Мертвячка

Глава 1

Он захлопнул металлическую дверь своей трёхкомнатной квартиры на восьмом этаже. Три верхних пуговицы белой сорочки расстёгнуты. Узел чёрного тонкого галстука стянулся вниз и сбился немного вбок, как раз прикрыл третью пуговицу. Рукав чёрного дорогого пиджака измазан зелёной масляной краской. Светло-русые волосы на голове торчали в разные стороны. Весь вид мужчины говорил, что ему наплевать, как он выглядит. И вообще, ему начхать на свою жизнь. Она для него закончилась. От гнетущей тоски на измождённом сером лице лежала печать неумолимого глубоко траура и безмерного горя.

Дымов прислонился спиной к дерматиновой обивке двери и, закрыв покрасневшие глаза, сполз на паркет, вытянул и широко раздвинул ноги, каблуки туфель уткнулись в стену. Две бутылки водки выпали из левой руки и покатились по паркетному полу. Они могли разбиться. А ему наплевать. Правая рука держала матерчатый розовый свёрток, про который он, казалось, забыл.

Забыл?! А-ха-ха! Нет! Он не забыл! Он не то чтобы его забыть – он его люто ненавидел! Он ненавидел – то, или того, кто в нём находился. Дышал. Жил. Жил! Жи-и-ил!

Дымов отдышался, медленно приоткрыл глаза. Взгляд упёрся на богато отделанный резьбой раздвижной шкаф в пяти метрах от конца прихожей. Зеркала, словно небоскрёбы в его маленьком мирке, занимали всё место от пола до потолка. Красивые зеркала. С красивыми пескоструйными рисунками и портретами. Его и её. Её – это его Алеси. Его любимой ненаглядной жены.

Его лицо на зеркале, немного снизу, улыбалось и смотрело на горделивое снисходительное лицо Леськи. Эта она так придумала. В его ушах звучал её счастливый смех и ласковый голос:

– Ты будешь на меня смотреть снизу вверх как на путеводную звезду. Или нет – как на свою богиню-покровительницу.

Голова Дымова пошатывалась как у пьяного. Его подташнивало. Он вновь прикрыл глаза, сильнее сжал пакет новорождённого, как бы опасаясь, что свёрток от него сбежит. Ускользнёт.

Хитрый – этот пакет. Ох, какой хитрый… И жестокий. Беспощадный ненасытный убийца.

Дымов приоткрыл веки, покосился глазами на розовое одеяльце.

– За что же ты её так, мою Алесю? Ведь она и твоя… мама. Что же ты её не пощадила? Как ты могла разорвать её внутренности? Куда ты дела – её кровь? – последние два слова он прорычал сквозь зубы и, размахнувшись, кинул розовый свёрток перед собой на паркет. Раздался хрип, а дальше его уши погрузились в ад. Пакет всё сильнее с надрывом захлёбывался в собственном горьком плаче, будто младенец понимал возрастающую к нему ненависть и свою невиновность.

– Заткнись! Заткнись!! Заткнись!!! – Дымов сдавил ладонями уши и поднялся на ноги. – Всё, – мотал он головой. – Всё. – Он схватил пакет со стороны, где должны находиться ножки малышки. – Всё! – Он прошёл в спальню к балкону.

На улице сверкнула молния, разрезала небосвод от правого края взора до левого, раскатисто прогремел гром, заставил стёкла затрястись. Дымов положил пакет на диван, снял пиджак и небрежным движением швырнул в сторону. Трясущаяся ладонь подвинула круглый стол, покрытый белой скатертью к открытой двери балкона. Новый раскат грома так ударил, что Дымов вздрогнул и поперхнулся.

– Ад торжествует на небе, – прорычал он. – На небе нету бога! На хер… нет… бога! Нет! Нет! Я говорю, нет!

Странно – младенец замолчал, только испуганные широкие глазки невидяще смотрели перед собой. Дымов развернул одеяльце. Его взгляд застыл, будто завяз в горячем жидком битуме и стал тонуть, накрываясь темнотой. Дымов потёр глаза ладонью, возвращая затуманенное зрение.

Крохотная девочка беспомощно сморщила носик-кнопку, уголки губ обиженно дрожали. Она дёргала ручонками, тельце покрылось девятибалльным валом мурашек. По животику пробежала судорога.

Где-то в глубинах души резанула щемящая жалость, готовая разорвать сердце, которую Дымов мгновенно отбросил, как протухшую осквернённую добродетель. На свою мимолётную слабость он ответил ещё большей жестокостью: из кладовой достал вентилятор, включил на всю мощь и направил на голенького младенца. На свою крошку дочку.

– Подохни, гадина! – Дымов шатаясь вышел в прихожую, сел на пол, сорвал серебристую пробку с бутылки анисовой водки и залпом всё до капли выпил: как вода, алкоголь ни на гран не утешил. Он встал на ноги и во всех комнатах открыл окна, создал жуткий сквозняк. Довольный Дымов сел на прежнее место, в глазах поплыло, тоскливая злоба рвала сердце. Он потянулся за второй бутылкой. Ему самому-то стало холодно. Дымов поёжился и, прислушиваясь, затих.

Девочка не издавала ни звука. За окном громыхали гром и молнии. Хлестал ливень. Вентилятор жужжал над ребёнком смертоносным роем. Молочный тюль из-за штормового сквозняка реял флагом.

«Может, всё? Замёрзла? Нет, младенцы живучие». – Дымов заплакал. – Прости меня, Алеся. Прости, если сможешь. Но, я не смог бы жить с этим ребёнком, сгубившего тебя. Лишившего меня твоей любви, твоей улыбки, твоей ласки, твоего тепла. Твоей… – Он со злостью сжал зубы до боли в челюстях, скрутил с новой бутылки пробку, швырнул в стену, набрал водку в надутые щёки и еле проглотил. Час он молча сидел, уставившись в одну точку без мыслей, дрожал всем телом от холода и нервного перенапряжения, дезорганизации настоящего и будущего. А будущего – нет. Он хохотнул. В зале несколько раз звонил телефон. Наверное, родная сестра Таис тревожится. Обещал ведь позвонить. Зачем? Жизнь его, как и младенца, на последнем издыхании. Дымов взял из шкафа ватное одеяло, накрылся с головой и на полу прихожей заснул.

Проснулся он от нервного импульса в своей черепной коробке.

– Бо, как мне плохо. Где ты, бо-о? – Дымов кидал голову из стороны в сторону. – Плохо мне. Не хочу. Не хочу жить. Ну, что она там, скопытилась? – Он, шлёпая носками по полу, – когда скинул туфли не помнил, – подошёл к малышке. По её посиневшим губкам и неподвижному тельцу Дымов определил, что девочка мертва. Маленькая его дочка – мертва. Лучше бы и не рождалась. Он убил её. Вот и славно. Вот и всё. Нет больше семьи. Дымовы-Соломенцевы здесь больше не живут. Соломенцевых вообще больше нет в живых! Нееетууу! Ха-ха-ха… Ха.

Дымов завернул тельце обратно в розовое одеяльце, спустился на лифте в подземную автостоянку: тихо урчала вентиляция, в два ряда пестрели различные иномарки, в дальнем конце слабо мяукал кот. Синий полумрак отражал потолочные фонари. Ни души. Дымов быстро прошёл к своему «фольксвагену», открыл багажник.

По глазам ударила размашистая надпись фломастером на картонном листе: «Я ЛЮБЛЮ НАШУ ДОЧЬ!»

Дымов исказил губы в немом плаче, из горла сорвался сдавленный всхлип, липкая слюна брызнула сквозь сжатые зубы и улеглась на подбородке. Это он писал перед окнами роддома и показывал жене за двое суток до родов. Он ещё раз всхлипнул и прошептал:

– Моя Алеська. – Он расширил глаза в пылающей ненависти и сдавил крохотное горло дочки – девочка не пискнула. Швырнул матерчатый свёрток и, что-то вспомнив, ударил багажником и ринулся к себе в квартиру.

Бегом Дымов поднялся на этаж. В зале, яростно скидывая с полок все предметы на пол, он наконец нашёл литровую банку спирта, на котором настаивал целебные травы, в основном адаптогены: женьшень, родиолу розовую, лимонник, элеутерококк и другие. Но он не просто настаивал – он выделял формулы, добавлял другие лекарственные травы, смешивал, исследовал и создавал лекарство от рака. Дымов – не только химик и биолог, но и парапсихолог. Ещё в конце девяностых они научились вылечивать восемьдесят процентов онкологических опухолей без повторных последствий. Лекарство, которое стоило копейки, за рубежом другие продавали за миллионы. Они бились не за деньги – они бились за народ.

Их было шесть учёных. Они мечтали сделать вакцину для своей нации и им почти удалось. Они выпустили журнал – и это была их роковая ошибка, – держали пока в секрете свои достижения, но описывали некоторые идеи и нюансы. Но уже после пятого выпуска им запретили их деятельность. И в течение месяца пятеро из них были беспардонно, нагло, зверски убиты среди белого дня почти на глазах у людей. Дымов – шестой, и он удачно скрылся. Он поднял банку со спиртом перед глазами, тяжело вздохнул и прошептал:

– Но, кажется – неудачно. – Спирт из банки обжёг губы, гортань, огнём промчался по пищеводу и заполнил желудок, впитался в кровь и начал свою разрушительную деятельность – в человеке убивать человека. Дымов занюхал рукавом, едва не блеванул, несколько раз икнул и истерично рассмеялся. – Дебил! – заорал он. – Если хочешь ссать мозгами – выпей сто грамм водки! О-ха-ха, ха! Если хочешь быть дебилом – выпей водки, дебил! Выпей водки – и поссы мозгами! – Дымов поперхнулся слюнями и закашлялся. Он вспомнил зачем вернулся, уже плохо соображал, на автомате, сшибая углы, из кладовой достал штыковую лопату, которую купил месяц назад и собирался следующим летом на даче сажать картошку для подопытных свиней играющих роль в изобретении волшебной мази от ожогов – не оставляющую даже рубцов.

– Новенькая. Канолевая. Мушка мушку не долбала. – Дымов выжал из глаз слезу. Ему было жаль лопату. То-то он ей не смог воспользоваться. То-то он не смог пожить. То-то… Его ждал ненавистный розовый свёрток в багажнике собственного автомобиля в подземном паркинге.

Озираясь и пригибаясь, Дымов перебежал площадку подземной парковки. Возле его автомобиля со стены болтался отрезанный кабель над разлитой тёмной жидкостью, сине-зелёные искры с металлического конца разбегались как мельчайшие роботы-паучки. И когда Дымов осторожно подошёл к кромке медленно ползущей лужи – искры-паучки ринулись мощным потоком к его до блеска начищенным туфлям. Дымов отшатнулся и быстро отступил, удивлённые глаза широко раскрывались, искрящийся блеск отражался в напуганных зрачках. Искры подпрыгивали и обгоняли друг друга, синие обращались в зелёные, а те в ярко-красные и вспыхивали микроскопическими вулканами, охватили тонкой полоской всю кромку лужи.

– Невероятно, – прошептал Дымов, застыл глазами в наблюдении непонятного явления. – Десять минут назад этого не было, – шептал он, нервно сглатывая слюну.

– Ха-ха, – на всю парку дважды медленно и тихо усмехнулся невероятно низкий приглушённый грубый смешок и ещё трижды повторил:

– М-х, М-х, Ха.

Дымов не знал, куда кинуть взгляд: искры завораживали и невозможно оторваться, а от этой презрительной усмешки, которая, казалось, поглотила весь мир, – волосы на голове поднялись, по спине пробежали волны бугорков, горячие капли пота покрыли тело. Живот скрутило, и Дымов почувствовал, что ему срочно нужно в туалет. Лопата выпала из ладони и взорвала тишину, звук металла о бетон эхом промчался под невысоким сводом потолка.

Искры собрались в пяти точках возвышающимися энергическими столбцами, замерли и, раздваиваясь, поползли лучами к центру лужи. Дымов приоткрыл рот и согнулся, чтобы лучше рассмотреть и постигнуть, что происходит. И он, кажется, уже понял, но ещё не хотел верить и медлил. Дымов с каждым сантиметром движения электрических «паучков», стремящихся к смыканию в других точках, всё больше выпячивал из орбит глаза. Его ноздри расширились и уловили запах бензина. Он еле оторвал взгляд от явления, чтобы окинуть взором всю лужу. До соединения струящихся потоков оставались миллиметры, чтобы замкнуться и вырисовать полную пентаграмму – перевёрнутую звезду. Возле бетонного столба приютились две металлические бочки, взрывоопасные испарения из небольших отверстий колыхались прозрачным маревом.

Дымов так широко раскрыл рот, что челюсти готовы разорваться под ушами. Он пыжился вскрикнуть и сдвинуться с места, но тяжёлый воздух, физически ощутимый, пригвоздил его к бетонной площадке.

Это же бензин, прошептала мысль в его голове. Беги. Беги!

– Нет! – наконец Дымов выдавил крик. Он сорвался с места, туфля скользнула об бетонный пол, тело занесло, Дымов плечом врезался в задний бампер, разбил висок о фару, едва не потеряв сознание, упал на четвереньки. Дрожащая ладонь нашла черенок лопаты. Дымов вскочил на ноги, пошатывающийся, подбежал к передней двери «фольксвагена», руки помчались рыскать по карманам: ключей от автомобиля не нашлось. Дымов ударил несколько раз лопатой по стеклу, просунул ладонь в образовавшуюся брешь, пальцы нащупали скользкую ручку и дёрнули.

– Куда спешишь? – прошептал голос в голове. – Ты ведь желаешь умереть. Ты достоин смерти.

Я ещё не надумал, ответил мысленно Дымов. Он упал на кожаное сиденье, швырнул лопату за спину и полез в бардачок за ключами.

– Ну, где, где они! – Дымов выскреб всё содержимое на резиновый коврик перед сиденьем, пальцем стал перебирать вещи: губная гармошка с надписью «Русь», выкидной нож, подаренный Алесей, кубик Рубика, небольшая матрёшка с лицом Сталина, кучка смятого бумажного хлама… – Нет ключей, – прошептал он. Неимоверная усталость окутала всё тело, заставила замереть, осовелые глаза, через стекло воззрившиеся в синюю темноту, медленно моргнули, жизни сердца не было слышно, казалось, биологический мотор остановился, душа на последнем издыхании просила умереть. Дымов смирился.

– Всё, – прошептал он. – Это… всё. – Усталые глаза поднялись на зеркало заднего обзора: кровь с виска и рассечённой брови заливала всю правую часть лица, густые тёмно-красные капли срывались со скулы на воротник пиджака.

Ладонь безвольно упала с кожаного руля на приборную панель, пальцы непроизвольно нащупали ключ в замке зажигания. Дымов опустил глаза и хохотнул.

– Мне ещё нужно пожить? – спросил он истеричным глупым голоском. – А зачем мне нужно пожить? А?.. – Дымов повернул лицо к «невидимке» на сиденье справа. – Приятель… – прошептал он и наклонился. – Ты, ненароком, не в курсе, для чего мне… пожить? Учёным не положено долго разживаться…

Он горьким, очень горьким взглядом посмотрел перед собой, не спеша, повернул ключ и завёл двигатель. Пребывая в забытьи и отрешённости, Дымов подумал, что, наверное, семья – это самое огромное счастье на этой земле. Да, несомненно, любить папу и маму, своих пращуров, своих детей и внуков – это счастье.

– И мою Алесю, – прошептал он, надавил педаль газа, выезжая задним бампером, вырулил автомобиль из ряда, и медленно покатил «фольксваген» к светлому прямоугольному проёму. За спиной взорвалось. Ненасытный огонь, догоняя, поглотил автомобиль, скользнул горячим дыханием по металлу и стёклам и нехотя, слишком нехотя – отпустил.

«Фольксваген» тихо подкатил к бетонному забору кладбища, шуршание шин по сырому асфальту прекратилось, матовые столбики света от фар погасли. В разбитое окно веяло холодом, пахло сырым асфальтом. На другой стороне улицы фонарные столбы освещали пустую дорогу, стеклянная автобусная остановка, обвешанная рекламными плакатами с крупными лицами, затаила одинокую грусть, приглашала заплутавших путников к себе на лавочку.

Дымов откинул затылок на мягкий подголовник и прикрыл глаза. В мыслях плавала ничтожная серая пустота. Очень хотелось спать: наверное, стоит заснуть навечно. Да, вот так неожиданно оно подобралось. Спеши жить, и если не сотворишь сейчас, то может оказаться, что больше времени у судьбы для тебя не найдётся. Как однажды кто-то сказал: нужно спешить, но никогда не спешите, ибо слишком спешащие всегда попадают в ад, а не спешащие совсем пропадают в никчёмном забвении. Слеза выкатилась из-под сомкнутых ресниц и растворилась в подсохшей крови на щеке.

Дымов собрался с силами, обернулся и достал с заднего сиденья лопату, выключил в салоне свет. Трусливо озираясь, – он не боялся зла, он боялся осуждения, – Дымов подошёл к багажнику и достал розовый свёрток, к горлу подступила тошнота. Он прислонил ухо к атласной материи: бьётся ли сердечко младенца? Наверное, там один лишь мёртвый холод. Дымову хотелось поскорее отделаться от непосильной ноши, хотелось всё бросить и убежать, поскорее напиться и вернуться к Алесе в пьяных грёзах. То количество спирта, которое он до этого принял, выветрилось в подземной парковке.

В трёх метрах от дороги зелёный пластиковый бак для отходов прислонился к стене, из-под приоткрытой крышки торчали несколько букетов засохших цветов, чёрная лента свисала со старого венка. Дымов еле преодолел желание выбросить свою крошечную мёртвую дочь в помойный ящик.

– Нет, – покачал он головой, – нужно похоронить. А то моя Алеся меня не простит. – Дымов хохотнул и одарил ночное небо глуповатой улыбкой. – Ты там? – прошептал он быстро плывущим тучам, прикрывающим полную луну чёрными тенями. – Я знаю, – шептал он, – ты там, моя Алеся. Ты смотришь на меня и ненавидишь за дочь… Но я всё равно тебя безмерно люблю.

Дымов перекинул свёрток через забор, метнул лопату и перелез сам. Быстро огляделся, глаза старались извлечь из темноты живой, подвижный силуэт, но, кроме мраморных памятников, высоких надгробных плит и каменных крестов, лишь слабый ветер покачивал густые ветви влажных кустов и царила молчаливая скорбь: тишина, как родная мать обнимала всепоглощающим спокойствием, прижимала палец к губам, запрещала нарушать покой своих погребённых детей.

Дымов заплакал. Ему казалось, что невидимые призраки за ним наблюдают. И, если он хоть на шаг сдвинется, чтобы безызвестно предать земле младенца, привидения всего кладбища набросятся на него и разорвут за содеянное изуверство.

Пусть. Это было бы и лучше. Лишь бы не прожигали невидимыми осуждающими и презирающими взглядами, не плевали в спину, не наносили увечья неощутимыми ударами. И всё-таки Дымов не решился углубляться. Он осветил зажигалкой место, потыкал остриём лопаты землю, определяя мягкая ли: желательно закопать поглубже, но и не нарваться на случайного заблудившегося свидетеля. А посему действовать нужно очень быстро, на сколько хватит сил, терпения и благосклонности кладбищенской земли.

Дымов протиснулся между забором и кустами, пробивавшееся сияние от дальних уличных фонарей высветило ему полянку с мусором: всё те же посохшие букеты, очень старые, выцветшие и поблёкшие на солнце и ветрах, венки, прошлогодняя листва, кучи коричневых еловых иголок, пакеты от соков и стеклянные бутылки. Сверху этого «богатства» валялась фуфайка, видно, кто-то в тёплую погоду сюда приходит ночевать. Самый раз закопать здесь, под мусором. Пока случайно нарвутся, могут пройти годы, тельце истлеет до неузнаваемости. Смущала фуфайка, но вряд ли сюда приходят спать нормальные люди, которые могут заметить что-то подозрительное, лишь бомжи. Земля быстро утрамбуется, осядет, выровняется, и, скорее всего, не обнаружат никогда.

Он не верил в бога, но задрал голову и перекрестился, поплевал на ладони и начал усердно лопатой отгребать мусор. Через полчаса истовой молчаливой копки блестящие потные локоны на голове скрутились барашками, хлопковую футболку пришлось дважды выжимать, от тела исходил кисловатый едкий запах с примесью дорого одеколона. Грязь на лице смешалась с засохшей кровью, паутиной, сухими еловыми иголками, мелкими листочками, ядовитыми грибными спорами. Дымов спиной чувствовал, что из темноты на него таращатся чьи-то мёртвые любопытные глаза. Несколько раз вокруг него в разных местах трещала веточка, шуршала листва, словно кто-то сбрасывал капли с сырых кустов, и один раз тихо вздохнули, но так жалостливо и прискорбно, что тело Дымова пронзили полчища мурашек.

– Нет, нет, – твердил он, не отрываясь от работы. – Это всё чудится, это всё чудится, это чудится… Чудится…

Изо рта шёл пар. Тропинка с обеих сторон покрылась инеем, клубы белёсого тумана стелились по земле, медленно подползали к новой могилке, сгущались, окружали, холодили.

Дымов устал, физически выжат, тело пошатывало. Он сплюнул, локтем вытер лоб и тяжело вздохнул. Луна перестала подсвечивать, прикрылась густыми тучами.

– Вот этого не хватало. – Он отступился в яму и чуть не сломал ногу, вскрикнул от боли и потёр ладонью щиколотку. Сырая земля налепилась на туфли, будто не обувь, а гири сжимали ступни. – Когда оно выкопается? Конца-краю не видно. Ещё этот чёртов ночной небесный глаз… вздумал издеваться. И пить как хочется! – Дымов дыхнул широко открытым ртом на замёрзшие ладони, кончиками пальцев погладил кровавые мозоли. Распаренное тело начало быстро остывать. – Холод, зараза, не вовремя. Какой мерзкий холодный холод… Всё, больше не могу. Будь что будет. Пора схоронить.

Он подошёл к розовому – уже сильно грязному – конверту новорождённого и опустился на колени, печальные скорбящие глаза замерли на когда-то беленьком атласном банте. «Алеся двадцать лет не могла забеременеть. И вот она забеременела. И вот она родила. И вот он этот долгожданный ребёнок». Дымов приподнялся на ступню и швырнул свёрток в могилку.

– Пусть он будет – проклят.

Дымов взялся за черенок лопаты и собрался прикидывать землёй, но подумав, содрогнулся: что если девочка жива и вернётся домой? Где-то он такое видел, кажется. Он наклонился к грязному розовому свёртку, сдёрнул резинку, сжимающую одеяльце, где голова и лицо, и поднял матерчатый уголок. Пристально всмотрелся. Личико крохотной девочки ровненькое, чистенькое, нежное: живое!

– Дьявол! – вскрикнул Дымов. – Она же была мертва! Она же умерла! – Он просунул конец указательного пальца между крошечных губок: ротик изнутри ледяной. – Нет. Она мертва. Мертва. Она мертва… – затараторил он, попробовал нащупать пульс на хрупкой шейке. – Не прощупывается. Но всё равно… – Он вытянулся во весь рост, размахнулся и ударил плашмя лопатой по крошечному личику. За спиной всхлипнули. Дымов резко обернулся, но никого не увидел. Естественно, никого не может быть, со злобой подумал он. Он размахнулся и ещё ударил. За спиной вскрикнул стонущий женский голос. Дымов выронил лопату и повернулся к темноте, хоронившей могильные кресты, обескураженно расставил руки и всмотрелся до боли в глазных яблоках.

– Это же… Это… Алеся?.. – Он обошёл только что выкопанную яму, загребая по траве налипшей землёй к ногам, прошёл несколько метров и напоролся на густую зелёную стену. Он долго внимательно всматривался поверх листвы, но, кроме непроглядной темени, иногда впускающей блёклый лучик со стороны забора и улиц, ничего не увидел.

– А я надеялся, что мне ничего не казалось, – прошептал он и повернулся, и тут же рухнул на колени, воздев руки. – Прости меня, – безмолвно произнёс он одними губами. Перед ним возносился лик жены. Слёзы ползли по её щекам. Неимоверная печаль застыла в укоризненном взоре, казалось, она сейчас ещё раз умрёт от, сотворившего им, горя. Дымов упал на карачки и, поднимая поочерёдно ладони в молении, пополз за отодвигающимся ликом любимой Алеси. Он заклинал простить его, не уходить, остаться. Он обещал лечь с ней в могилу, и они положат рядом с собой их крошечку дочку. Он слышал вопли безумия, и рыдания, и плачи, и стенания, и горькие песнопения хора Святых матерей. Дымов часто их слышал. Они все – их слышали.

Он полз и полз, темнота в глазах мерцала и ослепляла, тьма окутывала разум, шептала, мерзко смеялась, хихикала, реготала, ушные перепонки разрывались под истошными женскими рёвами. Великая бесконечность мрака простёрлась пред ним. Дымов упёрся лбом о бетонный забор. Он хохотнул и поцеловал грязь на серой армированной стене, долго её слизывал, пока кровь с нижней губы густым потоком не поползла по подбородку. Он не помнил, как перелез на улицу и подошёл к своему автомобилю, не помнил, как достал из багажника двустволку, не помнил, как вернулся к крошечной могиле дочки.

– Простите меня, мои… – попробовал вымолвить Дымов, икнул и замолчал. Приклад ружья немного утопился в сырую землю. С неба сорвалась капля, потом ещё одна, и ещё… Лёгкие хлопки посыпались по листве, воздух наполнился запахом озона. Дымов старался рассмотреть свою мёртвую дочку, но почему-то ничего не видел. Он и не мог видеть, его глаза бледно-алой жижей вытекали по щекам. Большой палец правой руки нащупал спусковой крючок. Другая рука дрожащей ладонью нащупала курки, проверила – взведены ли. Дымов вытянул шею, приподнял лицо и надвинул подбородок на стволы.

И он увидел видение как где-то, наверное, в следующей жизни – или, быть может, в прошлой? – он шёл с Алесей по залитому солнцем миру, счастье витало над головами золотым нимбом, а между ними, весело смеясь, вела их за руки маленькая девочка – их дочка.

Дымов мечтательно улыбнулся.

– Мы снова будем вместе, моя Алеся, – прошептали губы. – Я иду к тебе…

Грохнул выстрел.

Тело Дымова стремительно попятилось, напоролось спиной на старый, невесть откуда взявшийся, обугленный фонарный столб и осело. Затрещало электричество. Ламповый свет, будто репетируя, трижды коротко моргнул, тускло замер, погас, и через несколько секунд сверху из колоколообразного ржавого фонаря рассеивающийся поток высветил перед собой картину: Дымов сидел на земле прислонённый к столбу, подбородок опал на грудь, верх черепной коробки, словно крышка вскрытой консервной банки, застыл вертикально, держась на затылке, из ноздрей и приоткрытого рта выходил дымок. Кто-то невидимый наверху, насмехаясь, задержал выбитые мозги и плюхнул между туфель широко расставленных ног.

Свет от лампы вновь заморгал, затрещало, и фонарный горелый столб вместе с Дымовым погрузился во мрак.

Крошечная мёртвая девочка в новоиспечённой могиле открыла глаза, губы искривились в гримасе плача, лунный свет пробился сквозь расступившиеся на мгновение тучи и серебристым пятаком высветил полянку со свежевскопанной могильной землёй. Тень высокого человека тихо надвинулась, нависла над ямой и протянула руку.

Невероятной силы ливень накрыл землю.