы и реальные преступники, а бегать чёрт знает по каким непролазным горам за группкой молодёжи, что сама себе ищет неприятностей на известное место – это как-то даже оскорбительно. Кто-то в тот момент мог по-настоящему нуждаться в помощи, оказавшись в ситуации, требующей вмешательства, не по своей воле. Люди застревают на трассе, попадают в пожары, тонут, в конце концов – так не лучше ли и не правильнее ли заняться ими? На кой лезть за теми, кто сам нарывается на неприятности? Отправились в Долину Эр-Нидело, известную, как «Долина Безголовых», как рассказывала несколько минут назад девица из видео, чтоб проверить почему там исчезают люди? Ну так не обессудьте!

Люди, если верить той девице, пропадают там аж с тысяча восемьсот девяносто восьмого года и начались пропажи с золотоискателей! И если уж в наше время там по-прежнему продолжают исчезать люди, то это повод не лезть туда, разве нет?!

Или она думает, что все пропавшие остались в аналоге тайного подземного ночного клуба и играют в карты? Где логика у людей, ну хоть какая-то…

– Это последняя запись, – повторила Аманда. – Я смирилась… во всяком случае, мне казалось, что я смирилась. Прошло больше года, больше года без моей дочери, без моей Суони. Вы не знаете какой она была!

Альтернативно одарённой, судя по всему. И эгоистичной.

– Никто не расскажет вам всего. Только мать может полностью рассказать про ребёнка. Всё рассказать.

Зачем мне всё? У меня уже есть картинка и она неприглядная.

– Но вам неинтересно, – подметила Аманда на моё счастье и притихла ненадолго, прежде, чем снова ожить. – Что ж, вы правы. Вы видите такие истории по сто раз на день. Но для меня, поймите, это личная трагедия, перечеркнувшая всё. Суони была любознательной и очень подвижной… вы, наверное, удивлены, почему я говорю, что она была, а не есть? За год я успела смириться, принять то, что она умерла. Ведь там пропадают люди, а если её не нашли? Скорбеть об утрате проще, чем жить неизвестностью. Оплакать легче. Горевать можно долго – это состояние тяжёлое, но понятное и нести его можно до конца дней, а вот неизвестность сводит с ума.

– Вы говорите, что прошёл год, – перебила я осторожно. Мне её переживания хоть и понятны, а всё же не нужны. –Что изменилось? Почему вы позвонили мне?

Она отвела взгляд, словно прикидывала, может ли она ещё что-то мне сказать, или уже хватит и пора переходить к сути, ведь укрыться не получится. Позвонила ведь, а сама говорит, что прошёл год!

– Мне снится сон, – сказала она неохотно, – один и тот же. Уже почти месяц. Мне снится, что я вижу её и её друзей. Всю их неразлучную четвёрку. Они веселятся, как может только веселиться молодёжь. Знаете, с годами наши души тяжелеют.

– Итак, они веселятся, – напомнила я.

– Да-да, простите. Они веселятся, снимают на камеру. А потом наползает туман. Такой плотный туман, что его можно резать ножом. Он накрывает их одного за другим, окутывает фигуры полностью, но фигуры ещё можно разглядеть, видны силуэты, а вот головы скрыты плотными облаками. И в этом облаке я слышу голос дочери. Она зовёт меня, просит помочь.

Аманда замолчала и посмотрела на меня со значением. Я вздохнула. Сон, ужасный сон… но он не говорит ничего, скорее всего. Это просто её переживания и трагедия превратились в образ. Безголовая Долина? Ну что ж – на тебе безголовые практически фигуры. И туман логичен – её дочь растворилась как у тумане.

– Простите, я не очень понимаю причём тут я? – вопрос был не самым вежливым по своей сути, я понимаю, но я и правда не знала зачем я-то здесь. Я не сыщик, я не спасатель и на снах не специализируюсь. Я вообще плохо сплю сама и снов почти никогда не помню.

– Суони не снилась мне пока её искали, – сказала Аманда, – не снилась, когда я оплакивала её и даже когда был её день рождения. Она не приходила ко мне ни разу, но в последний месяц приходит. Может ли это быть совпадением? Я никогда не задумывалась о мистических силах, но в горе человек верит во многое. Я позвонила вам, чтобы вы помогли мне и сказали где моя дочь – жива она или мертва. Хотя бы это. Жива или мертва. Да или нет. Если она зовёт меня и сейчас, то, быть может, я могу ей помочь? Или это её душа зовёт меня к себе? Может быть ей страшно там, за смертью?

– За смертью не страшно, – я не сразу ответила, потому что знала, что мой ответ ей не понравится, но увы, каждый специализируется на том, на чём может. – Аманда, боюсь, вы не совсем верно поняли профиль моей работы. Я прихожу в дома и здания, где есть неупокоенная душа. Призрак, полтергейст, понимаете? в те дома и здания, где происходят странные вещи, где сама собою двигается мебель, где появляются странные запахи и где часы встают в одно и то же время. Я прихожу и смотрю… я смотрю, есть ли тут кто-то, кто не может обрести покоя. Если он есть, я уговариваю его уйти. Иногда призраку нужно лишь передать послание или понять, что он всего лишь призрак. Я это делаю. То, что вы просите меня узнать, извините, не в моей компетенции.

Я выдохнула. Всё как есть, что уж там! Но это и правда не моя компетенция. Вы же не будете просить врача по глазным болезням посмотреть ваш желудок? Да, организм один, и смысл где-то может быть и общий, но это разные направления.

– К кому же мне обратиться? – спросила Аманда тихо. Она не разозлилась, не растерялась, она спросила с той обречённостью, которая бывает только у определённого сорта отчаяния.

– Я не знаю, – честно ответила я. – Я работаю только в своём профиле. Если по вашему дому не скачет посуда и вас не пытаются убить ваши же шторы, то это не ко мне. Я знаю, что есть разные гадалки и экстрасенсы, но это… но это нужно как-то уметь выбирать. Я не посоветую даже.

По краю сознания скользнула мысль о том, что, возможно стоит искать не только помощника, но и того, кто может давать то, чего не умею я. Ту же гадалку или того же экстрасенса. Только не психа и не мошенника, а настоящего. Тогда можно расширить поле деятельности.

Вот только где их взять? Вчера я уже совершила отчаянный поступок и вышла на сайт с объявлениями. Написала коротко, что ищу помощника и работа специфическая, даже мистическая. Оплата сдельная, график плавающий.

Звонков пока ожидаемо не было. Если они вообще будут. Я даже толком не объясню чего я хочу делать, какое уж тут обсуждение графика и оплаты? Вон, сюда я тоже ехала с ощущением того, что тут для меня дело, а по факту что? Не мой профиль!

– Подождите, – Аманда поднялась следом за мной из кресла, желая меня задержать, – но разве вы не знаете каких-то… специалистов?

– Не знаю, – повторила я, – я работаю одна.

– И помочь не можете? – с недоверием уточнила Аманда.

– Увы. Мой профиль призраки. Я не умею ходить в сны или искать живых… и мёртвых. Когда я прихожу, они уже обычно где-то точно есть.

– Постойте! – Аманда вдруг подалась вперёд, какая-то мысль нашла в ней отклик и даже спасение. – А если вы поедете туда? Если её призрак там, вы мне скажете. И поговорите с ней. Ведь это возможно?

– Куда «туда»? – мой голос даже охрип от неожиданности.

– В Долину Эр-Нидело, – спокойно ответила Аманда. – Можем поехать вместе. Я отвезу вас. Я возьму на себя все расходы и заплачу вам… неважно какой будет результат, я заплачу!

Её голос сорвался. Она держалась передо мной, но теперь не могла больше сдерживаться и всхлипывание всё же прорвалось через попытку держать лицо. Наверняка она сходила с ума всё это время. Сначала от факта утраты дочери – пропажи или смерти, не так важно, утраты, потом от снов. Возможно, во мне она видела последнюю надежду, а я ей сказала, что это не мой профиль.

Значит, ей начинать всё с самого начала. Искать, искать среди множества объявлений, размещённых больными и нечистыми на руку людьми, кого-то, кто может ей помочь, встречаться с ними, говорить, рассказывать всё, что она не может пережить и не сможет пережить никогда, просить помощи и надеяться…

На что-то надеяться.

– Послушайте, вы же сами слышали свою дочь, – мягко напомнила я, стараясь действительно подбирать слова, – вы же слышали, что она говорит об этом месте. Если там и правда исчезают люди, если она там пропала, это не лучшее место. Она сказала, что за последние тридцать лет там пропало полсотни туристов. Это риск.

– Я заплачу! – Аманда вскинула голову, отчаяние полыхнуло в её глазах опасной краснотой, – сколько скажете, столько и заплачу! Любые деньги, слышите? Любые!

Ага, как же! Деньги мне, конечно, нужны. Но, во-первых, это не мой профиль. Велика вероятность, что я приеду и ничего не найду. Во-вторых, я не поеду туда, где исчезают люди! Я понимаю, что и в горах, и в пещерах, и непролазных долах есть свои призраки, но я-то хожу по домам и зданиям! Я не лезу туда, где можно самой убиться. Путь на другую сторону опасен, выход в посмертие – это риск сам по себе, если при этом находиться чёрт знает где, то кто, простите, поручится за мою безопасность?

– Извините, Аманда, – тихо сказала я, – не выйдет. До свидания.

Она не бросилась за мной с проклятиями или умолениями. Нет, она осталась стоять позади, в своём мире, полном горя и отчаяния. Но я и правда не могла ей помочь. Мне было её жаль, жаль за такую вздорную дочь, не подумавшую о матери при отъезде туда, куда её не тащили силой, было жаль своего бессилия, но я не могла ничего сделать.

К вечеру стало легче, я уже себя успокоила, решив, что потратила время, но да ладно – зато не взялась за ненужное дело. К тому же, никто не отменял факта того, что у неё могло начаться какое-то психическое расстройство, вызвавшее сны такого рода. Но успокоение снова оставило меня, когда телефон пиликнул, сообщая о пополнении суммы счёта. Оказывается, Аманда оплатила мой визит-консультацию, хотя и самой консультации не было.

Первым порывом было вернуть перевод. Всё-таки, я ничего не сделала. Но я остановила себя, возмутившись: как это, не сделала? Я потратила время, я съездила, я…

Телефонный звонок прервал мои размышления. Я вздрогнула – номер был незнакомый.

– Алло?

– Вы Ниса?

– Она самая, чем могу помочь?

– Я по объявлению.

– Какого рода у вас активность? – я поискала блокнот, готовясь записать адрес. – Расскажите, что происходит.

– Ну так это… работу ищу, такого вот рода активность, – растерянно ответил голос.

Я чертыхнулась. Ну да, молодец! Уточнить не догадалась и сама забыла, что разместила объявление о поиске помощника! Это не Суони, отправившаяся куда-то неизвестно куда альтернативно одарённая, а я! Нет, она, конечно, сильней…

***

Бывают такие люди, которые сразу располагают к себе. На моём пути так было всего пару раз, и последним был Волак, который всё-таки не смог разделить путь на две равные части и принялся тянуть большую часть дороги на себя. Девушка, встреченная мною в условленном кафе, рисковала стать таким третьим представителем.

Она была невысокого роста, коренастая, крепкая, весёлая и шумноватая. Одета по-простому, но вот зато украшения.. чего тут только не было! Перья, чётки, бусины… такое ощущение, что она пыталась стать живым алтарём.

– Я Регина, – представилась она весело. – Я столько слышала про ваше агентство! Вы ведь тогда моей хорошей знакомой помогли. Ну вы помните, да? У неё ещё вся посуда перемещалась по комнате и кастрюля прыгала!

Регина засмеялась.

– Не помню, – честно призналась я, – к тому же, у агентства было несколько… таких как я.

– да это вы были! Она мне рассказывала! – уверяла Регина, явно прослушав половину из мню сказанного. – Я всегда знала, что вокруг нас что-то есть. Я всегда знала! И это… ну это же круто.

– Агентства больше нет, – я вклинилась в её восторг. Он был странным для меня. Нас люди боялись, не платили нам зачастую, но, оказывается, были и те, кто восхищался? Это странно.

– Вы сама по себе? – Регина округлила рот в изумлении. – О! так это круто!

– На словах – да, – она была шумной, но это вопреки здравомыслию меня успокаивало. Регина не вызывала во мне головную боль, хотя и была произведением звуков. Она явно нервничала и хотела показаться в лучшем свете. – На словах – это всё и правда круто, но честно… дела не очень идут. То пусто, то густо.

Густо, конечно, ещё ни разу не было, но ей об этом лучше не знать.

– Так что если вы хотите постоянного заработка, это не ко мне, – честно предупредила я.

– Да вы не думайте, – заверила Регина, – я за опытом! Я хочу быть ну… понимаете, у меня тётка была, она на картах умела читать. Вот что прочтёт, то сбудется. Я также хочу. Но я же не дура, я понимаю, что надо учиться! А у кого учиться? В сети-то все мошенники. А вы вот настоящие. Я ещё когда ваше имя увидела, думала, та вы или нет? Но потом поняла что та.

Она улыбнулась нерешительно. Моё молчание она могла толковать по-разному и явно опасалась самой жуткой трактовки.

– Оплату не обещаю хорошую и постоянную, работа разная – зависит от клиентов. Иногда придётся ездить. К тому же, бывают и сумасшедшие. Не терплю алкоголь и табак, а ещё – когда лезут пока я работаю. Особенно не терплю советы.

Я знала что предлагаю не просто условия, я предлагаю бред. Только безумец мог согласиться.

– Из обязанностей – вести мой блог, – тихо сказала я, – выкладывать туда… ну наши истории. И записывать детали встреч. И ещё – искать клиентов.

На месте Регины я бы встала и ушла… нет, к Волаку я пришла такая же, и осталась, хотя он предложил мне ровно то же самое. Но сейчас я бы ушла. Регина же осталась. Она была молода, шумна и весела. Она верила в меня, в то, что чему-то может научиться и это было хуже всего. Чему она могла научиться, если я сама учусь ещё жизни?

Но она осталась, согласившись на мои условия и я оставила её, согласившись попробовать.

***

Первые два дня были непривычными. Регина скрупулезно заполняла мой блог, рассказывала о мире мёртвых, слушая меня и задавая вопросы. Затем сказала, что ей нужны старые истории раз пока нет новых.

– но они принадлежат агентству, – я впервые растерялась.

– Так его же больше нет? – удивилась она.

Наверное, в этом был смысл и дело пошло. Оказалось, что вспоминать дела мне сложно, я не помнила ничего о живых. Регина вежливо, но неутомимо задавала мне вопросы. Она заставляла меня вспоминать их дома, и оказалось, что я всё путаю. Мне это было неважно. Неважны и имена живых, и обстоятельства их обращения в наше агентство.

Дошло до того, что я уже устыдилась своего равнодушия и решила прекратить это, пересадив Регину за обработку почты и поиск объявлений.

Тут-то она и выкопала снова Аманду, про которую я успела забыть.

Оказалось, что эта женщина на сайте услуг, где я размещалась, оставила отзыв обо мне. И не ругательный, не проклинающий, как я уже опасалась, а вежливое: «профессиональная помощь, рекомендую».

– А это что за дело? – оживилась Регина.

– У неё дочь пропала больше года назад. Поехала в какую-то долину безголовых, где люди уже много лет пропадают, там и осталась. А потом сниться начала матери. Та ко мне.

– А вы? – Регина внимала. – Это же недавно было, да?

– А я по снам не работаю! – огрызнулась я. – Я работаю по призракам! А она мне предложила в ту самую Долину поехать, посмотреть, есть ли там призрак её дочери или нет.

– А вы? – повторила Регина уже благоговейно. – Это же сенсация…

– А я по долинам не шляюсь! – возмутилась я. – Тем более, по тем, где люди пропадают.

– То есть… вы отказали? – удивилась Регина и что-то в её голосе, какая-то почти детская обида, заставила меня взглянуть на неё.

– Конечно. Я не лезу туда, где не могу помочь.

Волак говорил, что у меня обострённое предчувствие из-за моей связи с посмертием. Что ж, наверное он был прав. Регина ушла в тот же день, попрощалась сухо. Она верила наивно в то, что я могу помогать всем и во всём, что мистика, её сила – это ключ вообще ко всему.

Я не удивилась, пожелала ей удачи научиться гаданию и не разочаровываться больше, чем сегодня. Злости не было – девушка просто не повзрослела. Аманда взывала ко мне от отчаяния, а Регина просто искала во мне все ответы, не подозревая, что у меня ответов не больше, чем у кого-либо другого.

Что ж, по крайней мере ко мне пришёл первый помощник! Ушёл, конечно, но всё же начало положено, значит, я могу кого-то себе найти.

Жизнь пошла своим чередом.

***

Смутное беспокойство стало ощутимым через пару дней. Оно было беспричинным и явилось сразу после сна, сорвавшись отчётливой мыслью, которая была похожа на вскрик: «Аманда!»

Я знала что значит это беспокойство. Я понимала, что оно не приходит из ниоткуда. Как знать, может быть Аманда связалась с мошенниками? Может быть сама поехала в Безголовую Долину вслед за своей безголовой дочерью?

Можно было позвонить, но, оказывается, я плохо сохраняю номера людей. Несколько неопознанных номеров – последние звонки из потенциальных клиентов и потенциальных помощников сместили номер Аманды, затеряли его среди таких же неопознанных номеров. Но адрес я помнила. Хотя и не знала, ни зачем я еду, ни что я ей скажу…

Говорить не пришлось. Дверь подалась легко и войдя, я поняла почему.

Сначала я увидела останки её тела. Они ещё не разложились и не напугали своим запахом соседей, но это должно было вскоре произойти. Это было ещё её тело, но оно уже не принадлежало ей, оставшись лежать в серости смерти.

Потом я увидела саму Аманду. Уже ту, какой ей было суждено оставаться в посмертии. Здесь она выглядела лучше, была цела, её глаза не вспучились и рот не кривился.

– А я знала, что вы придёте, – сказала она спокойно. – Вчера было страшно. Я позвала вас. Не знала кого позвать.

У мёртвых иное время. Позвала вчера, а я услышала сегодня, когда зов прошёл через все миры.

– Аманда, зачем же… зачем? – я отступила от её мёртвого тела подальше. – Вы же могли жить!

– Живые боятся, а мёртвым бояться нечего, – ответила она спокойно. – Я пойду сама. Пойду в Долину Безголовых и узнаю что с Суони. Мёртвым не снятся сны, вы знаете? Теперь и мне не снятся. Теперь я могу идти.

Она говорила спокойно, обыденно. Человек сходит с ума незаметно. В отчаянии же безумие ещё менее заметно, а она дошла до крайней точки отчаяния.

– Вы не можете уйти, – сказала я, – ваше тело ещё здесь. Да и мёртвым не место среди живых.

– Кому я там-то помешаю? – поинтересовалась Аманда всё также спокойно, – а уйти к мёртвым я смогу. И я пойду – не переживайте, только сначала узнаю, что с Суони. Только узнаю… вы мне помогли.

Я так не считала. Я вообще потеряла все слова, глядя на двух Аманд, одинаково отчаявшихся, не обретших покой.

– Вы мне помогли, – повторила Аманда, – вы объяснили мне всё и я уже иду. Пожалуйста, сделайте доброе дело, обнаружьте меня, я не хочу видеть, как изо рта у меня полезут мухи.

Я кивнула. А что оставалось?

– Простите, – прошелестела я, – но я правда… это не в моей компетенции.

– Я сама, – успокоила Аманда.

Мой телефон пиликнул. Очень вовремя.

– Ответьте, – разрешила Аманда, – а потом позвоните в полицию, не хочу больше лежать тут. И на себя смотреть не хочу.

– алло? – я смотрела на неё, на мертвую, но имеющую цель, и едва соображала с кем говорю.

– Здравствуйте, – бодрый, но собранный голос был твёрд, – вы Ниса? Я хочу узнать подробности о работе, что вы предлагаете. Сам я некоторое время был связан с работой в этой сфере, и, думаю, мой опыт был бы полезен.

- Извините, я вам перезвоню, – я отключила звонок, не сводя взгляда с полупрозрачной, но узнаваемой Аманды. Кажется, с людьми невозможно работать. Я не объясню им, чужим, что я делаю. Или чего не делаю и чем за это плачу. Лучше всех это знал Волак. Будет ли знать это кто-то ещё?

– В полицию, пожалуйста, – напомнила Аманда.

И я, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота, принялась набирать номер…

(*) (Продолжение мирка следует…

Из цикла «Мёртвые дома» - вселенная отдельных рассказов. Предыдущие рассказы: «Рутина, рутина…» , «Отрешение» , «Тот шкаф», «О холоде», «Тишина», «Та квартира», «Об одной глупости» , «Слово», «Палата 323» , «Встреча» ,«Кто живет в шкафу?», «Темная фигура», «Обещанный привет», «Призрак в темноте», «Пока ты спал», «Оскорбитель, «О новых временах», «Лоскутное одеяло» и «Гостья в доме»)