Мёртвая птица

Глава 1

«Prophet!» said I, «thing of evil! — prophet still,

if bird or devil! -

Whether Tempter sent, or whether tempest tossed thee

here ashore

Desolate yet all undaunted, on this desert land

enchanted -

On this home by Horror haunted — tell me truly, I

implore -

Is there — is there balm in Gilead? — tell me -

tell me, I implore!»

Quoth the Raven «Nevermore.»

(Эдгар По)

29 ноября.

Я заметил её совершенно случайно.

Птица лежала за оградой перрона, между мокрых стволов берёз. Она была крупной, гораздо крупнее вороны, светло-бежевое оперенье ещё не успело намокнуть. Видимо птица погибла совсем недавно — на груди можно было отчётливо разглядеть пятнышко, ещё не успевшей свернуться, алой крови.

«К вечеру всё равно кошки съедят», — подумал я.

-Ты что там увидел? — спросил подошедший Эдик.

-Птицу.

-Где?

Я показал.

-На кукушку похожа, — подумав, заявил друг.

-Вот совсем нет. Кукушек я знаю.

-Ну, раз ни кукушка, — то и хрен с ней, — Эдик пожал плечами. — А тебе, что, вдруг птичку стало жалко, да?

-Иди на хрен.

-Вот раньше бы её пионеры подобрали, — продолжил рассуждать он. — И закопали под кустом. Под тожественный бой барабанов.

-Сейчас пионеров нет, — сказал я.

-Слушай, а ты был пионером? — спросил друг.

-Ну, был. Только давно и недолго. А что?

-Но, всё-таки был! — Эдик усмехнулся — Так и вспомни прошлое. Забей на электричку и иди похорони птичку.

-Лучше ты иди. Сказать куда?

-Знаю! На хрен? — друг не обиделся — И пойду. А точнее — поеду. И не на хрен — а в Москву. И ты поедешь со мной.

-Почему это? — не понял я.

-Потому что электричка приедет — Эдик посмотрел на часы — примерно через пару минут.

Действительно, в дальнем конце перрона показался состав. Я бросил последний взгляд на птицу и пошел прочь.

Вечером птица лежала на том же месте. Она совершенно не изменилась — даже оперенье, казалось, совсем не намокло. Только несколько тёмных листьев налипли на крылья.

Даже пятнышко крови на груди, казалось, не свернулось.

В этот раз я задержался у ограды подольше. Не из-за птицы, если быть честным — просто

ужасно не хотелось тащиться через подземный переход до автобусной остановки. Сыро и скользко!..

«Завтра днём, если кошки так и не стащат, приеду и листьями забросаю», — подумал я.

И направился к переходу.

Не знаю, какой идиот решил вымостить, ступени гладким камнем. После любого дождя, они стали ужасно скользкими и люди ели ползли по ним вниз, цепляясь за перила.

Стал осторожно спускаться.

Впереди меня, экстремальный спуск, героически преодолевала пара пенсионеров.

-Когда уже нормальную лестницу сделают! — возмущался старик, скользя на ступеньках. — Разворовали всё. Вот раньше...

-Раньше вообще перехода не было — напомнила ему супруга — Приходилось через переезд, пешочком, по тропиночке.

-Тропинку хотя бы посыпали — не сдался старик — А тут что?! Куда дворники смотрят?!

«Да никуда они не смотрят», — мрачно подумал я — «И не будут они ничего делать, пока здесь кто-нибудь себе шею не свернёт. Да и то — не факт».

Наверное, не стоило так думать.

Нога, ещё секунду назад, более-менее твёрдо стоящая на ступеньке, поехала куда-то в бок. Я попытался схватиться за перила, но скользкое железо предательски вывернулось из пальцев.

Потом ступеньки шарахнулись из-под ног и я полетел вниз...

30 ноября

В последний день ноября осень решила встретить во всей своей, увядшей, красе, как, престарелая кокетка — свой последний приём. Она затянула небо ватными покрывалами тёмно-серых туч, которые извлекла из самого дальнего небесного чулана. Казалось, достаточно неосторожного усилия и они вывернутся и осыпят землю пылью-снегом. Но верный страж-ветер носился внизу, не давая потревожить давящий покой небес и пропуская к земле только привычно-надоедливый дождь, — старого товарища-собутыльника, со множеством сырых лиц-капель.

Я отвернулся от окна и поковылял в комнату. Ноги отзывались тупой и назойливой болью, которую почти не смогла притупить даже двойная доза обезболивающих. Чёрт, когда же закончится эта проклятая осень, с её калечащей людей, слякотью! Вчера, слава Богу, обошлось без переломов. Скатившись по бетонной лестнице, я умудрился отделаться только вывихом да несколькими ушибами. Спасибо Эдику — отвёз домой, помог забраться по лестнице на пятый этаж и загрузил таблетками пополам с алкоголем. Утром он тоже заскочил, занёс ещё продуктов и лекарств.

День тянулся мимо, серой и сырой резиной. Морщась от боли, я слонялся по квартире, не зная чем себя занять. Компьютер был отправлен в починку ещё неделю назад и, обещал вернуться только ближе к выходным. Телевизор забрала ещё Нора, а я, до сегодняшнего дня, совершенно не желал вновь приобретать этот «гипноящик». Даже книг почти не было — практически вся библиотека осталась на жестком диске компа. Только в кладовке, обнаружилось несколько изданий ещё советского времени — наследие бывших хозяев квартиры.

От безысходности я взял пару книг, пролистал и с досадой отбросил в угол. Даже не классика, а какие-то безымянные советские авторы, слогом-то почти не владеющие. Таких читать можно, только, разве что после года книжного голода в камере-одиночке!

Я взял мобильник и позвонил Эдику. Однако друг был недоступен. Тогда я набрал ему сообщение:

«Когда вечером ко мне пойдёшь, привези парочку книг. С тоски дохну».

Отправил. Подождал ответ, но Эдик видимо был занят.

Пытаясь хотя бы чем-то себя занять, я выполз на балкон и стал разбирать картонные ящики со старым барахлом. Они осталось ещё от старых хозяев квартиры, но времени выкинуть никак не находилось.

В ящиках обнаружились старые газеты, какие-то документы, инструкция к немецкой соковыжималке и даже старый американский порножурнал, годов ещё восьмидесятых. Стал пролистывать и обнаружил в середине несколько сложенных пополам листочков с отпечатанными на машинке стихами Бродского.

Да, оригинальное место для хранения самиздата...

Скоро, впрочем, разбирать тоже наскучило. Я, почти не просматривая, стал совать хлам в мусорный мешок. Когда смогу нормально ходить — выброшу на свалку.

Неожиданно внимание привлекла потёртая школьная тетрадь, в двенадцать листов, на обложке которой кто-то вывел крупным почерком, с ошибками.

«Анкета без секрета. Бам — Бум — Бом — открой альбум!!!»

«Ну вот, ещё один привет из прошлого» — подумал я — «Первая советская социальная сеть. Помню, в детстве всё хотел завести такую...»

Пролистал тетрадку. Почти все листы были заполнены, только последние два остались почему-то пустыми.

«Ответить что ли?» — пришла неожиданная неловкая мысль.

На улице уже начинало, по-осеннему стремительно, темнеть. По тому я вернулся в квартиру. Включил свет, вооружился ручкой и принялся читать вопросы.

Фамилия Имя Отчиство? — Александр Владимирович Зельдин, — написал я. Нет, как-то слишком официально, что ли...

Вес? — 81 килограмм

Рост? — 193 сантиметра.

Как завут родителей? — так, на этот вопрос я, пожалуй, отвечать не буду — подумал я — Как и на следующий — Как завут братьев и систёр? — Не хочется вспоминать всё это...

Впрочем, воспоминания всё равно пришли.

Вспомнилось чувство облегчения, когда я, наконец, убрался из нашего убогого городка в Сибири, из «родительского дома», в котором на меня только и делали, что орали, ставя в пример сводных братьев....

Вспомнилось, что я тогда почти ненавидел свою семейку.

Чтобы уйти от памяти, я стал дальше отвечать на вопросы.

Хрен с ней, с официальностью! Свободу мрачной иронии!!!

Какой класс учёбы? — никакой. Школу давно уже окончил.

Есть ли домашние жывотные? — Есть. Скелеты памяти в шкафу черепушки!

Есть ли игравая приставка?— Тоже есть. Нервы окружающих! А особенно нервы у шефа на работе. Уже два месяца на них играю, но пока не могу ни сохраниться, ни получить «Game Over», с последующим увольнением.

Есть ли любовь?

Я мгновенно вспомнил о Норе и на душе стало окончательно пакостно.

Вот всем нормальные девушки попадаются, а мне моральные уродки. И ведь любил же её, а она гуляла направо и налево. А когда набрался духу и послал её, — ещё и виноватым остался. А теперь ещё и привычку звонить по вечерам взяла, как будто ничего и не было.

Отвечать дальше расхотелось совершено. Я просто пробежал по оставшимся вопросам глазами. Задержался на последнем:

Чего хочишь достичь в жизни?

Этот вопрос явно был подсказан кем-то из взрослых. Ну-ка посмотрим, что написал сам хозяин анкеты.

Раскрыл первые листы и прочитал размашистый детский почерк.

-Законьчить школу. Паступить в институт. Устроится на работу.

Похоже, ответы тоже взрослые подсказали.

Я закрыл тетрадку.

Вот интересно, а чего ты добился на самом деле, хозяин этой анкеты? Всё то, что написал, или как? Где теперь узнаешь?«

«А чего ты сам хотел добиться?» — сразу же спросил внутренний голосок. — «А, точнее, — чего ты сейчас хочешь добиться? И чего ты уже добился, а?..»

В ответ опять пришли воспоминания.

О том, как хорошо мне было работать в той библиотеке и как пришлось уйти оттуда на другую, ненавистную, но «щедро оплачиваемую» работу, чтобы иметь деньги для жизни с Норой...

О том, как три раза подавал документы на журфак и все три раз не прошел вступительные...

О том, как уходила Нора...

И ещё много чего пришло!..

«Ну что — разобрался?» — снова гадина-голосок! — «Чего хочешь добиться?»

«Я не знаю, чего хочу!»

«Вот то-то и оно. Ты просто неудачник, который не добился ничего, а то чего добился — растерял! Одинокий неудачник в тупике жизни, который, даже если сдохнет, ни одна сволочь не расстроится — кроме Эдика, разве что».

-Хватит уже!!! — заорал я в ответ памяти — Да я неудачник — это правда! Ну и что из этой правды! А ещё я шизофреник, потому, что начал разговаривать вслух сам с собой!!!

Внутренний голос заткнулся. А я, с раздражением забросил анкету в дальний угол, морщась, поднялся с дивана.

Напиться что ли?

Я побрёл на кухню и раскрыл шкафчик, где обычно хранились бутылки. Однако чёртов «закон Мёрфи», как всегда сработал безотказно — спиртное почти закончилось. Только в самом углу стояла полупустая бутылка старого вермута — видимо вчера Эдик не решился влить в меня её содержимое.

Я достал бутылку, повертел в руках. Потом вынул пробку и хлебнул...

«Гадость»!

Бутылка вернулась на место. Нет, я ещё не такой алкоголик, чтобы в одиночку напиваться подобной дрянью. Мелькнула даже мысль, торжественно вылить содержимое бутылки в раковину, однако тут из зала раздался какой-то шум.

Проковылял обратно в зал, но здесь все было как обычно. Может соседи опять...

В окно постучали.

Я вздрогнул. За окном была дождливая осенняя темнота. Это что ещё за глюки!?

«Может ветка?» — мелькнуло в голове. — «Или это дождь такой. Пятый этаж ведь».

Но едва я отвернулся к креслу, как стук по стеклу раздался вновь. Резко развернулся обратно, однако за стеклом всё также никого не было. Нет, это уже не глюки!

«Теперь ещё выяснится, что у меня барабашка завёлся. Без штанов и кавказской национальности!», — вспомнился старинный монолог какого-то юмориста.

Я решительно проковылял к окну и распахнул створки. В комнату мгновенно ворвался сырой запах ноябрьского вечера, принеся с собой звуки шороха ветра среди веток и далёких гудков машин. Но вслед за запахом врываться никто не спешил.

Действительно полтергейст что ли?!

«Ведьма или ангел, Птица или зверь, Вернись, я оставлю Открытым окно, И незапертой дверь», — песня «Наутилуса» из некстати ожившего мобильника заставила меня подскочить, — и тут же скривиться от боли в ногах.

Пока добрёл до аппарата — звонок, конечно, прекратился.

Я хотел перезвонить Эдику, но пока возился с разблокировкой экрана, тот уже успел прислать сообщение.

«Книги возьму. Но заскочу поздно. Спать не будешь?»

С секунду подумав, я набрал ответ — «Не буду. И купи чё-нить крепкое».

Сообщение улетело прочь. Я бросил аппарат на диван и вновь обернулся к окну...

...На подоконнике сидела большая пёстрая птица. Мокрое оперение, пятнышко почти не запёкшейся крови на груди — я узнал её почти сразу.

Та самая птица, которая вчера лежала около станции!

...Я шарахнулся назад, споткнулся и едва не полетел на пол. По спине ринулись ледяные мурашки, а в голове зашумело.

Птица не двигалась. Только внимательно смотрела на меня тёмными глазами. От её взгляда, в голову лезли слова полузабытых молитв, пополам с ненормативной лексикой.

«Может глюк?!» — возникла спасительная мысль — «Или я задремал!».

Я развернулся, с силой шарахнул кулаком по углу шкафа и вскрикнул от боли. Слишком больно для сна.

А птица не думала исчезать.

-Т-тебе что нужно?! — запинаясь, спросил я. — Что ты от меня хочешь?

Птица молчала.

-Ты же мёртвая? Как ты можешь здесь быть?

«А может и ты тоже мёртв. Свернул шею в подземном переходе. А птица прилетела помочь тебе это осознать», — вылезла непонятно откуда мысль.

Птица молчала. Только смотрела на меня внимательно.

-Я умер? — ещё раз спросил я птицу.

Она наклонила голову и посмотрела на меня, как на идиота.

Под боком опять запел «Наутилус». Я взял телефон и прочитал текст.

«Хорошо. Крепкого куплю» — ответ от Эдика.

Призракам, ответные сообщения обычно не приходят. Значит, я жив!

-А может быть, ты всё-таки живая? — спросил я птицу.

Она промолчала.

Тогда я шагнул к подоконнику, протянул руку и хотел было дотронуться до её, ещё не высохшего оперения. Но едва коснулся перьев, птица вдруг резко закричала и захлопала крыльями. Крик, похожий на резкий скрип старых, давно не смазанных петель, резанул по ушам.

Я отдёрнул руку. А птица вспорхнула с подоконника и перелетела на стеллаж с книгами. Опустилась на самую верхушку, при этом сбросив на пол стопку старых тетрадей. Опять резко крикнула.

-Ах ты!.. — я выругался — Тоже мне птица-зомби-недотрога!

Я нагнулся и принялся собирать, сброшенные птицей, тетради. Они показались очень знакомыми. Раскрыл одну наугад...

Мои старые стихи.

Прочитал первые попавшиеся строки:

Брожу по лезвию ножа,

Над зазеркальями религий,

И стон рифмованной молитвы

Шепчу, до боли зубы сжав.

Я попытался припомнить, когда последний раз сочинял стихи. И не смог.

Сдался. Пролистал тетрадку. Сколько же здесь всего. Сколько памяти

Птица, всё это время, наблюдала за мной со стеллажа.

-Хочешь тебе, что-нибудь, прочту? — спросил я, подняв голову.

Конечно, она не ответила.

-Молчание — знак согласия — предупредил я. Раскрыл случайную страницу тетради.

Я — изгой. Я всегда — изгой!

Моя тень — моё одиночество.

Пустоту веду за собой.

Воплощая мечты в пророчества.

В этом мире слепых теней

Я запутал душу веками

И в беззвучных тюрьмах ночей.

Одержим чужими грехами.

По железным струнам в груди.

Водит Время тупой пилой

Память шепчет — не уходи.

-Ты — изгой. Но, ты изгнан не мной...

Я низвергну лучами свечей.

Злые тени твоих грехов

И наполню чаши ночей

Самогоном весенних снов.

Только память бессильна сейчас

Даже снам моим дать покой.

Я из жизни изгнал сам себя.

Я — изгой. Я — вечный изгой...

Птица снова вскрикнула. В её крике явно чувствовалась насмешка.

Всегда одно и то же.

-Да знаю я, что про, «самогон весенних снов» не слишком хорошо получилось, — я стукнул кулаком по подлокотнику дивана. — Но понимаешь, сколько не пытался переделывать это — всё не то выходит. Гладко по тексту, но... по душе не то...

Птица опять насмешлива вскрикнула

-Да знаю я, что не поэт. Но стихи иногда пишу. Писал вернее. До Норы — этой вороны ощипанной, будь она неладна.

Птица больше не кричала.

-Что замолкла, — разговаривать с птицей, теперь было даже забавным... — Ты же ведь не ворона. И вообще — мёртвая.

Птица посмотрела на меня, как на дебила.

Телефон на диване вновь подал голос. На это раз звонок.

Я схватил трубку, не глядя на номер.

-Слушаю.

-Привет, — голос Норы сейчас был хрипловатым и нетрезвым. — Не спишь?

«Помяни чёрта к ночи!» — пронеслось в голове.

-Зачем ты позвонила? — нужны мне её приветы!

-А зачем ты трубку взял,

-Потому, что — идиот!

-Ну, наконец-то ты это признал, — в голосе Норы послышалась нетрезвая усмешка.

-И ты только за этим признанием звонишь? — спросил я

-Нет. Звоню сказать тебе, что уезжаю. Надолго. Может даже навсегда.

-И куда же ты намылилась? В Штаты?

-Потом узнаешь... — она сделала секундную паузу — Там, в шкафу, в нижнем ящике папка с документами. Оставила письмо, несколько дней назад. Хотела, чтобы сам нашел, но всё поменялось...

-Лучше бы ты мне свои ключи оставила!

-Прочитай. Если не сдохну — поговорим, — она отключилась.

Вот же сволочь.

Мне ничего не оставалось, как отправиться к шкафу. Желтая пластиковая папка с документами лежала на своём месте. В ней действительно обнаружилась письмо — простой прямоугольник белой альбомной бумаги.

Почерк действительно был Норы.

«Алик, если читаешь письмо, значит, это случилось, — и мы, скорее всего, больше никогда не увидимся. На твоё счастье.

У меня рак. Врачи говорят — жить осталось меньше полугода. И медицина бессильна. Предлагали хоспис — но я их послала. И уезжаю.

Говорят, в Сибири есть секта, которая может физическими страданиями вылечить любую болезнь. Скорее всего, брехня — но мне что терять!

Это прощальное письмо — значит, можно быть свободной от масок. На чистоту.

Ты не самый плохой человек, среди моих знакомых — но и не самый хороший. Масса недостатков, хотя достоинств тоже хватает.

Но ты не для меня. Мы — разные люди, совершенно разные.

Я никогда не любила тебя по настоящему — была только короткая страсть в самом начале. А потом... Потом ты был просто удобен — как домашний халат, который надеваешь, приходя с работы. И я тобой просто пользовалась — а ты терпел.

Правда „халат“ всё-таки нашел в себе силы послать меня подальше. Гораздо раньше, чем я ожидала. Молодец.

Может ты найдёшь свою женщину, но меня это уже не касается.

Извини, что звонила изредка. Просто проверяла, как ты там. Не порвался ли старый халат.

А ещё, даже сволочи, такие как я, в ответе за тех, кого приручили».

Твоя Нора.

Я прочел письмо несколько раз. Витиевато выругался.

Схватил мобильный и принялся раз за разом набирать номер Норы. Но механический голос раз за разом, сообщал, о том, что «абонент временно недоступен».

Птица коротко крикнула, — не пытайся мол, бесполезно.

-Ты то, чего кричишь? — убедившись, что Нора не ответит, я скомкал письмо и зашвырнул в угол. Хотел зашвырнуть туда и телефон — но пожалел ни в чем неповинный аппарат.

Вот же сволочь! Могла просто сказать. Хотя с Норы станется и выдумать всю историю с болезнью — лишь бы меня задеть! А даже если и нет...

После такого признания пусть катиться куда угодно!

Птица взмахнула крыльями и вновь перелетела на подоконник.

Я решил воспользоваться этим, подобрал тетрадки и вернул на стеллаж. Всё никак не разберу это барахло после переезда.

Может сейчас самое время? А то, даже на чужие вещи, с балкона, время нашел, а тут своё...

Хромая сходил на балкон, и притащил пустой картонный ящик. Смёл туда всё с полки. Потом отнёс на кухню — там по ярче, да и общество мёртвой птицы надоело.

Барахло, в основном составляло то немногое, что я прихватил, сбегая в столицу из постылого дома. Тетради со стихами и десятком недописанных рассказов, коробка дисков с фильмами и музыкой, маленький альбом с фотографиями, старая «счастливая» бейсболка. А ещё старый хьюмидор, милостиво отданный отцом в далёком детстве. Что было там внутри, я уже не помнил. Открыть не получалось — ключик, давным-давно потерялся в переездах. Ломать же было жалко.

Звонок в дверь заставил вздрогнуть — уже в который раз за вечер.

Я отложил хьюмидор, задвинул ящик с барахлом под стол и проковылял в прихожую. Конечно, на пороге стоял Эдик — кто ещё.

-Привет Алик. Это я! — похоже, друг был слегка навеселе. — Вот держи.

Он сунул мне в руки объёмистый пакет.

«Сказать ему про птицу, или нет?»

-Сам держи! Я, между прочим, хожу с трудом!

-Действительно? — Эдик покорно принял пакет назад — А я и забыл как-то! Прости ты меня Алик!

-Брось уже кривляться.

-Нет, ты прости меня, дурака грешного! — не отставал он — Простишь?

-Прощаю!

-А пакет сам сейчас отнесу...

И он, не разуваясь, потопал мимо меня в квартиру.

Мы прошли на кухню. Здесь Эдик стал выкладывать содержимое пакета на стол:

-Так, это тебе крепкое — из пакета появились две прозрачных бутылки с водкой. — А это книги! Я не знал, что тебе купить и взял пару штук новинок разных жанров.

-Разных жанров — я оглядел книги — а зачем купил «Сонник на каждый день»?

-Чтобы ты сны по нему сверял.

-А нафига?

-«Нафига?!» — пусть ворон говорит у Вознесенского! Надо говорить — зачем!

-Ну, а это ты зачем купил? — я показал на брошюру с красноречивым названием «Алкоголь и животный мир».

-Это вообще случайно попало — Эдик схватил брошюру, свернул и сунул в карман. — Просто мы с корешами поспорили, можно ли кобру водкой напоить.

-Ну и как? Можно?

-Если очень постараться.

-И будет потом бедная пьяная змея ползать среди родных скал спиралевидными зигзагами. А похмелье кобры испытывают?..

-Сие, наукой не установлено — поднял он палец.

-Напиши «британским ученным», пусть проверят, — я поднялся, достал из холодильника сыр с колбасой. Положил на стол, — Рюмки достань из шкафа.

-Слушаюсь и повинуюсь, — он послушно полез за рюмками. Поставил их на стол и увидел хьюмидор.

-Классная шкатулка. Откуда взял.

-Не шкатулка, а хьюмидор. Ещё с родительского дома.

-Хьюми... что? — не понял он.

-Хьюмидор. Специальный ящик для сигар. Отцу его с Кубы привезли.

-А ты, значит, спёр у родного бати курево?

-Он мне сам отдал. Уже пустым.

-А почему он закрыт, этот твой помидор. — Эдик потряс коробку.

-Хьюмидор, — я разлил водку, и нарезал закуску. — Потому что ключ потерялся.

-Так давай нож, я тебе его мигом вскрою, — он не отставал от шкатулки.

-Потом, — я поднял рюмку. — Давай уже, за зиму.

-Почему, за зиму?

-Потому что осень уже зае...

Именно в этот момент сбоку раздался скрип. Птица сидела на шкафчике и насмешливо смотрела на нас с Эдиком.

Я же шкаф недавно покрасил, а эта сволочь сейчас своими когтями мне всё обдерёт!

-Кыш отсюда! — я запустил в птицу брошюрой. Но промазал.

-Ты чего? — спросил друг.

-Птица. И сюда добралась, сволочь.

-Какая птица? — не понял он

-Мёртвая. Помнишь, мы её около перрона видели.

-Та дохлая не-кукушка. Так её уже давно наверняка кто-нибудь, утащил и съел.

-Да нет. Она здесь!

-Где — здесь?!

-Вон на шкафчике.

-Там нет никого.

-Да, на дверце! Краску когтями обдирает.

-Откуда здесь та птица может взяться?! Она же дохлая была?!

-Вечером прилетела...

Я кратко рассказал ему всё, что произошло сегодня. Но Эдик только окончательно развеселился.

-У тебя, похоже, глюки от одиночества начались

— Я говорю серьёзно! Вон она сидит!

-Где?

-На шкафчике. Прямо на дверце.

-Да нет там никого. — Эдик покачал головой — Даже их.

-Кого — их?

-Чертей зелёных. А значит ещё не всё потеряно!

-В смысле? — не понял я.

-Если не зелёные чертяки, а обычные глюки, — можно прогнать. Ты же знаешь, чем русские люди настоящих глюков гоняют?

-И чем?

-Настоящей белой горячкой, — он кивнул на рюмку — Сейчас с тобой нажрёмся так, что придут зелёные черти и сварят из твоей мёртвой пташки уху!

-Уху из птиц не варят.

-А в белой горячке варят.

Совершенно неожиданно я почувствовал дикую злость на Эдика. Я ему душу открываю, а он всё со своими шуточками!

-Ну, так что — за твою мёртвую пташку-глюк? — друг поднял стакан.

-Сам за неё пей! — я резко отодвинул стакан, расплескав половину на стол.

-Алик, ты чего? — не понял он.

-А ничего! Я с тобой серьёзно рассказываю об этой чёртовой птице, а ты блин шутишь...

-Да как серьёзно можно о глюках разговаривать!?

-Нормально можно разговаривать!

-Вот и разговаривай! — Эдик тоже повысил голос — А я, как могу, так и говорю!

-Как можешь! Да ты же задрал всех своими шутками, уже!

-А ты своими глюками задрал! Если видишь то, чего нет — ложись в психушку!

-И лягу, если надо будет! Там доктора будут серьёзно разговаривать. И всяких рванных шутов не будет вроде тебя!

-Это я рванный шут! А, даже так!.. — Эдик уже почти кричал. — Всё лучше, чем быть таким неудачником, как ты! Лучше шутовать, чем сидеть и смаковать до глюков свои неудачи! Это, хоть какой-то способ выжить!

-Выжить! Шутом!?

-Шутом! А ты хоть представляешь, как больно жить в этом долбанном мире, не шутом?!

Ходить среди людей и видеть, чувствовать всю эту боль и несправедливость, быть не в силах ничего поменять! И только шут, как щит не даёт сгореть от бессилия, не завыть волком!!!

-А ты менять эту боль и несправедливость не пробовал?!

-Как я могу её изменить, если она слишком велика!

-Измени малое!

-Сам меняй малое! Ты даже свои отношения с Норой изменить не можешь!

-А, это не твоё дело!!!

-Да, пошел ты!

-И пойду! А ты оставайся со своими глюками!

Эдик выскочил в прихожую. Я услышал, как хлопнула дверь.

Тут птица на шкафчике опять скрипуче закричала, словно рассмеялась.

-А всё ты, гадина! — крикнул я ей. — Быстро слетела со шкафа!?

В ответ — опять «смех».

-Сволочь. Я сейчас закрою дверь за Эдиком и если не уберёшься — шею сверну!

Я потопал в прихожую — злость почти заглушила боль в ногах. Пока возился с замком, немного остыл. Зачем вот поцапался с Эдиком — ведь знал же, что он мне не поверит, — тем более в подпитии.

«Ладно, хоть водку оставил. Напьюсь, по крайней мере... А там уже, хоть птицы мёртвые, хотя черти зелёные — один хрен!»

...Из кухни раздался грохот. Я рванулся обратно... Птица таки покинула шкаф — она сидела на столе, а обе бутылки с водкой теперь валялась на полу. Разбитые в дребезги. И как она умудрилась столкнуть?!

Увидев меня, птица ехидно закричала.

Я запустил в птицу первым, что попалось под руку — хьюмидором. Однако эта тварь увернулась, и коробка из-под сигар с глухим стуком ударилась о стену. От удара хьюмидор раскрылся и его содержимое, веером рассыпалось по полу. Птица, казалось, только этого и ждала. Она взлетела со стола и, промчавшись мимо меня, исчезла в коридоре.

«Ну ты гадина! Погоди, доберусь до тебя!», — я принялся собирать рассыпанное.

Это оказались старые «детские сокровища». Несколько красивых камешков, маленькая раковина, брелок в форме покемона, кусочек зелёной верёвки и ещё несколько мелочей Последней, я подобрал с пола свёрнутую в трубочку бумажку, тёмно-красного цвета. Хоть убей, не помню, откуда она взялась в хьюмидоре.

Осторожно развернул и прочитал:

«Иногда, если заходишь в абсолютный тупик, из которого сам не сможешь выбраться, жизнь берёт дело в свои „руки“. Хватает тебя за шкирку и даёт хорошего пинка! А куда уже ты потом полетишь, — в могилу или к солнцу, её не волнует совершенно».

Я сунул бумажку в карман. Потом, закрыл хьюмидор и аккуратно поставил его на стол и вернулся в зал. Столкновение с детскими воспоминаниями немного успокоило.

Птица сидела на подоконнике и выжидающе смотрела на меня. Створка окна за ней была открыта — по комнате гулял холод осенней ночи. А под когтями я заметил зелёную школьную тетрадку — неведомо как попавшую на подоконник. Разобрал кусочек надписи на переплёте:

" ...ткрой альбом!!!«

Анкета с балкона. И как пернатая тварь умудрилась её достать?!

Почему-то желание сворачивать ей шею, пропало напрочь.

Я сел на диван и задумался.

Птица ждала, застыв на подоконнике словно чучело.

Наконец, вынырнув из мыслей, я повернул голову и посмотрел ей прямо в тёмные глаза.

-И чего же ты от меня хочешь?!

Она молчала.

-Я что, должен сам об этом догадаться?

Нет ответа.

-Эдик тебя не видел! Может ты всего лишь галлюцинация. Но я не припомню, чтобы сходил с ума! И, потом — глюки обычно не имеют привычек бить чужие бутылки с водкой.

Птица наклонила голову. В её глазах, мне показалось, блеснул интерес.

-Ты появляешься здесь, — продолжил я — не понятно живая или мёртвая. Появляешься тогда, когда я, запертый в квартире, невольно вспоминал свою жизнь. Когда, почти признал себя лишь одиноким неудачником в тупике.

Продолжай — говорил её взгляд...

-И ты, будто специально, подсовываешь мне, то мои старые стихи, то мои детские воспоминания. Заставляешь меня поссориться с Эдиком — первый раз за много лет! При тебе Нора, наконец «отваживается» сказать мне правду — пусть даже в письме!

Птица внимательно наклонила голову...

-А теперь — эта записка — откуда она взялась?! Ты подкинула — как почтовый голубь?!

Короткий вскрик.

-Это что — согласие, или отрицание?!

Молчание.

-Ладно, допустим, я признаю, что я в тупике! Ты что — и есть «руки» жизни, из записки! Но я не понимаю тебя! Ты хочешь сказать, что для меня ещё не все потеряно?! Или, наоборот — что уже все — конец?!

Молчание.

-Ты это хочешь сказать?! Я прав?! Ответь!!!

Птица не отвечала. Только пристально смотрела на меня.

Потом вдруг она как-то встряхнулась, и неожиданно отчетливо произнесла:

-ТВОЁ ДЕЛО!

Её голос был похож на лезвие консервного ножа, вскрывающего жестяную банку души...

Потом птица развернулась, проковыляла к подоконнику и, захлопав крыльями, исчезла в темноте.

Я постоял несколько минут, потом медленно подошел к подоконнику. Вдохнул сырой ночной воздух

На улице шел снег...

Достал из кармана тёмно-красную записку, перечитал последнее предложение:

«...А уже куда ты потом полетишь, в могилу или к солнцу, её не волнует совершенно».

1 декабря.

Птица лежала за оградой перрона, между припорошенных снегом стволов берёз. Она была крупной, гораздо крупнее вороны, светло-бежевое оперенье выглядело странно тёмным, на фоне побелевшей земли. Казалось, птица погибла совсем недавно — на груди можно было отчётливо разглядеть пятнышко, ещё не успевшей свернуться, крови.

Эдик подошел поближе и потрогал тушку носком ботинка. Потом осмотрелся. Поблизости обнаружился похожий на лопатку кусок шифера — то, что надо.

Вчера он, выбежав от Алика, долго гулял по ночным улицам. Почти протрезвел, раскаялся в том, что наговорил другу гадостей и решил вернуться и извиниться. Но потом подумал, что тот уже спит, решил отложить до утра и, отправился домой, спать.

А утром ему позвонили и сообщили, что Алик выбросился из окна...

Друг выжил только чудом и сейчас лежал в реанимации, в критическом состоянии. Врачи взяли номер и обещали позвонить, если Алику станет лучше. Или если...

Об этом не хотелось думать.

А в милиции ему сказали, что нашли у него в кармане предсмертную записку и показали листок тёмно-красной бумаги. Эдик рассказал про их вчерашнюю ссору, про глюки в виде дохлой птицы.

«Если бы я не поссорился с ним... Если бы остался... Если бы вернулся, как и хотел...» — крутилось в голове.

Если бы всё могло сложиться иначе.

Потом он решил отправиться на станцию и найти ту самую птицу. Хотя и не верил, что она до сих пор там лежит.

Но птица оказалась здесь.

И тогда Эдик решил её похоронить.

Земля ещё не успела замёрзнуть и, вырыть ямку, было делом всего нескольких минут. Потом Эдик, не желая касаться перьев, спихнул ногой тушку в импровизированную могилу. Собрался засыпать — вдруг заметил, что когти птицы испачканы синей краской.

Совсем как та, которой был выкрашен шкаф у Алика.

Эдик потряс головой:

-Но ведь я не видел там никакой птицы?! — сказал он сам себе. — Я ничего не видел?!

Шум приходящей к перрону электрички был ему ответом. Эдик постоял ещё немого, забросал ямку землёй и пошел прочь.

Звонок мобильного застал его на ступенях перехода...

Звонили из больницы.