Мемориал

Глава 1

- Мы ненадолго! Пять минут! - воскликнула Олеся и взмахнула рукой, подзывая к себе семью. - Идем, идем, не отставайте!

Она шагнула в темный проем двери, проскользнув в толпу выходящих из музея людей. За ней прошел ее муж Гена, держа за руку маленького сына. После того, как папа ссадил его с плеч, мальчик смотрел только вверх, думая, когда же он вырастет настолько, чтобы стать таким же высоким, и все время спотыкался. Споткнулся он и сейчас.

- Ну повнимательнее, Пашка… Совсем под ноги не смотришь… - укоризненно сказал Гена и поддёрнул сына вверх за руку, помогая не упасть. Но смотрел он не на малыша, а вслед жене, которая уже прошла в здание музея. Им надо было войти сразу за ней. «У меня тут женщина знакомая, она нас проведет, не по общему залу, а знаешь, в запасники, где у них хранится то, что не выставлено.» - сказала она, как только они закончили осматривать военную экспозицию подземного музея-мемориала на площади Победы, и вышли в круглый дворик, ограниченный поднимающимся со всех сторон черным гранитным кругом, в центре которого росли голубые ели. Попалась же ей на глаза эта Мария Васильевна!

Ну что за идея, переться к знакомой такой толпой, через выход, сталкиваясь с нормальными людьми, которые сходили на выставку в праздничный день, и спешат на воздух. Пусть даже это заведующая музеем! Как-то некультурно проходить мимо всех, в обход, в запасники, которые никому обычно не показывают…

- Да не волнуйся ты. Ей это ничего не стоит, пойдем. – сказала Олеся мужу. - Много времени мы там не пробудем, а Пашке будет интересно!

Пашке действительно было интересно все, что связано с войной, как и большинству семилетних мальчиков. Но с ними еще Аля и Соня, они явно устали…

Но Олеся уже приглашающе взмахнула рукой и скрылась в темноте вслед за своей Марией Васильевной.

- Ладно. - пробормотал Гена. - Пять минут… - Соня, Аля, пошли!

И он просочился сквозь встречный людской поток, увлекая за собой Пашку.

Его старшая дочь, двадцатилетняя Аля, шагнула было следом, но оглянулась на тетку.

- Сонь, ну ты чего? - спросила она.

Соня поморщилась. Нога все еще болела. Она подвернула ее, спускаясь в музей по этой длинной лестнице, черт бы все это побрал. Ну ладно, ладно, музей отличный, и никто не виноват в том, что она такая неловкая. Просто Соне с самого начала не хотелось туда идти. Само это место, мемориал на площади Победы, вызывало у нее беспокойство.

Мемориал был красив, продуманно, торжественно и мрачно красив. Круглая площадь со взмывающей в небо стелой, позади которой, со стороны шоссе, возвышались два монумента, изображающие солдат и тружеников тыла, совместно вырвавших у врага победу в далеком тысяча девятьсот сорок пятом. Перед тем, как спуститься в музей, Соня уговорила остальных обойти площадь. Олеся в соответствии с неведомым никому, кроме нее, педагогическим планом, хотела сделать это потом и закончить прогулку у монументов. Темные высокие фигуры из чугуна, резкие напряженные лица… Видел ли художник перед своим внутренним взором настоящих людей, своих друзей и родных, или это его обобщенное представление о героях? Сложно было представить этих людей реальными, пережившими самые страшные свои пять лет, работающими в какой-нибудь мирной советской конторе, растящими детей, таких, как Пашка… Нет. Они были другими, застывшими в вечном ветре войны, живущими в ней… ставшими войной.

Мемориал был красив и страшен.

И так же страшен был музей, с его витринами, похожими на саркофаги.

Могилы… - думала Соня, хромая от одного к другому, от пробитого пулей военного билета, все еще окрашенного выцветшей кровью, мимо выщербленной тускло-зеленой каски с огромной дырой от осколка снаряда, до черствого куска хлеба, который кто-то в блокадном городе не успел съесть. Это самые настоящие могилы… Она постояла перед огромным экраном, демонстрирующим кинохронику на черно-белой пленке, которая наверняка намного пережила своего оператора. Потом она поднялась по другой лестнице, к выходу из-под земли, на свет. Подниматься было легче, чем спускаться. И теперь ей снова идти туда, чтобы внизу, в запасниках, посмотреть на что-то столь же жуткое?

- Сонь, ну ты чего?

Соня посмотрела на племянницу и поморщилась.

- Нога болит.

Они посмотрели на поток людей, нескончаемо вытекающий из музея. Олеся, Гена и Пашка уже скрылись из виду.

- Ладно, все равно опоздали. - без особого огорчения сказала Аля. - Сильно болит?

- Когда стою, не очень. Но на спуске я чуть не померла. Подниматься и то было легче. - отозвалась Соня.

- Кто из нас на каблуках, я или ты? - ухмыльнулась Аля. Соня быстро протянула руку и ущипнула нахалку. Аля, хихикая, попыталась уклониться, но не успела. Каблуков Соня не носила, а за легкую неуклюжесть в семье ее звали Малой медведицей. Но реакция у нее была прекрасная, как и положено медведям.

Хочу - поймаю кружку, не хочу - пускай падает, говорила она. Разбитой ею посуде не было числа, но она вправду могла поймать любой предмет, который по неосторожности смахнула со стола, если, конечно, хотела. Но зачем ловить какую-то дурацкую кружку, рискуя облиться горячим чаем? Смотреть на ловкость рук идите в цирк.

- Ничего, долго они там не пробудут. Пашка первый заскучает, у него сегодня утром был парад, потом артиллерийский музей, теперь этот…

- Может, пройдемся?

- Я бы лучше села. - вздохнула Соня. - Целый день ходим. Я устала, а еще нога… Почему было тут не поставить хоть несколько скамеек? Или для ощущения торжественности обязательно надо стоять, как в церкви?

- Да уж. - Аля медленно поцокала каблучками вокруг усаженного елями центра площадки. - Ладно, подождем.

Соня за ней не пошла. Сначала она вглядывалась в темный прямоугольник между деревянными дверными створками. Людей меньше не становилось, половина была с детьми - праздник, да и день в самом разгаре. Вход в музей был на противоположной стороне небольшого круглого музейного двора, за ее спиной. Стена, окружающая дворик, и поднимающаяся вверх, со стороны лестницы, ведущей наверх, на площадь, была расколота зубцами - символическое разорванное кольцо блокады.

900 дней. 900 ночей.

Золотые буквы не украшали стену, которая в украшениях не нуждалась, но привлекали внимание.

Аля обошла елки в десятый раз, с каждым кругом цокая по плитам двора все сильнее, и остановилась.

- Нет, я больше не могу. Есть хочу, сесть хочу. Домой хочу! - раздраженно сообщила она.

Пять минут, сказала Олеся. Соня не смотрела на часы, но судя по всему, сестры и Гены с Пашкой нет уже около получаса.

- Наверняка они там с Марьей Васильной языки чешут. Я пойду схожу за ними, сколько можно...

Соня двинулась за ней, но ее нога словно отделилась от тела. Не было ни покалывания, которое обычно чувствуется в онемевшей конечности, ни даже боли в подвернутой лодыжке. Ничего.

- Эй, стой-ка. Теть Соня, ты как пьяный пират, которому только что привинтили его первую деревянную ногу. Не ходи ты никуда, я тебя на лестнице не поймаю, если что…

Аля прицелилась, чтобы нырнуть в просвет между выходящими посетителями музея.

Солнечный луч проник во дворик, пробежал по верхушкам небольших елочек, зажег острым блеском надписи на стенах. Солнце было в этом дворе гостем нечастым, Соня еще не видела здесь сегодня его света. Ничего удивительного, ведь дворик расположен ниже поверхности земли. А музей еще ниже, подумала она, там солнца вообще нет. Никакого.

Света становилось все больше. Свет не шел этому месту, он делал мемориал каким-то нереальным, ненастоящим. Глупое впечатление, как будто не бывает войны в ясный солнечный день. Так думала Соня, когда ей самой было семь. Все вокруг засияло, как будто собиралось исчезнуть, кроме дверей музея, ведущих вниз, туда, где было темно.

- Аля! - позвала Соня.

Аля уже переступила порог, но обернулась.

- Аль, не ходи. Они наверно скоро уже придут. Давай здесь подождем. - попросила Соня.

- Сонька, да не бойся, я там чай пить не сяду. Ладно, я пошла. Пять минут, не больше! - и Аля исчезла, прозвенев каблучками вниз по лестнице.

Стоять больше не было сил. Шипя от боли и ругаясь сквозь зубы, Соня повращала лодыжку вправо, потом влево. Какая-то пожилая женщина неодобрительно глянула на нее, и, поджав губы, увела в сторону маленьких внучек.

Ну и хрен с тобой, старая кочерыжка, подумала Соня. Где ты видела людей, которые, разминая подвернутую ногу, говорят что-нибудь вроде: «ах, негодная конечность, как не вовремя ты меня подвела!». Негодная конечность в норму не пришла, но постепенно обрела некоторую подвижность. Наверно, просто растяжение. Болеть будет долго, но ходить не помешает.

Аля все не возвращалась. Солнце скрылось, тени от елок легли крестами поперек двора. Внезапно в поредевшей уже, но все еще многочисленной толпе Соня увидела женщину лет шестидесяти, в роговых очках, темном пиджаке и строгой юбке. Марья Васильна, или как там тебя, ты ли это? Женщина исчезла в толпе.

Да нет, это не может быть она, ведь они же еще не вышли. Мало ли кто носит роговые очки? Соня видела заведующую музеем буквально полминуты. Вот они выходят из музея, все вместе. Вот Олеся, как всегда, идущая первой, видит кого-то в толпе и устремляется к нему. Соня, конечно, выползла из подземелья последняя, больше озабоченная болью в ноге, чем чьими-то там знакомыми, и вдруг Олеся быстро говорит пару фраз Гене, машет рукой, и снова скрывается в музее.

- Соня, Аля… Пошли…

Помедлив секунду, Гена уходит за ней. Пашка пялится во все глаза на обожаемого отца и спотыкается на пороге, но Гена тянет его за руку.

Пять минут.

Потом еще раз пять минут.

И еще, и еще, потом уходит Аля, и манерный стук ее пятнадцатисантиметровых каблуков стихает внизу.

Пять минут.

Музей работает до шестнадцати часов, вспомнила Соня, и первый раз посмотрела на часы. Шестнадцать ноль пять. И правда, вот и из музея выходят несколько человек, и охранник в черной форме готовится закрыть створки, и толпа во дворике все редеет, хотя еще светло и люди продолжают неспешно спускаться во дворик и уходить наверх, прочитав на стенах надписи золотом.

900 дней, 900 ночей.

Время шестнадцать ноль пять.

Получается, это действительно была Мария Васильевна, заведующая музеем? Та самая женщина в роговых очках? Но где тогда они, все четверо?

Осторожно, двери закрываются.

Соня быстро, насколько позволяла ее пиратская деревянная нога, проковыляла к дверям и задержала рукой одну. В проеме показалось лицо охранника.

- Проблемы? - лаконично спросил он.

- Послушайте… Мои родственники прошли в музей где-то час назад. - торопливо проговорила Соня. - Сначала двое взрослых и ребенок, мальчик лет семи. С родителями. Это, ну… Моя сестра и ее муж. И племянник. И еще…

Охранник сделал движение рукой, дверь качнулась, и Соня вцепилась в нее, словно пират в обломок своего корабля, потерпевшего крушение.

- Да понял я. - на лице в полутьме а дверью появился легкий интерес, но не появилось доброжелательности. - Почему вы думаете, что они все еще в музее? - спросил охранник.

- Потому что они не выходили. Потом еще за ними пошла племянница. Девушка, двадцать лет, на высоченных каблуках.

- На каблуках? - переспросил охранник. - Не припоминаю…

- А вы все время были здесь?

- Ну конечно, сегодня ж моя смена. С восьми до шестнадцати тридцати. В полпятого придет мой сменщик… Точнее, уже пришел. Пропустите-ка.

Соню вежливо оттеснил от двери другой мужчина в черной форме. В полутьме они были похожи, как братья, почти близнецы…

- А где Мария Васильевна? - допытывалась Соня. - Они пошли к ней. Моя сестра… Это ее знакомая. Она обещала им что-то показать… Что-то… Чего другие посетители не видят…

Охранник хмыкнул, и Соня окончательно прониклась к нему неприязнью. Второй изучал Соню взглядом с головы до ног. Он ищет следы проблем, поняла она. Похожа ли я на алкашку или наркоманку. На мошенницу. На сумасшедшую. Последнее, пожалуй, казалось ему более вероятным, потому что он сказал:

- Девушка, вы не волнуйтесь… Вдруг вы своих просто пропустили?

- И чего это они здесь вздумали заходить, а? Это ж выход. - добавил первый.

Пропустила? Выход? Соня шумно выдохнула. Она что, так похожа на идиотку?

- Они зашли в эту самую дверь, у которой мы сейчас стоим. - с тихой злостью сказала она. - Моя сестра, ее муж, маленький племянник, а потом еще взрослая племянница. Я не пошла с ними, потому что подвернула ногу и мне не хотелось спускаться по лестнице. И до сих пор они не вернулись. Музей уже закрыт, я знаю. Где заведующая, Мария Васильевна? Отведите меня к ней, или попросите ее выйти. Они пошли к ней… в запасник. Где экспонаты, которых нет в основной экспозиции. Мой племянник, он маленький, понимаете, он мальчик, ему интересно…

- Нету никого в музее. - буркнул первый охранник, перебив ее. - Девушка, мы ж не в игрушки играем тут. Мы охрана, я и вот он, например. - Он кивнул на своего близнеца. - Я перед пересменкой обход провожу, специально, знаете, для того, чтоб внутри никогошеньки не осталось. И служебные двери проверить еще… Уж не знаю, что за шутки вы тут шутить хотите, только не задерживайте, а? Я живой человек. - он вдруг улыбнулся, но улыбка его показалась ей очень неприятной. - У меня рабочий день, знаете, кончился, а пиво я еще пить даже не начинал.

Вот кто тут алкаш, подумала Соня, и повторила: - Можно мне… Я хочу увидеть Марию Васильевну.

- Марию Васильевну?

Да он не только алкаш, но и конченый придурок.

- Марию Васильевну, девушка, вы сможете увидеть завтра, если очень хотите. - продолжал неприятный тип в черной форме. - Сегодня она уже с работы ушла. Ровно в шестнадцать ноль-ноль.

- Девушка… - вмешался второй охранник. Он был чуть приветливее, и наверно, поэтому нравился Соне больше первого. - Они… ваши родственники ведь могли выйти через вход. Он у вас за спиной. Я не знаю ваших семейных отношений, но… может, они просто над вами подшутили?

Соня глубоко вдохнула, чтобы разразиться гневной тирадой, но он остановил ее. - Подождите… Как вас зовут?

- Соня. София Павловна.

- София Павловна… Я вижу, вы сердитесь. Я верю, что вы ждали своих родных здесь, и не понимаете, почему они не пришли. Но поверьте, мой коллега действительно сделал обход, и если бы ваши родственники еще были в музее, то они бы вышли. Ни он, ни тем более я ваших родных не видели. Мария Васильевна действительно ушла. Она позвонила мне, когда я шел на работу. Я сегодня заменяю другого, он заболел, вот она и позвонила убедиться, что я буду вовремя. Она сказала, что уже ушла домой. Поэтому поговорить с ней сегодня вы никак не сможете. Я не хочу проблем, понимаете?

Он не хочет проблем, думала Соня. Я тоже не хочу проблем. Никто не хочет проблем. Я вот не думала, что обычный поход в какой-то несчастный музей станет проблемой. Но проблемы у каждого свои, и сейчас я - его проблема. Ему надо пройти мимо меня и закрыть двери музея, а потом… Кто знает. Может быть, первый охранник, неприятный любитель пива, никуда и не собирается идти, а ждет, пока его более коммуникабельный напарник уболтает меня убраться восвояси, и они смогут наконец запереть двери и начать смену… будут пить пиво всю ночь, прямо в музее. А что, очень культурно. Но у меня тоже есть проблема - понять, что вообще тут происходит. Я ведь не головой ударилась, всего лишь ногу подвернула. Мария Васильевна, будь она неладна, уже ушла. Лучше бы она сегодня вообще не приходила, тогда все было бы нормально, и мы бы уже гоняли чаи дома, прикалываясь над сериалом «Отпечаток». Да и плевать мне на эту Васильну и на то, чем тут занимаются охранники на смене. Я была здесь с толпой родственников всех возрастов, они-то куда, черт возьми, подевались?

- Понимаю. - ответила она.

- Ну вот. Вы ведь адекватная девушка, вы понимаете, что стоять тут у дверей бессмысленно. Поднимитесь, осмотритесь. Вдруг они наверху вас ждут. Позвоните им. Я уверен, вы найдетесь. - он ободряюще улыбнулся.

Адекватная… Я адекватная. Ты адекватный. Твой коллега не совсем адекватный, но и черт с ним, даже смотреть на него не хочу, а то пялится из-за двери, как сыч из дупла. И вот кто на сто тридцать три процента адекватный, так это моя сестра Олеся Пална, учитель средних и старших классов общеобразовательной школы номер 392, и ее супруг Геннадий Викторович, преподаватель главного ВУЗа нашего городка, и даже моя племянница Алька, легкомысленная, иногда бестактная, но очень добрая Алька… Они могут сказать мне что-нибудь неприятное, и частенько - за исключением Гены, он единственный из семьи думает до того, как начать говорить. Но никто из них не стал бы так надо мной шутить. Эта выходка была бы в духе, пожалуй, только семилетнего Пашки, но подчинить себе троих взрослых, заставить их играть в прятки в музее, ему не под силу… О да, я адекватная. И я понимаю, что бесполезно устраивать скандал, хотя меня все больше охватывает паника, охранники вдвоем легко выкинут меня отсюда, да еще и запомнят. А мне нужно иметь возможность сюда вернуться, если только мои не ждут меня где-нибудь наверху, у этой ужасной стелы, или если они не сошли с ума всем семейством, и действительно не бросили меня здесь с больной ногой… если мне понадобится поговорить с этой Марией Васильевной…

Если…

Когда. – поправила Соня сама себя.

Завтра.

- Хорошо. Я так и сделаю. Спасибо. – вежливо сказала она, хотя благодарить ей никого не хотелось.

Приветливый охранник еще раз с облегчением на лице улыбнулся Соне, и прошагал вниз по лестнице. Неприятный задержался, пристально поглядев на нее.

- Увидимся, крошка. - вдруг сказал он негромко.

Она еле расслышала.

- Что? Что вы сказали? - почти выкрикнула она в закрывающиеся двери, но они неслышно захлопнулись перед ней.

***

Соня напечатала в строке поисковика: «мемориал монумент героическим защитникам ленинграда пропавшие люди». Результаты ее не разочаровали. Точнее сказать, полное их отсутствие, потому что найти что-либо таким способом она не очень-то рассчитывала. Это в фильмах ужасов, стоит только главному герою войти в интернет, все тайны сразу же вываливаются на него оттуда, словно из переполненного мусорного бака.

Капремонт Мемориала…

Экспозиция Мемориала…

Рейтинг…

Фотографии…

Ни слова о пропавших там людях всезнающий интернет не содержал. Городских легенд, связанных с этим местом, тоже не нашлось. Может быть, это было хорошо, потому что Соне, которая не могла заснуть, и при этом должна была как-то дожить до следующего утра, только и не хватало наткнуться на что-нибудь подобное.

Половину прошедшего дня Соня потратила на ожидание участкового, который то ходил на заявку, то обедать, то на совещание. Когда она наконец дождалась его прихода, то поняла, что не расскажет ему и половины всего того, о чем собиралась, и скорее всего, даже не будет писать заявление о пропаже родных. Что она скажет?

«Знаете, товарищ капитан, мы все вместе пошли в музей, и они там потерялись… да, все четверо. Я стояла и ждала, а они просто не вышли из здания. А потом я звонила им всем по очереди - даже семилетнему племяннику, и на каждый звонок получала сообщение робота, что номер в сети не зарегистрирован. А потом, уже ночью, я пошла к ним домой, в квартиру, от которой у меня есть ключи. Сначала не сработала кнопка домофона, и я позвонила соседям, извинилась и попросила впустить меня. Меня облаял какой-то сонный мужик, но открыл мне, а вот в квартиру я так и не вошла. Ключи не подходили. Ни от одного замка, представляете? Я ковырялась в двери до тех пор, пока не услышала скрип соседской двери и вопль: «Я сейчас полицию вызову!» Почему-то мне не очень захотелось объяснять соседке, что именно я делаю и почему ломлюсь ночью в чужую квартиру, и я сбежала. Что бы я сказала, если бы сумела открыть дверь, а моих родственников внутри не оказалось? Скорее всего так бы оно и было, ведь будь они там, они бы точно услышали меня и вышли. Но этого не произошло, и вот я здесь. Итак, записывайте: у меня пропала вся семья.»

Строго говоря, не совсем вся семья Сони пропала. У каждого человека есть, или по крайней мере были родители. Родителей Гены уже не было в живых, а вот мама и папа Сони и Олеси жили во Владивостоке и были живы и здоровы. Соня позвонила им и убедилась в этом после того, как пришла домой от участкового и посидела пару часов в прострации, не в силах осознать происходящее. Она едва сдержалась, чтобы не бросить трубку сразу после того, как мама ответила, и радостно сообщила, что у них все хорошо, а как у тебя, доченька?..

А как дела у Олеси? Этого вопроса Соня боялась больше всего.

Никак, мама… Никак.

Но мама про Олесю так и не спросила.

Разговор длился минут двадцать, которые показались Соне двадцатью часами, и из которого Соня потом не смогла вспомнить ни слова, кроме первых - да… привет, детка… у нас все хорошо… И кроме того, она смогла сделать вывод, что Олеся не только не уехала внезапно к маме, но и не звонила ей. Упоминать имена сестры и племянников Соня побоялась, но мама так о них и не вспомнила. Это было страшнее всего.

Соня, конечно, не стала ей ни о чем рассказывать.

Участковому же она выдала более-менее приличную, хотя и значительно подправленную версию правды. Соня сказала ему, что она с сестрой, ее мужем и детьми договорились вчера пойти в музей Мемориала, но в назначенное время та не ответила на звонок, как не ответила и позже. Когда же Соня поняла, что не отвечают все четыре телефона, она и пришла к товарищу участковому, спросить совета, как ей поступить. Примут ли у нее заявление о пропаже?

- Да, я уверена, что-то не так. - сказала она. - Я очень беспокоюсь. Такого никогда не бывало, чтобы они вот так не выходили на связь. Они люди солидной профессии, с очень стабильной жизнью, понимаете? И пока не закончились майские праздники, я даже на работу к ним не могу сходить… Дома тоже никто не открывает…

О том, как она пыталась войти в их квартиру ночью, Соня на всякий случай умолчала. Как она может утверждать, что у нее есть ключи, если ни один не подходит к замкам?

Участковый, мужик лет сорока пяти с простым, добродушным лицом, в немного помятой форме, уже в середине дня выглядел усталым. Он не был особенно рад четырем потеряшкам сразу, но возражать и убеждать Соню, что ей следует подождать, не стал. Наверно, он был добросовестным полицейским. А вот то, что случилось потом… Этого не ожидали ни капитан, ни Соня. И если за психику капитана можно было не беспокоиться, то за свою она всерьез опасалась.

- Ну давайте, приступим… - сказал участковый, придвигая к себе клавиатуру. - Как сестру вашу зовут?

- Чихальская Олеся Павловна, 19 июня 1973 года рождения, родилась в…

- Подождите-подождите… - вдруг прервал ее капитан. - Как вы говорите - Чихальская?

Соня продиктовала фамилию по буквам.

- Нет у меня такой в базе… - с недоумением сказал участковый.

- Как так - нет? - Соня даже не удивилась. У нее на голове зашевелились волосы, приподнялись, как шерсть у испуганного кота. Она вцепилась в сиденье стула. - Не может быть…

- Нет. Странно. Я несколько раз проверил… Давайте мужа сестры посмотрим.

Но и с Геной, и с Алей повторилось то же самое. Соня все глубже вдавливала себя в стул, словно надеялась скрыться там, и шептала: - Не может быть… Не может этого быть…

- Не может быть, сказала она. - Ваша система неисправна.

- София Павловна… Эта система не моя. Она не у меня в компьютере лежит. Эта система - одна даже не на весь город, она единая по стране. Там есть все, абсолютно все жители, у которых есть паспорта… Если она вдруг будет неисправна, это катастрофа…

- Но я же не сошла с ума! У меня же есть документы… Фотографии… - с трудом проговорила она и похолодела. Какие документы? Какие фотографии? Все документы Олеси - в квартире Олеси, куда она так и не смогла попасть. Фотографии? Ну и мало ли кто на них изображен? Даже если на какой-нибудь было бы написано - «Любимой сестричке Сонечке от Олеси с ее бандой», разве это подтверждало бы их родство? да и кто теперь делает такие надписи… Этот обычай был популярен в советское время, и ушел вместе с ним. Да этот участковый ей машину с санитарами и смирительной рубашкой вызовет, если она продолжит в том же духе! И зачем она вообще сюда приперлась…

Соня помассировала виски руками под пристальным взглядом капитана. Ну вот, он, похоже, уже посматривает, как бы я со стола чего-нибудь не схватила… Надо взять себя в руки, показать, что я нормальная… адекватная. Тогда он не будет связываться, ни к чему ему это. Он и не таких психов видел, он к старикам в маразме ходит на заявки о том, что к ним на балкон приземлились инопланетяне и выращивают там гашиш…

- Можно мне воды? - попросила она, кивнув в сторону кулера, стоящего прямо в углу кабинета. Отличная вещь, подумала она. Водичка наверняка здесь требуется каждому второму посетителю. Пожалуй, пригодился бы еще один, с валидолом, например. - Я не понимаю, в чем дело с этой вашей системой, я просто очень расстроена.

Получив одноразовый стаканчик с водой, она поднялась, не удержавшись от взгляда на сиденье стула. Странно, что она не разломала его на куски.

- Спасибо… Я, пожалуй, пойду… Приду потом с документами. без них ведь теперь не разобраться, верно?

На лице участкового проступило облегчение. Бедный, он даже вспотел. Это нормально, психов все боятся. Одно дело, когда перед тобой старая бабушка с деменцией, которая еле ходит, и совсем другое - здоровая тридцатилетняя кобыла. Заявление пришла писать, ага. О пропаже четверых несуществующих человек. Первое правило общения с психами - разговаривать с ними ласково и стараться не возражать. Главное, чтобы он меня выпустил, а я уж позабочусь, чтобы мы больше не встречались, большое спасибо вам, товарищ капитан, что выслушали, но мне уже ясно, вы мне не поможете, до свидания, до свидания…

Увидимся, крошка.

Соне внезапно стало очень одиноко.

Про неприятного охранника она вспомнила еще когда безуспешно пыталась вставить неподходящий ключ в незнакомую замочную скважину на хорошо знакомой двери. Неизвестно, почему ей вспомнился именно он и именно в этот момент, но она вдруг осознала, что хорошо запомнила его, хоть он и разговаривал с ней из-за двери, и совершенно не запомнила его напарника. Неприятной была только его улыбка. А лицо… Лицо обычное. Худое лицо парня лет тридцати пяти, узкие лисьи глаза, резкие скулы, тонкие губы, искривленные этой улыбочкой… Это она уродовала его, без нее лицо было бы, наверно, даже симпатичным. Как у него хватило наглости так мне улыбаться? Похоже, он из той породы людей, что радуются чужим неприятностям.

Увидимся, крошка. - звучало в ее ушах, когда она убегала из дома сестры под возмущенные крики соседки. Соня даже не успела взглянуть на эту женщину. Она не была близко знакома с соседями Олеси, но, конечно, здоровалась с ними на лестнице при встрече и этого голоса раньше не слышала…

Я что, никогда не видела эту женщину, удивилась она, сбавляя шаг через два квартала, убедившись, что за ней никто не гонится. В квартире напротив Олесиной жила тихая, милая старушка, которой уже исполнилось девяносто семь, чем она любила прихвастнуть при каждой встрече, а в остальном была совершенно обычной и приятной. Та, что орала на меня сейчас, высунувшись на лестничную клетку, гораздо моложе. Ну и что? Вряд ли я видела всех соседей. Это может быть приехавшая в гости подруга или родственница. Старушка могла уехать к родственникам, сдать квартиру, умереть, в конце концов… Это ее проблемы. У меня своих хватает.

Соня опустила крышку ноутбука. До утра еще далеко, но рано или поздно оно наступит.

Скоро наступит утро, думала она, глядя в окно на майское, ночное, еще темное небо. Наступит утро, и как только откроется метро, я еду в Мемориал. Интересно, во сколько приходит на работу Мария Васильевна? И угадала ли я насчет Неприятного типа, что он останется с напарником, назовем его, ну, скажем, Няшкой, потому что он все-таки был приветливым, и они будут пить пиво всю ночь в какой-нибудь подсобке? Может быть, и он будет там, когда я приеду… Может быть, сегодня опять его смена. И если к Няшке у меня, пожалуй, вопросов нет, то его коллеге я задам по крайней мере один вопрос.

Какого черта он имел в виду, когда сказал позавчера, что мы еще увидимся?

***

Когда Соня во второй раз после метро спустилась под землю, Мемориал притих. Девятого мая день был ярким и солнечным. Соня вспомнила, как глухо отражался свет от чугунных стен, каким чужеродным он был внутри Мемориала. Когда она смотрела на них, у нее пересыхало во рту. Вчера, десятого мая, погода начала портиться, а сегодня небо плотно затянулось серым одеялом, и уснуло в полном безветрии.

Притих и Мемориал. Но он не спал. Соня поняла это сразу же, как только спустилась в знакомый круглый дворик, пройдя сквозь зубцы разломанного кольца.

Сегодня он был спокойным.

Наверно, приди они сегодня, ничего бы не случилось, даже если бы Олеся встретила Марию Васильевну. Соня не подвернула бы ногу на лестнице, или подвернула бы, но они все вместе прошли бы в подсобку, попили чая с печеньем, посмотрели запасники, вышли наверх к монументам, застывшим в ожидании врага, словно он все еще мог напасть со стороны Пулковских высот…

Ранним пасмурным утром дворик был пуст. Елочки ловили редкие капли дождя, иногда срывающиеся с неба. Двери музея были закрыты. Они откроются только в десять.

Соня обошла дворик по кругу, сначала один раз, налево, потом второй, направо, впитывая из стен, из плит, которыми замощен двор, из ветвей голубых елок кисловато-терпкое ощущение ожидания.

Может быть, мне только кажется? Ведь это я жду с нетерпением, когда придет на работу заведующая, когда откроется музей, и мне кажется, что и Мемориал тоже чего-то ждет?

- Что тебе нужно? - спросила его Соня. - Что тебе от меня нужно?

Она снова дошла до лестницы, возле которой на небольшом информационном стенде, приставленном к гранитной стене, висело единственное объявление:

«Мемориалу требуется уборщица. Условия работы…». Условия работы, набранные мелким шрифтом, Соня читать не стала, а поднялась наверх, на площадь, к скульптурам защитников Ленинграда.

Всего их было двадцать шесть, двумя группами установленных по обеим сторонам площади. Соня прошла вокруг каждой. Ей вдруг захотелось посмотреть, есть ли среди них уборщица, хотя вряд ли этой скромной профессии стали бы посвящать целую статую.

- Гуляешь, крошка?

Соня повернулась на знакомый голос, раздавшийся с лестницы, но ничего не сказала.

- Эй, крошка, ты же в культурной столице нашей страны. Невежливо не отвечать, когда тебя спрашивают.

Неприятный тип был в той же черной форме, что и позавчера, словно и не уходил. Тело у него было под стать лицу - худое и длинное.

- Если уж вы заговорили о культуре, то культурнее начинать разговор с приветствия. - спокойно ответила Соня. - А уж потом интересоваться всем остальным. И должна заметить, что обращение «крошка» по отношению к незнакомой даме, как и излишняя фамильярность - признак дурного тона.

- В некоторых случаях я предпочитаю сразу переходить к сути, минуя ритуалы. - ухмыльнулся охранник. - Ритуал приветствия есть прежде всего пожелание здоровья. В данном случае меня интересует не столько твое здоровье, которое пока несомненно в порядке, сколько цель твоего появления в данный момент в этом месте. Что касается обращения, то мы знакомы, разве забыла? Тебя зовут Соня. Или Софья Павловна - для малознакомых, как Пончик. Это мой давешний коллега. А всех дам, попадающих в круг моего общения, я называю «крошка». Я так демонстрирую свою симпатию и доброжелательность. Так ты гуляешь, крошка? - охранник расслабленно скользнул взглядом по площади, скульптурам, серому небу, пустому Пулковскому шоссе.

- Марию Васильевну вы тоже называете крошкой? - поинтересовалась Соня.

- Крошка, можешь тоже говорить мне «ты», мы же почти свои. И да, крошка Мария, в миру она же Васильевна, которая так тебя интересует, скоро придет на работу. Ты хочешь с ней встретиться, чтобы… - прищуренные глаза сосредоточились на Сонином лице. - Чтобы что?

Задай он этот вопрос позавчера, стоя позади полузакрытых дверей музея, она знала бы, что ему ответить. Но не сейчас.

Чтобы что?

Почему я вообще слушаю этого нахала? - попыталась рассердиться Соня. - Почему я еще не послала его неприличными словами, а стою тут и слушаю, как он надо мной издевается? Он ведет себя так, как будто это он здесь заведующий, а я… уборщица. Почему я не подойду обратно ко входу, чтобы не пропустить снова эту неуловимую Марию Васильевну?

Крошку Марию в деловом костюме и роговых очках.

Увидимся, крошка.

Можешь называть меня на ты. Мы почти свои.

Он здесь не просто так, Соня это знала с того самого дня, с той самой фразы. За его издевательскими манерами и дурацкой кривой улыбочкой было что-то другое, он знает больше, чем говорит, о чем все время намекает ей… Хотя и издевается тоже, да. Будто лис, играющий с неосторожно подошедшей к его логову мышкой. Иди-иди сюда, мышка… Хочешь узнать, куда пропали другие мышки? Их было много…

Их было много. Больше, чем четверо, внезапно поняла она, и кровь отхлынула с ее лица.

- Холодно, крошка… на майские всегда холодно. - охранник засунул руки глубоко в карманы форменных брюк. - А вон и наша Мария Васильевна пришла, заходит уже…

Соня не видела двора с того места, где стояла. Оттуда, где стоял он, должен был быть виден выход, а не вход.

- Ну, иди. Иди, говорю, а то будешь потом бегать за ней по всему комплексу. Ну, увидимся, крошка.

Что тебе от меня нужно, хотела спросить она, но промолчала.

- Увидимся. - Соня заглянула прямо ему в лицо, но он снова смотрел мимо нее куда-то вдаль, и она ступила на лестницу. Опять лестница, черт бы их побрал, спускаться до сих пор больно. Ступени были широкими, на каждой из них приходилось делать еще один шаг. Что же я ей скажу, этой крошке Марии? О чем спрошу? Она остановилась внизу, у информационного стенда, пережидая особенно резкую вспышку боли. «Требуется уборщица…»

Что тебе от меня нужно?

По затылку поползли мурашки, все дальше, глубже, пока все тело не зазвенело от адреналина. Такое бывает, когда проснешься ночью от кошмара, и не можешь пошевелиться, только лежишь, хватаешь ртом воздух.

«Мемориалу требуется уборщица».

Она резко подняла голову. Он стоял, наверху, высокий и черный. Он уже не улыбался.

- Увидимся! - крикнула ему Соня. Без этой дурацкой улыбки его лицо походило на темные лица статуй, охраняющих город от далекой войны.

Глава 2

- Дорогуша, вас мне просто Бог послал!

Соня поежилась. Она не была уверена в личности того, кто вынудил ее снова явиться в филиал Музея истории города Санкт-Петербурга, которым являлся Мемориал. Кто бы это ни был, он любил жестокие шутки…

- Пейте чай! С мятой… травки я сама летом собираю… - хлопотала у стола Мария Васильевна.

Соня чуть было не ляпнула, мол, много ли травок здесь, под землей, но прикусила язык. Хотя сам факт подземного чаепития казался ей чем-то противоестественным, Мария Васильевна ей понравилась. Конечно, она собирала мяту в отпуске, который раз в год положен всем нормальным работающим людям. Да и не растет мята в городе, ее в лесу-то попробуй найди… замучаешься. Соня любила грибы и охотно ходила их собирать, но совершенно не понимала, как люди ищут такое малозаметное растение, как мята… Заведующая выглядела совершенно нормальной. Как участковый, как охранник, которого тот, другой, называл Пончиком. Интересно, почему? Он не был толстым. Пончики, что ли, любит? Странно, что тот, другой, дал ему такое милое прозвище…

- Вот печенье, берите, не стесняйтесь!

Мы почти свои.

Чай показался Соне холодным, хотя крошка Мария налила его из только что закипевшего чайника.

- Вы, наверно, объявление увидели, Сонечка?

- Да, конечно, видела. - ответила Соня. - Но мне сказали, что оно здесь висит. Моя знакомая, она приходила сюда с семьей позавчера, девятого мая. А вообще-то она учительница, и в вашем музее не один раз была, приводила учеников. Она сказала, что и вас знает, Мария Васильевна. - Соня бросила на крошку Марию короткий взгляд - только не пялиться! - и в сотый раз помешала ложечкой чай.

- Да что вы? Я многих педагогов знаю… Как ее зовут, из какой школы?

- Чихальская Олеся Павловна. Учитель средних и старших классов, история и обществознание. Школа… - Соня помедлила, будто вспоминая. - Кажется, 392.

- Чихальская, Чихальская… Фамилия-то какая звучная… - задумалась Мария Васильевна, и сердце у Сони поплыло куда-то вслед за выпитым чаем. - Не припоминаю… Странно, у меня ведь хорошая память на имена. Один из главных элементов экспозиции нашего музея - мраморная доска с именами, почти 700 человек…

- Да, я видела. - подтвердила Соня. - Герои Советского Союза, социалистического труда…

- Да-да, правильно, именно так. - Мария Васильевна налила себе еще чая. - И все я помню… Профессиональное, знаете ли… Наш мемориал – особенное место, место, хранящее память… Я помню все экспонаты, когда и откуда они к нам попали, что сейчас в основной экспозиции, что нужно заменить. А тут вдруг человека живого не помню…

- Я думаю, это неважно, как я нашла объявление? - забеспокоилась Соня.

- Нет-нет, конечно нет. Да и уборщица нам нужна срочно. Огромный поток людей, большая территория, и во время работы экспозиции убирать нельзя. Вся работа - в вечернее время.

- Мне подходит. - согласилась Соня.

- Это не главный минус, Сонечка… Главный минус у нас в другом…

Понятно. Зарплата. Черт с ней, с зарплатой, крошка Мария, я соглашусь, даже если ты мне скажешь, что надо работать бесплатно.

- Десять тысяч… Плюс премии… Это, конечно, очень мало…

- У меня это подработка будет, Мария Васильевна. - бодро заявила Соня. - Поэтому меня как раз устраивает, что работа вечером.

- Поздно вечером… Иногда и за полночь, Сонечка… В музее должно быть идеально чисто. Плюс дезинфекция, ведь вирус повсюду.

- Ничего. Мне нужна хоть небольшая, но стабильная зарплата. - Соня подумала, стоит ли улыбнуться, но решила остаться серьезной. Вряд ли кто-то прыгает от радости, получив такое предложение.

Пожалуй, она поступила правильно, потому что крошка Мария тоже вдруг стала серьезной.

- Сонечка, раз вас все устраивает, я очень рада… - сказала она слишком осторожно для выражения радости. - Нужна еще одна маленькая формальность…

Соня смотрела на нее и ждала. Маленькая формальность… Экзамен по истории блокады Ленинграда? Диплом курсов оператора швабры? Посвящение на алтаре?

- Принесите пожалуйста справку из психоневрологического диспансера… Только не обижайтесь, пожалуйста… - Мария Васильевна вопросительно взглянула на Соню. - Вы не обиделись?

- Нет, конечно. Это ведь правда формальность. И по-моему, эти справки почти везде просят принести…

- Не везде. Но у нас, Сонечка, беда с уборщицами. Пробовали брать и мужчин, причем непьющих, мусульмане реже этим грешат, чем наши соотечественники, что уж говорить… Устраиваться придут - нормальные, сознательные, даже приятные люди. А потом начинается…

- Что начинается?

- Странное поведение. Неадекватные поступки. Одна женщина в клинику неврозов попала… Я, конечно, понимаю, что на такую зарплату мало кто пойдет, это не работа мечты, и работников мечты нам тоже не найти. Но мы все-таки музей, причем военно-патриотического направления, у нас и посетители с детьми, и гости города, и мероприятия публичные, и гости непростые бывают, ну, вы понимаете, из администрации, или даже выше… - она правда возвела глаза к потолку, словно пытаясь увидеть высоты, с которых спускаются гости. - Мы не можем держать сотрудника, который с утра пораньше, извините, наклюкался, и шваброй, натурально, гоняет по Залу Памяти чертей… Или кто ему там померещился спьяну.

Соня осуждающе покачала головой. Разумеется, пить вредно. Тем более на рабочем месте.

- И как будто перевелись психически здоровые люди без больших запросов… - продолжала сокрушаться Мария Васильевна. - Не принимайте на свой счет, Сонечка. У людей бывают разные обстоятельства, и я совсем не хочу лезть не в свое дело.

И это правильно, крошка Мария. Кто там у тебя из уборщиков лег в клинику неврозов, кто гонял чертей шваброй поутру, и что потом с ним стало? Вряд ли ты помнишь, и лучше не вникать, это не твои трудности. А убираться кто-то должен. Даже здесь, под землей…

- Завтра приду со справкой. Думаю, сегодня успею получить, или завтра днем. - сказала Соня. - Я смогу приступить завтра же?

Мария Васильевна просияла.

- Да, конечно, дорогуша, конечно! Приходите часам к трем - со справкой - и мы вас оформим.

- Тогда не буду больше вас задерживать. - Соня поднялась с низкого дивана. - Я бы хотела зайти в музей, вы не против?

- Конечно, Сонечка! Неужели вы у нас еще не были?

- Как-то не пришлось… Самой стыдно.

- Вот прямо сейчас и сходите! Получите незабываемые впечатления, уверяю вас! - в Марии Васильевне окончательно проснулась заведующая музеем. - Давайте я вас провожу, а то с непривычки заблудитесь…

Соня приклеила улыбку к своему лицу, и все время кивая, как игрушечная собачка на приборной панели машины, пошла за будущей начальницей, пытаясь слушать.

- Экспозиция состоит… вдоль стен установлены… панно изображают…

До Сони долетало одно слово из десяти.

- И вот мы в Зале Памяти.

Соня огляделась, словно очнувшись. Да, это тот самый зал, витрины возвышаются правильными рядами, подсвеченные яркими лампами, на большом экране идет кинохроника.

- Мы сейчас одни, как видите. - сказала Мария Васильевна. - Выставка открывается в десять, через полчаса. Так что у вас, Соня, есть возможность погулять здесь одной. Вообще-то так не положено, но я вам доверяю. Посмотрите, подумайте о том, что вы видите… О той огромной боли и огромной силе, которые заключены в этом месте. Уверяю вас, даже если вы раньше не интересовались историей блокады Ленинграда, вы выйдете из этого зала другим человеком!

- Да, благодарю… Вы очень любезны… - на автомате сказала Соня, желая только одного - чтобы ее действительно оставили одну. К счастью, Мария Васильевна уже переключилась на свои дневные заботы и сказала: - Ну, я вас оставлю. Пора заниматься делами.

- Да, спасибо… Вы были так любезны…

Черт, я это уже говорила.

- Жду вас завтра в три, со справкой, и паспортом.

- Да, в три… Со справкой. До свидания.

- До свидания, дорогуша. - и Мария Васильевна скрылась за одной из витрин.

Соня так ждала, чтобы остаться здесь, словно от этого зависело все, что осталось важного в ее жизни, но когда это случилось, почувствовала себя обманутой. Чувство, подобное тому, что владело ею, когда она прошла кругом двора Мемориала ранним утром, ушло и не возвращалось. Она подошла к витринам, надеясь, что экспонаты, показавшиеся ей такими ужасными, полными иного времени, обагренного кровью, снова пробудят в ней что-то, объединяющее ее с Мемориалом, как будто она - часть его странной, мрачной жизни. Вещи давно умерших людей, они все равно хранят их голоса, слова, с которыми они обращались к близким и посторонним, оказавшимся рядом, затихающий стук сердец, уходящую боль…

Наш мемориал – особенное место. Место, хранящее память…

Ничего. Я ничего не чувствую. Как будто я тоже умерла.

- Не шути так со мной, сказала она Мемориалу. - Вообще со мной не шути. Ты забрал все, что у меня есть, все, что я любила, даже маленького Пашку, забрал, когда я этого меньше всего ожидала. У меня больше никого нет. Я, как Алиса в стране чудес, успела до завтрака сто раз поверить в невероятное, поэтому пришла. Я пришла не к крошке Марии, и даже не к тому странному охраннику. Я пришла к тебе, Мемориал. Я стою под землей, и слушаю тебя. Мы почти свои. Не смей молчать, когда я спрашиваю.

Снова безрадостно вспыхнул черно-белый экран, так ярко, что она прикрыла глаза.

- Почему именно мы? Почему они?

«Война не спрашивает ни возраст, ни пол. Войне все равно, что человек любит или ненавидит». - прочла Соня текст, появившийся на экране.

«Война забирает всех».

- Тогда отдай назад. - ее голос эхом откатился от стен вернулся, усилившись и размножившись, будто это хором сказала рота девушек.

На экране снова пошла кинохроника. Люди строят противотанковые укрепления. Работница столовой, с волос которой еще не сошла химическая завивка, сделанная до начала осады, раздает хлеб по талонам. С конвейера завода сходят ряды новеньких артиллерийских снарядов, даже на некачественном черно-белом фильме видно, как сверкают их полированные бока. Потом - глубокие воронки, полузасыпанные «ежи» из полос толстого металла, в небе - самолет с крестом на крыльях. Рваная дыра в кирпичной стене, все засыпано осколками кирпича. Из-под кучи обломков, в которых уже никак нельзя узнать окно с деревянным прилавком для выдачи хлеба, высовывается край вывески «…ловая». Груда искореженного металла в темном цехе, пролом в потолке огромен, но даже он не впускает достаточно света, чтобы как следует разглядеть темные тени, застывшие на обломках, полузасыпанные ими, тела рабочих, среди которых совсем не было мужчин и почти не было взрослых, рабочих, смена которых закончилась.

Увиденное вызывало ярость, даже сейчас, спустя столько лет. Ни с кем нельзя так поступать.

Не с ними, только не с ними, не с моей сестрой, которая лучше всех остальных знает, что война, которую человеческая глупость, жадность и упрямство ведут друг с другом, никогда не кончается, и не с Геной, который учит студентов английскому языку, чтобы они могли договориться с другими студентами о том, что все они люди и у них на всех - одна Земля, не с Алькой, которая в университете учит химию, чтобы изобретать новые лекарства от неизлечимых болезней, не с Пашкой, который пока еще любит пистолеты и танки и считает, что война - это бесконечный парад, но он еще маленький, совсем маленький…

- Верни мне их! С войны возвращаются! А мирных жителей вообще эвакуируют! Они же ни в чем не виноваты!

«Части жителей блокадного города повезло». - согласился Мемориал, и показал эшелоны, пересекающие белый и тонкий, как бумага, лед Ладожского озера, со зловещими темными промоинами, похожими на кляксы.

- Тебе нужна уборщица? Вот она я. Завтра приду официально продаваться тебе в рабство. Кстати, на сколько? На всю жизнь? - горько усмехнулась Соня.

Экран услужливо показал ей санитарку, отмывающую полы в операционной. На всю войну, обреченно подумала Соня, а война, создавшая Мемориал, никогда не кончается… У них не было ни выходных, ни отпусков, ни даже нормальной возможности поспать…

Ей стало душно, захотелось выйти на воздух, пусть даже она упадет прямо во дворе, под траурными елями. Она обвела взглядом стены, на которых золотом были высечены имена, почти семьсот. Она не знала ни одного, и сейчас даже прочесть не могла. По крайней мере, их помнит Мария Васильевна. Эта мысль почему-то действовала успокаивающе. Пришли бы в ярость все эти люди, отдавшие жизнь за этот город, если бы узнали, что наступит время, когда их забудут?

Может быть, они не хотят, чтобы забывали, подумала она. Воздуха становилось все меньше. Я упаду здесь, если не выйду прямо сейчас. Нельзя, надо идти. Завтра я выхожу на работу своей мечты. Я им нужна. Они мне нужны, и они вернутся. Чего бы ты от меня ни хотел, Мемориал, я согласна.

Соня с трудом оторвалась от экрана, и взгляд ее упал на самый верх стены над ним.

900 дней. 900 ночей.

Я согласна, повторила она, и ей стало легче дышать. Она даже ощутила что-то похожее на радость - это не вся жизнь, всего 900 дней, точнее, ночей. А может быть, удастся управляться за вечер? Не так уж тут и грязно…

Ничего. Жители Ленинграда же как-то пережили блокаду? И я переживу. Мне будет легче, чем им. В отличие от них я знаю, сколько продлится мое заточение.

Но она вспомнила о других уборщиках… Кто-то попал в клинику неврозов… Кто это был, мужчина или женщина? Кажется, женщина. И еще мужчина, который, как и его предшественница, показался Марии Васильевне сознательным и приятным, и был непьющим. Что должно было случиться с ним, чтобы он начал гонять чертей, в которых наверняка не верил, на глазах у своей начальницы? И сколько их было, уборщиков, ведь не двое же, правда?

Все они работали в этом зале и, закончив работу, поднимались по широким гранитным ступеням наверх, как и она сейчас, потом снова наверх, чтобы пойти домой.

Пережили ли они свои 900 дней? Сколько из них сейчас дома?

***

Выйдя из подземного здания, Соня опасалась снова услышать откуда-нибудь из-за спины: гуляешь, крошка? Или что-нибудь в этом роде. Ей не хотелось ни задавать вопросы, ни отвечать на них, ни обсуждать тонкости этикета. Ей хотелось домой. Начиная с завтрашнего вечера она хлебнет этой военно-мистической мути полной ложкой, а на сегодня уж точно хватит, и еще нужно сходить за справкой, что она нормальная. Соня хихикнула, представив, как она рассказывает психиатру, что хочет устроиться на работу в оживший Мемориал, и поняла, что ей трудно остановить смех, видимо, это что-то нервное. Она присела на первую попавшуюся скамейку. Надо переждать, а то даже руки начали мелко подергиваться от неестественного веселья, резкого, как порывистый ветер, поднявшийся, пока она говорила с тьмой в подземелье, разрывающий в клочья пелену облаков.

В кармане зазвонил телефон.

Последние сутки он молчал, только она сама безуспешно пыталась дозвониться до тех, кто не мог ответить.

Она взяла в руку прохладный и тяжелый смартфон. На экране светилось имя: Олеся.

Соня нажала зеленую кнопку ответа.

- Соня! Соня, привет! - заорала Олеся, как всегда громче, чем нужно, но в этот раз Соня не ответила привычно - Привет, не ори, я не глухая.

- Привет… - ответила она осторожно, вслушиваясь в голос сестры. Но нет, никакого подвоха, это правда она… - Как дела?

- Прекрасно! Вот только ты куда-то пропала, с позавчера не отвечаешь! У тебя что-то случилось? - строго спросила Олеся. И, не успела Соня осознать то, что ей только что сказали, добавила: - Или ты обиделась, что мы без тебя пошли?

Я не отвечаю с позавчера? Я? — трепыхалось в ее голове, но она спросила: - Куда пошли?

- Ну, в музей блокады. Сонька, что с тобой? Ты что, еще не проснулась? Я понимаю, что ты пока безработная, но это же не повод впадать в спячку.

- Погоди-погоди. - Соня не стала говорить сестре о своем предстоящем трудоустройстве и страшным усилием собралась с мыслями. Что можно говорить? Что нельзя? Опять все мне как снег на голову, когда я ничего не ожидала, черт бы тебя побрал, Мемориал, спасибо тебе, Мемориал, спасибо… - ну сплю, что такого? Я вчера плохо себя чувствовала. И позавчера.

- Настолько, что после парада потерялась где-то в толпе и не отвечала на телефон два дня? Софья! Признавайся, ты напилась?

Мозг Сони лихорадочно заработал. Так, на параде на Дворцовой площади они действительно были. Ей и самой понравилась военная техника, которую она впервые в жизни видела вживую и так близко, какие же они были огромные, танки, самоходные артиллерийские установки, ракетные установки на грузовиках… Пашка был в полном восторге. Он ждал появления «главного», то есть самого огромного, по его представлению, танка, и был ужасно удивлен, когда Гена сказал, что «главный танк» - это небольшой по сравнению с современными Т-34, открывший парад.

А потом… Что было потом? Потом они пошли к машине, и Олеся повезла их в музей.

Я потерялась? Потерялась в толпе? Чего Соня точно никогда не делала, это нигде не терялась. Она могла найти дорогу где угодно. Когда ее шестилетнюю замотанный на работе папа забыл в кондитерской, куда привел после работы поесть пончиков, она дошла домой пешком, пусть через час и сопровождаемая милиционером, но сама. Как папе тогда влетело и за пончики, которыми Соню кормить не полагалось, и собственно за потерю родной дочери…

- У тебя встроенный компас, сказал ей потом папа, передавая очередной запретный пончик в той же кондитерской. - Такое бывает. Им обладают все животные и птицы, и некоторые, немногие люди…

Ее внутренний компас легко наводился и на место, куда следовало попасть, и на человека, которого не следовало упускать из вида. Потеряться она никак не могла.

- Ладно, Олеся… Все хорошо. Да не пила я… - Соня досадливо поморщилась. - Я не обижаюсь, что ты… Неважно, кто из нас потерялся. Главное, что мы снова нашлись…

Спасибо, Мемориал, сказала она, когда сестра повесила трубку. За это я сделаю все, что обещала, и даже больше… все. Пока не истекут 900 дней.

***

Соня очень устала за последние два дня, но все равно вечером сходила к сестре. Все были дома и все было как раньше. Они пили чай, включили сериал «Отпечаток», смотреть который давно стало семейной традицией. Гена называл его «кузницей актеров», и посмеивался над деревянной игрой новичков. Аля, студентка третьего курса химического факультета, возмущалась каждый раз, когда видела ряды пробирок с цветной жидкостью, расставленные в кадре явно для красоты.

- Ну какие реактивы у них там могут быть? Зачем ставить пробирки неизвестно с чем на стол, где работаешь на компьютере? И почему такие цвета? Под настроение они их подбирают, что ли?

- На центрифугу посмотри. - подтолкнула Соня племянницу. Они там минутку образец вроде как повращали, и вуаля! На столе полный анализ ДНК подозреваемого!

- Я не могу это видеть… - Аля картинно закрыла лицо. - Это невозможно…

- Твоя задача, как будущего ученого - сделать так, чтобы стало возможно!

- Это хоть сейчас. - оживилась Аля. - Я такую цветную бумажку напечатаю, ты помрешь от восхищения!..

Все было хорошо. Только на самом дне души было темно. Соня старалась не спускаться туда, где она помнила про Мемориал, и про договор, заключенный в Зале Памяти.

В ее сумке лежала справка о ее полном и безоговорочном душевном здоровье, которую Мария Васильевна просила принести завтра.

Работа мечты, думала Соня, медленно идя по Московскому проспекту в сторону черной стелы, виднеющейся издалека.

Так ли это необходимо?

Ведь все они дома.

Ты потерялась в толпе, сказала Олеся. Может быть, так оно и было? Может быть, не было никакого музея, исчезновения, отчаянных поисков, нахала-охранника и разговора с Марией Васильевной… Такие фокусы психики не очень-то вяжутся со упомянутой справкой, но все мы знаем, какие исследования проводят психиатры перед тем, как их выдать. Помнит человек свое имя и сегодняшнюю дату - уже хорошо. Соню врач спросил о причинах ее устройства на работу уборщицей. Видимо этот факт выглядел для него не слишком благоприятным, однако справку он выдал.

Задумавшись, Соня зацепилась носком за выступ на асфальте, и чуть не упала. Боль в ноге не прошла, но становилась незаметной, когда она шла ровным шагом.

Очень хотелось развернуться и убежать, и никогда не видеть больше эту стелу даже издали. Но что-то темное на дне души, то, что хранило память о Мемориале, знало - договор заключен. То, что произойдет сегодня, документы, которые подпишет Мария Васильевна, не имеют большого значения. Договор был заключен вчера в Зале Памяти, это такая же правда, как и боль в ноге, и если она нарушит его… Она пожалеет об этом. И до тех пор, пока она еще будет способна на такую сложную психическую деятельность, как сожаление, оно будет ее единственным чувством. Оно будет сильнее боли.

Через час Соня официально стала частью Мемориала. Она запоминала расположение помещений, которые показывала ей Мария Васильевна, слушала ее инструкции - главное, конечно, Зал Памяти, но и подсобные помещения тоже… уборку продолжать до того, как станет совсем чисто… дни бывают разные, когда сильно намусорят, когда меньше…

Было без двадцати четыре. Экспозиция Зала Памяти была еще открыта, но в конце буднего дня посетителей было немного. Вдруг у подножия лестницы, ведущей на выход, показалась знакомая фигура в черной форме. Скоро я начну узнавать его в полной темноте, подумала Соня. Тонкие губы шевельнулись на насмешливом лице - привет, крошка, поняла она. Надо бы попросить его не называть ее так. Даже Мария Васильевна в большей степени крошка, чем Соня.

- А вон там кто? - Соня указала в сторону охранника.

- Охрана наша! - улыбнулась Мария Васильевна. - у нас работает смена из трех охранников, двое днем, один ночью. Это Василий, наш старожил - очень давно работает, дольше всех остальных, даже не помню, честно говоря, когда он пришел…

- А сколько работаете вы, Мария Васильевна?

- Шестнадцать лет, Сонечка, уже почти семнадцать… - вдруг Мария Васильевна остановилась и тронула Сонин рукав. - Без десяти четыре. Мне скоро уходить. Я забираю внука из садика, и всегда ухожу ровно в четыре. Вы все запомнили? Да что я спрашиваю, вы же умница, сразу видно. Если вдруг забудете, что где - подойдите к Васеньке, он вам покажет.

Васенька, значит… Васенька, Пончик, и крошка Мария. Идиллия, да и только.

Последние посетители потянулись к выходу. Соня осталась в опустевшем зале.

Первый день, первая ночь.

- О чем задумалась, крошка? - охранник подошел неслышно, и как всегда, неизвестно откуда.

Соня посмотрела на него, и он добавил: - И да, предвосхищая твой вопрос - я уже поздоровался.

- И тебе не хворать. - ответила Соня. При этих словах его ухмылка стала шире.

- Хвори меня не берут, так что можешь опускать эту часть общения.

- Тогда у меня просьба. - сказала Соня.

- Просьба? Прямо так сразу? - он сделал вид, что удивлен.

- Не называй меня крошкой.

- У меня на это есть веские основания философского характера.

- Чего-чего? - Соня удивилась по-настоящему, уставившись на него, как на диковинный экспонат.

- В некоторые времена и в некоторых субкультурах принято называть человека не по имени, которое дается ему при рождении и следовательно не отражает никаких личных качеств, а по прозвищу, данному ему уже взрослым, со сложившимся характером. - сообщил охранник тоном экскурсовода. - Так, моему коллеге, которого ты уже видела, я дал прозвище Пончик - очевидно указывающее на его любовь к этому десерту, а также добродушность характера и умение расположить к себе людей. Большинство людей тоже любит сладкое и слово «пончик» вызывает у них положительные ассоциации. Дам, с которыми я мало знаком, я называю крошками, как я уже, впрочем, упоминал. Дамы, в том числе и занимавшие это место до тебя, сначала все одинаковы - до тех пор, пока не начнут чем-то отличаться. Тогда я давал заслуженное прозвище и каждой из них. Если успевал. - с его лица на мгновение сошло ехидное выражение. - Надолго большая часть уборщиков - подавляющее большинство - не задерживались…

Он надолго задержал взгляд на ее лице, так долго, что она успела увидеть, какого цвета у него глаза - карие, глубоко посаженные, но все же ловящие искорки от ярких ламп, освещающих Зал Памяти.

- Ты уже задумалась об этом прискорбном факте? Или все еще думаешь, что можешь, выражаясь блатным жаргоном, «соскочить»? - Он поморщился. - Знаю, это вульгарное слово, но очень точно описывает твой вид.

- А что не так с моим видом? - Соня даже забыла про крошку.

- Донельзя озадаченный позавчера, убитый вчера и цветущий, но с воровато бегающими глазками сегодня. Как будто ты кое-что потеряла, что-то очень ценное, наобещала с три короба, чтобы тебе вернули это обратно, а теперь тебе хочется чего угодно, только не стоять в этом зале со шваброй, как предписывают твои должностные обязанности. Кстати, судя по твоему присутствию здесь в данное время и с упомянутым инвентарем в руках, первую ступень тайного знания ты уже постигла - не попыталась соскочить сразу. Хвалю твою прозорливость, ею обладали не все твои предшественники. Некоторые, получив потерянное обратно, пытались сделать именно так. Полагаю, они об этом сильно пожалели.

- До тех пор, пока были способны сожалеть. - тихо проговорила Соня.

Охранник слегка наклонился к ней. Впервые в его взгляде появилось искренне удивление.

- Ты меня удивляешь, крошка. - подтвердил он ее догадку. - Вторая ступень тайного знания, которая, впрочем, применима ко всей жизни - осознать и принять очевидное, даже если оно невероятное, то есть не отвечает твоим ожиданиям. Ты не представляешь, сколько людей упрямо не верят своим собственным глазам, ушам, разуму и интуиции. По отдельности данные анализаторы не стоит идеализировать, но когда они все вместе говорят одно и то же, не обращать на это внимания - верх глупости и, если можно так выразиться, дно способности приспосабливаться. Люди, имеющие такие серьезные дефекты сознания, не выживают нигде.

- Есть еще третья ступень?

Он прав, она уже приняла очевидное, оно же невероятное. Она приняла и то, что этот гуру тайного знания в форме охранника, с раздражающе витиеватой манерой разговаривать, все-таки называет ее крошкой.

- Конечно, как и четвертая. Третья же предполагает прекратить задаваться вопросом «почему я»? В контексте ситуации это совершенно бессмысленно. Потому что… - он поднял голову, его глаза блеснули золотом ламп и сотен имен, начертанных на стенах, и остановились на кинохронике. Соне не нужно было смотреть туда.

- Война не спрашивает. - закончила она.

Он снова улыбнулся, но на этот раз именно ей, с теплотой и симпатией. Оказывается, он это может…

- Пожалуй, я выполню твою просьбу. - сказал он. - Не называть тебя крошкой. Возможно, ты нечто большее, чем просто крошка. Я буду звать тебя Крошь.

От неожиданности Соня даже рассмеялась.

- Как-как? - переспросила она. - Крошь? Что это за несусветный кошмар ты опять придумал? Никакое это не имя. И чем оно принципиально отличается от крошки?

- Сразу видно, ты ничего не понимаешь в словообразовании. - кривая улыбочка вернулась вместе с тоном экскурсовода. - Отличается, и именно принципиально. Крошка - это что-то умеренно приятное, но заурядное, незначительное, не представляющее ни опасности, ни интереса. А Крошь - это имя! Это звучит! Обычно я не даю имена в первый же день, но раз с тобой можно даже говорить откровенно - почему бы и нет? Ты заслужила.

Соня махнула рукой. Переспорить этого чокнутого филолога не смогла бы даже Олеся.

- Итак, Крошь, самое главное… Четвертая ступень тайного знания… - он заговорщически понизил голос. - Прожить девятьсот дней.

- Эээээ… - протянула Соня, ожидавшая чего-то посложнее. - И это все? Ушам своим не верю.

- Это не «эээээ» и не просто «все». Очень не просто. - он опять стал серьезным. - Делай свою работу, Крошь. Выполняй договор. Только тогда ты сохранишь то, что тебе вернули… и все остальное.

Остальное? Что - остальное? Разум? Жизнь? Все вместе?

- Начинай. - Видимо, он сказал все, что хотел, потому что безо всяких церемоний повернулся к Соне спиной и пошел к выходу.

- Эй, подожди… - она вспомнила, что его зовут Василий, но почему-то не смогла обратиться к нему по имени. Совсем голову мне заморочил своей теорией о прозвищах, подумалось ей. Придумать ему тоже, что ли, прозвище? Не Неприятный Тип, и не Алкаш, нет... но в голову ничего не приходило.

Он остановился, не оборачиваясь.

- А ты разве… Не останешься? - ей не хотелось, чтобы он уходил. Оставаться здесь одной сегодня было страшно.

- Это ты уборщица, Крошь, не я. - ответил он. - У меня обход. А потом…

- Что потом? - спросила она у его спины. Храбрость быстро покидала ее. Не уходи, хотела она попросить, но промолчала об этом. - Что… потом?

- Ночь.

Глава 3

Работа уборщицы, как и все остальные занятия, имеет свои плюсы и минусы. Соне всегда казалось, что возможность работать физически, освободив при этом голову - это плюс. Она не испытывала высокомерного отвращения перед несложной работой, и от природы не была брезгливой. Но вот ничем не занятый ум, куда то и дело приходят самые разные мысли… Сейчас из плюса это превращалось в огромный минус.

Помещения музея, конечно, были освещены, но от страха это не очень помогало. Первый час Соня озиралась через каждые пять шагов, при полном отсутствии посторонних звуков. Ничего страшнее экспонатов, к которым она уже успела привыкнуть, она пока не увидела. Соня понимала, что все страхи - в ее голове, и вряд ли из темного коридора банально вылезет чудовище или из стены выплывет призрак, но чувствовала, что страх ее не беспочвенный. Та ее часть, которая теперь принадлежала Мемориалу, подсказывала ей, что ночь еще не началась.

Так, задерживая сама себя, она закончила уборку в Зале Памяти - убрала немногочисленный мусор, вымыла пол и протерла дезинфицирующим средством все поверхности, до которых смогла дотянуться. Сойдет. То, что не может достать она, не будут трогать и посетители.

Какое же прозвище придумать Василию? - пыталась думать она, что бы отвлечь себя от того, что должно случиться… вот только как это будет? А когда? А может быть, она просто закончит уборку - ведь ей остались только служебные помещения, которых оказалось меньше, чем она ожидала, и отправится домой? Тогда окажется, что она сама себя напрасно измучила...

Какое прозвище ему подойдет? Она больше не злилась на него, как в первый день. Пожалуй, его надо было бы бояться больше, чем того, что может случиться, а может и нет. Слишком много он знает о Мемориале и о людях, служащих ему так по-разному. Как долго он здесь? Мария Васильевна не вспомнила, когда он пришел сюда. Может быть, он был здесь и до нее? Кто он вообще такой? Может, он и не человек вовсе?

Но даже если это и было так, мысли о странном охраннике, о том, что он где-то здесь, успокаивали, как успокаивает присутствие рядом кого угодно, когда тебе страшно, хотя бы кота, или даже соседа, слушающего за стенкой музыку. Присутствие кого-то живого. Он живой, ведь так?

Она собрала тряпки, сунула в ведро, и пошла к туалету.

Несмотря на то, что служебные помещения были гораздо меньше Зала Памяти все вместе взятые, работы там оказалось едва ли не больше. Переполненные мусорные ведра, набитые ненужными бумагами вперемешку с остатками пищи и другим неаппетитным содержимым, грязные полы, многочисленные ручки дверей, которые нужно было продезинфицировать… Соня поняла, что если будет приходить так же рано, как сегодня, то будет управляться со всем этим примерно к полуночи. Может быть, потом, когда она привыкнет, работа пойдет быстрее, но пока она не специалист. А надо еще успеть на метро, хорошо хоть у нее прямая ветка, не нужно сломя голову нестись на последнюю пересадку… Потому что, если она на нее опоздает, ей придется возвращаться, и проводить ночь где-то здесь, на такси с такой зарплатой не заработаешь. Нет уж, спасибо, сказала себе Соня и быстрее задвигала шваброй. Бояться некогда.

Она не запомнила, в чьем именно кабинете увидела этот нож. Может быть, это был кабинет Марии Васильевны, может быть, вообще комнатка для чаепитий, где та поила Соню чаем с печеньем, а может быть, другая комната. Соня не запомнила ее. Блеск его лезвия был первым, что привлекло ее внимание, когда она при входе нащупала на стене выключатель и включила свет.

А потом свет погас.

Только что комната была освещена, и довольно ярко. Соня успела увидеть только ярко заблестевшее короткое лезвие, и рукоятку, обмотанную чем-то синим. Надо полагать, она видела и стол, ведь нож лежал на чем-то, но рассмотреть этот предмет, как и остальную обстановку комнаты за ту долю секунды, пока она была освещена, Соня не успела. Свет погас.

Он погас полностью и в комнате, где она находилась, и в коридоре позади, и, наверно, во всем мире, и внутри нее словно тоже все погасло, оставив только ужас. Соня уронила ведро и в панике стала шарить по стене в поисках выключателя. Только не пробки, только не пробки, нет, пожалуйста… - молила она. В темноте ей не добраться до электрощита. Черт возьми, да она даже не помнила, где он, хотя Мария Васильевна, кажется, говорила ей…

И где выключатель, она тоже не помнила. Боже мой, ну он же был здесь, вот здесь - она судорожно шарила по стене, в том месте, где секунды назад нащупала его. Левой рукой она вцепилась в черенок швабры, он помог ей не упасть, когда она опрокинула проклятое ведро, которое к тому же было наполовину заполнено водой, она как раз сполоснула его в туалете и налила чистую.

Прекрасно, теперь я стою в луже. Как всегда в своем репертуаре, неуклюжая медведица, ругала она себя. Где же выключатель? Или в самом деле пробки вылетели? Но почему? Она не была особенно сведущей в электрике, но знала, что обычно это происходит от перегруза электросети. Вот если бы я включила по десять чайников в каждом кабинете, тогда может быть. Но в здании было включено только то освещение, которое она включила сама, и Мария Васильевна строго предупредила ее о необходимости выключать его по окончании работы.

Василий, вспомнила она, он ведь где-то здесь. Если действительно электричество вырубилось во всем здании, он все исправит, уж он-то точно знает, где электрощит.

Если это не он выключил свет, вдруг подумала она, и почувствовала такой ужас, что ноги у нее подкосились, и она опустилась на пол, цепляясь за швабру. В случае чего, это ее единственное оружие…

Что, если это он положил в этой комнате нож… И выключил свет…

Спокойно, потребовала она. Прекрати истерику, София Павловна. Ты же не девочка, тебе тридцать один год. Ты всегда очень гордилась своей склонностью рассуждать логически, а не бросаться с разбегу в эмоциональный шторм, как, например, твоя сестра. Вот и рассуждай. Если охранник Василий - маньяк-убийца, и этот нож действительно принадлежит ему, то на кой черт ему класть его здесь на стол? Оставил бы при себе. Если это он выключил свет, то тут есть два варианта. Либо он, как и положено ненормальному маньяку, выключил свет на электрощите по всему зданию, и сейчас подбирается к ней в полной темноте, или… нет, свет в комнате и коридоре погас одновременно, а выключатель в коридоре находится метрах в пяти от двери сюда. Нажать сразу на оба выключателя и, тем более незаметно, нельзя.

Она прислушалась, сидя на холодном полу. Где-то снаружи дует сильный ветер, судя по сквозняку, холодным потоком текущему по полу.

В здании было тихо. Звука шагов, даже осторожных, не доносилось до ее слуха ни близко, ни далеко. Только какие-то тихие поскрипывания, так скрипят деревянные ступени, или балки в старом доме. Откуда взяться этим звукам здесь, где все сделано из полированного камня и чугуна?

Холодно… Стоп. Холодно. Но не мокро. Где ведро? Вода, которая неминуемо должна была вылиться из него, где???

Швабра… Швабра тут, очень хорошо, прекрасно. Соня погладила деревянную рукоятку - ты ж моя хорошая. Она снова прислушалась - не идет ли маньяк? Но шагов не было. Ладно, пора вставать, не может же она сидеть здесь всю ночь… Встанем мы с тобой, София Павловна, и совершим потрясающий по своей логичности комплекс мероприятий - дойдем до стеночки, и пойдем вдоль нее, где-нибудь там и найдем убежавший выключатель… Не мог же он исчезнуть…

Соня уже совсем было собралась с силами, чтобы подняться, но вдруг осознала, что в комнате стало светлее. Но это не был электрический свет от включенных где-то вдали ламп. Свет был серебристый, холодный, как этот сквозняк, словно он и был его источником. Лунный свет.

Началась ночь.

Соня медленно поднялась. У окна, которого не было в чьем-то кабинете, расположенном в здании под землей, но которое было здесь, стоял обшарпанный деревянный, ничем не накрытый стол. На столе лежал нож, его короткое лезвие серебрилось в лунном свете, словно впитывая его холод. Ручка была обмотана чем-то синим. Луна стояла в небе прямо перед окном, освещая комнату достаточно, чтобы увидеть сухой пол. Ведра нигде не было. Зато были два стула, деревянных и очень скрипучих, точно такие же были в доме сестры Сониной бабушки, бабы Зины. Еще на окне у бабы Зины висели зеленые бархатные портьеры, которые Соня обожала трогать и мечтала незаметно отрезать хоть кусочек, но, конечно, за это ее ждало бы суровое наказание, поэтому мечта так и не сбылась. На этом окне занавесок не было. зато оно было заклеено полосками бумаги, крест-накрест. Рама была деревянная, некоторые стекла треснули.

Почему я? - волна обиды огромной силы на секунду смыла все остальное. _ Почему я?

Нельзя об этом думать, вспомнила она. Это совершенно бессмысленно в контексте ситуации.

Какие там еще были правила? Не верь, не бойся, не проси… Нет, это из другой оперы.

Принимать очевидное. Смириться с неизбежным и не задавать глупых вопросов. Прожить 900 дней. Все просто.

Делай свою работу, Крошь. Выполняй договор.

Что теперь будет? Что я должна делать? Я не понимаю…

Соня выглянула в окно. Луна и там освещала очевидное. Соседний дом был полуразрушен. его верхний угол был снесен почти до середины, со всеми квартирами, которые там были.

Со всеми людьми.

Все окна, в которых еще сохранились стекла, были заклеены бумажными крестами, она читала, что это делалось для того, чтобы стекла не взлетели от ударной волны. Света не было ни в одном.

В углу кто-то пошевелился и засопел. Соня замерла, а потом на цыпочках прошла по паркетному полу в темный угол, единственный, не освещаемый луной. Там стояла детская кроватка.

В кроватке спала девочка лет трех… по крайней мере Соне показалось, что это девочка. Мальчикам редко покупают одеяльца с рисунком из розовых бантиков. Ребенок был основательно закутан, даже на голове его был повязан платок.

Вдалеке послышались шаги, настоящие шаги. Сони взгляд заметался по комнате, ища, куда бы спрятаться. Неведомым чувством она поняла, что шаги направляются именно сюда. Она скользнула к противоположной стене, которая была ярко посеребрена луной и украшена узором из теней, отбрасываемых ветвями деревьев, только-только начинающих покрываться молодыми листиками. Здесь тоже был май.

Соня притаилась в тени от огромного шкафа. У нее мелькнула было мысль залезть прямо внутрь, но кто знает, вдруг двери у него скрипучие, ребенок проснется… и вообще это некультурно.

Шаги приближались. Человек шел медленно, но не крадучись, отчетливый короткий удар каблуком о деревянный пол - это женщина! - сменялся подшаркиванием. Она устала, догадалась Соня. Наверно, она идет с работы на каком-нибудь заводе, где делают артиллерийские снаряды… Смены длинные, работа утомительная, а еще она голодна, очень голодна… Но наконец она добралась домой, к маленькой дочке.

Соня вдруг подумала, что здесь должен был был кто-то еще. Даже в такое время вряд ли мать оставила бы ребенка возрастом не больше четырех лет одного на весь день, и абсолютно точно, что девочка не могла лечь спать самостоятельно. Она просто не забралась бы в кроватку с высокими бортиками из деревянных столбиков…

У маленькой Сони была точно такая же.

Дверь в комнату скрипнула, впуская высокую, худую женщину. Она устало вздохнула и постояла немного, прислонившись к стене. Всю дорогу от своего завода, или где она еще могла работать, она скорее всего прошла пешком. Транспорта в блокадном Ленинграде было мало. С еще одним безнадежным вздохом она сняла шляпку, и положила ее на стол, задержавшись на нем долгим взглядом. О чем она думала? О том, что стол совершенно пуст, а так хочется хотя бы выпить чая, которого у нее нет, не говоря уже об ужине. О том, что на столе лежит нож, но нет ни куска хлеба, который можно было бы им разрезать… Женщина придвинула к себе один из стульев и села у окна, не снимая пальто.

Прошло время. Луна сдвинулась в сторону, давая Соне в ее убежище больше тени. Женщина все еще сидела у стола, наверно, у нее не было сил не только раздеться, но даже встать.

В прихожей снова послышались шаги, на этот раз более энергичные и торопливые.

В комнату вбежал мальчик-подросток лет двенадцати. Младший брат? Старший сын?

- Где ты был? - сердитым шепотом обратилась к нему женщина. - Про комендантский час помнишь? Я еле успела, чуть ли не бежала, до сих пор не могу встать… А тебе закон не писан! И как чувствовала, что нужно поторопиться. О чем ты думаешь, Костя? Как ты мог оставить Настю одну? Почему окно голое? Где одеяло? Ты же знаешь, что все окна должны быть занавешены!

- Прости, мам. - ответил мальчик, переводя дыхание. - Ну прости… Я дал ей кипятка с моим хлебом, у меня еще чуть-чуть оставалось, потом уложил и сидел с ней, пока она не заснула… Плакала долго сегодня. Есть просила, говорила, животик болит… ей было холодно, я ее закутал потеплее. Наш район вчера уже бомбили. От соседнего дома, четырнадцатого, половина осталась… Я подумал, сегодня уж не будут. Снаряд дважды в одну воронку не падает. Я и пошел, когда она уже спала.

- Тебе почти тринадцать лет - и такая безответственность… Куда ты пошел? С кем? Что ты делал, раз возвращаешься в такое время? Опять с жиганами своими? - горько сказала женщина безо всякой вопросительной интонации.

- Прости, мам… - повторил подросток. - Если бы Настя не…

- Не доведут они тебя до добра! - мать повысила голос и даже привстала со стула. - Я иногда думаю - скорее бы! Посадят тебя, так мне хоть один рот кормить, не два! И ради чего это все? Что принес, покажи!

- Сегодня не вышло… - отвернувшись, сказал Костя. - Патрули всюду.

- Зато ты набегался и сейчас съешь свой паек на два дня вперед! А ты и так питаешься лучше нас - за счет тех, кого вы грабите!

В кроватке заворочалась девочка.

- Ну мам, не кричи так… проснется же… опять плакать будет…

- Все равно! Мне уже все равно… - женщина опустилась назад на стул и словно обмякла. - Я принесла хлеба только на Настю… На работе норму выдачи снова урезали… И меня сегодня вызывал Геннадий Петрович.

- Зачем?

- Затем! Сказал, что раз я не вырабатываю норму, то… он меня предупреждал.

- Но как же так? У тебя же Настя!

- У всех такие же Насти, и Кости, и еще побольше, чем у меня… - безнадежно прошептала женщина, и легла щекой на стол. - Уйди, Костя. Уйди куда-нибудь… Я не могу говорить ни о хлебе, ни о работе, ни о Насте. Я ни о чем не могу говорить.

- Мам, ты что… Ты меня выгоняешь? - отчаянно проговорил мальчик.

- Да! Нет… О, Господи, за что мне это все… Да хоть на кухне пойди посиди! Уйди наконец с глаз моих!

Мальчик, больше не задавая вопросов, исчез за дверью. Потом где-то хлопнула еще одна.

Захныкала в кроватке разбуженная девочка. Мать начала вполголоса напевать: - Баю-бай, Баю-бай, ну-ка, снова засыпай, снова глазки закрывай, поскорее засыпай… ты мамина дочка, ты послушная девочка… - тем же убаюкивающим голосом, чуть нараспев продолжала она. - Это Котька озорник, весь в папу, он всегда был такой… Не могу я слышать про его дружков, они мерзкие люди… Боюсь, он и сам скоро испортится… но пока он нас любит… и он нам нужен больше, чем мы с тобой - ему… Без нас ему было бы даже легче…

От холодной стены, или от лунного света, у Сони по спине побежали мурашки.

- Спи, Настенька, спи, моя девочка… И не просыпайся… Поздно ты у нас с папой родилась… Через восемь лет после Котьки. Но так уж нам хотелось дочку… Ты и родилась, только такая маленькая… Я думала - подрастешь… окрепнешь… а вдруг - война…

Женщина взяла в руки нож, задумчиво повертела его в руках.

Положи, беззвучно взмолилась Соня, положи на место, зачем он тебе!

- А что мне делать с Костей, кто бы мне сказал… - тем же медленным, певучим, жутким голосом продолжала мать. - Поймают его, поймают и посадят, если не что похуже… Он ведь в этой банде самый младший, для того его и держат, что он самый маленький, для того и подкармливают… Каждый раз он возвращается за полночь, и я думаю - убил он уже кого-нибудь, или еще нет? Нет… - сама ответила она. Он такого не скроет, я бы поняла… Это не спрячешь… А ведь рано или поздно - убьет… Ради нас, ради тебя убьет, чтобы ты не плакала, когда он тебя спать укладывает… Это он сможет… А вот жить ему потом как? Это потруднее будет, только он этого еще не знает… А ты ведь все равно умрешь, правда?

Она встала, черная тень на серебряном фоне, с острым ножом в руке.

- Спи, моя девочка, спи, моя красавица… - в колыбельной зазвучали слезы и безумие. - Мама тебя очень любит… И братика твоего тоже… Мама любит вас обоих… Одинаково…

Тень загородила кроватку.

- Стойте, что вы такое говорите! - задыхаясь, выкрикнула Соня.

Что я делаю? Она же меня увидит! Можно ли это - чтобы меня здесь видели? - бушевал вихрь в ее голове. Можно ли мне ее останавливать, даже если она сейчас сделает что-то ужасное? Но слова уже вырвались. Женщина остановилась у кроватки, как вкопанная, выронила нож, резко обернулась, с изумлением глядя на Соню, и вдруг осела на пол. Девочка проснулась и закричала: - Мама! Мама! Тут чужая тетя!

Соня на миг оцепенела, но нож словно притягивал сегодня ее взгляд, как магнитом. Она аккуратно подцепила его шваброй и отшвырнула в дальний угол, прислонила швабру к стенке шкафа, и опустилась на колени рядом с упавшей.

- Мама, мама! Хочу к маме! - надрывалась Настя. Она не встала, видимо, была слишком слабой для этого, но подползла с стенке своей кроватки, сейчас больше похожей на клетку, прижала к ней крохотное личико.

- Постой, Настя! - громко сказала Соня. Прятаться было больше не от кого. - Смотри, маме плохо. Не бойся, я ей помогу. Не кричи!

Помогу - легко сказать, подумала она тут же. Все, что она могла, это хлопать потерявшую сознание женщину по щекам и надеяться, что она придет в чувство.

- Не бей мою маму! - кричала Настя.

Если здесь есть соседи, они сейчас все сюда придут.

- Тихо! - рявкнула Соня. - Помолчи!

Девочка разразилась оглушительным ревом.

Ее мать наконец начала приходить в себя. Она замотала головой, на полу змеей развернулась длинная коса. - Нет, нет, нет, я не хотела… - вдруг она словно осознала, что на нее смотрит совершенно незнакомая женщина. - Кто вы такая? Что вы здесь делаете? Брать у нас нечего…

- Успокойтесь, я не воровка. - сказала Соня.

- Но что вы здесь делаете? Вы не можете здесь жить!

- Я тут и не живу… Я уборщица.

- Уборщица? Чья? - удивилась женщина. Она уже приподнялась на локте, не спуская настороженного взгляда с Сони.

Ох, заметит она и мою одежду, и то, что я явно не голодаю… точно за бандитку примет, испугалась Соня.

- Общественная. То есть… Я просто убираюсь в подъездах. Я живу… Через один дом от вашего. В городе сейчас очень много мусора…

Кошмар, что за бред она несет... Весь город в развалинах, все работают на заводах. Какие подъезды, какая уборщица?

- Я имею в виду, в нашем доме. Я приехала к тете на лето, перед началом войны, - затараторила Соня. Она живет… жила в первом подъезде.

Господи, сделай так, чтобы первый подъезд дома, что через один от этого, был на месте! как и сам дом…

- А я так и осталась здесь. Я работаю в столовой, а по вечерам решила убирать лестницы в доме… Чтобы было чисто, как в мирное время… Я это больше для себя делаю… Не могу после работы сидеть дома, после того, как тетя умерла… У меня больше никого нет, понимаете?

Это, однако, не объясняло, что она делает в чужой квартире, и она продолжила сочинять.

- Я сегодня зашла и в ваш дом, подметала здесь лестницы, было уже поздно, я увидела, что дверь в квартиру приоткрыта, в вашу. Зашла посмотреть, все ли в порядке. Смотрю, никого нет, только в вашей комнате спит малышка… А тут комендантский час… А тут и вы пришли, и я спряталась за шкафом. Очень глупо, но я боялась выходить… И из-за шкафа, и просто на улицу. Попадусь патрулю, что я им скажу?

- Как вас зовут? - спросила женщина, тяжело поднимаясь с пола.

- Соня.

- Вы правы, Соня. На улице ночью нечего делать, и не только из-за патрулей… Вы ведь слышали, о чем я говорила с сыном?

- Да… Простите. Я не хотела подслушивать.

- Ничего страшного, Соня… Я вам благодарна, как хорошо, что вы ко мне зашли. Было бы ужасно, если бы вас здесь не оказалось… - Она огляделась вокруг, словно что-то искала. - Опять Котька двери не захлопнул как следует… Хотя за это мне и его следует поблагодарить. А я его прогнала!

Она вдруг закрыла лицо руками и заплакала. Соня стояла в нерешительности, наверно, нужно было что-то сделать, обнять ее, усадить на стул, но Соня боялась к ней прикасаться. Это было бы словно дотронуться до одной из черных статуй на площади у Мемориала.

Настя уже не рыдала, а тихо хныкала в своей кроватке. Мать наконец услышала это, наклонилась к девочке и приподняла ее их кроватки, взяла на руки.

- Прости меня, Настенька… - еле слышно сказала она. Покачав дочь на руках, она хотела снова уложить ее в кроватку, но малышка снова расплакалась.

- Хорошо, посиди с нами. - мать усадила Настю на стул и придвинула его к столу, чтобы девочка не упала.

- Мне нечем вас угостить, Соня. Разве что выпить горячей воды… Я бы согрела, но окно не занавешено… Без Кости мне не повесить это одеяло. - она кивнула в сторону детской кроватки.

- Я повешу. - сказала Соня.

- Я сегодня не в себе… - медленно проговорила Римма, согревая руки о кружку с кипятком. Она говорила с Соней, но смотрела на дочь, почти не отрываясь. - Начальник цеха сказал мне, что я плохо работаю. Я и сама знаю, что виновата. Всем тяжело, все недоедают, почти у всех дети… Геннадий Петрович предлагал мне устроить Настю в детский дом, я не захотела… Мне тогда все еще казалось, что детям лучше быть с матерью, и вот, вы видите, что из этого вышло. Сына я прогнала… А дочь… - она помотала головой, отгоняя страшное.

- Костя вернется. - заверила ее Соня. - Он у вас самостоятельный.

- Да, - слабо улыбнулась Римма. - Даже слишком. Он слишком много на себя берет. Он сам еще ребенок, ему не прокормить нас троих. Даже мне не прокормить. Вот я и подумала про дочку… Она слабенькая совсем, она все равно… умирает, очень медленно и мучительно, а мы с сыном только продлеваем ее мучения, хотя сами еще можем остаться в живых…без нее… Костя все самое лучшее, все, что ему удается добыть, отдает Насте, а он сам такой же голодный, с каждым разом глаза у него западают все больше, щеки проваливаются, и я думаю - зачем мы кормим ее, ведь это напрасно, лучше бы съели сами… Это ужасно, да? - спросила она то ли у Сони, то ли у себя, то ли у Луны, просунувшей на стол мимо уже повешенного окно одеяла луч, тонкий и прозрачный, словно рука Насти. - Ужасно думать такое о собственной дочери?

Что могла сказать ей Соня, которая голодала исключительно тогда, когда ей хотелось похудеть, которая могла найти в магазине и съесть все, чего хотела в данную минуту - от черного хлеба до вареных омаров, Соня, у которой не было детей, но которая не смогла вы выбрать, например, между сестрой или племянницей, предложи ей Мемориал вернуть кого-то одного… Что думала бы о ней Римма, если бы это знала?

- Думать ужасно, а не думать невозможно. - сказала она правду. - Лучше думать не об этом.

- О чем же? Мы отупели от голода и постоянных смертей. Мы разучились видеть хорошее. Как вам удается думать о других, Соня?

Испытывая такую сильную вину перед этой голодной и отчаявшейся женщиной, что эта вина засела внутри физической болью, Соня продолжила:

- О том, что это не навсегда. Будут другие дни. Эта ночь пройдет, наступит утро, и нужно будет пойти к Геннадию Петровичу и попросить его устроить Настю в детский дом, как он и предлагал. Тогда вам с Костей станет легче. А Настя никуда не денется, будете ее навещать, пока блокаду не снимут, а там и до победы доживете… то есть доживем.

- А ее когда-нибудь снимут? - с тоской проговорила Римма. - Мне иногда кажется, что мы не доживем и до утра, как нам продержаться до победы? Соня, мы доживем до утра?

- Конечно! - ответила Соня со всей уверенностью, на которую была способна.

Потом лунные лучи, пробивавшиеся из-за одеяла с розовыми бантиками, потускнели. Небо стало светлеть. Близилось утро.

Римма не стала укладывать Настю обратно в кроватку, и заснула вместе с ней на диване, сидя, так и не раздевшись. Скоро ей вставать, ее смена на заводе начинается в семь. Соня не стала бы спать, даже если бы хотела. В отчаянной тоске, не зная, чем занять себя, она взяла в руки швабру. Воды нет, но хотя бы подмести пол она может. Римма уже давно этого не делала. Пусть ей станет легче хоть немного… И еще надо будет согреть воды в небольшом самоварчике… В закопченной трубе еще оставались щепки. Горько было сознавать, что она могла бы взять с собой целый рюкзак еды, которая спасла бы жизнь Римме и ее семье, но как можно было знать об этом заранее…

Нож так и лежал в углу. Соня затолкала его под шкаф, с глаз долой. Прикасаться к нему не хотелось.

Где-то вдали раздался приглушенный рокот, к которому вскоре добавился странный свист, переходящий в пронзительный вой. Соня, ни дня не прожившая в осажденном городе, не знала, что это означает, до тех пор, пока вой не заполнил собой комнату и все вокруг нее не разлетелось на куски, словно повисшие в невесомости. Ее тоже подбросило вверх. Все, что было над ней - чердак и крыша - куда-то исчезло, и последним, что она увидела, был рассвет.

А потом ночь закончилась.

Все закончилось.

Глава 4

Что-то прохладное коснулось лба, висков. Это облака?

- Крошь! Ну давай, Крошь, приходи в себя!

Знакомый голос, кого-то, кого она когда-то видела. Тошнотворное ощущение падения, такого быстрого, что все внутри выворачивается наизнанку. Туда, вниз, ей нельзя. Там только смерть.

Но она падает.

Соня очнулась и поняла, что сидит на полу. Перед ней на корточках сидел Василий. В руках у него была мокрая тряпка.

- Все нормально, Крошь? Впрочем, насколько я вижу, такая формулировка вопроса несколько неуместна. Я имею в виду, ты способна соображать? У тебя что-нибудь болит?

- Где я? - пробормотала Соня, не в силах сфокусировать взгляд.

- Строго говоря - на работе. Видимо, ты получила производственную травму при выполнении своих рабочих обязанностей… Я нашел тебя тут, на полу, со шваброй в руке.

- Где они?

- Кто?

- Римма… Настя…

- Их здесь нет. - сказал Василий. В его голосе, вопреки обыкновению, была печаль, и что-то похожее на сочувствие. - Вставай, Крошь.

Она тяжело оперлась на его руку. Нормальная, теплая, человеческая рука.

- Ты знаешь, о ком я говорю?

- Я знаю их всех по именам, живых и мертвых. Я знаю о них все. - ответил он.

Она остановилась и вырвала руку.

- Как у тебя хватает совести издеваться? Хватит говорить загадками! Расскажи мне наконец, что здесь происходит, во что меня втянули? Может, мне уже пора в сумасшедший дом? Я видела блокадный Ленинград, и женщину, Римму, и ее детей, которые умирали от голода! Я отняла у нее нож, которым она собиралась зарезать свою дочку! Я даже не знаю, что лучше - знать, что это все правда, или тихо сидеть в клинике неврозов, как та, другая уборщица! Или мужчина, который гонял чертей во дворе!

- Крыс. - сказал Василий. Он не смотрел на нее, и не глядя, снова подал ей руку. Она ухватилась за нее. - Он разгонял крыс. Ты наверно, знаешь, что в блокадном Ленинграде их было множество, и, поскольку не стало кошек, они расплодились, и ели друг друга, и… сильно увеличились в размерах.

Она представила себе стаю голодных крыс, которую видел тот человек, вооруженный только шваброй.

- Он был хорошим парнем, этот мусульманин. Он пытался отогнать их от человека, которого хотел защитить. Он не заметил, как наступило утро.

- Что с ним стало потом?

- Его уволили, конечно. В тот же день.

- И его девятьсот дней прервались… - Соня остановилась, чувствуя себя совершенно обессиленной. Василий спрашивал, болит ли у нее что-нибудь. Ничего конкретно не болело, но она чувствовала себя больной, больной уже очень долгое время… Больной и обессиленной… Или голодной?

От этой мысли она дернулась, как кукла на веревочках. Василий коротко взглянул на нее, и снова повел по коридору.

- Он тоже потерял семью? – тихо спросила она.

- Скорее всего.

- Скорее всего? Ты не знаешь точно?

- Это меня не касается.

Она встала, как вкопанная, и закричала ему в лицо:

- Ты… Ты… Сволочь, как ты можешь так просто на это смотреть? Почему ты им не поможешь?!

Она сильно ударила его свободной рукой в худое плечо, вложив в этот удар все оставшиеся силы, ощутив внезапную ненависть, и к нему, и к Мемориалу. Удар бросил ее прямо на него, и она оказалась так близко, что почувствовала запах, много запахов – крепкого чая, коньяка, хвои, сладковатый запах старых книг. Он удержал ее.

- Им - это значит тебе?

В его словах мелькнула тень прежнего сарказма, они прозвучали обреченно, но ей захотелось ударить его снова.

- Ничего хорошего из этого не выходит, Крошь… Я пробовал… помочь. Но на самом деле это не помощь. Это только так кажется… Так что говори мне что хочешь, придумывай какие хочешь прозвища, ты ведь хотела… Можешь ударить. Только не проси. Ни о чем меня не проси.

- Спрашивать можно?

Всех не спасешь, и ей это было известно. Не ей было судить Римму, и его тоже судить не ей... Гнев, охвативший ее не ушел, но словно потускнел. Сил на злость у нее больше не было.

- Можно, ты ж не уймешься. Но не обо всем. - он слегка улыбнулся, и тут она увидела, что та улыбочка, которая так раздражала ее, прячется в шраме, чуть приподнимающем левый уголок рта. Вредность характера, впрочем, делает ее более заметной.

- Ты здесь очень давно?

- Да.

- Сколько лет?

- Не спрашивай.

- А кто… - тут Соня хотела задать вопрос, так интересовавший ее вчера вечером, которым она отвлекала себя во время уборки в зале Памяти. Кто ты такой? Но он прервал ее:

- И об этом не спрашивай.

Они в молчании прошли длинными коридорами до Зала Памяти.

- Может, я могла бы тебе помочь… - начала Соня, но тут уже он грубо отстранил ее от себя, почти отшвырнул.

- Себе помоги, Крошь. - его лицо отвердело и снова стало близнецом мужчин - статуй обелиска.

Почему их двадцать шесть? Должно быть двадцать семь, думала она, а он продолжал:

– Но ты и этого не сможешь… Никому здесь не помочь. Чем раньше ты поймешь, тем тебе будет легче!

- Хватит… Я не могу идти. Давай сядем. – попросила она. – Время еще есть.

- Скоро крошка Мария на работу придет. Тебе так хочется с ней увидеться? - поинтересовался Василий.

- Не очень. - задумчиво сказала девушка. Ей не давала покоя какая-то мысль, слишком большая и бесформенная, чтобы можно было точно определить, о чем она. Но она чувствовала – если как следует повертеть ее, пригладить и причесать, то она поймет что-то важное. Но если сейчас она сможет побороть свою слабость, и выйдет отсюда на дневной свет, в гул городских улиц, одновременно тревожный и мирный, то мысль ускользнет от нее, как шустрая музейная кошка. - Ты-то уж точно никуда не торопишься…

Она почувствовала, как его пальцы на миг стиснули ее руку, сильно, почти больно.

Они свернули в какой-то небольшой коридорчик у начала лестницы, ведущей наверх, и оказались в небольшой комнате, где стоял диван, застеленный уже многое повидавшим, но чистым покрывалом, стол с несколькими мониторами и электрочайником чуть в стороне, и офисным креслом на колесиках. У стены стояла пара стульев. В углу приютилось старое кресло с выцветшей до невнятного серовато-зеленого цвета обивкой, скорее всего сосланное из какого-то кабинета. В него и опустилась Соня. Кресло было огромным и теплым, как чугунная ванна, что стояла в квартире бабы Зины, наполненная горячей водой, где однажды купали маленькую Соню. Рука ощутила шероховатую мягкость старого бархата.

- Скажи честно… - Соня подняла глаза и нашла лицо Василия. - Бывало такое, чтобы кто-нибудь переживал девятьсот дней?

Он присел рядом на широкий подлокотник, на котором поместились бы они двое разом.

- Бывало. – коротко ответил он.

Она смотрела на него, и ждала.

- Один раз.

- Не особо обнадеживает… - проговорила она, закрывая глаза. Сопротивляться теплу было трудно. Соне очень захотелось спать.

- Люди сейчас слабоваты. Совсем удар не держат… - в голосе Василия на миг послышалась прежняя насмешливая снисходительность, но тут же исчезла. – Но ты права, что не питаешь… ложных надежд. Умная ты, Крошь. И сильнее других.

…умная ты, Крошь, - слушала засыпающая Соня. – И сильнее других. Мне очень жаль, правда.

Почему тебе жаль, подумала она, но язык вдруг стал слишком тяжелым и мягким, чтобы произносить какие-то совершенно неважные слова, которые ничего не изменят, потому что она уже чувствовала правду где-то рядом, как чувствуют ночь за окном.

Но он все равно ответил.

- Жаль… Потому что тебе это все равно не поможет.

Она медленно погрузилась в тепло, в детство, где стояла старая чугунная ванная на бронзовых ножках, в небо, где золотисто-розовым потоком разливался рассвет. Она летела, раскинув руки, как крылья. Внизу лежало черное кольцо Мемориала, излучающее сухой жар гранита, нагретого солнцем. Кольцо двигалось, менялось, жило. С высоты Мемориал был похож на воронку, медленно засасывающую все, что попадает в нее. Она сейчас высоко над ним, купается в лучах рассвета, потому что она сильнее остальных, но это ненадолго. Это не имеет значения.

Это все равно не поможет.

Она почувствовала легкое прикосновение, заставляющее спуститься чуть ниже, притяжение Мемориала, и подчинилась. Странное дело, чем ближе она оказывалась к Мемориалу, тем больше чувствовала прилив сил, исчезала страшная слабость, а вместе с ней и легкость тела, позволявшая ей летать, и Соня шла на зов. Небо – не место для людей… Спасения там нет.

Она влетела в кольцо, закружилась в его медленном вращении, вниз, под землю, еще ниже, и перед ее глазами, необычайно быстро привыкшими к темноте, блеснули стекла закрытых стеллажей.

Запасник, поняла она.

- Что такое запасник, Крошь? – спросила темнота голосом Василия, хотя его самого нигде не было видно.

Запасник… Самое опасное место в музее, если судить по тому, что произошло девятого мая.

- Это место, где хранятся запасные экспонаты. - ответила она.

- Пойдем-ка. Я тебе кое-что покажу.

- Куда?

- На кудыкину гору, воровать помидору…

Стеллажи смешались в неуловимом движении. Блеск стекла по сторонам вился бесконечной лентой.

Запасные... Те экспонаты, которые иногда занимают место основных, если с ними что-то случается… Например, нерадивая уборщица плеснет на витрину слишком много воды, и испортит документ вдвое старше нее….

Или попадет в клинику неврозов.

За тусклыми стеклами поблескивали гильзы, каски, пулеметные ленты, лежали документы и письма, написанные выцветшими чернилами… Вдруг в одном из шкафов мелькнуло что-то знакомое.

Розовые бантики.

Соня увидела то самое одеяло, укрывавшее от холода худенькую девочку Настю, то самое, которое она повесила на гвозди над оконной рамой, потому что окна всегда, всегда должны быть занавешены… Оно не было новым уже тогда, но, казалось, почти не изменилось. Только запачкалось немного… Рядом на подставке стояла рамка с фотографией и текстом под ней. Сверху крупным шрифтом было набрано:

«ЧУДО ИЗ-ПОД ОБЛОМКОВ».

Она протянула руку к дверце, взялась за металлическую ручку. Дверца бесшумно отворилась. Соня взяла рамку и прочла:

«Даже в такие тяжелые и страшные времена, как блокада Ленинграда, в жизни оставалось место чудесам. Иначе как чудом нельзя назвать спасение маленькой ленинградки Анастасии Кольцовой, которую живой достали из-под обломков ее дома, на который ранним утром 12 мая 1943 года упала бомба, сброшенная немецким самолетом, прорвавшимся сквозь линию защиты ПВО. Мама Насти, Кольцова Римма Алексеевна, погибла, закрыв дочь своим телом от обломков. У Насти остался старший брат Костя, который, несмотря на юный возраст, взял на себя заботу о сестре…»

Буквы расплылись у нее перед глазами.

«… благодаря своему стойкому, истинно ленинградскому характеру, поддерживая друг друга, Константин и Анастасия пережили блокаду и войну. Анастасия закончила педагогический университет, и стала преподавателем русского языка и литературы, а ее брат проявил недюжинную храбрость во время службы в органах внутренних дел…»

- Спасибо… Что показал мне это.

Ты так ничего и не поняла, вздохнула темнота. Ты все еще надеешься, что ты можешь помочь. Такие, как ты, сразу бросаются жертвовать собой – сначала за своих, а потом и за чужих, кого даже не знают… И никогда не узнают. Где сейчас эта Настя? Думаешь, она помнила тебя? Если хочешь знать, она умерла еще до твоего рождения… Почему тебе есть дело до ее жизни и смерти?

Перед глазами Сони возникла кривая, циничная, все понимающая усмешка на знакомом худом лице.

- Ответь сама себе, почему ты хотела помочь?

Соня снова ощутила в душе яростное упорство, отчаянное желание сопротивляться тому ужасу, который ей пришлось увидеть, бороться изо всех сил, даже если это ни к чему не приведет…

- Сопротивляешься… - одобрила темнота. – В этом-то все и дело. Помнишь, что такое Мемориал? Тебе же говорили. Это место больше всего любит таких, как ты…

Ты же умная, Крошь. Вспоминай…

Это не помощь… Никому здесь не помочь.

Это не помощь.

Это память.

Это запасник.

Рамка выскользнула у нее из рук, и пропала, словно запасник был бесконечным.

Осознав правду, Соня все-таки заплакала, и темнота обняла ее.

***

Бархат покалывал подушечки пальцев. Она открыла глаза, поерзала в кресле. Оно было очень удобным, но, видимо, она провела много часов без движения. Щеки все еще были мокрыми, она вытерла их.

В комнате охраны все было по-прежнему.

- Опять твоя смена? – спросила она у Василия, сидевшего за столом с чашкой, от которой поднимался пар, и внимательно глядящего на один из мониторов. По комнате плыл запах чабреца, шоколада и дубовых досок.

Он замер на месте и поспешно закрыл окно на мониторе компьютера.

- Хотя, что это я спрашиваю… - сама ответила себе Соня. – Смена всегда твоя…

- Поняла, значит. От лишнего ума одно горе, как говорил мне когда-то мой командир… - Василий отхлебнул из чашки, и протянул ее Соне. – Хочешь?

- Странно пахнет… – подозрительно принюхалась она. – Это что, коньяк?

- Не только. Но он там есть.

- На работе пить нельзя. – наставительно сообщила Соня, и сделала большой глоток. По горлу прокатился лесной пожар, благоухающий дубом и чабрецом.

- Это не выпивка. Это лекарство.

- И как, помогает?

- Ну… До некоторой степени. Но не очень сильно. – он забрал у нее кружку и тоже глотнул. – Ну-ка, убери осуждение с физиономии. Сейчас ты осуждаешь сама себя, если ты не заметила.

- Алкоголизм такой себе выход из ситуации…

- Стадию алкоголизма я уже проходил. Действительно, не выход.

Они помолчали немного. Соня медленно поднялась и прошлась по комнате, заглянула в мониторы над столом.

- А что это у тебя там?

- Не тяни лапки к чужому оборудованию, Крошь. Я же твою швабру не трогаю…

Ей показалось, что он чуть смутился.

- Моя швабра ничего такого интересного не показывает… ой, это что, Мария Васильевна пришла?

На центральном мониторе в здание музея вошла знакомая женщина в твидовом костюме и роговых очках.

- Да, крошка Мария… да не мечись ты. – успокоил он дернувшуюся к двери Соню. – Она сюда не зайдет.

- Она хоть знает, что ты называешь ее крошкой Марией? - вдруг улыбнулась Соня.

- Я могу называть ее хоть крошкой Марией, хоть фрау Ангелой Меркель, хоть Сашей Грей. Она меня едва замечает, и все равно не запомнит, что я говорил.

- И ты знаешь, кто такая Ангела Меркель? Не говоря уже про Сашу Грей!

- Конечно. И чего ты глаза закатываешь? Я знаю, что я странный. Но я не идиот. Я умею читать и у меня есть интернет. Новости я всегда смотрю.

- Не только новости… - Соня хихикнула.

- Слышь, тебе это… домой не пора? – Василий отвернулся к мониторам, сосредоточенно изучая пока еще пустой Зал памяти. – Надоела ты мне сегодня…

- Врешь. – насчет этого Соня была абсолютно уверена. – Никуда ты меня не выгонишь. Ладно, не стесняйся. Сам говорил, мы почти свои.

- Совсем у тебя стыда нету, Крошь… Вот в мое время девушки про такое с мужчиной разговаривать и не подумали бы…

- Не нуди, Василий. А то я тебе тоже прозвище придумаю. – пригрозила Соня. – В твое время … много чего не было. Такого прозвища точно не было бы ни у кого!

Василий в сердцах махнул рукой, словно хотел вымести Соню прочь из комнаты, и снова потянулся за кружкой.

- Тебе явно лучше. Это радует. Однако, несмотря на мою к тебе симпатию, не мог бы я какое-то время побыть один?

- Конечно. – сказала Соня. Ей и правда стало лучше, и вместе с силами к ней возвращалась злость. Ей вдруг стало неприятно от своего глумливого озорства – не от стыдливости, а просто потому, что это несправедливо. Парень, сидящий напротив нее, виноват ровно столько же, сколько и она.

Правда? А что тебе стоило побороть свой внезапный страх, и пойти вместе с Алей, храбрая ты моя? Дело ведь было не в ноге, а именно в этом, тебе было страшно, вот и ты осталась. Ты расплачиваешься за свою трусость…

Она чуть не произнесла последнюю фразу вслух.

- Да, я скоро пойду, - сказала она гораздо мягче, чем собиралась. – Но ты сказал, что я могу спрашивать, и я спрошу…

Увидев его лицо, она почувствовала себя как будто пнула упавшего.

- Ты не виноват, что остался. – сказала она, и подошла ближе. – Ты не виноват, что не можешь мне помочь…Ты так не хочешь отвечать на мои вопросы, потому что знаешь – Мемориал меня не отпустит. Ведь так? Это место любит таких, как ты… как я. Но иногда он заменяет экспонаты, а на витрину всегда ставят самое ценное…

- Не надо. Замолчи, Соня. Пожалуйста…

- Точнее, если я не сойду с ума, и не прыгну под поезд в метро, он отпустит… но не меня. Он отпустит тебя.

- Вот только этого не надо, а?

- Чего не надо? – не поняла она.

- Жертв.

Тут Соня по-настоящему разозлилась.

- Нет, ты все-таки полный идиот! – прошипела она. – Ты думаешь, я рада, что у меня нет выбора… точнее, он есть, но… вот такой!? Ужасный конец, или ужас без конца? Сколько ты здесь, ты не хочешь говорить? И не надо! Все это время ты боялся, так боялся моих вопросов, чем больше я их задаю, тем лучше понимаю, что меня ждет… Сколько их таких было, тех, кто понял, понял, и не стал ждать, и терпеть… жертв ему не надо… Надо! Да это единственное на свете, что тебе все еще нужно – чтобы кто-нибудь на моем месте оказался дураком, склонным к альтруизму!

Она села на пол прямо посереди комнаты и разрыдалась.

Прошло много времени. Наверно, снаружи опять вечер, подумала Соня. Или нет? В Мемориале время течет по-другому… надо, что ли, сказать этому идиоту, что он все-таки не виноват. Это не он ее сюда привел… Она пришла сама, пришла жертвовать собой ради семьи, а потом – ради незнакомцев… Совершать подвиги, о которых никто никогда не узнает. А Василий…

- Я был таким же альтруистичным дураком. – раздался его голос, как раз когда она хотела его окликнуть.

- Они… забудут меня? Моя семья. – она подумала об Олесе, которую очень волновало поведение младшей сестры, несмотря на то, что той уже исполнилось тридцать, о Пашке, который с нетерпением ждал прихода тети, потому что с ней всегда можно было поиграть, об Але, с которой у нее был один размер одежды, на улице их принимали за однокурсниц…

- Нет, не забудут. Но если встретят – не узнают. Память – странная штука… Ее нельзя уничтожить, но она меняется… Мои родители приходили сюда много лет. Каждый год по два, три раза. Наверно, сами не понимали, зачем… Твои тоже придут. Только ты к ним лучше не подходи…

Издалека будет не так заметно, как идут годы, как меняются их лица. А когда-нибудь они перестанут приходить. Наверно, она все еще будет здесь.

На мониторах, показывающих пустые помещения музея, появилось движение. Зал памяти заполнился людьми, по коридорам ходили сотрудники. Начался новый день.

- Я пойду. – сказала Соня.

Они вместе вышли во дворик. Небо было сияющим, золотисто-розовым, как тогда, двенадцатого мая тысяча девятьсот сорок третьего года.

- Иди домой пешком. – вдруг посоветовал Василий.

- Ты спятил? – удивленно уставилась она на него. - Я живу на другом конце города! А вечером мне снова на работу!

- Неважно. Иди пешком. Так долго, как сможешь.

- Зачем? Я вообще не хочу никуда идти. Какой в этом смысл? Не боишься, что я по пути под машину прыгну?

- Если прыгнешь, то уже ни в чем не будет смысла…

Она шла по Московскому проспекту, за спиной восходило солнце. Оно заглядывало в дома, отражаясь в целых окнах, без уродливых бумажных крестов, жарким блеском зажигало крыши старых домов, покрытые жестью, которые сияли, как новенькие. Здесь были чистые улицы, магазины, полные еды, цветы, радостные голоса детей, здесь целовались влюбленные парочки, которых смерть не разлучит завтра, и были вещи похуже голода, расставания и смерти.

У меня больше ничего нет, думала Соня, ничего, кроме подвига, который никто не увидит, и Мемориала. Этот мир пока тоже мой, ненадолго, еще на восемьсот девяносто девять дней. Много ли даст мне память о нем, когда они закончатся?

Память – странная штука… Память о боли становится новой болью, память о войне сеет семена новых войн, и ни то, ни другое никогда не заканчивается. Эта невидимая вечная война породила Мемориал - не музей, хранящий память о людях и для людей, а нечто другое, живое, но мертвое, упрямо создающее свой мир внутри того, в котором живет она… Много ли может сделать память о любви или о мире? Что может сила одного человека? Может, и ничего… Если не пытаться. Покорные войн не выигрывают. Но те, кто способен взглянуть в лицо смерти, могут и проиграть, и победить.

- Я пока не твоя… - тихо сказала Соня Мемориалу. – И не буду. У меня много времени.

Она прошла дальше, к шумному перекрестку на Сенной площади, через Неву, по Петроградке, домой. Нужно было идти, и жить. Когда останавливается жизнь, все остальное уже не имеет смысла, потому что тогда уже не о чем помнить.

Май 2021- май 2022 года.

Санкт-Петербург, Петроградская Сторона.

И Мемориал.