Медные идолы

Глава 1

Дорогу от Полевского до Азов-горы мальчишки хотели одолеть часа за три. Ещё столько же требовалось на обратный путь, да вернуться следовало засветло, чтобы мамок не переполошить. По всему выходило, что отправляться нужно с первыми петухами, иначе на месте и пошукать толком не успеют.

А всё Лёха-заводила. Вон, топает впереди, даром, что самый мелкий в классе. Ванька поймал себя на мысли, что завидует этому белобрысому и вёрткому коротышу. Сам он единственный в их троице «золотоискателей» пошёл в школу с восьми годов, потому что семилеткой простудился так, что всю осень, пока его сверстники постигали азы грамоты, пил нутряной жир — верное средство от болезней, как утверждала соседка бабка Нюра. Сейчас, заканчивая пятый класс, он уже на голову выше своих сверстников, и иначе, как Каланчой, его и не кличут.

— Слышь, Каланча, а ты запомнил, что там Лёхин батя баил? Ну, про девку в горе? — Идущий рядом Стёпка сосредоточенно смотрел под ноги, что не мешало ему измышлять всё новые темы для разговора.

— Ты ж с нами был. Или в облаках витал? — Ваня шутливо тыкнул его в бок, не замедляя шага. Даже с друзьями он старался подбирать слова без буквы «р», которую до сих пор не выговаривал.

Стёпка ухмыльнулся, а потом вдруг раскинул руки и закружился на месте, поднимая дорожную пыль:

— Эх, хорошо-то как! Найдём ход в гору, девку отомкнём, она нам золота насыплет — во сколько!

— Ну точно, ага, — Ванька хотел нахмуриться, но против воли засмеялся, глядя на друга. — Сам посуди: никто до нас не отомкнул, а именно мы имя угадаем.

— Какое имя?

— Так ты и вп`ямь в облаках витал? Е`офей Ильич сказывал, что в книге так написано было — чтобы в го`у попасть, нужно имя великанши к`икнуть.

Стёпка насмехаться над картавостью не стал, вперил взгляд в пыль под ногами. Подумал, помолчал. И неуверенно спросил:

— Да много ль имён у девчонок? Небось, переберём за день.

— Э, нет. Той великанше уже т`и тыщи лет. Ста`ые люди иначе своих дочерей называли, не так всё п`осто.

— Я не понял. Лёха! — Закричал вдруг Степан и помчался догонять «первопроходца».

Когда Иван поравнялся с ними, то услышал:

— ...да Каланча сказал, мы к мёртвой старой девке идём. Она ж померла давно.

— Больше Каланчу слушай! Бессмертная она, жениха свово в горе оплакивает...

Ванька рассердился:

— Я тут п`и чём? Ой, да идите вы. Без меня. Сами своих девок убалтывайте.

Лёха развёл руками:

— Без тебя никак. Ты ж самый высокий. А девке той жених наказал нового парня рослого выбирать. Нам она не откроет.

— Такие вот вы д`узья, да? Меня позвали, потому что я Каланча? — Ваня скривился, будто у бабки Нюры незрелого крыжовника надрал. — Я домой.

Лёха открыл рот, но ничего сказать не успел, вклинился Стёпка:

— Ну и проваливай, мы сами золота добудем!

На том и разошлись.

Иван какое-то время действительно шагал в сторону дома, но потом остановился и призадумался. Гора-то она вон — близёхонько. Стоило топать в такую даль, чтобы даже не попытаться?

Пусть Лёха и Степка без него легенду проверяют, но оглядеться на Азов-горе не помешает, вдруг и впрямь сокровища найдутся.

Поразмыслив так, Ванька решительно свернул с дороги в подлесок. Широкие брючины тут же вымокли от росы, потяжелели. В лесу было зябко, тут утреннее солнце ещё не прогрело воздух. Зато пыли, как на дороге, нет. И гору даже за верхушками деревьев видать — небось, не заблудится.

Пахло вкусно — свежими сосновыми почками, молодой травой. Листики на берёзах и липах ещё только-только расправились и радовали взор яркой зеленью. Горечь от обиды не исчезла, но явно поблекла, и Иван решил закрепить успех — вытащил из кармана варёное яичко, облупил о берёзовый ствол, с удовольствием и не спеша съел, стараясь не уронить крошки желтка. Постоял немного — и ходко двинул к горе, чуть забирая вправо, чтобы не столкнуться у подножия с «золотоискателями».

Видимо, он достаточно сильно отклонился на север — когда гора выросла перед ним, он даже не понял, что пришёл. Задрал голову и обалдел — склона не было, базальт чернел почти отвесно, то тут, то там утыканный кустиками бересклета. Где-то вдалеке слышались голоса — Лёха со Стёпкой орали то по очереди, то вместе. Чудики.

Твёрдо решив избегать встречи с одноклассниками, Ванька пошел против часовой стрелки и добрался до места, где уже стоило попытаться вскарабкаться выше. Ещё четверть часа Иван пыхтел, цепляясь за кустарник и валуны. Сюда крики уже не доносились, навернёшься — и пиши пропало, сразу и не хватятся. Испытывать судьбу не стал, добрался до условно-ровной площадки, выпрямился, огляделся. Жаль, с такой возвышенности обзор не поражал воображение. Впрочем, если пройти немного к тому обрыву, который он забраковал для подъёма, то удастся лучше оценить взятую высоту.

Осторожно ступая, он принялся обходить гору по часовой стрелке. До обрыва было метра полтора, когда налетел ветер, подтолкнул в спину. Подошва поехала на чём-то скользком, и Иван чуть не навернулся вниз. Удержался, попятился, упёрся лопатками в базальт, перевёл дух. Рассердился за собственную глупость, пнул пяткой по скале:

— Так тебя разэдак! — получилось «`азэдак», даже в приступе гнева проклятая «р» ему не давалась.

И тут случилось странное: затылок, плечи, бёдра словно сдавило холодным камнем, в грудь ударил шальной ветер, и Ванька почувствовал, как проваливается во мглу.

Очнулся он на чём-то гладком, твёрдом, но очень тёплом. Пошарил вокруг себя руками — и на полу, судя по всему, мраморному, засветились прожилки. Затем послышались шаги — и мягкий свет наполнил пещеру. Да, именно пещеру. Но какую! Ванька вскочил, чуть снова не поскользнувшись, и завращал головой.

Всё было так, как Лёхин батя сказывал — мраморный пол, малахитовые стены, по центру родник бежит, а вода в нём будто мелкими искорками переливается, которые от звука чьих-то шагов разгораются всё ярче, освещая пространство внутри до самого свода. Только вот штабелей золота нигде не видно.

Шаги приблизились — и в пещеру вошла девица. Воистину росту богатырского — Ванька ей по грудь будет. Волосы у девки длинные, в косу убраны, так кончик аж по мрамору волочится. Глаза большие, светло-серые. Только вот одета она странно — завёрнута в какую-то шкуру, порядком истрепавшуюся.

«Та самая старолюдская девка. Только как же с ней разговаривать, она ж по-нашенски ни бельмеса!», — только успел так подумать, а девица и молвит:

— Давно жду храбреца, который имя моё назовёт, да видно перевелись в этом краю богатыри.

Тут уж Ванька не стерпел:

— На У`але богаты`ей хватает! Тот же Е`фей Ильич в `укопашную с медведем бился!

— Ха! — И хитренько так смотрит. — Это тот Ерофей, чей сын сейчас по другую сторону горы глотку дерёт? Хороши богатыри, ничего не скажешь!

— Стой! — Ивана вдруг осенило. — Ты откуда наш язык знаешь?

Девица пригорюнилась:

— Давно я в этой горе века коротаю. Много слышу, много вижу. Выучила.

— Так чего к людям не вышла?

— Ждала, когда имя моё назовут. Вот и дождалась.

— А как тебя зовут? — Ванька всё ещё не понимал.

Хозяйка горы глянула пристально, вздохнула и представилась:

— Батюшка с матушкой нарекли меня Азэдак — так давно, что я и сама успела позабыть, да вот ты напомнил.

Ванька так и сел снова на мраморный пол. Собрался с мыслями:

— А меня Иваном звать. Так что ж выходит, золото теперь моё?

— Нет, Иван, никакого золота. Эта гора хранит сокровище куда более ценное. Не подымайся, я расскажу.

Села девица неподалёку, косу на колени перекинула, будто котёнка гладит, и принялась сказ сказывать...

Когда-то звёзды над горой светили ярче, а звери в лесах промеж собой дружили. Никогда не текла на этих землях кровь. Жили тут стары люди. Старыми они не были, просто с той поры многое переменилось, пришли сюда другие народы, а тех, прежних, не стало. А дело было вот как...

Рос Астылан мальчишкой бойким и смышлёным. Мать замолчала с первым его криком, а отец почернел от горя да где-то в лесах сгинул. Но стары люди ребятишек на своих и чужих не делили, всем хватало и ласки, и поучения. Ласки Астылан сторонился, а вот до науки очень охоч был. Минуло четырнадцать вёсен — и запросился он с умельцами медь на орудия плавить. Очень его занимало, как зелёная корка со склонов горы в твёрдый и рыжий металл обращается. Только умельцы на то и умельцы, что никому своих секретов не выдавали. Уходили повыше да подальше, а возвращались уже с топорами, пилами и крючками, до которых так охоча была озёрная рыба.

Сначала Астылан сулил быть полезным, во всём помогать. Потом проговорился: мол, литьё хочет сделать лучше, нынешние топоры и пилы тупятся быстро, да и новые словно дятел поклевал.

Осерчали на мальчишку умельцы, никто его с собой брать не захотел. Тогда взял он в туесок из коры сушёных грибов, рыбы — и сам в путь отправился, секрет меди искать.

Забрался на вершину горы, где росла лишь одна скрюченная старая ель, под ней и разместился. Костерок запалил, гриб на палочку нанизал, смотрит на пламя и думает, с чего начинать да за что приниматься.

Только с ели вдруг шишка отвалилась и по макушке ему ударила. Поднял он взгляд — а сверху жёлтым глаз светится. Один. Страшно так. Видно, демон одноглазый за его душой пришёл. Чуть Астылан с горы обратно не сиганул. Но взял волю в кулак и решил с одноглазым договориться — вдруг подскажет чего.

— Я мирный человек, зла никому не желаю. Спускайся с дерева, поговорим.

Хлопнули над головой огромные крылья, накрыла Астылана могучая тень, он аж зажмурился со страху. А когда глаза-то приоткрыл — глядь, у костра филин сидит. Зырит на него и угукает, с ноги на ногу переступает. Другим боком повернулся — а второго глаза у птицы нет. «Наверное, давно живёт мудрая птица, вот одно око и проглядела», — решил Астылан, а сам гостю рыбу вяленую подсовывает. Придавил филин рыбу когтистой лапой — и вмиг крючковатым носом разворотил, проглотил, нахохлился и задремал у огня. Тут и Астылана сон сморил.

Пробудился он от запаха похлёбки из грибов и кореньев. Смотрит — у костра старуха кашеварит.

—Здравствуй, старая женщина. Ты откуда тут взялась?

А старушка на него одним глазом зыркнула и бает:

— А ты парень умный, сам догадайся.

Тут Астылан и понял, что это дух предков, что ночью за людьми филином присматривает, а днём старушкой обращается.

Засуетился, захлопотал:

— Ты присядь, матушка. Говори, что делать, я сам похлёбку доварю, тебе с почестями подам.

Смотрит — а котелок, миски, черпак рыжим металлом отливают, которого у него с собой не было.

Старуха на него цыкнула:

— Не мельтеши. Успеешь ещё мою волю исполнить. А похлёбка готова, пора пробу снимать.

Протянула ему одну миску, сама из второй хлебает да нахваливает:

— Хорошее варево получилось, давно горячего не ела.

Как потрапезничали, старушка начала допрашиваться:

—Сказывай, зачем сюда забрался? Почему без умельцев пришёл?

— Так не взяли меня, матушка. Никого обидеть не хотел, так само получилось... — и поведал Астылан, что хочет научиться такие орудия делать, которые крепче обычной меди получаются, остроту долго сохраняют да после отливки гладкими выходят.

— Хорошо придумал. Я подскажу, как орудия сделать. Только вот что... — и смотрит строго эдак: — Поклянись, что никогда из лучшей меди оружие делать не станешь.

— А на кой оно мне, матушка? Зверь сам в силки идёт, рыба на пустой крючок насаживается, ягод и грибов в лесу — за жизнь не собрать. Не с кем нам воевать, мы мирные люди. Мне бы топоры, пилы и мотыги делать научиться. Или вон котелок, как у тебя — диво как хорош!

— Искренний ты парень и любознательный. И всё же слово мне дай — ни наконечников стрел, ни пик, ни мечей чур из меди не отливать!

Приложил Астылан руку ко лбу, показывая, что мысли его чисты, и дал клятву, что выведает секрет прочной меди только во благо, и никогда не направит его на отнятие чужой жизни.

На том и порешили.

Принялась его старушка медному делу учить. Гору тогда дробить не требовалось, малахит под ногами коркой лежал. Собирай да плавь. Но не всё так просто. Нужно измельчить его с особым камнем. Рыхлым и жёлтым, от которого дым ядовитый, зато орудия прочные получаются. И лить не абы как, а в разогретые формы.

Собрал Астылан по указке красной глины, сделал тигель, обжёг с ним форму для молота, первым отливом сделал себе молот для дробления, а потом и вовсе жернова под ядовитый порошок приспособил. И вот уже первое навершие топора получилось на загляденье. Надел на рукоять, спустился в лесок и как жахнул по сосне — аж звон по округе пошёл. А лезвию хоть бы хны — ни промялось, ни притупилось. Хорошая медь сплавилась.

Так и потянулось время — днём старуха кашеварит да за Астыланом присматривает, а ночью одноглазым филином бдит.

Только недолго эдак продолжалось. Как-то до рассвета встрепенулся Астылан, потому что крылом его по лицу мазнуло — филин к кострищу слетел, ходит вокруг, недовольничает, а сказать ничего не может. Тревога его и Астылану передалась, еле первых солнечных лучей дождался. Тут филин в старушку обернулся, та к пареньку кинулась:

— Беда близко, твой народ в крови захлебнётся. Нужно поспешать, чужаки в двух днях пути.

— Как же так, матушка? Я же слово дал, что оружие отливать не стану. Нужно предупредить людей, чтобы уходили с обжитых мест...

— Всё так, да не так. Некуда идти. Этих лиходеев обогнёте, другие подопрут. Нет больше мест, где людям мирно живётся, везде пожарища и злоба чёрная.

Пригорюнился Астылан:

— Что же делать? В горе разве что запереться, раз отпор дать не можем... Так ведь запасы иссякнут — и что тогда?

— Нужно души в идолах спрятать, я научу, как правильно фигурки сделать, чтобы и матерям, и отцам, и парням с девицами впору пришлись...

По указке старухи отлил Астылан пять десятков и ещё два идола. Красивая работа получилась. Где-то птицы крылья распахнули и парят, где-то зверь бежит. Но вот две наособицу — не по два крыла, а по четыре, а выглядят — ну точь-в-точь филины.

— А эти почему другие, матушка?

— Это хранители, один из идолов для тебя, Астылан. А второй... Второй узнаешь, когда все фигурки заполнишь.

Спустился Астылан с горы, показал свой топор, а котелок за спиной прячет. Лезвие одобрили даже опытные умельцы — хорошо отлито, никогда прежде медь такой чистой и твёрдой не была.

Тут-то Астылан котелок показал. Перевернул и идолов под ноги высыпал. Засмеялись стары люди:

— В этом твоё умение? Детские игрушки делать?

— Не игрушки это, а вместилища наших душ, — и принялся рассказывать, что от филина узнал.

Зашумели люди, заспорили — как так, на своей же земле от лиходеев таиться?

— Ты вот что, умелец, сделай-ка нам наконечников для стрел поболе, навершия для копий и лезвия мечей, а уж мы за себя постоим!

— И зальёте всё вокруг кровью — своей и чужой. Тогда идолы не примут ваши души, решать нужно сейчас.

Вышла из толпы девчоночка одна, обернулась к старым людям и молвит:

— Прав Астылан, если возьмём в руки оружие, а не орудия, не будет больше мира на этой земле, всё кровью окрасится, — и уже умельцу: — Я готова. Что делать нужно?

— Нет, Азэдак. Про тебя дух предка отдельно сказывал...

Ванька сидел, не дыша, словно это не три тысячи лет назад происходило, а прямо сейчас, перед его глазами. Девица замолчала, и он не выдержал:

— Ну же? Что дальше было? Азэдак — это же ты?

Азэдак медленно поднялась, сделала жест, чтобы Иван её дожидался тут, и ушла в глубь горы. Впрочем, скоро воротилась, поставила на мраморный пол рыжий котелок, полный фигурок.

— Это — хранители. Они оберегают Урал от кровопролитий, на этой земле приживаются только мирные и работящие люди, ценящие её богатства. Очень важно передать их людям, чтобы ни один идол не затерялся. Справишься?

— Те самые х`анители! Я вз`ослым пе`едам. Я сказителю Павлу Пе`ровичу `асскажу, как на самом деле всё было!

— Нет-нет, о нашей встрече ни слова. Просто скажешь, что нашёл клад. Хотя бы под той плиткой у обрыва, на которой поскользнулся.

— А ты? `азве ты со мной не пойдёшь? — Ванька, только что прикоснувшись к тайне, очень хотел ею поделиться, но Азэдак смотрела на него так грустно, что у него защемило сердце.

— Все сроки прошли, душам некуда возвращаться. И я давно устала их оберегать. Астылан тогда каждому ко лбу идола приложил, а фигурки с четырьмя крыльями не трогал. В одной из них его душа, собранная мной. Последняя пустая — для меня.

— Но... — и тут Иван понял. Это было так горько, так несправедливо, что он чуть не разревелся.

Азэдак мягко увлекла его за собой, мгновенная тьма — и вот они стоят на площадке перед скалой. Девица протянула ему котелок, сверху лежала четырёхкрылая фигурка. Ванька взял её, Азэдак наклонилась и подставила лоб...

Хриплые голоса одноклассников Ванька услышал издалека и безошибочно вышел на них. В кармане лежали три фигурки — два медведя и одна птица. Четырёхкрылых филинов и остальных идолов он спрятал под каменной плитой у обрыва.

— Хо`ош над`ываться, я клад нашёл.

— Ты... клад? — Лёха недоверчиво сощурился.

Стёпка кинулся к нему:

— Покажь!

— Да уж, и мне покажи, — Лёха в стороне не остался.

Иван протянул по фигурке медведя.

Хрусть. Хрусть. В руках у обоих одноклассников оказалось по две половинки, они рассматривали металл, подставляя обломки солнечным лучам.

— Это ж не золото, это медяшка.

— Да, фигня какая-то, — вторил коротышу Стёпка.

А Ванька сжал покрепче двукрылого идола и всё-таки разревелся.