Медальон

Глава 1

В. Сенчукова

МЕДАЛЬОН

Венька копал могилу на кладбище. Летели в разные стороны комья земли, пока лопата громко не звякнула и не отскочила. Может, в другой раз, он не обратил бы внимания. Звякнуло и звякнуло. Может, камешек попал или ещё что-нибудь. Но не сегодня. Была ли это судьба или просто случайность. Но в жирной, кладбищенской земле что-то тускло блеснуло. Венька замер на месте.

Михалыч, старший товарищ и начальник на шабашке, в тот момент курил, задумавшись о чём-то, и не травил байки.

Был поздний, летний вечер, когда зной уже спал, а в воздухе появилась прохлада. Солнце медленно садилось, окрасив небо ярким маревом заката. Поднявшийся, ласковый ветерок приятно обдувал разгорячённое тяжелой работой тело.

Венька утёр пот со лба и присел на корточки. Понадобились пара ловких движений, чтобы вытащить из жирной земли проржавевший медальон.

— Ого, — присвистнул Венька и тут же спрятал находку в карман. Он знал, что порой в земле встречаются довольно ценные предметы, за которые на рынке можно выручить неплохие деньги.

— Что там у тебя? — подал голос Михалыч и тщательно потушил о землю окурок, медленно поднялся на ноги, подошёл к яме, строго глянул на товарища по работе.

Венька отмахнулся — мол, ерунда — и сделал вид, что бросил что-то обратно в землю. Не хотелось ему показывать находку. Михалыч был суеверным и тут же бы сказал, что ничего с кладбища брать нельзя, и потребовал, чтобы вещь вернули на место. Венька же думал иначе.

— Заканчивать, парень, пора и валить отсюда, покуда духи умерших не повылезали... Припозднились мы с тобой, Вениамин. Нельзя так… Но Ильинична довольна будет, царствие ей небесное… — Михалыч сложил пальцы щепоткой и перекрестился. На миг его серые глаза увлажнились.

Припозднились Венька и Михалыч по причине поломки автомобиля. Старенькие Жигули вдруг ни с того, ни сего раскапризничались в дороге. Пришлось останавливаться на полпути и ковыряться под капотом. Несколько часов прошло, прежде чем автомобиль вновь ожил…

— Заканчивать пора, — повторил Михалыч.

Венька кивнул и выпрямился. Хрустнул лопатками, потягивая спину. Поглядел на небо. Солнце уже почти село. Пора было выбираться с кладбища. В этом Михалыч был прав. Находиться затемно на кладбище не очень-то хотелось. Не то, чтобы Венька верил, что духи повылезают, но от могильных крестов, проступающих в сумерках, становилось не по себе и всякая чушь лезла в голову. Вспоминались ненароком страшилки, услышанные у костра.

Нечего живым ночью среди мёртвых ошиваться.

Ещё с полчаса Венька и Михалыч копали яму, что два крота человеческих. Сумерки на глазах сгущались со всех сторон. Парили низко над землёй ни с того ни сего разбушевавшиеся чёрные, огромные вороны, истошно кричали, разрушая кладбищенскую, до этого момента почти мёртвую, тишину.

«Не к добру…» — мелькала навязчивая мысль у Веньки, и как он не старался выбросить её из головы, никак не получалось.

Поднявшийся ветер доносил до обоняния сладковатый душок мертвечины. До того навязчивый, что к горлу подкатывал горький комок тошноты, хоть Венька и не был брезгливым.

Закончили они работу поздно, когда почти стемнело. Наспех сполоснули руки из заранее припасённых пятилитровых бутылей, прибрали в мешки инвентарь.

— Ну всё, идём к машине, парень…— выдохнул Михалыч и бодро, почти бегом, припустил по тропе, ведущей через густой лес, прямо к лесной дороге. Где-то у начала тропы они и оставили машину.

Венька не заставил себя ждать и похромал следом. Быстро они минули кладбище, и уже мохнатые ели нависали с обеих сторон. Полчища гнуса поднялись из черничника, почуяв вечернюю прохладу и свежую кровушку. И никакое средство не спасало от надоедливых кровососов, окруживших со всех сторон. При солнечном свете, когда Венька только шёл на кладбище, гнуса столько не было, и дорога казалась лёгкой, что прогулка. Но сейчас усталость навалилась, как никогда. Свинцом налились ноги, поясница заныла, будто и не парень он молодой, а дед немощный.

— Поторапливайся, Вениамин, — нетерпеливо подгонял его время от времени Михалыч. В голосе его чувствовалась плохо прикрытое раздражение. Но что Венька мог поделать, когда покалеченная нога не слушается толком. Старайся, не старайся, а идти быстрее не получалось.

Он краснел от стыда за свою медлительность. Старался идти быстрее, зло сопел. От колена до самой стопы левая нога горела огнём, но он не показывал вида, как ему больно. Когда тропа вывела на дорогу, он с облегчением выдохнул. А стоило усесться за переднее, пассажирское сидение, и вовсе расцвёл счастливой улыбкой.

— Устал? — поинтересовался Михалыч, тоже резко подобрев за рулём. Наверно, он и впрямь верил, что с приходом темноты на кладбище духи умерших просыпаются. А теперь, когда погост остался позади, у него значительно полегчало на душе и настроение поднялось.

Венька нехотя признался:

— Есть немного…

— Ничего. Работаешь ты хорошо, парень ты сильный, ответственный, в следующий раз опять позову… недаром Николаич хвалил тебя, куда расторопнее ты, чем Витька Семёнов, — Михалыч полез в бардачок и протянул несколько купюр.

Венька после этих слов совсем повеселел. Полученные за работу деньги приятно грели карман, а похвала душу.

И он совсем позабыл о находке.

Вспомнил только на следующий день, дома, поздно вечером, когда медальон случайно выпал из кармана рабочих брюк. Проржавевший металл тускло блеснул в подступающей темноте августовского вечера. Венька подобрал медальон с пола и, усевшись на стул, с интересом рассматривал его в свете настольной лампы. Медальон потемнел и проржавел, но всё равно можно было разглядеть витую, причудливую гравировку, какие-то символы, завитушки. Никогда прежде Венька не видел подобного.

— Старинный, — вынес он вердикт, решив, что завтра начистит, как следует медальон. А потом можно будет и барыге на рынке предложить. Однажды, он уже нашёл в земле старинную, царскую монету и выручил пару тысяч. Как знать, может, и медальон принесёт денежку. А деньги им с бабулей очень были нужны. Нужно было сарай подлатать, мостовые новые до бани проложить. Материалы стоили денег, с которыми в последнее время был напряг.

С этой мыслью Венька положил находку на стол и крепко уснул.

Но утром начистив медальон до блеска, он передумал его продавать. В солнечном свете тот так ярко засиял, будто бы был только что из ювелирного магазина, а не пролежал столько времени в земле. Символы, выгравированные по кругу, вызывали у Веньки какое-то животное восхищение и странную тревогу то ли из-за того, что он ничего не мог разобрать, то ли по какой-то другой причине. Но всё же, несмотря на волнение, он решил, что расставаться с находкой не хочет ни за какие деньги. Во всяком случае пока. Он продел сквозь отверстие тоненькую верёвочку и надел медальон на шею.

Ощущения были приятными. Металл холодил кожу. Верёвочка чуть щекотала шею. И будто бы даже прибавилось сил и уверенности.

Тогда Венька не придал значения этим метаморфозам.

***

Он не был с рождения хромым. В двенадцать лет он свалился с лодки в воду, когда рыбачил со старшими ребятами. Его левая нога попала под винт мотора. Помнил Венька резкую боль, от которой потемнело в глазах, помнил, как тащили его ребята из воды, а потом наступило беспамятство на несколько суток. Пришёл в себя он уже другим, не таким, каким был раньше. Врачи с трудом спасли ногу от ампутации, но нервы и сухожилия были безнадёжно повреждены, и Венька остался хромым на всю жизнь. Ох, и ревел он, когда впервые увидел свою изуродованную конечность. Но со временем смирился и научился с этим жить. Он был жив и нога, хоть и потеряла эстетический вид и периодически болела, всё же осталась при нём. Эта мысль чуть придавала сил. Лучше уж быть хромым, чем безногим.

Свободное время Венька проводил, качая руки и грудные мышцы на турниках в огороде. Ведь дед, видя уныние внука, живо соорудил целую физкультурную базу. Едва Венька окреп после больницы, он вывел его во двор и в приказном порядке велел заниматься, чтобы дурные мысли в голову не лезли.

— Нечего сопли разводить, надо дальше жить… Жизнь она такая, иной раз такие кренделя выдаёт… Только держись… — сказал тогда дед.

И Венька держался.

К своему восемнадцатилетию он превратился в широкоплечего, сильного парня, и если бы не нога, которую он подволакивал при ходьбе, то от девчонок отбоя не было бы.

Дед умер два года назад от инсульта. И Венька с бабулей остались вдвоём. Так уж случилось, что отца своего он не знал, а мать попала под машину, когда ему и трёх не было.

Школу Венька закончил, но особыми успехами не блистал, был рядовым троечником. Учиться в город не поехал, не захотел оставлять бабулю одну, остался в деревне, и теперь хватался за любую подработку. И, конечно же, согласился помочь Михалычу, когда померла Ильинична, древняя, сухонькая старушка с окраины деревни. Копать могилу было не впервой, и Венька работой не побрезговал.

Прошло уже несколько дней после того, как он нашёл медальон. И всё это время Венька не снимал его с шеи: и спал, и мылся бане, и купался в речке, и работал, и с Наташкой кувыркался. Именно Наташка и заметила, как почернел крестик нательный, что висел на шее рядом с медальоном.

— Глянь, что это? — её брови вверх поползли, а тонкие пальчики потянулись к крестику.

Венька успел перехватить, не позволил дотронуться…

И впрямь чёрным, что ночь осенняя крест стал. Не видно ни распятия Христа, ни слов заветных. Неприятно тут же под ложечкой кольнуло. А когда будто сажу между пальцами растёр, и вовсе в голову ерунда полезла.

— Сглазили… — испуганно ахнула Наташка и машинально перекрестилась.

— Нет, конечно, что ты, глупенькая… Завтра начищу, и всё хорошо будет, — Венька поспешил заверить не сколько её, сколько себя.

Но крестик с шеи снял, завернул в тряпицу, сунул под подушку. Следом и медальон. Так на всякий случай, от греха подальше. Улыбнулся Наташке широко-широко и настолько беззаботно, насколько способен был. Притянул девушку к себе, по спине успокаивающе погладил. И вроде у самого немного отлегло от души, будто легче стало, когда крест и медальон с груди снял.

— Все хорошо будет, — повторил он еле слышно.

— Будет… — подтвердила Наташка, и Венька вновь залюбовался ею. До чего ж красивой она была в мареве августовского заката, что заглядывало через окно в его комнатушку. Глаза Наташки, что два бездонных, синих озёрца, волосы тёмной медью отливали, а кожа нежная, розоватая, пышущая юностью и здоровьем. Всё-таки пропал Венька, влюбился. Может, предложение сделать? А что? Парень он красивый, несмотря на физический изъян. Неплохой, не пьёт, не курит, не тунеядец, за любую работу берётся… Не пропадут. Всё он сделает для семьи.

Раньше подобные мысли никогда не посещали голову Веньки. Интуитивно боялся он, что Наташка откажет ему, скажет, что ещё хромой удумал. Боялся, что приголубила она его из жалости. Но сейчас он был уверен в себе, как никогда — любит его Наташка, вон глаза сияют.

— Веня… проводишь? — откуда-то издалека послышался её нежный голос. Вытащил Веньку из грёз.

— Конечно…

Шли не торопясь, держась за руки, как и полагается влюблённым. Наслаждались прохладой августовского вечера и не боялись быть увиденными. Совсем стемнело тем временем, луна полнолицая на небо вылезла. Сказочно вокруг стало. Венька невольно расплылся счастливой улыбкой.

— Ты какой-то не такой в последнее время… — вдруг сказала Наташка.

— Какой не такой?

— Задумчивый что ли…

Венька остановился, крепко прижал Наташку к груди, прошептал на ушко тихо-тихо:

— Хорошо всё… а скоро ещё лучше будет. Верь мне, Наташа…

— Ты меня пугаешь… порой… правда… странный ты стал… я даже боюсь иногда тебя…

Глаза Наташки синие-синие, доверчивые, испуганные. У Веньки сердце в груди защемило от нахлынувшей нежности:

— Ну что ты… разве могу я обидеть тебя? Никогда пальцем не трону… идём скорей, а то комары заедают…

Но после того, как проводил её до дома и вернулся к себе, долго Венька лежал без сна. Смотрел в темноту, чуть рассеянную лунным, серебристым светом. И ни в одном глазу сна. Как ветром сдуло. Он надевал, снимал с шеи, крутил в руках медальон. Тот чуть светился. Чудаковато. Зловеще.

«А уж не продать ли его от греха подальше?» — подумалось невзначай. А что? Завтра в город смотается, предложит знакомому перекупщику. Тот купит.

Венька тяжело вздохнул. И вроде бы ни к чему ему этот медальон, а расставаться не хочется. Прикипел он к нему душой, как к девушке, с которой недавно в обнимку лежал. В мыслях даже мелькнуло, что он быстрее с Наташкой разошёлся бы, чем продал находку.

Неправильно это! Не должно так быть.

Венька замотал головой, гоня прочь дурные мысли, сел в кровати, вслушиваясь в тишину ночи. Доносилось тихое, мирное дыхание бабули из соседней комнаты. И ни лая собак, ни пения ночных птиц, ни стрекота кузнечиков в траве, ни писка комарья. Нема деревня, будто вымерла на ночь, будто Венька один-одинёшенек остался в ней. Не по себе стало, до мурашек по коже, до учащённого стука сердца в груди.

Венька встал, подошёл к окну, глянул во двор. Лунный свет посеребрил августовскую ночь, сделал двор сказочным, ирреальным. Невозможно глаз оторвать. Темнели теплицы, грядки, кусты смородины, малины и шиповника. Раскинулась ветвистая черёмуха. Вроде всё, как всегда и в тоже время нет. Красиво всё вокруг, что дух захватывает.

Тишина слух ласкала, баюкала, расслабляла.

И один он, Венька, неспящий в этот миг.

Но нет! Ошибся он.

Притаился кто-то у калитки.

У Веньки ёкнуло сердце. Замер он у окна, вглядываясь в бесформенное облако, которое на глазах обретало более чёткие, человекоподобные черты. Но чем дольше он смотрел, тем тревожнее становилось. Колючая, холодная щекотка прошлась вдоль хребта, когда понял Венька, что не человек на его дом смотрит, а некто иной. Тот, кого он раньше выдумкой считал, сказкой страшной, которой детей малолетних пугают.

Не было у иного лица. Вместо него тёмное, пульсирующее пятно. Руки-ноги, всё, как у человека, если не присматриваться. Но стоит дольше взгляд задержать, и мурашки по телу бегут от увиденного. Спрятаться хочется, глядя, как крошечные нити тянутся из тела иного. Будто из густого, сизого тумана был соткан силуэт. Никак демон или дух какой из нави пришёл в этот мир и смотрит теперь, выглядывает кого-то, тянет к себе.

— Что нужно тебе? — прошептал Венька чужим, приглушенным голосом.

Иной услышал, ткнул рукой в сторону. Венька перевёл взгляд и тут же зажал рот ладонью, чтобы не закричать во весь голос.

На месте, где росла высокая, старая осина был вкопан в землю свежий крест. Грубый, нетёсаный, наспех сколоченный. А на нём человек распят, подобно Иисусу, сыну Божьему. Тёмная кровь медленно текла по телу несчастного мученика или мученицы. Не разобрать из-за ран мужчина это был или женщина. Только хрипло стонал от боли несчастный. Кровь падала звонко кляксами на землю. Слизывали её длинными, узкими языками твари чёрные, тощие, лысые, похожие на шакалов. Но вдруг открыл глаза распятый на кресте. Синие, знакомые глаза. И внутри у Веньки больно оборвалось что-то…

Он подскочил в постели, сырой весь от пота холодного, с залитым слезами лицом. Тошно на душе, что аж выть хочется. Не сразу дошло, что дома он, в своей комнате, а всё что видел — страшный сон.

Рассвело давно. Жара пришла, вытеснив прохладу утра. Доносились с улицы голоса людские, мычание коров, лай собак, кудахтанье куриц. Жива деревня. Живы все.

На кухне бабуля хлопотала по хозяйству. И вроде отлегло от сердца у Веньки.

— Сон, — вслух сказал самому себе, сжимая в кулаки дрожащие руки.

Поднялся с постели, к зеркалу подошёл, что в углу комнаты стояло. Глянул Венька и отшатнулся. Зеркало бесстыдно отразило его измученный вид. Под глазами глубокие тени залегли. Бледный, что мертвец в гробу. Волосы клочками в разные стороны торчат. Но хуже всего было ощущение, что за спиной кто-то стоит. Тень еле заметная. То ли от шкафа, то ли от силуэта, что ночью привиделся. И будто чувствовал Венька чьи-то руки на своих плечах. Тяжёлые руки.

— Веня, кушать иди, — позвала с кухни бабуля.

Венька вздрогнул:

— Иду, бабуль…

Он пощипал щёки, волосы пригладил.

Пахло на кухне свежеиспечёнными блинами. Витал в воздухе аромат томящихся в печи щей. Бабуля хлопотала, собирая на стол. Её седые волосы были убраны в пучок, лоб избороздили глубокие морщины, пальцы скрючило артритом. И заметил Венька, как сильно сдала она за последние два года. До сегодняшнего дня не обращал он внимания, а сейчас будто прозрел и многое видеть стал.

— Долго спишь, внучок… Никак всю ночь миловался с девицей, — пожурила его бабуля. Но ласково, не зло. Разбежались паутинкой морщинки от её добрых, бледно-голубых глаз. В курсе она была их отношений с Наташкой, не раз намекала, что пожениться надо бы, чтобы люди не судачили понапрасну.

Венька слабо улыбнулся, сел за стол. Перед глазами стоял образ демона, указывающего рукой на распятого на кресте мученика. Веньку передёрнуло. Выступили на лбу крошечные капельки пота, к горлу тошнота подступила.

Гнал он прочь дурные мысли и образы, вот только не получалось у него ничего.

Бабуля вдруг в лице изменилась, взглянув повнимательнее на него:

— Всё хорошо у тебя, внучек? Что-то бледный ты сегодня… лица на тебе нет… не заболел ли случаем или гложет что тебя?

— Хорошо всё, бабуля… здоров я… Спал просто плохо… Кошмары мучили… не знаю, что за напасть такая, — поспешил объясниться Венька. Не хотелось ему лишний раз тревожить бабулю своими проблемами.

— Умойся, всё водица смоет.

Венька кивнул, а после того, как поел и умылся ледяной, колодезной водой, действительно, полегчало. Права бабуля. Словно груз с плеч скинул. Но только до тех пор, пока к калитке не подошёл, да не увидел пепел чёрный на земле. Сжалось тут же сердце в груди у Веньки. Озноб тело прошиб, несмотря на дневную жару. Медленно перевёл он взгляд в сторону. Выдохнул с облегчением. На месте осина, нет креста.

«Хорошо всё…» — попытался в который раз убедить самого себя.

«Пока хорошо…»

Сон не шёл из головы. И до того тошно от этого на душе, что хоть волком вой. Сжал Венька кулаки от вдруг нахлынувшей злости и тут же почувствовал странное жжение на груди. Будто калёным железом безжалостно выжигали что-то на коже.

Он опустил взгляд, расстегнул рубаху. Болтался на шее медальон. Алый-алый, будто на жаровне раскалённый. И в какой миг Венька вновь на себя его надел?

— Да что же это такое… — растерянно пробормотал он и сорвал медальон с шеи. Вмиг потух тот, стал таким, каким накануне был. Блестящим, красивым украшением, с которым не хотелось расставаться. Вот только красное, как от ожога, пятно на груди осталось.

Венька перекрестился. Под ложечкой неприятно засосало — избавляться нужно было от медальона. Поиграл с огнём и хватит. А то так и до беды недалеко. Первым делом хотелось просто швырнуть медальон в траву. Но вдруг найдёт кто? От одной этой мысли плохо стало. Вспомнились слова Михалыча, что с кладбища ничего брать нельзя, что проклятье настигнуть может или мёртвый владелец вещи придёт своё забрать. Прав был Михалыч. Теперь и Венька поверил.

— Возвращать надо… — вслух сказал он и тут же твёрдо решил, что вернёт медальон, где нашёл. Осталось только добраться до кладбища. А до него с добрый десяток километров. Пешком ему с больной ногой никак не дойти, нужно было искать транспорт.

Подошёл к Андрюхе, однокласснику и приятелю. Тот колол дрова у себя во дворе. Летела в разные стороны щепа, приятно пахло смолой и свежей древесиной.

Одноклассник уселся на чурбак и выслушал Веньку.

— Ты что в вурдалаки заделался, Веня? — только и спросил он, но подвезти на мотоцикле до кладбища согласился по старой дружбе.

— Нужно очень… вот только если расскажу, то не поверишь… — начал объяснять Венька.

Но Андрюха перебил его:

— Ну ладно, не рассказывай, вижу, что надо, но учти, с тебя две тёмного пенистого.

— Договорились… — выдохнул Венька, благодарный однокласснику за то, что не надо ничего объяснять. Хорошим другом тот был, который всегда, без лишних расспросов, поможет.

— Только после трёх заеду за тобой, раньше мамка ворчать будет... — сказал Андрюха.

В половине четвёртого они уже мчались по лесной дороге в сторону деревенского кладбища. Взметались клубы пыли из-под колес старого «Ижа». Ветер трепал волосы, раздувал одежду. Вот-вот закончиться кошмар должен был: вернёт Венька медальон в землю, попросит прощения, что присвоил себе чужую вещь, и исчезнет образ распятого человека из головы, исчезнет и демон, который будто за спиной стоит. Будет всё как прежде. Даже ещё лучше.

Хотелось в это верить.

И Венька верил, крепко сжимая медальон в руке.

Большую часть пути они минули, но вдруг на дорогу кто-то вышел.

Андрюха попытался увести мотоцикл в сторону, но из-за высокой скорости не рассчитал и со всей дури врезался в дерево.

Как спичку вышибло Веньку с сидения. Он плашмя растянулся на земле. В ушах зазвенело от боли и шока. И прежде, чем потерять сознание, успел он увидеть, как подходит к нему высокий человек в широкой тёмной одежде. Успел увидеть его неестественно бледное лицо с карими, почти чёрными глазами, в которых плясал зловещий огонёк. Успел увидеть, как повёл человек ладонью над его распростёртым на земле телом. Успел Венька услышать бормотанье то ли молитвы, то ли заклинания. Попытался человек забрать медальон, но не получилось у него ничего. Руки насквозь прошли.

— Рано ещё… — зло зашипел он и растворился в воздухе.

— Что тебе нужно? — прохрипел Венька.

И будто чёрный туман склизкими, влажными пальцами дотронулся до щеки, до лба. Веньку передёрнуло. От одуряющего запаха сладковатой гнили к горлу подкатила тошнота, а кишки скрутило в тугой узел.

— Что… тебе… нужно… — голос не слушался, срывался. Голову ломило от нарастающей боли. Перед глазами плыло. Но Венька силился удержаться в яви. Вот только такая лёгкость в теле, что хочется закрыть глаза и парить, парить над землёй, подобно коршуну, что летает над речкой по вечерам.

В воздухе витали запахи гари и крови, которые причудливо смешивались с ароматами лесных цветов и хвои. В небе пылал огненный шар солнца, до того яркий и жаркий, что больно глазам. Плыли в небе пенистые, белые облака, похожие на барашков. Чирикали радостно где-то рядом птицы. Жужжали шмели в траве. Шумели кроны высоченных сосен. И не верилось, что в этот прекрасный, солнечный денёк происходило нечто ужасное.

— Что… нужно… тебе… что… нужно…

«Узнаешь скоро…» — прошелестел ласково ветер, и Венька ухнул в обморок.

Там, между явью и навью завывали истошно лысые, чёрные твари. Высовывали они длинные языки, слизывали алые бусинки крови с зелёной травы. Венька стоял неподалёку, как немой зритель какого-то странного, жестокого кино, и смотрел на крест и человека, распятого на нём. Тот дышал прерывисто и хрипло. Один глаз его заплыл от побоев, другой с ненавистью смотрел куда-то в сторону, где темнели избы. Потрескавшиеся, в язвах, губы распятого шептали что-то. Венька прислушивался, силясь разобрать торопливый шёпот. Но ничего кроме «иду» и «время близится» разобрать не смог.

Темнело неестественно быстро. Венька вскинул голову. Сгущались на небе тучи. Чёрные, грозовые. Капля упала, другая, третья на лицо. Застонал кто-то рядом от боли. По-настоящему, по живому.

Венька распахнул глаза, приподнялся на локтях, помотал головой.

Никто не пришёл на помощь. Что и не удивительно. Не так часто машины ездят по лесной дороге. Но погода резко перемениться успела. Тяжёлые капли падали с неба, грозясь вот-вот перерасти в проливной дождь. Стемнело всё вокруг то ли от разыгравшейся стихии, то ли от того, что времени много прошло.

— Веня… — позвал кто-то.

Приглушено голос звучал, как издалека. Венька с трудом на колени поднялся. Кружилась голова, как у пьяного, в ушах звенело.

Огляделся. Андрюха бледный, как смерть лежал на земле и стонал. Из разорванной штанины торчала серая, берцовая кость, по виску медленно ползла бурая змейка крови.

Венька подполз к нему, крепко сжал руку.

— Живой…

Андрюха еле заметно кивнул, облизнул посиневшие губы, сжал руку в ответ, зашептал горячо:

— Кто это был, Веня… будто призрак какой-то из могилы поднялся… никогда не видел такого… или всё кажется мне, Веня… умираю я… вот и вижу всякое…

— Не умираешь ты… не показалось… но я исправлю всё…

— Что… исправишь…

— То, что натворил… — прошептал Венька, похлопал друга по плечу и поднялся на ноги. Шатнуло в сторону, но удержался, не упал. Медальон до кровавых ссадин впился в руку. Но не разожмёт кулак Венька, пока до нужного места не доберётся.

Посмотрел на Андрюху. Сердце сжималось. Не хотелось бросать друга, оставлять одного. Но ничего не поделаешь. Сглотнул горький ком в горле, сказал на прощание:

— Идти мне надо… пойми… иначе поздно будет… Ты держись, дружище. Я вернусь… Скажи им, что я вернусь…

Андрюха приподнял голову и тут же обессиленно уронил обратно на землю, вздохнул тяжело, прикрыл глаза, махнул рукой — мол, иди уже, не теряй время.

— Ты держись, — повторил Венька и, пошатываясь, побрёл в сторону кладбища.

***

Когда он ступил на тропу, ведущую на погост, дождь уже хлестал, как из ведра, стирая последние грани между явью и навью, между сном и реальностью. Венька падал, спотыкаясь о толстые корни деревьев, а то и на ровном месте, поднимался и вновь упрямо двигался вперёд. Мохнатые еловые лапы цеплялись за волосы и одежду, хлестали по лицу и рукам. Ступни горели, ныла больная нога, которую он уже волочил и почти не чувствовал. Тело сотрясала крупная дрожь. Но он не обращал внимания ни на что. Главным было, как можно скорей добраться до места, где он нашёл медальон.

Но тропа казалась бесконечной. Иногда Венька останавливался, переводил дух и вновь продолжал путь.

Вскоре сквозь пелену дождя проступили первые могильные кресты и оградки. Венька замер, пытаясь сориентироваться на месте и немного отдышаться. В полумгле разыгравшейся непогоды и подступающей ночи всё вокруг казалось пугающе одинаковым. Кресты, памятники окружили со всех сторон, и чудилось, что вот-вот из косых нитей дождя вынырнут мертвецы.

— И что же дальше… — неожиданно вслух сказал Венька и вздрогнул от звука собственного голоса. Слишком уж громко он прозвучал сквозь шум дождя.

Долго он плутал между могил, натыкаясь на оградки, вглядываясь в свежие и потемневшие от времени кресты,в полусгнившие, заросшие высокой травой, неизвестные могилы. И совсем уже отчаялся, решив, что не найти ему нужную. Но судьба оказалась благосклонна. Нашёл, когда совсем надеяться перестал. С новенького креста, с фотографии улыбалась ещё моложавая старушка Ильинична. Венька тяжело вздохнул, опустился на колени, перекрестился, попросил мысленно у неё прощения, что покой нарушает.

— Прости меня, что твоё взял… — прошептал чуть позже Венька, обращаясь уже к владельцу медальона, почему-то он был уверен, что тот слышит его, и глубоко вдохнув, начал рыть обеими руками землю. Потом снял с шеи медальон, взглянул напоследок и опустил в ямку, засыпал парой горстей земли, пригладил. Замер, вслушиваясь в монотонный голос дождя.

«Вот и всё…» — пронеслась в голове мысль, и будто тяжёлый груз с души скинул Венька. Он выдохнул, встал с колен, выпрямился. Нужно было уходить отсюда, как можно скорей. Но вдруг опустились чьи-то тяжёлые руки на плечи. Венька вскрикнул от неожиданности, попытался скинуть их, но не тут-то было, только сильнее припечатали его к земле, что аж колени подогнулись. Он рухнул в размокшую дождём могильную жижу. Обожгло тут же шею чьё-то ледяное дыхание, прошептал некто на ухо:

— Знаешь ли ты чью вещь взял, смертный… Думал поигрался, в землю вернул и всё с рук сойдёт… Сказок перечитал в детстве… Чем платить будешь, Вениамин?

И после этих слов, как по мановению чьей-то могущественной силы, стих резко дождь. Обнажилась мрачная картина вечернего кладбища. Сырые кресты, оградки с облезшей краской, почерневшие венки. Венька сглотнул горький ком в горле, чувствуя, как душа в пятки ушла. Не силах он был повернуться и посмотреть в глаза говорившему. Страх сковал мышцы, когда увидел серые, как у мертвеца пальцы с длинными, жёлтыми ногтями, впившиеся ему в плечи.

— Прошу простить меня, — прохрипел Венька, чувствуя, как дыхание в груди спирает и становится трудно дышать.

Некто громко рассмеялся и одним движением развернул его к себе.

— Встань, когда я говорю с тобой!

Венька послушно поднялся с земли. Да и был ли у него выбор? Ведь если сам не поднимется, силой поднимут. Он сглотнул горький ком, поднял голову, встретился с тяжёлым взглядом тёмно-карих, почти человеческих глаз, если не считать огня, колыхающегося в них. Был этот некто почти на голову выше его. Худой, но широкоплечий. Мрачной тенью он навис над Венькой.

«Мертвяк… дух… демон… иной…» — пронеслись в голове догадки.

Тот улыбнулся, словно прочитав его мысли. Показались на мгновение слишком длинные для человека зубы.

— Я и то, и другое, и третье, и четвёртое…

— Что нужно тебе, демон? — спросил еле слышно Венька.

Тот вместо ответа дотронулся до его лба. И всё изменилось. Исчезло кладбище. Вместо него простиралась кругом серая пустошь. Ни единой травинки не тянулось к небу. Не было места ничему живому в этом месте. Только застыли вокруг серые, зыбкие тени. Словно сотканные из тумана обступили они Веньку со всех сторон. Тянули к нему длинные, тонкие руки. Шептали сотнями голосов. Сводили с ума.

Холодок прошёлся колючей, неприятной щекоткой вдоль хребта, стянулись от страха в тугой узел кишки. Но не сдвинуться с места, не шевельнуть и пальцем. Не под силу это больше Веньке. Не слушалось больше его тело, будто не его оно больше, чужое. Даже закричать и то не мог. Только булькающие звуки из глотки вырывались.

— Долго я ждал, когда кто-то найдёт амулет… — услышал Венька голос и завертел головой в разные стороны. На какой-то миг стало слушаться тело. Но никого, кроме теней, он не увидел.

А голос тем временем продолжил. И чем больше говорил, тем сильнее сгущался туман в голове Веньки. Отступали в сторону, растворялись в дымке безвременья воспоминания, которые, казалось бы, никогда не должны были забыться. Лица стирались из головы. Лица самых дорогих ему людей. И что-то тёмное проникало в сознание, сея нечто, от чего тошнота к горлу подкатывала. Выть хотелось от этого, по земле кататься…

«Веня… Веня…» — услышал, как знакомый голос зовёт его.

Очнулся он, не зная сколько времени прошло. Захлопал глазами, озираясь по сторонам. Уже занимался рассвет. Сквозь мутное, пасмурное небо только-только проглядывало тусклое солнце…

Венька брёл по дороге, как марионетка. Как давно? Одному Богу известно или… дьяволу… Будто некто сверху дёргал за невидимые ниточки, заставляя его двигать конечностями. Чавкала под ногами размокшая от дождя грязь. По обе стороны шумел лес.

Привычная, лесная дорога казалась другой, не такой, какой была совсем недавно…

От аварии осталась только вмятина на сосне и то успела за это время потемнеть. Венька провёл ладонью по коре. Хоть бы с Андрюхой всё хорошо было. Дотронулся до виска. Запеклась на голове коркой ссадина — видать крепко приложился головой при падении. Посмотрел на руки. Забилась под отросшие ногти бурая земля. Сам он весь был заляпан грязью. И как в таком виде домой, в деревне показаться? Не хватало ещё бабулю до инфаркта довести и шокировать односельчан. Ноги сами повели прочь с лесной дороги, к тропе, ведущей к реке.

С трудом с угора спустился. Пару раз думал, что вот-вот полетит кубарем и шею свернёт.

Венька присел на корточки на берегу. В зеркальной глади воды увидел себя. Измождённого, похудевшего, заросшего щетиной, но всё того же парня, что и был всегда. Тщательно умылся, как мог оттёр грязь с одежды. Попытался вспомнить, что произошло на кладбище, но не смог. Воспоминания урывками мелькали в голове, но не думали собираться в цельную картинку. А то, что более чётким всплывало казалось жутким, нереальным сном и хотелось списать это на травму головы.

Только сейчас почувствовал, как от жажды во рту всё пересохло. Язык будто превратился в кусок сырого, холодного мяса и еле ворочался в глотке. Зачерпнул Венька полную пригоршню.

Вода ледяной была, аж зубы свело. Но с каждым глотком силы прибывали. Чувствовал Венька, как наливается силой и небывалой энергией тело. И спустя несколько минут поднимался в угор он уже легко и быстро. А уж по лесной дороге едва ли не бежал.

Совсем рассвело, когда впереди показались первые домишки. Встретила его деревня ласковой тишиной, приятным, мягким уютом раннего летнего утра. Спали ещё все жители сладким, безмятежным сном. Только псина с первого двора тявкнула и тут же заткнулась, прижала трусливо хвост, едва Венька сурово взглянул на неё:

«Нечего сон людской тревожить… не надо… пусть спят, пока можно…»

«Пока можно…» — вторил еле слышно ветер.

Венька хотел прошмыгнуть в свой дом, переодеться, привести себя в порядок, а уж потом, когда бабуля проснётся, всё объяснить. Или хотя бы попытаться. Вот только что говорить, что объяснять? Рассказать, как на кладбище рванул вещь мертвеца возвращать и чуть Андрюху не угробил? Рассказать, что ни хрена не помнит, а то, что помнит похоже на бредятину?

Так себе история…

Венька задумался, устало прислонившись к осине возле дома.

— Веня? — вдруг услышал он знакомый голос и вздрогнул.

Это Наташка незаметно подошла к нему и теперь смотрела так, будто призрака увидела. Глаза расширились, стали, что два синих блюдца, губы мелко дрожали. Легкий ветерок трепал её неприбранные медные кудри. И как никогда родной она Веньке показалась, несмотря на удивлённый и даже испуганный вид.

Он коротко, еле заметно, кивнул и резко притянул её к себе. Наташка напряглась, но вырываться не стала, прильнула к нему, доверчиво положила голову на плечо.

— Где ты был, Веня? — только и всхлипнула она, еле сдерживаясь от слёз.

Венька тяжело вздохнул:

— Там, где меня уже нет…

— Тебя искали всей деревней несколько дней, — горячо зашептала Наташка, скидывая с себя маску страха и удивления, и любя целуя его лицо, шею, — мы отчаялись уже все… Ты как сквозь землю провалился… Решили, что сгинул в лесах, что волки сожрали… Все слёзы я выплакала…

Венька обхватил её лицо ладонями, прижал губы к губам, заставляя замолчать. Потом крепко сжал её запястье и потянул за собой.

Наташка замешкалась, вырвала руку из его руки, мелькнуло в её тёмно-синих глазах сомнение. Но ненадолго, на мгновение не дольше. Наверно, осторожность проснулась или некто, кто за спиной стоит и бережёт, шепнул не торопиться.

— Веня…

— Что с тобой? Или ты не рада меня видеть? Другого уже найти успела, не похоронив меня, не увидев мёртвым? Разлюбила или не любила вовсе? — неожиданно зло процедил он сквозь зубы. И Веньке захотелось крепко, до синяков сжать её плечи и хорошенько встряхнуть. Так, чтобы всю дурь вытрясти, все сомнения и в первую очередь страх, страх перед ним.

— Что ты… зачем говоришь такое… я не узнаю тебя…— сквозь слёзы прошептала Наташка.

— Прости, — буркнул он, краснея от стыда за самого себя.

— Люблю я тебя, дурачок. А ты говоришь такое…

Наташка сама его за руку взяла, нежно погладила, пытаясь успокоить.

Венька мысленно выдохнул, попытался успокоиться, взять себя в руки, угомонить того, другого себя, что разозлился ни с того, ни с сего, на ровном месте. Никогда прежде не бывал он таким агрессивным. Даже самому страшно стало от своего поведения.

— Идём, — как можно мягче и ласковее сказал он.

Шли молча. Да, и ни к чему сейчас были лишние слова.

Привёл Венька её на окраину деревни, где неподалёку темнел густой, хвойный лес. К заброшенному дому, принадлежавшего когда-то богатому помещику. Усадил на старую скамейку, приобнял за плечи. Никогда прежде не ходили к этому старому дому, в котором давным-давно никто не жил. Но сегодня ноги сами привели к нему.

От дома почти ничего не осталось. Почти всё выгорело в давнем пожаре. Крыши нет. Одна стена обрушилась, бесстыдно обнажая обугленное нутро когда-то богато обставленного дома. Окон нет. На их месте чёрные зияющие дыры, без стёкол, без створок. Неуютное местечко со всех сторон. Но сейчас самым подходящим для разговора казалось оно Веньке.

— Зачем мы здесь? — прошептала Наташка, оглядываясь по сторонам.

Венька плечами пожал. Он и сам не знал, зачем они пришли сюда. Будто некто невидимый направлял его. От этого жутко стало, но он и виду не показал, не захотел пугать и без того напуганную Наташку.

— Как Андрюха? — спросил, чтобы хоть как-то отвлечься от тёмных мыслей, что в голову полезли.

— В больницу увезли… ногу он сломал. Говорят операцию сложную сделали, не скоро ещё домой вернётся. Может, даже месяца два пролежит там. Но поправится. Ещё говорят, ерунду он какую-то нёс, про призрака, что на дорогу вышел. Видно, крепко головой приложился, раз уж призраки мерещились… Но главное, живой.

— Вот и хорошо, — перебил её Венька, пристально вглядываясь в её лицо.

Наташка натянуто улыбнулась, опустила взгляд. Не выдержала, вскочила на ноги.

— Пойдём домой, Веня. Не по себе мне… здесь… да и замёрзла я… сейчас родители проснутся, потеряют меня. Да и тебе домой пора. Бабушка твоя уже заждалась тебя.

Венька напрягся, зло сощурился, уловив в её голосе фальшь. Не в месте дело было и ни в каких других причинах, а в нём. Боялась его Наташка, до чёртиков боялась. От неё разило страхом. Чуял он этот тонкий, еле уловимый, кисловатый душок. И от этого так хреново на душе у него стало, что потемнело всё вокруг, утратило краски. И трава не зелена, и небо не голубо, и глаза Наташки не два синих озерца. Серо всё кругом, как в пустоши, что привиделась ему на кладбище. Или не привиделось?

По спине прошёлся могильный холодок.

— И тебе отдохнуть надо с дороги, столько дней дома не было, — лепетала Наташка и вдруг замолчала. И без того большие глаза ещё больше встали. Мигом вся краска схлынула с её лица, уступив место мертвенной бледности. Нижняя губа затряслась. Попятилась от него Наташка.

— Ты чего? — Венька встал. Огляделся подозрительно. Неужели кто-то наблюдает за ними? Но никого не было, кроме них. И чего она испугалась?

Наташка ещё несколько шагов назад сделала. Запнулась обо что-то, упала на спину.

— Не подходи ко мне, — прохрипела она.

Венька приблизился, навис огромной тенью над её хрупкой фигуркой:

— Ты чего?! Никого здесь нет, кроме нас.

— Уйди!!! — заверещала в голос Наташка, засучила руками и ногами, отползая подальше от него.

Венька кинулся на неё, зажал рот ладонью, пригвоздил тяжестью своего тела к земле.

— Не кричи. Люди услышат же, подумают черти что… — прошептал ей на ухо. Мягко. Нежно. Вот только задрожала она всем телом под ним. И не от холода вовсе, а от животного ужаса. — Тише… тише…

Она попыталась вырваться. Но, быстро поняв, что у неё ничего не получится, обмякла.

— Успокоилась? Вот и молодец, —Венька убрал ладонь, — не кричи… а то мне придётся сделать тебе больно…

Наташка поспешно закивала, еле сдерживая слёзы и всё так же трясясь от страха.

— Я не обижу тебя. Ты чего? Это же я — Вениамин. Или ты забыла?

Она мотнула головой. Венька посмотрел ей в глаза. И в зрачках увидел. Нет, не себя вовсе. А кого-то другого. Были у этого другого те же глаза, то же лицо, то же тело. Те же и в тоже время другие. Не Венька это был, а кто-то иной. Тот, кого он на кладбище встретил. Тот, кому вещь он возвращал.

Болтался на его груди медальон, тот самый, который Венька в землю вернул. Сияющий ярким янтарём медальон. По кругу его зловещими черными змеями извивались символы, собираясь в заклинание.

—Пора, — сказал он чужим, глухим голосом.

И Венька отшатнулся в сторону, отполз подальше от Наташки. Прислонился спиной к чёрной, обугленной стене дома. Огляделся. Увидел он себя посреди серой пустоши в окружении теней. И пришло осознание, до того горькое, что выть раненым зверем захотелось. Не сам он шёл по дороге этим утром, а тот иной, кто место его занял среди живых. А сам Венька всего лишь сторонний наблюдатель, до этого мгновения уверенный, что сам управляет своими мыслями и телом.

Увидел он, как со стороны себя и Наташку. Увидел, как встал иной и накинулся на неё, потащил к старой осине, вспорол живот и грудь.

Закричал Венька истошно. Но никто, кроме теней не услышал его. Рванулся в сторону, заметался, как раненный зверь. Но невидимые путы удерживали его в плену серой пустоши. Пленник он теперь этого места.

Он упал на колени, крепко зажмурился. Всё лишь бы не видеть, как тот иной выполняет свой кровавый ритуал. Венька заткнул уши лишь бы не слышать, как стонет мучительно от боли Наташка. Но всё равно её стенания звучали у него в голове…

Конец. Май 2026г.