Memento Mori

Глава 1

Хоть лютуй ты в страстной злобе,

Хоть крестись, прося покой –

Всё равно под крышкой гроба

Кончишь ты свой путь земной.

Вчера мы с Гансом Клюгером получили от командира полка задание: отвести в тыл двух пленных французских офицеров, дабы их там допросили. Это моего товарища повергло в замешательство: отчего нам, молодым и горячим, таскаться так далеко вместо того, чтобы остаться и воевать? Но начальство было непреклонно: приказ – есть приказ.

Шла осень 1914 года, довольно спокойная и скупая на ливни. Наш полк вместе со всей кайзеровской армией продвигался через Бельгию и Францию, гоня французов прочь, и смог закрепиться близ Реймса. Мы с Гансом, старые университетские товарищи, были настоящим подарком для армии – настроенные на бой, решительные, сразу же записавшиеся добровольцами, когда возможность представилась. И вот, после долгих и мучительных тренировок, мы оказались на поле боя.

Скажу, не таясь – всё было страшнее, чем я думал. Постоянные бомбёжки со стороны противника, вездесущие снайперы, скоро появившиеся в окопах и блиндажах крысы и вши – всё это несколько приспустило мой боевой дух. А вот Ганс оказался чуть более приспособлен. Более того, он чувствовал себя на фронте как дома и не показывал, будто ему что-то не нравится. Я тогда удивлялся ему, хотя знал его давно и подозревал, будто мне всё о нём известно.

И вот, после одного особенно жаркого сражения, нас и отправили конвоировать французов в плен. Поскольку силы растянулись и тыл остался далеко, командир рассчитал, что у нас на путь от района Реймса до пункта назначения уйдёт дней шесть, если погода будет к нам благосклонна. Мы запаслись сухарями и куревом, а также набрали в свои фляги воды. Хватит должно было и на нас, и на пленников – голодные и полудохлые офицеры для допроса не годились.

Утром следующего дня мы тронулись в путь. Ганс, как самый бравый, шёл впереди, пленные – посередине, я – в конце. Наши винтовки были наготове на случай попытки побега, хотя нам ясно дали понять, что жизни французов надо беречь всеми силами.

Погода стояла ясная, безоблачная, даже ветер почти не жаловал нас своим дуновением. Солнце светило где-то в вышине, пуская свои лучи на голубое, как река, небо и на зелёные луга, изредка сменявшиеся полями с посевными культурами – овсом, пшеницей и прочим. Воздух был свежим – не таким, как близ железнодорожных составов, везущих солдат на фронт.

Шли и шли мы, молча и задумчиво. Говорить было не о чем – казалось, что обо всём уже говорено. Да и Ганс отчего-то злился на меня – сам я не имел понятия, отчего. А потому, когда путь увёл нас далеко от части, мне пришло в голову задать вопрос:

- Ганс, неужто ты меня считаешь виновным в том, что нам приходится пленных вести?

- Чего? – спросил мой друг озадаченно, будто не услышал вопрос. – Не понимаю, о чём ты, Даниэль.

- Не строй из себя дурачка, - парировал я. – У тебя на лице написано, что ты зол, да даже то, что ты на меня не глядишь совсем, говорит о многом.

- Это кто из нас дурачка строит? – поинтересовался Ганс. – Пустое. Не мели чепухи.

- Ты зол из-за того, что я в офицера не выстрелил? – спросил я уже напрямую.

- Не зол, - ответил он чётко и ясно. – Но ты мог бы проявить ответственность – в бою находишься, как-никак.

- Я тебе объяснял уже, что до этого я вблизи убил одного капитана, и потом у меня руки двигаться перестали – переклинило меня.

- А как до этого не клинило? Убивал же французов раньше – и ничего.

- Так это издалека убивал, а тут…

И вдруг один француз что-то сказал на своём языке, явно обращаясь ко мне.

- Ганс, ему чего? – спросил я, ибо не знал французского – прогуливал его в школе. Ганс же, как ни иронично, только французский и не прогуливал, а потому мог понять, что сказал пленный. Послушав его, мой друг сказал:

- Жрать хочет.

- Его что, не кормили перед отправлением?

- Еды и на наших-то еле хватило, а тут ещё пленные… Естественно, голодные они. Дай им по два сухаря да воды хлебнуть – и этого им на день хватит.

Я поступил так, как было сказано. Французы нетерпеливо съели то, что им было выдано, и отпили немного воды – могли отпить больше, но я не дал.

Выглядели наши конвоируемые, к слову, жалко: потрёпанные, со спутавшимися тёмными волосами, с грязной от земли кожей, они походили на шахтёров. Смотрели всегда вниз, иногда оглядываясь неохотно по сторонам. Униформа их была вымазана сильнее их лиц, что делало образ ещё более трагичным. По их глазам, иногда видимым для меня, казалось, будто они уже приняли свою судьбу.

Шли они в ногу с нами, почти не сбавляя скорость. Их даже винтовками не надо было подгонять, что меня радовало – не очень хотелось тыкать ей в чьи-то спины.

А наше шествие продолжалось без проблем. Изредка мы делали остановки, дабы подкрепиться или справить нужду, но в целом укладывались в срок, положенный командиром – по крайней мере, так считал Ганс. К концу дня мы преодолели довольно большое расстояние – по моим расчётам, где-то километров семь. Когда стемнело, решили остановиться. Для ночлега нашлась брошенная кем-то лачужка, где стояла печь и дрова для неё. Для полного счастья не хватало какого-нибудь скота для приготовления пищи, но его, если тот и присутствовал, хозяева увели с собой.

Мы разожгли огонь и расстелили наши шинели рядом с печью. Французы, по замыслу Ганса, должны были спать на полу, но я всё же подыскал дня них столовую скатерть – лучше, чем ничего. Мы сели и принялись есть сухари, растягивая их и стараясь не ронять ни крошки. После этого мы закурили, сумев поджечь папиросы от печного огня. Французы смотрели на нас с некоторым неодобрением.

- Ну что, ты уже не так злишься? – спросил я у Ганса.

- Не злюсь. И не поднимай эту тему больше. – отрезал он. – Гуманист ты наш.

- Я всегда таким был, помнишь?

- И это прекрасно, да. Но не здесь. Пойми, Даниэль, твоё человеколюбие имело смысл, когда ты спасал от хулиганов запуганного заучку, когда ты помогал девочке мячик из речки достать. Но если здесь ты не проявишь хладнокровие, то кончишь плохо, в ящик даже сыграешь.

- Я знаю, - ответил я. – Но ты вблизи никогда никого не убивал. Ты скор на расправу: увидел вдали, выстрелил – и всё тут. А я тогда оказался в непосредственной близости. Я увидел его лицо, понимаешь? И всё равно ударил штыком. И я снова посмотрел на его лицо – а оно страшное такое! Глаза из орбит чуть не вылезали, рот открылся так, будто он кислорода добрать не мог, кожа вдруг побелела, как если бы его краской облили. И через считаные секунды – нет его! Какая странная картина, скажу я тебе: был человек – и вдруг лежит мертвецом…

- Ну так не смотрел бы тогда, и делов!

- А как? Он прямо передо мной!

- Даниэль, ты драматизируешь. Будто для тебя новостью является то, что на войне люди умирают – и умирают жестоко. Я вот привык уже. Трупы видел – и вблизи, и далеко. Ничего особенного.

- Ты просто не привык много думать.

- Зато ты, дружище, смотрю, любишь поразмыслить вечерами, - он затянулся и вынул папиросу изо рта. – И чего ты только в армию пошёл, коль скоро ты таким интеллигентом заделался?

- Так стыдно же – не идти. Все молодые люди идут, а я не хуже их.

- Но трусливее всё же. Ты культурный человек. Тут такие долго не живут. С катушек слетают.

- Мы немцы. Мы все – культурные люди. Ты, как и я, читал Гёте и Гейне, смотрел на картины Каспара Фридриха и слушал Бетховена.

- Но только ты их впитывал. А я – нет. Да и вообще: культурность эта исчезает, когда человек оказывается на фронте. Вмиг просто. Твой Бетховен тоже бы стрелял здесь – так, что оглох бы.

- Да он и так… - усмехнулся я. – Только не из-за выстрелов.

- Ладно уж. Посмотрю я на тебя, как ты дальше будешь воевать. А сам заполучу Голубого Макса.

- Награду «За заслуги»1, то есть? – удивился я. – Тебе до него ковылять веки вечные.

- А я буду недюжинную активность проявлять! Так сражаться стану, что сам Кайзер удивится! И уж тогда-то со мной все считаться будут, вот увидишь.

- Ну-ну.

Ганс был храбрецом, как я говорил ранее. Но уж больно зажатым иногда казался. Дело состояло в том, что он мог похвастаться этой чертой характера да физической силой, ну и каким-никаким знанием французского и – в меньшей степени – английского. В остальном – дуболом практически. Многие ровесники поднимали его на смех, когда дело доходило до теоретических занятий, во время которых мой друг почти всегда попадал впросак. А взрослые, будучи более зрелыми и сдержанными, часто делали ему замечания и почти не хвалили. А потому войну Ганс встретил с радостью – вот уж где у него имелась возможность разгуляться с его-то силушкой. А если и с наградой… В общем, мой товарищ решил завоевать уважение окружающих, делая то, что он умеет лучше всего – и без укоризны со стороны окружающих.

Докурив, Ганс заметил, как один француз жадно смотрит на дымящийся бычок. Не раздумывая, он отдал его – можно расщедриться, всё одно сигарета не новая. Француз стал курить, обжигая свои потёртые пальцы рук. А мой друг в это время, видимо, считая, что пленник должен расплатиться за это своим терпением, запел:

Звучит, как громовой раскат,

Как лязг мечей и волн набат:

На Рейн, на Рейн, его скорей

Ты грудью заслони своей.

Я подумал, что это забавно, и подпел:

Спокоен будь, родной край наш,

Спокоен будь, родной край наш!

Верен и твёрд, стоит на Рейне страж!

Верен и твёрд, стоит на Рейне страж!

Французы слушали с нескрываемым гневом. Ещё бы – песня ведь была про то, что мы никогда не отдадим им Рейн, реку, за которую даже римляне боялись соваться, дабы не получить тумаков от наших предков – германцев. Пленники, правда, в стороне не остались и, неожиданно для нас, завели:

Вставайте вы, сыны Отчизны!

Настал великой славы день!

Тиранов войско уже близко,

Вот их знамён кровавых тень!

Внемли же моему ты зову!

Вот – гулкий клич их солдат,

Они стоят у наших врат,

Нам семьи убивать готовы!

Товарищи, к ружью!

Вставайте в батальон!

Вперёд! Вперёд!

Пускай, пускай же вражья кровь

Луга французские зальёт!

Так и провели мы вечер: Ганс и я пели во всю «Стражу на Рейне», французы – «Марсельезу». И никто не унимался, пока все, в конце концов, не выдохлись и кончили страдать ерундой, а после уснули крепким сном.

На второй день пути намечалось ухудшение ситуации: с запада надвигались грозовые облака, и гром, ещё слабый, слышался где-то вдалеке. Небо серело. Мы шли, а сзади нас подгонял ветер, нёсший нам в спины веточки и грязевые частицы. Становилось ощутимо холоднее.

Мы пытались дойти до хоть какого-нибудь брошенного поселения и укрыться от приближающейся непогоды, но, к несчастью, такого не попадалось. А облака угрожающе быстро приближались. Через какие-то три часа они оказались почти у нас над головами, и до наших плеч стали долетать капли дождя. Спустя ещё полчаса нам пришлось терпеть ливень – холодный, пробирающий до дрожи в костях. И всё равно никаких мест для укрытия в округе не виднелось. А с движением туч видимость неумолимо снижалась…

- Гляди! Особняк! – крикнул Ганс, указав куда-то пальцем.

И действительно. Там, куда он указывал, находился трёхэтажный жилой дом с красивым внешним оформлением, свидетельствовавшим о достатке хозяев. Вокруг раскинулся довольно просторный садик с высокими фруктовыми деревьями.

Мы побежали в его сторону. Конечно, там ещё могли оставаться люди, но нам казалось, что они в любом случае проявят милосердие к путникам, если их попросить об укрытии вежливо. Ганс же говорил, что в противном случае потребует приюта с оружием. Я понимал, что идея сомнительная, но случится могло что угодно.

Прибежав во двор и зайдя на крыльцо, мы постучались в дверь. Никто не ответил. Шаги, если их и было слышно, заглушались дождём. Свет в окнах не горел. Я попробовал постучать ещё раз – никакого результата. Тогда нетерпеливый Ганс взял винтовку и её прикладом выбил дверь.

Дом встретил нас мёртвой тишиной.

***

«Маменька скончалась около года тому, но папенька уверен, что её можно вернуть к жизни. Однако ж все учёные люди в Европе, как один, клялись, что ничего не могут поделать, и предлагали папеньке излечить душевные раны в особых домах где-то в Альпах. Он не верил им. Разные колдуны клялись, что могут воскресить maman чудодейственными обрядами. Но у них ничего не получилось, и папа выгнал их. Он совсем перестал играть со мной, с сестрёнкой Жаннет и с братиком Луи, он лишь сидит у себя и тоскует.

Но я слышу из родительской комнаты шуршание, ходьбу и постоянный шёпот, из коего могу разобрать лишь пару фраз: «Скоро, mon amur, ты будешь жива вновь».

Не могу представить, что ждёт нас».

Генриетта Жафор, 10 лет, 14 мая 1872 года, особняк семейства Жафор, близ Реймса, Франция

1 – имеется в виду Pour le Mérite – высшая военная награда Пруссии в 1740-1918 гг. Неофициальным названием было «Голубой Макс» (Blauer Max).

Глава 2

Дом встретил нас мёртвой тишиной. В коридорах стояла тьма тьмущая, ни единого лучика света. Привыкнув к темноте, мы увидели, что убранство крайне запущено: на потолках висели паутины, ковры на полах были пыльными, а мебель находилась не на своих местах, неровно расставленная. Выглядело так, будто жилище это заброшено годы назад.

Сумев зажечь спички, бывшие у Ганса в кармане и не промокшие, мы стали изучать интерьеры дальше и убедились в том, что никого тут не было довольно давно. Пробовали даже кричать – и ничего не услышали в ответ. Кроме того, всем телом я и мой друг ощущали холод – помещение явно пропускало ветер.

Конечно, окружающее пространство выглядело зловещим и вызывающим тревогу, но мы решили, что остаться тут на время дождя – лучше, чем ничего, коль скоро никаких населённых пунктов вблизи не наблюдалось.

Расположились мы в гостиной, где установлен был камин. К нашей радости, он оказался сухим, а потому мы, закинув туда несколько лежавших рядом дровишек, зажгли огонь. Стало, пусть и немного, но теплее. Ганс сказал держаться не сильно близко к огню, чтобы не навредить своему здоровью и своей одежде. Я и мой друг сняли всё лишнее и стали обтираться, чтобы согреться. Французы поступили так же. В итоге на нас остались лишь штаны да майки. Сапоги и униформу положили на стоявшие неподалёку стулья.

- А разве дождь обещали на этой неделе? – спросил я.

- А его трудно обещать – он неожиданно приходит, - ответил Ганс. – Даже летом. А у нас тут осень.

- И то верно.

- Надеюсь, что из-за этой задержки нам не влетит от командира.

- Да разве это задержка? Дождь будет недолго лить. Да и причина для задержки оправданная, нам и слово не скажут.

- Ты армию со школой не равняй.

- Так и в школе не все принимали это оправдание.

Мы улеглись на пол. Французы сели спина к спине.

- Зря мы ром не взяли, - сказал Ганс. – Так бы хоть согрелись.

- Алкоголь не греет, - заметил я. – Он лишь вызывает ложное чувство тепла, а на деле ты всё так же мёрзнешь.

- И всё равно, - не унимался мой друг. – Надо было взять. Отдали бы хоть лягушатникам.

- Только пьяных пленных нам не хватало.

Французы сидели и о чём-то говорили между собой. Один явно был чем-то напуган, другой резким тоном стремился его успокоить.

- О чём они говорят? – спросил я Ганса.

- Да что-то про дурные слухи об этом доме, - ответил тот. - Это первый говорит. А второй его переубеждает.

- А какие дурные слухи?

- Про духов каких-то. Первый местный и слышал легенды об этом месте. Второй неместный и не верит в это. Как-то так.

- Ясно…

- Но я, чтоб ты знал, в это не верю. Чепуха, да и только.

- Да, да, верно…

- Так, - Ганс приподнялся на локте, - ты точно в привидений не веришь?

- Точно-точно. Я же интеллигент, как я могу верить в нечто подобное?

- Ну, смотри мне… - и он снова улёгся на пол.

Спустя какое-то время мы договорились, кто будет сторожить спящих, путём подбрасывания монетки: Ганс поставил на имперского орла, я – на профиль Кайзера, и в итоге победил мой друг, а мне, как проигравшему, предстояло первому нести дозор. Взяв в руки винтовку, я принялся расхаживать по гостиной, дабы точно не уснуть, и чуть не получил сапогом от товарища, пожаловавшегося на мои громкие шаги – а они таковым становились исключительно из-за скрипа половиц. Пришлось встать близ камина и уставиться на мирно спавших путников.

За окном завывал ветер, шумел, ударяя по мутным окнам, дождь. Сложно было сказать, сколько времени, ибо часы, висевшие над камином, стояли, а наручные часы Ганса были им благополучно проиграны в дурака два дня назад. Огонь в камине освещал обветшавшие стены, видные за отклеившимися обоями, и раскиданные по полу вещи – книги и журналы. Подле камина занимал место сервант, где пылился недурно выглядящий сервиз.

От скуки я решил почитать лежащие на полу книги. Поднимая одну за другой, с досадой обнаружил, что они все на французском или на латыни. Попались даже произведения на древнегреческом. В общем, ничего мне знакомого. И всё же в какой-то момент я начал обнаруживать труды на немецком, и таких оказалось довольно много. Мне попалась книга «Будденброки» Томаса Манна. Я открыл её, и из неё вывалился исписанный лист бумаги.

Наклонившись, я поднял его. К моему удивлению, там оказался текст на чистом немецком языке. Я принялся читать:

«Маменька всё не идёт на поправку, хотя месье доктор сказал, что за этим дело не станет. Папенька очень расстроен, он не отходит от маминой постели. Жаннет и Луи часто к ней заходят, а в остальном их пытаются занять наши учителя.

Всё это началось год назад, когда к нам заходили немцы. Кажется, была какая-то война, и им требовалась помощь – они говорили, что ранены. Мама помогала им и служанок наших заставляла это делать. Папа говорит, что какой-то раненый её заразил. Болезнь, говорит, страшная, но излечимая. Однако ж за год всё стало только хуже. Papa твердит, что всё хорошо, но я ему не верю – он бы тогда не сидел днями напролёт у неё в комнате.

Маменька слабеет, но говорит, что мы с сестрёнкой и братиком должны оставаться сильными и держаться вместе. Жаннет делает, как мама говорит, и со мной играет, а Луи совсем грустный сидит по углам и на улицу не выходит.

Я очень надеюсь, что всё обойдётся. Папенька обещал, что по выздоровлении мамы мы направимся в Швейцарию, где много курортов. Жду не дождусь».

Генриетта Жафор

«Похоже, это дневник дочери хозяев дома» - подумал я. Написан текст был несколько небрежным, но вполне читаемым почерком, почти без клякс. Бумага уже успела пожелтеть, как древние рукописи.

И тут я услышал шорох откуда-то сверху. Я испугался, ибо до этого ничего не нарушало тишины. Но мгновение спустя пришло понимание, что это, скорее всего, была крыса. Но не успел я отвлечься, как оттуда же донеслись вполне различимые шаги. Тяжёлые и грузные, они отдавались эхом. От неожиданности я даже винтовку поднял, хотя стрелять и не собирался. На миг звуки прекратились, но вскоре усилились.

- Я же сказал не топать! – сказал Ганс, просыпаясь.

Я повернулся, всё ещё держа наготове винтовку, и сказал испуганно:

- Это не я.

Тогда, полусонный, мой друг посмотрел наверх.

- Что же это? Кто там?

Вдруг шаги участились, и звук стал опускаться – будто бы некто спешил в нашу сторону. Ганс поднялся и, схватив лежащую рядом винтовку, приготовился стрелять. Я отошёл к нему, и мы оба прицелились в сторону двери. А шаги приближались…

Приближались…

Становились всё чётче…

И в момент, когда некто оказался практически за дверью, Ганс выстрелил.

Пуля попала в косяк прохода. Шаги прекратились.

Минуту мы стояли как вкопанные, но потом осмелились выйти и посмотреть, кто там мог быть.

К нашему удивлению, за дверью никого не оказалось.

Дела принимали странный оборот.

Глава 3

В общем, дела принимали странный оборот.

Будучи в панике, мы не могли понять: было ли произошедшее реальным или лишь наваждением? Нам самим не удавалось прийти к одному выводу, а французы помочь не могли: они и проснулись-то лишь с выстрелом Ганса.

- Странно всё это, - говорил Ганс. – Я бы просто так не поднялся и не выстрелил, однако ж не может такого быть, что человек был за дверью – и исчез, как по волшебству.

- Убежал, быть может? – спросил я.

- Убежал – и без звука? Я вот не слышал каких-либо шагов после того, как стрельнул.

- Тоже верно. Но шаги я точно слышал. Как и ты. Не бывает такого, что двум людям одновременно покажется одно и то же.

- То есть ты считаешь, что в доме, помимо нас, есть ещё кто-то?

- Скорее всего. Неизвестно лишь, настроен ли он дружелюбно по отношению к нам.

- Давай и не будем это проверять. Просто уйдём.

Я посмотрел в окно. Дождь ещё хлестал, вдалеке гремел гром.

- Ты в такую погоду куда хочешь уйти? – спросил я. – Мы вымокнем, оружие вымокнет, и, не дай Бог, пневмонию схватим.

- Так тебе же лучше – отправят в лазарет, - парировал Ганс.

- Хорошо. А что насчёт дороги, земли? Там всё в ужасном состоянии. Мы не пройдём.

- Ничего, и не в таких условиях ходили и ходить будем.

- А что делать с видимостью? Как ты во тьме собираешься искать пристанище?

- Глаза к темноте всё равно привыкнут рано или поздно.

- У нас даже лампы нет бензиновой!

- Ты чего, боишься идти в бурю?

- А ты испугался неизвестно кого в доме?

- Да я же говорю: не хочется проверять, как он к нам относится.

- Ты же взрослый человек, солдат, с винтовкой! Как ты мог испугаться какого-то человека? Ты его уже напугал, тем более!

- А ты думаешь, что это человек был?

Тут я нехило так удивился.

- Ганс, что я слышу? Ты думаешь, что это призрак?

- И вовсе нет!

- Ну вот и не надо тут пугаться. В такую погоду мы далеко не уйдём. Да и сёл поблизости не видать было. Сидим здесь.

И Ганс ничего не ответил – нечем крыть было, наверное.

Я же, взяв спички, направился в коридор и стал искать признаки того, что тут кто-то недавно побывал. Оказалось, что таковые есть: на пыльном полу обнаружились следы, но какие-то странные: пальцы и свод стопы отпечатались, а вот подошва и пятка – нет. Будто бы человек бежал на цыпочках. Это озадачивало меня.

Походя ещё немного, я заметил то, что при невнимательном рассмотрении легко могло ускользнуть от моего взора: у стены, в груде пыли и под паутиной, лежал листок бумаги. Я аккуратно достал его и рассмотрел. Он был уже жёлтым, уголки – немного стёртыми. Некоторые слова сложно читались из-за пятен какой-то жидкости, размывшей их. Тем не менее, рядом с камином, я смог прочитать текст на этом листе:

«Сегодня папенька показал нам то, над чем он так долго работал – портрет маменьки. Она там была одета в своё лучшее платье – с красивым белым воротником, золотой оборкой. Ткань была тёмно-красная. На лице maman, светлом и румяном, как до её болезни, была улыбка, а ещё глаза казались живыми – так сказала моя сестра. Папа сказал нам, что, пусть маменька и почила, она всё ещё здесь, с нами – в этом вот портрете. Там, как он говорит, есть её частичка, точнее – в её ярко-рыжих волосах и в платье. Не знаю, что он имеет в виду, но он радостный, когда смотрит на этот портрет. И только наш слуга, старик Фонблан, смотрит как-то грустно. Быть может, что он скучает по ней, она же всегда была к нему ласкова»

Генриетта Жафор, 10 лет, 1 июня 1872 года.

Я достал листок, почитанный ранее, и сравнил почерк. Стало понятно, что это часть одной рукописи, другие фрагменты которой находятся где-то ещё в доме.

- Чего это ты читаешь? – спросил Ганс.

- Похоже, это дневник того, кто жил в этом доме, - ответил я. – Какой-то Генриетты Жафор.

- Дай-ка сюда, - с этими словами Ганс взял у меня листы и прочёл их. – Смотри – на немецком! Так, ясно… Получается, здесь кто-то умер?

- Мать семейства. А пишет её дочь.

- Не находишь ничего странного?

- Что дом заброшен?

- Верно! Тут же много членов семьи указано. А дом выглядит так, будто его давно покинули.

- Но при этом наверху есть кто-то… Что ж, тут много странного.

- Ладно, чёрт с этими страницами, - Ганс бросил их в сторону. – Даниэль, ложись лучше спать. Нечего голову себе странностями морочить.

- Разве тебе неинтересно, что тут за история произошла?

- Друг мой, мы – случайные люди. Нечего нам в чужом копаться. Даже если это уже никому не принадлежит. Мы солдаты, а не археологи.

С этими словами он взял винтовку и встал у входа.

- Иди спать, - отрезал он.

Делать нечего – я лёг на свою шинель и, повернувшись против костра, медленно стал засыпать. Перед этим я успел поглядеть на французов, которые всё переговаривались на своём – видимо, всё ещё осмысливали произошедшее. Ганс их заткнул и сказал также ложиться спать. Сам он стоял подле входа и держал наготове оружие, будто бы готовый уже сейчас встретить неизвестного.

Я же, отправляясь в царство снов, думал о тех записках и том, как история могла быть скрыта за ними. Возможно, здесь сказывалось влияние моей начитанности, в том числе и детективами. Обстановка явно возбуждала во мне интерес, и, несмотря на понимание бессмысленности каких-либо действий, я всё же желал как-то разобраться в происходящем. Даже если скоро придётся покинуть это место и больше никогда его не увидеть…

Проснулся я от жуткого вопля, похожего на крик лисы. Я огляделся и не увидел почти ничего – камин погас, и в комнате стояла непроглядная тьма. Полагаясь на слух, я понял, что в комнате кто-то быстро движется и брыкается. Наощупь я нашёл винтовку и прицелился в место, откуда, как мне казалось, доносился шум.

- Кто здесь? – крикнул я.

В ответ я услышал лишь крик – больше звериный, чем человечий. За ним последовали быстрые и громкие шаги и удары о стену. От страха мне показалось, что нечто, издающее эти звуки, приближается ко мне, и я выстрелил. Удары затихли, но через миг снова донеслись шаги. Они удалялись от комнаты.

- Что происходит!? – спросил паникующий Ганс.

- Я не знаю! – ответил я.

Достав спички, я зажёг огонь в камине, а Ганс подбросил дров. Пламя осветило комнату, в которой почти ничего не изменилось. Кроме того, что на обоях виднелись вмятины, а на месте двух военнопленных оказался лишь один.

- Вот чёрт! – крикнул Ганс. – Я же говорил, что тут небезопасно!

Мы кинулись в коридор: Ганс – с оружием в руках, я – со спичкой, освещавшей, пусть и немного, пространство вокруг нас. На полу виднелся чёткий и непрерывистый след, будто по пыли провели чем-то большим. Кроме того, внутри этого же следа тянулась красная линия. Мы быстро поняли, что это кровь.

- Ты же стрелял, верно? – спросил Ганс.

- Ну да. Я думал, что что-то идёт ко мне.

- Получается, что ты либо ранил неизвестного, либо убил француза.

В этот момент мы услышали крик из гостиной и вбежали туда. Но никого, кроме оставшегося пленного, не увидели.

- Ты чего кричишь? – спросил Ганс на французском.

Мужчина ответил, что в стене кто-то есть, что он видел там глаза.

Мы обернулись и, увидев повреждённый места стены, ужаснулись: там действительно чётко виднелись два глаза. Ганс уже прицелился в них, как я его одёрнул:

- Подожди, что-то тут не так.

Мы понаблюдали несколько секунд и поняли, что глаза не двигаются и даже не моргают. Тогда я взял винтовку и пробил стену несколькими ударами прикладом. Разворошив её остатки, я увидел мерцающую в огне раму и понял, что там.

- Ганс, смотри-ка…

Поковыряв стену штыком, я смог сделать достаточное отверстие для того, чтобы достать стоящий за ней предмет, и сделал это.

Нашему взгляду открылся портрет девушки с огненно-рыжими волосами и в тёмно-красном платье с золотой оборкой и белым воротником.

- Ничего не напоминает? – спросил я у Ганса.

- Это ж портрет той женщины…

Всё стало ещё хуже.

Глава 4

Как я и сказал ранее, положение дел наших ухудшилось.

Перед нами, бесспорно, стоял портрет женщины, о коей автор найденных страниц говорила, как о своей матери. Написанный около сорока лет назад, он сохранился не слишком хорошо: весь потёртый, запылённый, он действительно выглядел так, будто его долгие годы держали в стене.

Осмотрев его, я, наконец, стал понемногу понимать, о какой такой «частице» говорил отец автора рукописей. Обилие красного кричало об этом.

- Тут кровь, Ганс, - сказал я.

- Где? – не понял мой товарищ.

- Смотри: красное платье, рыжие волосы – а такой цвет получается от смешения красного и жёлтого. Тут явно рисовали с использованием крови.

- И почему же ты решил, что это нарисовано кровью, а не простыми красками?

- Потому что, Ганс, в записке сказано о некоей «частице» женщины, которая есть в портрете.

- Может, тут что-то не физическое? Ну, любовь там какая-нибудь.

- Тогда бы не уточнялось про платье и волосы.

- Извини, но это звучит как-то чересчур. Насколько больным надо быть, чтобы кровью рисовать?

- Ты недооцениваешь творческих людей.

Ганс стал смотреть на портрет, будто бы стремясь прожечь в нём взгляд дыру.

- Слушай, Даниэль, а портреты могут оживать? – внезапно спросил он.

- С чего вдруг?

- Ну, чисто теоретически.

- Ганс, ты же был скептиком, куда твоё неверие в мистику улетучилось?

- Ну знаешь… - вздохнул он тяжело. – Тут такое произошло, что любой поверит.

Я был несколько ошеломлён такими его словами, хотя и сам подумывал о странной, нечеловеческой природе произошедших событий. Тем не менее, я не верил в призраков, ибо с детства меня приучили смотреть на вещи реалистично. Да и фронт научил меня тому, что люди могут быть куда страшнее.

- Предлагаю пойти и разобраться, - сказал я.

- Что? – от удивления Ганс встрепенулся. – Нечто утащило человека на наших глазах! И ты предлагаешь разобраться?

- А что не так?

- То, что это нечто может и нас на тот свет отправить!

- Ганс, этот француз был безоружен и ничего не мог сделать. Мы же вооружены. Чёрт возьми! – я приложил пальцы ко лбу. – Какой раз я уже тебе объясняю, что, раз мы вооружены, то можем противостоять угрозе? А ты всё дрожишь от страха…

- И вовсе я не дрожу!

- Ох, надеюсь, что командир не прознает, а не то не видать тебе Голубого Макса…

- Так, прекрати! Меня на слабо не возьмёшь!

- И не испугаешь?

- Верно!

- Так пошли же! С тобой винтовка, которая любые двери откроет!

Перед отправлением мы порылись на полках в поисках какого-либо источника света – хотя бы свечки, - но ничего не нашли. Тогда Ганс отломал от серванта доску, намотал на её верхнюю часть лоскут ткани – оторванный кусок шинели. Получился факел. Правда, гореть он долго не обещал, а потому было решено зажечь его там, где будет самая темень, а до этого использовать спички для освещения.

Француза было решено взять с собой, но скорее из практических, а не этических соображений: он мог в наше отсутствие сбежать или напакостить. Но, чтобы не брать его просто так, мы порешили повесить на него мешки с провизией, кою оставлять также было бы глупо.

Перво-наперво мы проследовали по коридору. Тот был в крайне плачевном состоянии, как оказалось: почти никаких обоев, потрескавшиеся стёкла в окнах, сильно скрипевший пол. Через щели в стенах дул холодный ветер, жутко завывавший в пространстве этого дома.

Я шёл впереди, а Ганс, всё ещё несколько опасавшийся угрозы, держался в хвосте, карауля шедшего посередине пленного. Наши с товарищем винтовки были наготове, мы оба держали в руках спички.

В коридоре, к нашему облегчению и (немного) разочарованию, ничего обнаружено не было. В интерьерах виднелась лишь заброшенность – не более.

- Так, значит, проследуем дальше… - пробормотал я.

И тут Ганс наступил на сгнившую половую доску, та проломилась под ним и заставила его повалиться набок и удариться о стену. Звук был такой громкий, что мы с французом застыли на месте от испуга.

- Ганс, ты в порядке? – спросил я.

- Да, да… - сказал он, поднимаясь на ноги.

- Смотри под ноги обязательно, - заметил я ему, и мы направились дальше.

После коридора была лестница на второй этаж – со старыми деревянными ступенями и отломанными в одном месте перилами.

- Даниэль, а ты уверен, что туда стоит подниматься? – спросил Ганс. - Вдруг лестница проломится у нас под ногами?

- Значит, пойдём осторожно.

- Это как?

- Это аккуратно и мелкими шагами, Ганс.

Чтобы подать пример, я стал подниматься первым, держась за перила одной рукой. А поскольку в другой была спичка (уже третья или четвёртая), то винтовку я повесил на плечо.

- Вот это очень безответственно с твоей стороны, дружище, - сказал снизу Ганс. – Вот убрал ты оружие из рук, а если нападут на тебя на лестнице?

- Так ты же снизу с винтовкой – прикроешь меня, - ответил я ему. – А как я доберусь, то буду прикрывать тебя сверху с винтовкой.

Ступени грозили поломаться под моими шагами, но я не сдавался и шёл дальше, крепко вцепившись рукой в перила. И вскоре, наконец, добрался до второго этажа. Обстановка там царила ужасная: нулевая видимость и гробовая тишина, изредка нарушаемая ветром.

- Всё, Ганс, поднимайся с французом, - сказал я. – И будь готов зажечь факел, а то тут одними спичками не обойдёмся.

И мой товарищ направился, держа француза впереди. Но моей удачи у него, видно, не было совсем: на пятой ступеньке его нога провалилась, и он застрял.

- Даниэль! – крикнул он.

- Ганс, спокойно! Не кричи! – сказал я ему.

- Помоги!

- Сейчас, не паникуй!

Часто дыша и оглядываясь по сторонам, он принялся вертеть ногой в проломе. Француз принялся что-то говорить ему, но Ганс послал его к чёрту. Я аккуратно спустился к нему и стал тянуть его за ногу, но ту, казалось, чем-то очень сильно прижало. Я так старался помочь товарищу, что и не заметил, как француз снял с меня винтовку и вытащил штык.

- Recule, idiot! – крикнул мне француз и кулаком заставил отпрянуть в сторону. Он принялся аккуратно ковырять штыком в дыре, где находилась нога Ганса, пока тот что-то ему нервно говорил на французском. Но тут уже пленник послал его и продолжил. Скоро он выковырял достаточно места и помог моему товарищу выбраться. Мы быстро поднялись наверх.

- Спасибо ему скажи, - проговорил я Гансу, когда мы успокоились. – Он спас тебя.

- Ладно… - с явной неохотой сказал мой друг и на французском поблагодарил пленного. Тот ничего не ответил.

- И чего это он спасать тебя решился…

- Я просто не плохой человек, - с акцентом ответил француз.

Мы оба посмотрели удивлённо.

- Так ты по-немецки умеешь? – спросил Ганс.

- В школе учил, - невозмутимо ответил пленный.

- А чего ж сразу не сказал?

- Зачем вам это надо знать?

Просидев немного в замешательстве, мы скоро поднялись на ноги и решили продолжать путь. Я попросил Ганса зажечь факел, что тот и сделал. Как оказалось, по пути мы истратили почти все спички, и оставалась одна.

- Слой ткани толстый, так что гореть должно долго, - сказал Ганс.

Слева от лестницы находился ещё один коридор, но уже с комнатами, скрытыми за деревянными дверьми. Они оказались запертыми, так что пришлось использовать приклад винтовки, чтобы их выбить.

Но в комнатах нас тоже не ждало ничего интересного. Одни только запылённые столы да пустые шкафы. Ещё и плотная паутина мешала нашему взору. По крайней мере, так было в первых трёх комнатах.

В четвёртой же нашему взору предстало нечто страшное: среди перевёрнутых стульев и раскиданных бумаг, пожелтевший от времени, лежал настоящий человеческий скелет. Причём в таком положении, будто человек был убит здесь и так и оставлен лежать.

Ганс и француз в ужасе отшатнулись.

- Иисус, Мария и Иосиф! – воскликнул мой товарищ.

Я тоже испугался и долго не мог осознать увиденного. Когда же я пришёл в себя, то мой взгляд зацепился за лежавший прямо рядом с телом листок бумаги, похожий на те, что мы находили ранее. Я осторожно подошёл и поднял его.

И в этот же момент в тёмном углу комнаты послышались звуки копошения – сначала глухо, будто бы за стеной, а затем уже снаружи. Не успел я вглядеться в появившееся там нечто, как Ганс, крича, выстрелил. Пуля ушла левее.

- Беги! – окликнул он меня.

И мы бросились бежать, пока не достигли самой отдалённой комнаты, открытой нами ранее. Мы ринулись туда и закрыли дверь, после чего Ганс уронил перед ней шкаф, чтобы точно нельзя было открыть снаружи.

- Ганс, тебя как на фронт пустили? – спросил я, когда мы немного отдышались.

- Чего? – не понял он.

- Цель была недалеко, а ты промазал!

- Ну извини, друг мой! Я был в страхе и не смог правильно прицелиться.

- А в людей стрелять не боишься!

- Но то люди, а это… Не знаю, что это.

И он, обессиленный, сел на пол. Мы с французом поступили так же.

- Что делать будем? – спросил пленный.

- Пойдём дальше, как станет понятно, что можно идти.

- Зачем шкаф так положили? Полы же здесь плохие, вдруг что случится…

- Не бухти, - отрезал я.

После я принялся читать добытую страницу.

«Мой братик, Луи, недавно занемог. Кажется, это туберкулёз. Он много кашлял, а потом перестал выходить из своей спальни. Мы с Жаннет очень сильно грустили и хотели подбодрить его, но нас не пускали в его комнату. К нему часто приходили врачи, но они ничего не могли сделать.

Но вот недавно пришли неизвестные. Их было четверо: двое господ и две госпожи. Выглядели они очень странно, но говорили с папой так, будто они хорошо разбираются в нашей проблеме, а он вёл разговор так, будто знаком с ними. Они поведали papa что-то, от чего он просиял и весь вечер потом был радостен.

Перед тем, как уйти, один из четверых подошёл ко мне и Жаннет. Он представился Георгом и справился о нашем здравии. Узнав, что у нас всё хорошо, он был доволен. Мы спросили, поправится ли наш брат. Этот Георг сказал, что с Луи всё будет хорошо, что он надолго или даже навсегда останется с нами.

Я решительно не поняла, что он имел в виду. Но понадеялась, что он так прогнозировал улучшения в состоянии брата, просто в несколько чудаковатой форме.

Генриетта Жафор, 17 декабря 1872 года»

Что же, чёрт возьми, произошло в этом доме?