Мёртвая мелодия

Пришитая

Ира ненавидела свет. Люминесцентные трубки едва слышно гудели и били в глаза, болезненно обжигая воспалённые веки. Пальцы с обкусанными ногтями гнули угол плотной обложки.

Никита сидел тремя рядами ближе к доске. Иногда он поворачивал голову, чтобы ответить на шёпоток соседа, и в такие моменты Иру обдавало жаром. Аккуратно выстриженный его затылок уже давно стал для девушки главной точкой притяжения. Казалось, в груди росло что-то острое.

— ...таким образом, экзистенциализм Сартра предполагает... — усыпляюще, словно из глубокого колодца, бубнил лектор.

Ира не записывала. В ее тетради чернели хаотичные спирали, жирные точки, продавленные ручкой до следующей страницы, и повторяющееся сотни раз, перечеркнутое, обведенное, искаженное имя — Никита. Даже произнесенное мысленно, оно отдавалось в теле сладкой, болезненной судорогой.

Она не думала о своём призвании в жизни, не строила карьерных планов. Она училась ровно столько, сколько требовалось, чтобы не быть отчисленной. Относительно будущего в её голове была только одна твёрдо устоявшаяся мысль, можно сказать, аксиома: они с Никитой будут вместе. А остальное как-нибудь разрешится само собой. Точнее, Никита всё решит. С его умом и успехами в учёбе, уж он наверняка сумеет найти себе прекрасную работу. А она просто будет рядом, его продолжением и половинкой.

Прозвенел звонок, студенты зашумели, собирая вещи. Никита широко улыбнулся чему-то, что говорил его друг и легко закинув рюкзак на плечо, устремился к выходу. Ира вдруг тоже невольно улыбнулась, обнажая жёлтые, неровные зубы. Словно тень, она привычно скользнула следом, пробираясь сквозь образовавшуюся в коридоре толпу

Никита спустился в гардероб, весело перешучиваясь с одногруппниками. Ира замерла поблизости, у колонны, делая вид, что ищет что-то в сумке, но боковым зрением она фиксировала каждое его движение. Вот он поправляет шарф, вот небрежно бросает номерок гардеробщице. И вдруг что-то выпало из его кармана. Он не заметил, прошел к выходу.

Сердце Иры взволнованно заколотилось. Она выждала секунду, огляделась и метнулась к оброненной на грязный и истоптанный пол бумажке, подобрав которую, она почувствовала странное, извращённое тепло. Всего лишь чек, мусор, но только что лежавший в его кармане. Никита прикасался к нему.

Придя домой, девушка сбросила обувь и прошмыгнула в свою тесную комнатку. Выходящее на северную сторону окно, было практически замуровано в плотные шторы. Пахло пылью и чем-то сладковато-затхлым. Она опустилась на колени перед кроватью и вытянула из-под неё чёрную коробку. Внутри, на бархатной подложке, лежали трофеи, собранные за три года одержимости. Пластиковая крышка от стаканчика с кофе, которой касались губы Никиты; однажды забытая им ручка; несколько скомканных бумажных салфеток; клочок исписанной им бумаги. Наконец, самое ценное — пара волосков, снятых с его пальто во время очереди в гардероб, и, футболка, украденная пару месяцев назад из раздевалки спортзала.

Ира бережно расправила смятый чек, найденный сегодня, и положила его в центр коллекции.

— Теперь ты здесь, — прошептала она, гладя бумажку. Закрыв крышку, она задвинула коробку в самую глубь подкроватного пространства.

В квартире висела тишина. Ира зашла в бабушкину комнату, где было светло и прибрано. На серванте в рамке виднелась фотография: улыбающаяся мама, отчим и маленький карапуз Петя, всеобщий любимец. Ира отвернулась. В памяти всплыл день, когда мать перестала её любить. Случилось это пять лет назад. Они гуляли в парке. Пока взрослые сидели на скамейке и что-то обсуждали, Ира повела братика к пруду, кормить уток. Заманив его на самый край обрыва, где была скользкая глина, она с холодным любопытством наблюдала; как его ножка съезжает по влажной грязи, как он вдруг зацепился за корень, повис на секунду, завопил и упал в мутную воду. Она так хотела, чтобы Петя исчез! Но малыша успели вытащить.

С тех пор Ира прочно поселилась у бабушки и больше не видела своего сводного брата. Теперь у мамы родился ещё один ребёнок, девочка, и бабушка стала всё чаще пропадать, уезжая нянчить своих «нормальных» внуков. Ира же была бракованным экземпляром, ошибкой молодости, которую сдали на хранение стареющей женщине, как ненужный чемодан.

Во всём мире у неё не существовало никого, кроме Никиты. Наверняка он будет счастлив узнать, что Ира полностью и безраздельно принадлежит ему одному. Только когда наконец это произойдёт? Вот уже четвёртый курс, очередная осень, Петербург закутался в серые вуали туманов. Дожди стали затяжными, холодными и Ире так хотелось спрятаться от всей этой зябкости в тёплые объятия. Она снова полезла под кровать, достала из коробки тёмно-синюю футболку и поднесла к лицу, жадно втягивая подвыветрившийся запах чужого тела. Тела Никиты.

Но весь этот мир, замкнутый на одном человеке, рухнул в промозглый вторник после обеда. К Никите подошла девушка, студентка с параллельного потока по имени Вика. Смешливая, яркая, с копной каштановых волос и томным взглядом. Она что-то сказала, парень наклонился к ней, и их лица оказались недопустимо, даже преступно близко.

Ира наблюдала из своего угла в аудитории, как они стремительно сближаются. Внутри у неё всё переворачивалось, происходящее не укладывалось в голове. Это невозможно! Она отчаянно пыталась себя обмануть, убедить, что лукавая наглая Вика сама вешается, а Никита отвечает просто из вежливости, пока однажды вечером не увидела их целующимися в сквере у библиотеки.

Щёки и шея Иры покрылись красными пятнами, её затрясло. Она убежала в черноту осеннего парка, прежде чем из неё вырвалось громкое, мучительное рыдание.

— Он мой! — всхлипывая, скулила она в пустоту. — Эта сучка украла его!

Ярость, острая и горячая, подобно вулкану изверглась внутри. В её воспалённом мозгу начали вспыхивать картины, одна кровавее другой.

Кое-как Ира добралась до дома. Пульс громко стучал у неё в ушах.

Она схватила со стола карандаш и с силой вонзила его в ластик. Грифель с треском сломался.

— Сдохни, сдохни, сдохни! — истерично шептала она, ломая карандаш на щепки. Но внезапно её рука замерла. Всё-таки физическая смерть Вики, даже самая мучительная — это не то. Это слишком легко!

Ира зажмурилась и представила. Моросит дождь. На ней красивое пальто, а рядом — Никита, заботливо держит зонт. Он смотрит на неё с тем же обожанием, с каким смотрел на Вику. Нет, даже сильнее. Он шепчет ей, что был слепцом, что она — его единственная настоящая любовь. А где-то позади плетётся Вика, мокрая, жалкая, с размазанной тушью. Но стоило Ире улыбнуться, как видение рассеялось, оставив после себя ноющую пустоту.

Три долгих года она жила в ожидании, что всё само как-нибудь разрешится, они вот-вот сблизятся… Однако теперь было ясно: если Ира продолжит просто ждать, она может потерять его. Нужно действовать.

Но как? Вступить в открытую борьбу? Опуститься на уровень примитивной шлюшки? Конечно, если бы Ира захотела, если бы снизошла до этой ярмарки тщеславия: накрасилась, оделась в кричащие тряпки, то она бы мгновенно стала красавицей. Что тут сложного? Кокетничать, строить глазки, глупо хихикать, как делает эта выскочка? — Мерзость! Ира скривилась от отвращения. С её богатым внутренним миром, необыкновенной душой, способностью глубоко любить, да разве она позволит себе что-то подобное?

Никита должен был всё это разглядеть! А если уж он так невнимателен, то нужно его заставить. И кажется, есть одно средство. В голове тут же ожило воспоминание, как её на лето однажды отправили в глухую деревню под Вологдой, к папиной родне, где жила среди прочих, хмурая двоюродная бабка Зоя Кузьминична.

— Люди думают, что они свободны, но они как вот эти куклы, — сказала однажды та, когда маленькая Ира притащила к ней своих игрушки. — Вещь память имеет. Игла дорогу прокладывает, нити привязывают. Сделаешь куклу, назовёшь именем, приласкаешь — так и человек к тебе потянется. А ежели уколешь, заболеет, тоска его смертная грызть начнет. Никуда он, сердечный, не денется, приползет...

Слова бабки Зои, которые раньше казались странными и непонятными, из-за чего и врезались в память, теперь зазвучали по-новому.

— Ты сам этого захотел, Никита, — Ира вздохнула. — Ты слишком глуп, чтобы понять, значит, я помогу тебе.

В бабушкиной комнате она отыскала шкатулку для рукоделия, но, открыв, презрительно скривилась: всего лишь небольшие разноцветные катушки из тонких ниток. Не то! Слишком хрупко. Пришлось лезть в кладовку и вытряхивать содержимое старых жестяных банок. Гвозди, старые ключи, плоскогубцы… И наконец, моток грубой, ворсистой бечёвки! Подходящая игла нашлась там же; цыганская — длинная, толстая с широким ушком.

Резкими движениями Ира выдвинула коробку из-под кровати и откинула крышку. При взгляде на футболку сердце сжалось от боли: это была словно святыня, разрезать которую казалось кощунством, но цель оправдывала средства.

— Прости, — прошептала она, коснувшись ткани губами. — Это ради нас.

Ножницы с хрустом врезались в трикотаж. Из простыни она скрутила плотный жгут-туловище, неоднородно набив его ватой и лоскутами бывшей Никитиной одежды. Затем таким же образом создала голову, вложив внутрь, помимо прочего, пару волосков своего возлюбленного. Получалось у Иры плохо, стежки выходили неровными и кривыми, грубая фактура бечёвки сильно деформировала ткань, местами перетягивая её, местами разрывая. В какой-то момент игла сорвалась и вошла в палец. Крупная, тёмная капля крови соскользнула с руки и, упав прямо в кукольное нутро, разошлась широким пятном. Девушка, не обратила на это особого внимания и деловито продолжила. Вместо глаз она пришила две крупные пуговицы, срезанные со старой кофты.

Кукла вышла уродливой: бесформенный торс, длинные ассиметричные конечности и кривой шов там, где должен быть рот. Но Ира смотрела на неё с нежностью.

— Никита, теперь ты никуда не уйдешь, — прошипела она, гладя безобразную голову. — Люби меня, тоскуй только по мне! Забудь эту пустышку. Пусть сердце твоё ноет, пока ты не со мной. — Игла вонзилась в кукольную грудь.

Эту ночь она спала удивительно крепко. Ей снилось, что она — огромный черный паук, сидящий в углу потолка. А внизу, в центре комнаты, бьется в липкой паутине муха с лицом Никиты. И она, Ира, медленно спускается к нему, чтобы выпить его изнутри.

Однако, следующий день, в который Ира вступила с замирающим от восторга сердцем, начисто обманул её ожидания. Она летела в университет, как на крыльях, уверенная, что встретит у входа если не влюблённого Никиту, то хотя бы его тоскующий, ищущий взгляд. Но Никита был прежним. Он болтал с друзьями, смеялся, а рядом, держа его под руку, стояла Вика. Он даже не посмотрел в сторону Иры. Ни тени тоски, ни намека на боль. «Ещё рано, — успокаивала себя Ира, сгрызая ноготь на большом пальце до мяса. — Нужно время». Но прошел день, потом следующий. Никита по-прежнему был весел, красив и преступно счастлив с другой.

Теперь каждый вечер, когда солнце садилось, она брала куклу и начинала с ней разговаривать. Она рассказывала ей о своей любви, о своей боли, о том, какая Вика пустая и глупая. Она гладила куклу, целовала её тряпичное лицо, умоляла, баюкала её на руках, как младенца. Она ждала, что вот-вот зазвонит телефон, или Никита подойдёт к ней на обеденном перерыве, смущенный и потерянный. Ничего не менялось. К концу второй недели в ней начало проступать глухое раздражение. А затем отчаяние и ярость.

— Ты неблагодарный! — истерически заголосила Ира однажды вечером, глядя в бессмысленные пуговичные глаза. — Ты смеешь игнорировать меня?

Теперь Ира больше не распиналась перед куклой со своей любовью.

— Ты никуда не пойдешь, слышишь? — Она взяла катушку плотной чёрной нити и обмотала тряпичные лодыжки, стягивая ноги куклы вместе, виток за витком, пока они не превращались в единый кокон. Ей нравилось видеть, как ткань сминается под напором нити, как тело куклы деформируется, подчиняясь её воле.

— Ты захлебнешься в своей лжи, — приговаривала она, окуная тряпичную голову в вазу с мутной, застоявшейся водой, в которой когда-то стояли цветы. Она держала куклу там, глядя на часы. Минута. Две. Три. Пузырьки воздуха выходили из ватной набивки. Ира представляла, как Никите нечем дышать, как он хватает ртом пустоту. — Дыши мной! — кричала она, выдергивая мокрую, жалкую куклу из вазы. — Только мной!

— Померзни, — злорадно шептала она, открыв дверцу морозилки и просовывая куклу между куском замороженного мяса и пакетом с ягодами. — Почувствуй, каково жить без моего тепла. Только я могу тебя согреть.

И вселенная наконец дрогнула.

Изменения начались незаметно, но Ира сразу уловила их. Никита стал бледным, румянец сошел с его щёк, лицо приобрело землистый оттенок. Он больше не был весел. Теперь он сидел хмурый, кутаясь в толстый свитер, у него начался кашель. Ира наблюдала, как он хватается за горло, и с удовлетворением вспоминала свои ритуалы.

— Тебе плохо? — тревожно спрашивала Вика, пытаясь потрогать его лоб.

— Меня знобит, отстань! — огрызался Никита, отстраняясь и вздрагивая всем телом.

Ира всем сердцем торжествовала, наблюдая как он страдает и отдаляется от Вики. А вскоре у пары случился скандал. Подслушать, правда ничего не получилось, в коридоре было шумно, Вика разрыдалась и убежала. Никита остался, прислонившись к стене, тяжело дыша.

На следующий день Никита не пришёл. Слёг с каким-то тяжёлым ОРВ, как судачили между собой его приятели. Для Иры это был сигнал. Его организм, отравленный пошлой влюбленностью в Вику, борется, сжигает старое, очищается, чтобы принять новое. Пришло время объявиться спасительнице.

Нужно только попасть к нему. Судьба, будто признав право Иры на этот поступок, подбросила шанс. В гардеробной, в толкотне большого перерыва, Костя, сосед Никиты, рассыпал мелочь. Когда он присел над полом, из расстёгнутого кармана его куртки высунулась связка с брелком-башней. Ира, дежурившая неподалёку, сделав вид, что помогает ему, присела рядом и ловко утянула ключи. Костя ничего не заметил.

Это была победа, полная и безоговорочная. Свершилось чудо. Совершенно не доступное ранее, стало вдруг реальным. Ира не шла — она легко парила над мокрым асфальтом. На следующий день, встав с утра пораньше, она почистила зубы, одела самую нарядную свою одежду и вместо универа отправилась прямиком к Никите. Разумеется, она давно его выследила и знала точный адрес, как и знала всё про его двор, в котором провела много часов, карауля возлюбленного.

Когда девушка зашла в подъезд, её сердце вдруг бешено заколотилось. Взволнованная и раскрасневшаяся, она взбежала на третий этаж, дрожащей рукой доставая украденные ключи.

В прихожей висел полумрак. Царила тишина, нарушаемая лишь гудением старого холодильника. Она скинула обувь и, ступая бесшумно, заглянула в единственную приоткрытую дверь.

Никита спал на диване, скомкав одеяло. Затаив дыхание, Ира подошла и села рядом. Теперь он принадлежал ей безраздельно. Она оглядела комнату хозяйским взглядом. На полу валялись носки, на столе скопилась грязная посуда.

— Я пришла, — прошептала она, касаясь его горячего лба своей холодной ладонью. — Теперь всё будет хорошо.

Никита заворочался и с трудом приоткрыл глаза. Взгляд его поначалу был мутным, расфокусированным.

— Вика?

— Забудь её, — жестко произнесла гостья, всё ниже склоняясь над ним и неотвратимо приближаясь. — Она бросила тебя. Она тебя не достойна. А я здесь. Я, Ира.

Никита моргнул, его брови высоко поднялись. Он вздрогнул, отодвигаясь к спинке дивана.

— Ты... Откуда ты взялась? Что тебе надо?

— Я люблю тебя! — выпалила вдруг Ира, после чего неуклюже кинулась к нему.

— Ты наркотой что ли обдолбалась? Уйди! — Никита собрал остатки сил и грубо оттолкнул её. — Психичка! Не трогай меня! — Он глядел на неё ошалело; с испуганной брезгливостью и с таким гадливым отвращением, точно на таракана, заползшего в постель.

Ира оказалась на полу, больно ударившись. В этот момент сзади послышался шорох. В дверном проёме застыл Антон — второй сосед Никиты, о существовании которого Ира не подозревала. Он был в домашних шортах, взъерошенный, очевидно, только что разбуженный шумом.

— Э, это чё такое тут творится? — удивлённо спросил он, протирая глаза. — Никитос, кто это?

— Я понятия не имею как она тут оказалась! — взвыл Никита, указывая дрожащим пальцем на Иру, которая медленно поднималась с пола. — Она ненормальная! Маньячка!

— Я не маньячка! — взвизгнула Ира. — Я нужна тебе, я тебе необходима! Я пришла только поэтому.

Антон, наконец проснувшись окончательно, шагнул вперед. Он был крупным, широкоплечим парнем, и Ира невольно попятилась.

— Слышь, подруга, вали-ка ты отсюда по-хорошему. Пока я ментов не вызвал. — С этими словами он схватил её за локоть и потянул к выходу.

— Не смей меня трогать, мы любим друг друга! — заорала Ира, пытаясь вырваться, но хватка была железной.

— Ага, я вижу, как вы любите, — хохотнул Антон, выволакивая её в коридор. — Никитос аж позеленел от любви.

Парень вышвырнул её из квартиры, кинув куртку и обувь ей вслед, затем с грохотом захлопнул дверь. Ира осталась одна на грязной лестничной клетке. Она медленно сползла вниз по холодной стене и завыла, уткнувшись лицом в колени.

— Ненавижу! — проскулила девушка, захлебываясь соплями и слезами. — Я же лучше! Я же для него... Тут она вскочила и с силой пнула входную дверь. — Твари! — заорала она на весь подъезд.

Домой Ира пришла под вечер. Полы были вымыты по всей квартире, кроме её комнаты, с кухни шёл аппетитный запах борща.

— Ирочка! Могла бы хоть цветы поливать, пока меня нет и так ведь не делаешь ничего! — бабушка произнесла эти слова с мягким упрёком, но в целом безразлично. Недоумённо покосившись на зарёванное лицо девушки, она проследовала в свою комнату и закрыла дверь.

В каком-то полном отсутствии присутствия Ира провела последующие два дня, в основном лёжа в кровати. А затем под пристальным взглядом бабушки отправилась на учёбу.

Но там её ждала настоящая голгофа.

История о том, как «безумная Ирка» вломилась к парням и пыталась изнасиловать больного Никиту, облетела поток со скоростью света. Когда Ира вошла в аудиторию, повисшая тишина тут же взорвалась смешками и шепотом.

— Прячьте ключи, маньячка идёт! — крикнул кто-то.

Вдруг Ира дернулась, как от удара. Она увидела Никиту. Выглядел он значительно лучше, видимо, болезнь отступила. В её сторону он старался не смотреть.

Она ворвалась домой, задыхаясь от очередной истерики. Бабушки уже не было. Швырнув сумку в угол, девушка упала на кровать, вопя и колотя подушку. Но в какой-то момент, сквозь все эмоции, жгучую обиду на мир, жалость к себе, начало проступать тревожное чувство. Она подняла голову. На столе, привалившись к стопке книг, сидела кукла. Одна рука была поднята вверх, голова наклонена вбок, а пуговичные глаза злорадно глядели на девушку.

В последнее время, поглощённая своими страданиями, она напрочь позабыла о тряпичном уродце.

Рывком выдвинув коробку из-под кровати, она грубо затолкала туда куклу, захлопнула крышку и задвинула в самый дальний, пыльный угол. Затем она выпила успокоительного из бабушкиной аптечки и, совершенно измождённая, легла в постель, накрывшись одеялом с головой.

Ночью ей снился сон. Будто она вовсе и не в своей кровати, а в тёмном тесном пространстве. Её тело, скованное неведомым оцепенением, покоилось на жестком столе, покрытой чёрной скатертью. А сверху над ней склонилась зловещая тень.

— Игла дорогу прокладывает, а нити привязывают, — прошелестел голос и мерзко захихикал. — Что ж, милочка, теперь твоя очередь! Ших. Ших. Ших.

Внезапная острая и дёргающая боль вырвала её из вязкого морока. Ира раскрыла глаза, отчаянно хватая ртом спёртый воздух. Ноги простреливало, словно кто-то невидимый вбил раскалённые гвозди. Включив ночник трясущейся рукой, она рывком откинула одеяло и истошно завопила, оборвавшись на высокой ноте.

Её ноги были сшиты. Грубая бечёвка ворсистыми тугими стежками вонзалась в кожу, соединяя ноги в ужасное целое. Кровь запеклась тёмными корочками вокруг проколов, на коже проступала заметная воспаленная краснота.

В панике, сбив на пол стакан с водой, Ира потянулась к тумбочке. Не имея возможности полноценно развернуться, она начала прощупывать ящик, пока в руку не попались маникюрные ножницы, холодные и скользкие. Всхлипывая от ужаса и отвращения к собственному телу, которое вдруг стало казаться чужим, она принялась резать толстые нити и мучительно выдергивать их из себя.

Наконец освободившись, она добралась до аптечки, залила проколы перекисью и заклеила множеством пластырей.

— Это сон, это, это полный бред, — бормотала она, глотая бабушкины успокоительные.

Сама понимая зачем, гонимая какой-то неясной надеждой, она вдруг кое-как собралась и вышла на улицу, скрыв под свободными джинсами свои увечья. Каждый шаг отдавался болью, но Ира рассеянно шла, сквозь размытые силуэты зданий, равнодушных людей, чёрные сучья деревьев, фары автомобилей.

В университете, как всегда, было суматошно. Озираясь и хромая, она блуждала по коридорам, вглядывалась в лица, пока не добралась до университетского буфета. Пахло кофе. За огромной стеклянной перегородкой сидел Никита. Он что-то оживлённо рассказывал, жестикулируя, а напротив улыбалась Вика. Он накрыл ладонь девушки своей рукой.

Ира замерла, прижимаясь лбом к холодному стеклу. Перед глазами стояла такая желанная и тёплая картинка, вот только для неё там места не было. И чего она вообще хотела, зачем пришла сюда? И вдруг её осенило. В больном сознании скользнула мысль острая, как игла, что пронзала её плоть. Она всё поняла!

Случившееся ночью несомненно ужасно, но это же свидетельство, магия-то работает!

Ира отстранилась от стекла и отступила в тень, сливаясь с стеной. Её губы растянулись в недоброй улыбке. Боль в израненных ногах больше не казалась пыткой. Всё можно исправить и расставить по своим местам, нужна лишь частица той, кто посмела встать между ними.

Ждать пришлось недолго. Вика выпорхнула из буфета, кокетливо поправляя причёску. И выглядела она такой беззаботной, такой отвратительно уверенной в своей неуязвимости…

Ира шагнула ей наперерез. Цепкие пальцы впились в густые волосы соперницы. Стиснув зубы в мстительном наслаждении, она с силой рванула на себя. Вика вскрикнула от боли, хватаясь за голову. — Ты что?! Ты сумасшедшая?! Прежде чем к Вике подоспел Никита, Ира прижимая добычу к груди, уже растворилась в толпе. Адреналин заглушил боль в истерзанных ногах и словно тёмная вода, она утекала сквозь людской поток, ловко лавируя между рюкзаками и телами. Вниз по лестнице, потом через турникеты, на улицу, под холодный дождь. Но по мере приближения к дому, сквозь ядовитое торжество и удовлетворение начала прорастать какая-то непонятная тревога. — В этот раз всё будет иначе, — успокаивала себя Ира, разжимая онемевшие пальцы. К ладони прилип комок Викиных волос. Преодолевая снова запульсировавшую боль в ногах и дурное предчувствие, она подползла к кровати и вытянула коробку. Кукла по-прежнему лежала там. Уродливая, словно эмбрион чудовища, пуговичные глаза тускло блеснули в полумраке, и Ире на миг показалось, что вышитый кривыми стежками рот искривился в ухмылке.

— Ты перепутала, глупая, — произнесла Ира, стараясь быть как можно приветливее. — Но я принесла тебе подарок.

Девушка торопливо приставила спутанный комок каштановых волос к голове куклы и пришила. На этот раз она взяла простую чёрную нить, самую толстую, какую только удалось найти у бабушки. Она прижала длинные, уродливые руки куклы к её туловищу. Игла легко пробила ткань, намертво пришивая руки к бокам. Кукла превратилась в беспомощный столбик.

— Отныне, Викуля будет только молчать, — театрально произнесла Ира и вонзила острие в то место, где у куклы был отмечен рот.

Шила она с остервенением, стягивая материал так, что «лицо» уродца деформировалось и морщилось будто в гримасе боли. Отныне кукла не могла ни кричать, ни улыбаться, а была лишь немым свидетелем своего проклятия.

Закончив, Ира отбросила ножницы. На пальцах остались красные вмятины. Свое безобразное творение она посадила на подоконник, лицом к улице — ведь где-то там Вика.

— Спокойной ночи, — выдохнула Ира.

Впервые за долгое время у неё проснулся аппетит.

Сытно поужинав, она легла в постель с чувством выполненного долга. И немного поворочавшись, удовлетворённо заснула.

Утро было холодным, а пробуждение страшным. Ира замёрзла и у её нестерпимо зудело где-то в области рта. Но при попытке почесаться рука не шелохнулась, вторая тоже. Ира нахмурилась, всё ещё не до конца проснувшись, и попыталась сесть. Тело отозвалось странным, тупым сопротивлением. Она приподняла голову и скосила глаза вниз.

Одеяло было отброшено. Ира лежала на спине, её руки были вытянуты вдоль тела и плотно пришиты к бокам. Ноги снова были сшиты между собой, только теперь более старательно. Из предплечий, бедер и икр, торчали чёрные стежки. Швы были неровными, кровь запеклась на каждом проколе.

Ира попыталась закричать. Воздух наполнил легкие, рванулся вверх, к гортани... а дальше острая, пронзительная боль.

Рот не открывался. Она могла только мычать.

Медленно повернула голову, она посмотрела в зеркало на шкафу напротив. Дикий ужас заставил её вытаращить глаза и отвернуться. Опухшие губы были стянуты тугими крупным стежками, лицо застыло в уродливой, немой гримасе.

Рассеивая звенящую тишину комнаты, раздался звук. Шорох. Словно что-то мягкое упало с подоконника на пол.

Когда Смысл склонился

Субботнее утро. Золотое ленивое время. Михаил Петрович проснулся с чувством, будто сама ткань бытия благосклонна к его персоне. Похмелье никогда его не мучило, и, сладко потянувшись, он принялся ворочаться с боку на бок, то укутываясь в одеяло, то распахиваясь. Большинство его мыслей были поглощены приятным предвкушением. В холодильнике лежала почти целая пицца, стояли несколько баночек любимого, янтарного пива, и, наконец, кусочек торта с кремом. Разве не прелесть?

Навалявшись вдоволь и насладившись благодатной тишиной, Михаил Петрович нащупал свой слегка потертый махровый халат и привычным жестом, полным вальяжной неги, туда завернулся.

Он двинулся к кухне, ступая мягко, словно идущий на поклонение жрец, но внезапно замер на пороге.

Что-то было не так.

Плотные шторы существовали лишь в его комнате, но теперь во всей квартире висел густой, непроницаемый мрак. «Слишком темно для половины двенадцатого, — в недоумении констатировал его внутренний голос. — Или, может, просто часы сбились, и на самом деле еще глубокая ночь?»

Поводив по стене рукой, он нащупал кнопку, нажал и обомлел. Тускло вспыхнув, желтый абажур тут же в замешательстве замигал. Вокруг царил хаос, жуткий бардак, со следом некоего внезапного, варварского набега. Стол, обычно прибранный, был завален обрывками плотной картонной упаковки и корочками от пиццы, на полу валялись бутылки, холодильник стоял с распахнутой настежь дверью, зияя абсолютной, холодной пустотой.

А на подоконнике, где обычно покоились лишь горшки с чахнущими геранями, прыгали и резвились крошечные зелёные человечки. Они кувыркались, гонялись друг за другом, совершенно не замечая остолбеневшего Михаила Петровича.

Он судорожно протер глаза. Потом ещё раз. Человечки не исчезли. Они продолжали свои скачки. Мужчина не на шутку испугался. «Скорей, скорей на свежий воздух!» — пронеслось у него в голове огненным метеором. Спешно скинув халат и как попало натянув попавшуюся под руку мятую рубашку, он, совершенно забыв про брюки, лихорадочно начал искать носки: по полу, под комодом, под стулом. «Да и чёрт с ними!» — уже через минуту решил Михаил Петрович, обувая ботинки на босу ногу. Он распахнул входную дверь, готовясь к прыжку на лестничную площадку, и оцепенел.

Вместо привычного его подъезда, пахнущего табаком и подвальной сыростью, перед ним был космос, да-да, космос. Чистый, абсолютный, черно-синий бархат Вселенной. Небо, лишенное атмосферы. Больше не было стен, не было перил, не было даже намека на пол. Только бездонная пропасть, усеянная мириадами звезд, мерцающих с холодным безразличием. Вдалеке виднелись туманности и огромный, фиолетово-красный газовый гигант — новый сосед, заместо прежней бабы Нюры.

И тут же, в этой пугающей, инопланетной пустоте, среди галактик и квазаров, он увидел кое-что знакомое.

— Так вот где мои носки! — уже вслух воскликнул Михаил Петрович.

Грязные и скомканные, медленно и торжественно они отдалялись, паря в невесомости. Неподалёку, совершая медленный, траурный облет, дрейфовал чей-то старый, резиновый тапок.

Увиденное, будучи высшей точкой абсурда, на мгновение парализовало страх.

«Но, если это космос, — подумал он с внезапной, неуместной трезвостью, — почему я дышу?»

Его мозг, наконец-то прорвавшись сквозь пелену шока, задал логичный вопрос. Вселенная ответила ему немедленно.

Кислород, который еще секунду назад был в изобилии, вдруг иссяк. В голове застучало, перед глазами поплыли черные мушки.

В ужасе захлопнув дверь, на грани сознания, он медленно осел на ближайший стул. Руки вспотели и тряслись, в горле пересохло.

— Что это, чёрт побери, происходит?.. — выдохнул он, и голос его прозвучал совершенно чужим. — Я схожу с ума?.. Или так сильно перебрал вчера?.. Что это, чёрт возьми?..

Тяжёлым облаком повисла тишина, нарушаемая только его собственным хриплым дыханием. Он прижал вспотевшие ладони к лицу, пытаясь собрать остатки разума, который, казалось, утёк из головы и подобно носкам отправился в великое, бесцельное путешествие.

Но вскоре воцарившийся покой стало нарушать какое-то непонятное неуместное щебетание. Михаил Петрович напрягся. Мужчина он был хоть и крепкий для своих лет, с широкой грудью и некоторой склонностью к полноте, но в этот момент ему уже стало совсем за себя страшно. Он замер и прислушался.

И вдруг увидел всё тех же крошечных зелёных человечков, только они уже были на полу, скакали и плясали, а один даже вытанцовывал джигу. Не обращая ни малейшего внимания на Михаила Петровича и его экзистенциальный ужас, они продолжали всячески веселиться, мало по малу к нему приближаясь. В конце концов один из них даже запел тоненьким и кривым голоском: «Я так бессмысленно чудесен, что Смысл склонился предо мной!»

Это была последняя капля.

Раздался грохот. Тело Михаила Петровича в самой незамысловатой позе теперь лежало на полу. Лицо было мёртвенно бледным, рот приоткрыт, глаза не мигая смотрели куда-то сквозь потолок.

Зелёные человечки замолчали. Лаймовая стайка переглянулась, и в их крошечных, черных глазках мелькнуло что-то, похожее на секундное, праздное любопытство.

Затем они полезли на Михаила Петровича, карабкаясь по складкам его неровно одетой рубашки, словно по скалам. Найдя обширные, гостеприимные пространства его груди и живота, они принялись дальше веселиться. Но теперь это скорее напоминало макабрический ритуал на павшем титане.

В космической пустоте далёких галактик мерцал свет звезды яркий и тёплый.

Мёртвая Мелодия

Дима переобулся в только что купленные тапки и шагнул в гостиную.

К собственной смерти — событию, пугающему большинство, — его бабушка, Арина Аркадьевна, готовилась с дотошной обстоятельностью. Последние отмеренные ей полгода она собирала и упаковывала вещи, наклеивала на окружающие предметы маленькие бумажные ярлычки и составляла списки:

«Серебряный подстаканник со львами — Евгению. Отражает его звериную натуру».

«Шкатулка Палех с жар-птицами — Еленочке. Пусть помнит о красоте».

«Старинная икона Божией Матери — Игорю. Он единственный, кому нужна такая защита».

Комната теперь напоминала скорее музей, готовый к эвакуации, чем жилое помещение. Фарфоровые слоники, звенящий хрусталь, тугие связки книг, даже ветхий альбом с выцветшими фотографиями, где усатые мужчины в галифе смотрели в вечность с суровым оптимизмом, — всё было учтено, отмечено, предназначено кому-то в дар, всё, кроме одного.

В углу гостиной у окна дремало чёрное пианино. Дореволюционное, массивное и тяжёлое, словно саркофаг. Толстые фигурные ножки лишь подчёркивали монументальность.

Дима подошёл ближе. Воздух вокруг инструмента казался плотнее и на пару градусов холоднее, чем в остальной комнате. Он провёл пальцем по корпусу — пыль лежала повсюду, но не здесь. Потрескавшаяся лакированная поверхность была идеально чистой, и в ней криво, словно в воронке, отражалось световое пятно от окна.

Он поднял увесистую крышку. На внутренней стороне отливали золотом изящные старинные буквы: J. Becker. Клавиши сохранились удивительно хорошо, гладкие, с лёгким желтоватым оттенком. Дима немного занимался в детстве на фортепиано; смутно что-то припоминая, он попробовал извлечь аккорд. Раздался глухой, неприятный стук молоточков — струны не отозвались, не завибрировали. Похоже, пианино мертвее, чем его хозяйка.

«Странно, — подумал он, ощущая лёгкое раздражение, — почему на остальные куски хлама, даже самые незначительные, были приклеены бирочки, составлены списки, а про эту рухлядь бабка как будто забыла?..»

Да, он имел полное право на своё холодное высокомерие: ему доставалась квартира. Двушка в сталинке, просторная, с высоким потолком, недалеко от центра. Конечно, всё это казалось более чем странным: отец всегда сторонился Арины Аркадьевны и жил с семьёй в другом конце города. А сам Дима, вечный студент, поглощённый исключительно своей жизнью, никогда не удосуживался позвонить бабушке и, по сути, вообще ничего не знал о ней. Старики всегда нагоняли на него скуку и лёгкое отвращение. Но, видимо, короткого, снисходительного присутствия на семейных праздниках пару раз в году оказалось достаточно. Настолько ли он сам по себе хорош? Или просто сильно похож на деда?

Дима удовлетворённо усмехнулся.

«Сейчас это уже не важно. Квартира его. Он вытрясет побольше денег с родителей, сделает отличный ремонт и заживёт прекрасной жизнью, которой достоин. Не то, что эти идиоты. Суетились вокруг бабки, сидели у неё часами, продукты таскали, а в итоге остались с какими-то драными вазочками и собраниями Драйзера», — новоиспечённый хозяин с презрением пнул стопку книг, стоящую на полу. Пыль медленно поплыла в световом луче, как мелкая золотистая взвесь.

Ночевать Дима устроился на узкой кушетке в маленькой комнате. Спать на бабкиной кровати было брезгливо, хоть она и умерла в больнице. Завернувшись в колючий шерстяной плед, пахнущий нафталином, он ворочался с боку на бок.

Всё же остаться на ночь вот так сразу в окружении старого барахла было авантюрой. Но, во-первых, теперь это место — его собственность; во-вторых, дел ещё предстояло много: оформить наследство у нотариуса, поторопить родственников вывезти помеченные вещи и выкинуть всё, за чем вовремя не приедут, сменить замки, прикинуть насчёт ремонта. Мотаться туда-сюда между новым домом и старым, на окраине у родителей, было неудобно.

В конце концов он задремал и почти даже заснул, когда раздался звук — густой, вибрирующий, бархатный, словно кто-то в соседней комнате ударил по одной из басовых клавиш.

Дима вздрогнул и сел на кушетке.

Хотя звук быстро затих, растворившись во мраке, поспать у него так и не получилось.

Рано утром пришёл Игорь, двоюродный дядя, забрать свою часть. Во всех его движениях сквозила нервная торопливость, словно он стремился побыстрее убраться из этого места.

— Дядь Игорь, а баба Арина играла? — спросил Дима, когда тот уже собрался уходить.

— На чём?

— На пианино.

— А, это… чудовище. — Голос дяди дрогнул. — Нет, не в жизнь.

— Тогда для чего оно вообще здесь?

— Ты разве не слышал эту историю? В молодости у тёти Арины была близкая подруга, тогдашняя невеста нашего деда, кстати, через которую они и познакомились. Подруга эта вскоре скоропостижно скончалась, а её родители подарили любимое пианино своей дочери Арине и деду на свадьбу. Тётя, конечно, была обрадована таким подарком, по тем временам пианино считалось признаком статуса и стоило страшно дорого. Однако через какое-то время она вдруг начала его ненавидеть.

— Ненавидеть? — Дима вопросительно уставился на дядю.

— Ну да, запрещала открывать его, не давала детям на нём играть. Много раз она пыталась пианино продать, да, как видишь, не сложилось.

— Ну, а мне что с ним делать?

Игорь хмыкнул.

— Я-то почём знаю, твоё ж теперь имущество. — Пожав плечами, он захватил последние свои коробки с вещами и исчез в дверях.

Дима снова подошёл к инструменту. На улице было пасмурно, свет от окна, скудный и серый, едва освещал чёрный лакированный бок. Он открыл крышку.

Неприятное ощущение с металлическим привкусом подкатило к горлу — клавиша «до» большой октавы оказалась слегка вдавлена, словно запала. Он попробовал нажать её сам. Тот же мёртвый, ватный стук, но теперь с непонятной вибрацией, как будто внутри перекатывалось что-то тяжёлое. Клавиша выправилась и приобрела прежний вид.

Ему захотелось избавиться от пианино немедленно.

Он наделал фотографий с разных ракурсов и выложил объявление: «Отдам бесплатно. Самовывоз. Четвёртый этаж, лифт только пассажирский».

Наскоро одевшись, Дима выбежал на улицу. Ближе к вечеру позвонили. Хриплый голос в трубке пообещал быть завтра в районе полудня. Настроение у Димы заметно улучшилось.

Следующую ночь он решил провести с включённым светом в коридоре. Лёг на кушетку, уткнувшись в телефон, пока глаза не начали слипаться от усталости. Ближе к полуночи он заснул.

Но выспаться снова не получилось.

Внезапно зазвучал аккорд. Диссонансный, жуткий. Звук был таким мощным, что задрожали стёкла в буфете. Он ударил Диму по ушам, заставив вжаться в подушку. А следом — ещё один. И ещё.

Кто-то или что-то не просто играло. Оно колотило по клавишам, но это не была бессмысленная какофония. В этом хаосе угадывалась страшная, болезненная, жуткая мелодия.

Похолодевшими ногами нашарив тапки, Дима выскочил в коридор. Свет, который он оставил, погас. Квартира погрузилась во тьму.

Он шагнул к гостиной и замер, слыша своё дыхание и стук крови в висках. Музыка оборвалась. На самой высокой, визгливой ноте. Из гостиной донёсся глухой звук, будто кто-то опустил крышку пианино. Затем тихий, сухой скрип половиц.

Дима быстро заскочил в спальню и заперся, подперев дверь стулом. Он просидел так до пасмурного, осеннего рассвета.

Грузчики приехали на полчаса раньше. Трое крепких, прокуренных мужиков в комбинезонах. Старший, Михалыч, жевал зубочистку.

— Где тут наш «Беккер»? — деловито спросил он, уже зная, что за тяжеловес их ждёт.

Хозяин молча указал в сторону гостиной.

— Ого, вот это старина! — Михалыч одобрительно крякнул, присел на корточки и, осмотрев ножки, спросил: — Картонки или тряпка есть? А то на полу царапины останутся.

— Мне всё равно, весь паркет пойдёт под циклёвку, остальное оформим керамогранитом, — ответил Дима.

— Отлично, так намного проще. Серёга, вставай на угол. Паш, ты со мной.

— Понял, — деловито кивнул Паша, плюнув на ладони.

Они уперлись плечами и руками в передние углы корпуса.

— Раз, два, взяли!

Вены вздулись на их смуглых шеях. Но пианино не подало ни малейшего признака движения. Команда отступила, на лицах появилось недоумение.

— Что за чертовщина? — Паша вытер пот со лба. — Стоит намертво!

— Ладно. Доставайте домкрат. — Михалыч говорил уже строже. — Сорвём его сбоку.

Они поставили гидравлический домкрат под узкую боковую часть корпуса, ближе к заднему углу. Правый край поднялся на три сантиметра. Серёга быстро завёл под него рым-ремень. Но как только они попытались перераспределить вес, чтобы хоть немного сдвинуть инструмент, широкий ремень натянулся до предела и заскрипел. Оставшиеся ножки с ломающим треском продавили паркет.

Михалыч резко опустил домкрат. Пианино вернулось в исходное положение.

— Слушай, парень, — сказал Михалыч, снимая кепку. — Я подобных инструментов много перетаскал. Но это... Оно не имеет веса, который мы можем сдвинуть. Оно как будто... вросло в пол.

— Короче, мы пас, — добавил Паша, нервно оглядывая пианино, которое только что нанесло им профессиональное оскорбление.

— А если разломать его прямо тут и вынести по частям? — с надеждой в голосе спросил Дима.

— Не, нам такое не интересно. Наша фирма антиквариатом торгует, а не дровами, извиняй, парень. Найди себе демонтажников.

Спустя пару минут Дима остался один. В состояние растерянности начал вклиниваться нарастающий страх. Поспешно одевшись, он решил, что ноги его больше не будет в этом жутком месте. В конце концов, отдаст ключи риэлтору и избавится от недвижимости вместе с пианино. Деньги немалые получит, купит себе что-нибудь другое, новое.

Однако что-то в этой квартире определённо не хотело его отпускать: старый замок заклинило, а телефон, который и до этого работал с перебоями, вообще перестал ловить сигнал. В полном отчаянии он выбежал на балкон, звал на помощь, размахивал руками. Может быть, шум оживлённого проспекта заглушал его крики, или творилась какая-то неведомая аномалия, только людская толпа внизу всё так же равнодушно вышагивала по тротуару, никому не было дела, никто его не замечал.

Время шло. Обессилив от тщетности своих попыток выбраться, он обречённо опустился на пол. Паника и страх, сменились тупой, ноющей апатией. И в этой апатии начало прорастать новое чувство — ненависть.

Ненависть к квартире, к бабке, которая так коварно оформила своё завещание, и, конечно, к нему, к мрачному чёрному саркофагу в гостиной.

Дима встал. Ноги дрожали.

«Если я тут сдохну, — прохрипел он в пустоту, — я хотя бы разобью эту дрянь».

Злость придала ему сил. Он пошёл на кухню, шаря по ящикам. Старый советский молоток для отбивания мяса. Тяжёлый, металлический, с острыми зубцами. — То, что нужно!

Он ворвался в гостиную, устремившись к окну.

В вечерних сумерках чёрный лак впитывал остатки света.

— Ну что, сука? — прошептал Дима, замахиваясь. — Поиграем?

Он с силой ударил. Молоток отскочил от корпуса, отдача больно прошла по руке. На лакированной поверхности не осталось ни единой царапины.

Он ударил снова. И снова. Он бил по корпусу, по крышке, по резным ножкам. Звук был глухим, мёртвым, словно он бил по камню, обёрнутому в бархат. Пианино не поддавалось. Оно оставалось прежним и зловеще молчало, словно ждало ночи.

«А ведь бабка знала! — пронзила неожиданная мысль его голову. — Она знала, что его нельзя отдать. Нельзя ничего с ним сделать. Вот же гадкая старушенция! Эх, если б можно было хоть разок её тюкнуть этим молотком».

Дима сидел на кухне с красными глазами и зажжённым газом, выпив три чашки крепкого кофе, похожего на смолу. Он тоже ждал.

Ровно в 03:00 оно начало.

На этот раз была колыбельная. Тихая, нежная, запредельно печальная. Мелодия лилась, окутывая Диму, тянула его к себе. Звук был чистым и одухотворённым. Мёртвые струны ожили.

Захватив трясущимися руками молоток, он медленно направился в гостиную.

Под луной пианино выглядело особенно величественным.

Клавиши нажимались сами. Плавно, уверенно, словно невидимые пальцы, сотканные из лунного света и пыли, порхали над ними.

Он прокрался ближе. Музыка не прекращалась. В чёрной, отполированной поверхности над крышкой он увидел Арину Аркадьевну.

Бледная, прозрачная, она смотрела на него, и её улыбка превращалась в оскал.

Молоток выпал из ослабевших пальцев Димы, ударился о паркет, тяжёлый глухой стук тут же поглотила колыбельная. Но нежность исчезла, появились зловещие неправильные нотки.

— Ты... — прохрипел он, глядя на призрака. — Ты... всё подстроила!

— Ах, Дима... — сухой, шелестящий голос зазвучал прямо у него в мозгу, сквозь музыку. — Ты уже знаешь. Я пыталась его продать. Пыталась сжечь. Но оно не горит, не уходит. И оно требует служения. А время от времени оно требует... жертв.

В голове начало проясняться: все эти ярлычки, списки... Арина Аркадьевна отрывала дорогие сердцу вещи от этого проклятого места, чтобы оставить память, передать всё, что она могла, тем, кого любила.

А он... Его ей не жалко.

Музыка стала громче, настойчивее. В ней появились требовательные, капризные ноты. Образ Арины Аркадьевны медленно поднял руку и указал куда-то перед пианино.

— Нет... — прошептал парень. — Пошла ты... старая...

Но его тело против воли двинулось и само медленно село на старый винтовой стул. Музыка прекратилась. Наступила оглушительная тишина.

В ушах у него раздался тихий, шипящий шёпот, похожий на треск старой пластинки. «Играй».

Руки Димы дёрнулись и потянулись к клавишам.

Раздался аккорд. Диссонансный и жуткий. Затем пальцы сами забегали по клавиатуре, выбивая страшную, мёртвую мелодию. Он больше не владел собой и не мог остановиться.

Когда через пару дней в гостиную вошла Лена, двоюродная сестра, чтобы забрать положенные ей вещи, она истошно завопила. Совершенно седой закоченевший Дима неподвижно сидел за пианино, его скрюченные пальцы располагались на клавишах и были сточены в кровь до самых костей.

Врачи констатировали обезвоживание, переутомление и смерть от обширного инфаркта. В заключении также упоминалось «психическое возбуждение неясного генеза» и подозрение на внезапно проявившую себя шизофрению.

Квартиру в итоге продали, честно разделив деньги между всеми наследниками.

Следующие жильцы, молодая супружеская пара, оказались в восторге от «атмосферной сталинки» и «роскошного антикварного инструмента», доставшегося им в подарок. И что самое главное — по очень выгодной цене.

Но иногда по ночам, пока хозяева крепко спят, крышка пианино медленно поднимается, и начинает литься новая тихая мелодия, навсегда вплетая их души в свой орнамент.

Пьянка на Погосте

Весенний день, один из тех, что обманывают преждевременным теплом, превратился в вечер. Солнце опускалось за горизонт, подсвечивая рваные края облаков и зачатки юной листвы на старых дубах и липах. Длинные тени падали на старый погост, накрывая гранитные надгробия и покосившиеся кресты саваном лилового сумрака. Воздух был пропитан сложным букетом: терпкой горечью набухающих почек, сырой прохладой оттаявшей земли, и чем-то ещё, неуловимо тревожащим.

Из-за угла полуразрушенной кирпичной ограды вывернула компания молодых людей.

— Слышь, Лёха, ты взял сок?

Голос, резкий и немного гнусавый, принадлежал Сане — юноше в красной кепке, сдвинутой на затылок, и был полон какой-то детской, капризной обиды.

— Ой, ну, чё ты как баба, сок-сок… — донеслось в ответ от Лёхи, приземистого и плотного. — И так пойдёт!

Паша, доселе молчавший, смачно высморкался, издав звук, подобный сигналу сломанного горна.

Спотыкаясь о бурелом из сухих ветвей и старых венков под ногами, троица двинулась к тропинке, ведущей вглубь кладбища. Веселые, молодые и оглушительно живые, они смотрелись чужеродно в этом царстве вечного покоя и тишины, разбавленной лишь далёким гулом проспекта.

— Где будем? — Через некоторое время спросил Паша, задумчиво почёсывая затылок.

— Ща, найдём местечко — Лёха достал из кармана мятую пачку «L&M». Прикурив, он остановился и горделиво обвел окрестности хозяйским взглядом. Кладбище было не совсем заброшенным, но с явными признаками запустения, что придавало окружающим пейзажам особый, жутковатый шарм.

— Стремно тут как-то, — тихо проронил Саня, чьи маленькие глазки встревоженно бегали по сторонам, натыкаясь то на скорбного ангела без головы, то на семейство ворон, расположившихся на одном кресте.

— Очко жимануло? — ухмыльнулся Лёха, выдохнув облако сизого дыма. — Расслабься! Нормальное место. Ни ментов, ни гопоты левой. — Он резко свернул куда-то вбок, лавируя между могил, а спустя минуту так же резко затормозил.

— Во! Чисто стол! — Лёха кивнул на вросшее в землю массивное плоское надгробие из черного гранита.

— Ну, зашибись, — пробасил Паша.

Памятник и впрямь выглядел удобным. Плита, лишённая всяких украшений, кроме вязи букв по периметру, достаточно широкая, чтобы разместить их скромную трапезу.

— Лёш, ну это ваще не айс... — снова заныл Саня. — Мы чё, прямо на могиле будем сидеть?

— Тому, кто там лежит, уже по барабану, поверь. Паш, доставай бухло.

Паша молча сбросил на плиту рюкзак и извлек литровую пластиковую бутылку из-под «Лимонада», почти доверху наполненную прозрачной жидкостью, стаканчики и сухарики.

Быстро и нетерпеливо разлив спиртное по стаканам, Лёха схватил свой порцию первым.

— Ну, за нас, классных братанов — буркнул он, опрокинув содержимое в себя, выпучил глаза и судорожно выдохнул. — Ух, бля! Хорошо пошла!

— Всё же крепковато развёл, — пожаловался Саня, морщась и закусывая сухариком.

— Вот опять ты со своей лабудой, — Лёха раздражённо тряхнул головой. — То сока подай, теперь развёл крепковато, хватит фигнёй страдать! Ты мужик или где?

— Ладно-ладно, чё ты...

— Между первой и второй перерывчик небольшой! Давайте ещё накатим, — примирительно предложил Паша.

Вскоре, прозрачная жидкость в бутылке ощутимо убыла, а от сухариков остались лишь крошки, рассыпанные по надгробию. Разговор, подстегнутый алкоголем, становился всё более громким и развязным.

— За сиськи! — рявкнул Паша.

— Во! — одобрил Лёха, хлопая собутыльника по плечу. — Пашан, шаришь! За сиськи!

— Пацаны, — качнулся Саня, — сиськи уже были. А давайте выпьем... выпьем за тех, кто, отсутствуя, незримо присутствует здесь!

Он обвел рукой кладбище. Наступила короткая тишина, нарушаемая только его икотой.

— Ахаха! — взорвался Паша. — Ну, загнул-то! За мертвяков, да?

— За мертвяков! За жмуриков! — Подхватил Лёха. — Чтоб им там не скучно лежалось!

Сумерки сгущались, превращаясь из лиловых в густо-синие. Сквозь облака пробился бледный, как лик утопленницы, серп растущей луны.

— ...Фрол, значит уже разделся, а она ему и говорит... — Паша вдруг запнулся и замолчал на полуслове, уставившись в темноту, позади Лёшиного плеча.

— Чё «говорит»? — нетерпеливо спросил Лёха, но заметив направление Пашиного тревожного взгляда, медленно обернулся.

Прямо у него за спиной возникла тёмная фигура.

Впрочем, при ближайшем рассмотрении фигура оказалась мужчиной престранного вида, высоким и неестественно худым. На нем было что-то вроде длинного пальто с глухим воротом, которое даже в темноте казалось изрядно вымазанным. На голове — старомодная широкополая шляпа. Лица в её тени было почти не разгадать: смутно прорисовывались лишь рельефно очерченные скулы и глубоко посаженные запавшие глаза. Он вытянул голову вперёд жадно втягивая воздух и зашептал:

— Какой букет... Молодость. Глупость. И лёгкая нотка дешёвого спирта. Превосходный купаж!

Троица замерла. Лёха пришел в себя первым.

— Слышь ты, чудик! — процедил он. — Ты зачем тут нарисовался? Вали отсюда, пока не огреб!

— Добрый вечер, юноши! — мягко, словно не услышав угрозы, начал неизвестный. И продолжил всё тем же бархатным баритоном:

— А я не один. У меня имеется кое-что несравненно лучше этой вашей... химической эссенции. В знак... так сказать, добрососедства. — Из недр пальто он ловко выудил увесистую пыльную бутылку вытянутой формы. Заткнута она была не крышкой, а настоящей сургучной пробкой.

Наступила неловкая пауза. Парни переглянулись. В голове одного из них даже зашевелилось дурное предчувствие, невесть откуда пробравшееся в затуманенное сознание. Что-то было в этом неизвестном очень настораживающее, тревожное. Но своя выпивка почти закончилась, а продолжить отчаянно хотелось.

— Лёха, — представился Лёха, меняя тон с агрессивного на снисходительно-миролюбивый и даже протянув незнакомцу руку. — А это Саня и Паша.

— Весьма рад, Афанасий, — с любопытством, словно энтомолог на насекомое, он посмотрел на протянутую ладонь. Но своей руки не подал.

— Ты это, не уважаешь что ли? — насупился Лёха, чувствуя себя идиотом.

— О, помилуйте, — в голосе Афанасия проскользнула усмешка. — Исключительно из соображений гигиены. — Он вывел свою руку на свет луны. Ладонь и длинные тонкие пальцы были густо покрыты жирной, влажной чернотой. — Руки... у меня всё в грязи. Боюсь запачкать. Я работаю тут, — он неопределённо махнул рукой в сторону тёмных аллей. — Могилы рою.

— Прямо руками роешь? — хихикнул Паша.

— Лопатой, юноша, разумеется, лопатой, — терпеливо ответил Афанасий. — Но земля, знаете ли, она такая... въедливая.

— Афанасий! А чё у тебя за пойло? — Поинтересовался Лёха.

— Настойка, — ответил тот. — На травах. Особый рецепт.

Он ловко сбил сургуч краем ладони и налил Лёхе тёмно-красной, почти чёрной, густой жидкости. Потом плеснул Паше и Сане. По воздуху тут же распространился пряный, тяжелый аромат.

— Ну, выпьем, — произнёс он, — за покой.

И метко и изящно залил себе прямо в горло из бутылки.

— Зачем так уныло-то! Слышь, Пашан, подскажи человеку, как надо!

— За сиськи, ёпт! — немедленно отозвался Паша.

— За сиськи! — Все трое выкрикнули хором и по-дурацки заржали, чокаясь пластиковыми стаканчиками.

Настойка оказалась необычно холодной, а вкус — сложным, ни на что не похожим. Терпкий, горько-сладкий, с нотками мха, кореньев, лесных ягод и чего-то ещё, неведомого. Она леденила губы и язык, но по телу разливалась глубоким, обволакивающим теплом, превращаясь в жар.

— Ни... хрена... себе... вот это я понимаю! — С восхищением выдохнул Саня. — А скажи, Афанасий... Тебе тут не ссыкотно одному?

— И кого же мне здесь опасаться? — Афанасий усмехнулся. — Мёртвых? Какая, помилуйте, банальность. Мёртвые — самые невинные и безобидные по сравнению с живыми. Вот взять бы даже историю купца Скворцова, призрак которого якобы до сих пор бродит где-то поблизости. Множество ужасающих легенд сложили о нём за последние полтора столетия. А я ни разу его не встречал, хотя сколько уж лет тружусь здесь, копая и перекапывая.

— Призрак кого? Купца? — Саня съёжился, по его спине пробежал неприятный холодок.

— А вы что же, пришли сюда и ничего об этом месте не знаете? Какая неосмотрительность! — Афанасий осуждающе покачал головой. — Значица, жил в позапрошлом столетии, в Петербурге один коммерсант. Человек неуёмной энергии.

— Коммерс? — перебил Паша, пытаясь сфокусировать мутный взгляд на рассказчике. — Бабки рубил, да?

— Он не просто «рубил бабки», как вы изволили выразиться, юноша. Он ими владел. Мануфактуры, корабли, доходные дома... Но однажды он сильно захворал и возжелал иного.

— И чего же? — шёпотом спросил Саня.

— Бессмертия, — ответил Афанасий. — Не спасения души, а вечную, неподвластную тлену жизнь для своего тела. И будучи человеком дела, Скворцов подошёл к вопросу со всей основательностью. Он принялся дотошно изучать редкие древние фолианты, скупая их по всему свету, завёл знакомства с людьми весьма сомнительного толка. Постепенно его изначальная страсть к алхимии, обратилась в чернокнижие и некромантию. В доме начали твориться скверные дела, а по окрестностям поползли слухи об участившихся пропажах бедняков и бродяг.

— Ох, ни фига се! — С восторгом воскликнул Паша.

— Херня какая-то, — буркнул Лёха, мусоля свой стаканчик. — Сказки для дебилов.

— Постоянно экспериментируя, он мечтал создать некий элексир и почти преуспел, — продолжил Афанасий свой рассказ, — да только где-то, видать, промахнулся. Однажды утром слуги нашли Скворцова мёртвым. Но вот что изумляет: бездыханное тело его выглядело неестественно прекрасно. Морщины сгладились, цвет лица был необыкновенно свеж, на щеках проступал румянец. Церковь отказалась отпевать столь странного мертвеца, отчего родственники и схоронили его на этом самом погосте, меж самоубийц и староверов. Однако же, легенда гласит, что упокоился он не до конца. И поныне появляется он здесь, угощая легкомысленную молодёжь загадочной настойкой. А после забирая себе жизненные силы всякого, кто дерзнул её принять.

Наступила пауза, молодые люди замерли, уставившись на рассказчика.

— Ё... твою мать... — поёжился Саня, бледнея.

Афанасий вдруг откинул голову и рассмеялся странным, раскатистым хохотом. — О, юноши! — Вы что и впрямь поверили?

— А ты, дядя, приколист! — Лёха мрачно усмехнулся сквозь странную, внезапно накатившую слабость.

Прошло некоторое время.

Растущая луна озаряла окрестности; где-то в ветвях, разбивая тишину над заросшим старым кладбищем, пели соловьи. По краям некоторых могил отцветали подснежники.

Широкая массивная надгробная плита выделялась среди прочих памятников и казалась черной пропастью. Лишённая всяких украшений, кроме вязи букв по периметру:

Подъ сiм камнем погребенъ

Скворцов Афанасий Иванович

скончался 21 дня 1889 года

житiя 48 лет 6 месяцевъ