Медовая лепешка

Глава 1

...Не следует ожидать ничего дурного от смерти, и уж если что принимать за верное, так это то, что с человеком хорошим не бывает ничего дурного ни при жизни, ни после смерти и что боги не перестают заботиться о его делах.

Сократ

Не стоило все-таки спорить с Агафоном. Да кто же знал, что он вдруг схватит этот камень и...

В общем, лежу я на спине, а со мной возятся старухи. Обтерли, завернули в простую некрашеную ткань, а потом сунули под язык тяжелую позеленевшую монету. Где они ее нашли, такую древнюю? До сих пор у меня во рту этот мерзкий медный привкус. Я даже чувствовал, что одна сторона неровного металлического диска сгладилась до неразборчивости, а на другой едва проступает лицо с выпуклым носом, натертым бесчисленными пальцами. И не выплюнешь!

— А теперь лепешку, — сказала кому-то тетка Гекатерина. Это соседка наша. Ух, немало она моей крови попила при жизни, поэтому я и после смерти легко узнал ее голос. Эта Гекатерина старая и страшная, как... ну, как она сама. Другой такой Гекатерины нет во всей ойкумене. Может, и не будет никогда, если боги смилостивятся над человечеством.

Взяв лепешку, тетка Гекатерина вложила ее в мою остывшую ладонь. Стало как-то тепло и томно. Свеженькая, подумал я, лепешка-то. Это для Кербера. Удержаться бы, не слопать самому, а то ведь не пустит. Что тогда делать буду, у врат сидеть веки вечные? Скучно как-то.

Семья решила захоронить меня в земле. Да, я был уже достаточно взрослый и даже мог бы участвовать в битвах — хотя бы подносить что-то. Однако никакой войны на мой век не пришлось, поэтому я так и остался мальчишкой, ребенком, а детей у нас в городке провожают без особых почестей. Не напасешься почестей на всех. Мрут как мухи, особенно маленькие. Никак не держится в них жизнь. Да и что сказать, во мне вон тоже не удержалась. Ох, не стоило спорить с этим дураком Агафоном, а уж тем более драться... Ладно, не буду, все равно ничего уже не изменишь.

Вынесли меня еще затемно, поскольку не хотят люди огорчать божественное Солнце видом покойника. Моим, стало быть, видом. Может, оно и правильно, пусть день будет для живых, а ночь останется мертвым. Есть в этом какой-то смысл. Да и чего на меня смотреть — я и при жизни-то не был красавцем, а теперь, с проломленным черепом, и подавно.

«Смерть для нас — ничто, ведь все — и хорошее, и дурное, заключается в ощущениях, а смерть есть лишение ощущений. Самое ужасное из зол, смерть, не имеет к нам никакого отношения; когда мы есть, то смерти еще нет, а когда смерть наступает, то уже нет нас».

Вроде как Эпикур это сказал. Я почему-то вспомнил его слова, когда меня закапывать несли. Но по всему выходит, что есть смерть. Не прав Эпикур, голова садовая. Есть она, братцы. Значит, и все остальное есть — река Стикс, и лодочник Харон, и царство мертвых... И Кербер, который охраняет врата в это самое царство. Интересно, сколько у него все-таки голов? Разные есть мнения. Ну, скоро сами узнаем.

Некрополь у нас старинный, большой. Улыбающиеся куросы и коры на могилах знатных горожан, пыль, тишина. Небо алеет, но еще прохладно... Были, конечно, и цветы, и слезы. Мне даже стало немного жаль мать и сестер, расчувствовался. Но взял себя в руки (или что там у меня теперь вместо них).

Пока то да се, гляжу — откуда-то широкая река взялась передо мной. Пологие холмы кругом, мягкий свет. Вроде как сумерки, только нет ни солнца, ни луны со звездами — воздух будто бы сам собой светится.

Хорошо, подхожу я к берегу Стикса. От воды зимним холодом тянет, медленные волны тускло, свинцово поблескивают. И вроде как лодка с того берега плывет ко мне. Ну, точно! Когда она поближе подошла, разглядел я в лодке седобородого старичка.

Ткнулась лодка в прибрежный песок. Старичок говорит мне:

— Ты залезай, парень, не задерживай.

Вошел я ледяную воду, а старик мне руку протягивает, вроде как помочь.

— Нет, — говорю, — не надо. Сам справлюсь.

— Нечасто в последнее время мертвые сами ко мне в лодку прыгают, — усмехаясь в белую бороду, говорит старичок. — Иных даже подталкивать приходится. Молодец!

— Утром был молодец, — отвечаю, — а к вечеру — мертвец.

Кивнул согласно старичок и повез меня на тот берег. Когда я уже собрался вылезать, он вдруг спохватился:

— Слушай, заболтался я с тобой, парень... Ты деньги-то давай за перевоз.

— Вот, — подаю ему свою монету.

Старичок взял ее с сомнением, тщательно вытер о хитон, осмотрел со всех сторон. Улыбнулся.

— Древняя вещь, — говорит. — Я, знаешь, коллекционирую... В общем, вот тебе дорога, по ней иди, не заблудишься. Тут недалеко.

Поблагодарил я его и пошел. Иду себе меж холмов. И как-то так, знаете, задумался и сожрал лепешку.

И заметил это, когда последний кусочек в рот отправил. Со мной и при жизни такое частенько случалось, если честно. Пойдешь так в лавку на соседнюю улицу, задумаешься — глядь, ты уже за городом.

Вот ведь незадача какая! Встал я на дороге, значит, и стою. Не знаю, что дальше делать. Просить старичка, чтобы он назад меня переправил? Нет, нельзя мне назад. Эх, ладно, думаю, прошмыгну как-нибудь мимо Кербера. Зевс не выдаст, Кербер не съест.

Пошел дальше, а в душе сомнение. Ноженьки не идут.

Вот и они, врата. Вокруг одного из каменных столбов цепь здоровенная закреплена, а на цепи ходит пес Кербер. И голов у него не три, а куда больше. И все разные. Страшенные такие! И одна голова, на львиную похожа, вроде как мной интересуется.

Чувствую, коснулся меня кто-то.

Оборачиваюсь в испуге — надо же, Гекатерина, соседка-то наша! Ну, думаю, неужели и старой карге конец пришел? Откинула, наверное, копыта аккурат во время моих похорон, и явилась.

А тетка Гекатерина медленно-медленно так поднимает руку и протягивает мне что-то.

А это лепешка. Медовая лепешка, братцы!