Мастерская

Глава 1

- Чухня, - сказал Сподин.

Голубков поморщился. Сто раз он себя убеждал, что мнение Сподина ничего для него не значит, и всё равно каждый раз нелицеприятная оценка коллеги больно колола в самое сердце. Да что там колола – резала, словно ножом по живому. И наоборот. Стоило только Сподину, прищурившись, глянуть на полотно и сказать, к примеру: «Ничего, старичок, чувствуется свет. И движение уловил», как на сердце Голубкова мгновенно расцветал тёплый цветок благодарности. Но такое случалось редко. Чаще всего Сподин был беспощаден, а единственным словом, которое он использовал, дабы выразить своё отношение к свежесозданному и только что выставленному на обозрение произведению живописного искусства, было вышеупомянутое «чухня». Хотя, если Сподин переваливал за свои обычные триста грамм крепкого, он мог иногда устроить и подробный критический анализ. И тут уж всё зависело от того, в какое настроение впадёт он после выпитого. Благодушное – критика будет щадящей. Агрессивное – туши свет и сливай воду. Возбуждённое – критики не будет совсем. А будет разговор о бабах, и о том, какие сумасшедшие деньги вот-вот заплатят Сподину западные коллекционеры живописи за его очередное гениальное полотно.

- Да ладно, - сказал Еремей Корнеенко. – Всё тебе, Генаша, чухня. Нормальная работа. А? – он оглядел присутствующих. – Нормальная же! Мазок уверенный и тема… нормальная тема, в общем. Город осенью. Беспроигрышная. Давай, Петя, наливай. Отметим твою творческую удачу.

- Тебе, Корень, стакан налей, ты и работы Алоизыча шедевром назовёшь, - сказал Сподин, взял со стола бутылку, открыл и принялся разливать.

Вот эту уверенность в себе, иногда граничащую с полной бесцеремонностью, Голубков тоже терпеть не мог в Сподине. И одновременно восхищался ею, потому что сам так не мог.

- Какого ещё Алоизыча? – спросил Корнеенко, внимательно следя за разливом.

- Гитлера, - пояснил Сподин. – Его папу звали Алоис. Тёмный ты всё-таки, Корень. Необразованный. Одно тебя спасает – рисовать умеешь. И цвет чувствуешь временами.

- Вот, - удовлетворённо заметил Корнеенко. – Сам признал. И что, если я буду знать, как звали папу Гитлера, я стану лучше рисовать или чувствовать цвет?

- Погоди, - сказал Сподин. – Давай выпьем сначала, а потом я тебе разъясню, - он повернулся к Голубкову всем своим рослыи и широким телом. – Ну, за тебя, Педро. Хоть по большому счёту и чухню ты написал, но пара-тройка неплохих работ, за которые не очень стыдно, у тебя имеется. За это и выпьем.

Художники быстро разобрали рюмки, чокнулись, опрокинули в рот спиртное и потянулись к закуске.

Дело происходило в квартире Петра Голубкова, в комнате, которую он использовал под мастерскую. Квартира была трёхкомнатной и досталась по наследству жене Голубкова Кате от её бабушки и дедушки, которые чуть ли не в один день отошли в мир иной два года назад. Одна комната в квартире служила Пете и Кате спальней, во второй обитал их шестилетний сын Юрка, а третья служила одновременно гостиной и мастерской.

Катя Голубкова относилась к увлечению мужа живописью с пониманием, считая про себя, что пусть лучше мужик мажет краской холсты, чем пьёт водку в гаражах или на рыбалке. И даже не была особо против сборищ на квартире господ художников, поскольку устраивал их Голубков редко, и никогда они не перерастали в безудержную пьянку. Подвыпившие творцы, опрокинув по несколько рюмок, предпочитали продолжить обсуждение вопросов искусства в какой-нибудь мастерской, чем нарываться на откровенное недовольство хозяйки. Но на эти несколько рюмок приходили неизменно – какой настоящий художник откажется от халявной выпивки и закуски?

После первой Сподин, как и обещал, объяснил Корнеенко разницу между просто талантом и талантом образованным.

Но мысль развить не успел, так как пришло время второй, после которой разговор перескочил на современное искусство. Все быстро и единодушно пришли к мнению, что так называемое современное искусство – полная чухня и немедленно выпили по третьей за искусство подлинное. То, которым занимаются все здесь присутствующие. Пусть и с разной степенью успеха, но всё-таки. После этого водка кончилась, и, пришедший в благостное расположение духа Сподин, предложил переместиться к нему в мастерскую. Все, кроме Голубкова,радостно согласились.

- Не могу, Гена, - вздохнул Голубков. – Рад бы, да не могу. Завтра работать.

- Вот в этом твоя беда, Педро, - сказал Сподин и сочувственно похлопал Голубкова по плечу. – Ты к живописи относишься как любитель. А нужно быть профессионалом.

- А кто семью кормить будет? – спросил Голубков. – Тебе легко говорить.

- Я бы тебе объяснил, но водка кончилась, - засмеялся Сподин. – А без водки мне не интересно. Душа требует добавки.

Голубков подумал, не достать ли из бара заначку в виде полной бутылки виски и ополовиненной - коньяка, но быстро отказался от этой мысли. Он хорошо знал, чем заканчивается подобная инициатива. Катя будет очень недовольна. К тому же завтра и впрямь на работу…

Уже на пороге, когда почти все гости покинули квартиру, Сподин обернулся и сказал:

- Один совет, пожалуй, я тебе дам. Даже без водки. Найди себе мастерскую. Какую угодно, хоть полную развалюху. И работай там. Сразу почувствуешь разницу.

Убирая со стола, Голубков размышлял над словами Сподина. Своя мастерская. Да, сколько ни говори себе, что писать картины можно и дома - было бы желание – а себя не обманешь. Нужна мастерская. Нужна. Как место, где только он, художник Пётр Голубков, будет полным хозяином, и даже любимая жена Катя и сын Юрка – всего лишь гостями. Кажется, у Стивена Кинга было рассуждение о том, что у писателя обязательно должна быть дверь, которую он может закрыть и остаться один на один со своим произведением. Так вот, Кинг говорит правду – такая дверь должна быть не только у всякого писателя, но и у всякого художника.

И дверь в гостиную не слишком подходит на эту роль.

Но как обрести таковую дверь вместе с тем, куда она будет вести – мастерской? Проще всего снять помещение за деньги. А если денег нет?Петр Голубков не был богатым человеком, и его семейный бюджет расписывался супругой Катей совместно с ним на месяцы вперёд. Плата за аренду мастерской из этого бюджета не выкраивалась никак. Разве что за счёт каких-нибудь иных статей расхода, но Голубков не мог себе представить, каких именно. Все статьи были предельно важными для семьи. Включая ежемесячный абонемент сына и жены на посещение бассейна и его, Голубкова, траты на краски, кисти, холсты и подрамники.

- Эх, много бы я дал за мастерскую – подумал вслух Голубков и принялся за уборку.

Это не заняло много времени. Жена Катя вместе с сыном Юркой ещё не вернулись от родителей Кати, куда ушли, чтобы не мешать творческому общению, и делать Голубкову было решительно нечего. Коротко поразмыслив, он решил прогуляться. Благо погода за окном была хорошей, и ясный октябрьский день только-только начал переходить в ранний вечер. Голубков обулся, надел плащ, шляпуи вышел из дома. Его путь пролегал в ближайший парк. По дороге Голубков зашёл в продуктовый магазин и купил две банки светлого пива. Он не был алкоголиком и знал, что пить пиво после водки – дурная привычка. Но посчитал, что сегодня можно.

Парк встретил Голубкова гостеприимно – предоставил пустую чистую скамейку возле пруда, увёл подальше мам и бабушек с их крикливыми детьми и внуками. Художник уселся на скамейку, открыл банку и совсем было собрался провести ближайшие полчаса наедине со своими мыслями, как сзади кашлянули. Голубков вздрогнул и обернулся. Он испугался, что за спиной стоит полицейский, который сейчас сделает ему замечание за распитие пива в неположенном месте, а то, пожалуй, ещё и оштрафует.

Однако это оказался не полицейский, а странного вида мужчина лет сорока. Черноволосый, среднего роста. На нём трепыхалась расстёгнутая старая ветровка поверх очень хорошего тёмно-синего, почти чёрного, костюма-тройки, который в свою очередь, как показалось Голубкову, был надет прямо на голое тело. Во всяком случае, роскошный галстук глубоких алых тонов был завязан безупречным виндзорским узлом непосредственно на тощей длинной шее незнакомца, точно под выдающимся кадыком. Мужчина, как показалось художнику, не брился, по меньшей мере, три дня. А скорее – четыре. И не мылся.

- Привет, - сказал незнакомец.

- Здравствуйте, - машинально ответил Голубков и посмотрел на его ноги. На ногах красовались новенькие кроссовки всемирно известной марки. Как раз такие Голубков с месяц назад присматривал себе, но не купил. Дорого.

- Можно?

Ответить Голубков не успел – мужчина ловко обогнул скамейку и уселся рядом, закинув ногу за ногу. Носков у него тоже не было.

- Скучно, - сообщил он.

Голубков молча пожал плечами, ему не хотелось заводить беседу с незнакомцем.

- Думаете, небось, вот пристал алкаш, начнёт сейчас раскручивать на пиво или водку? – усмехнулся тот. – Ошибаетесь. Нет, я пьющий, отрицать не стану, но пью - «а» - редко, «в» - только на свои и «с» - никогда в одиночку.

Его рука нырнула во внутренний карман ветровки и обратно вернулась с початой бутылкой сложной призматической формы.

- Мартель, - сообщил мужчина и вытащил стеклянную пробку. – Сто лет выдержки, семь тысяч долларов за половину литра. Хотите? – он протянул бутылку Голубкову.

Художник заколебался. Пить из горлышка французский коньяк столетней выдержки в парке на скамейке? Да полно, уж не смеётся ли над ним этот странный незнакомец, и коньяк ли в бутылке? Помнится, в юности они делали нечто похожее по цвету из медицинского спирта, растворимого кофе и сахара…

- Пейте смело, - ухмыльнулся мужчина. – Я не обманываю никогда. Это действительно французский коньяк, и ему сто лет. Только вот пивом его запивать не стоит. Пошло выйдет.

Голубков вздохнул и решительно выбросил открытую банку с пивом в рядом стоящую урну. После чего взял бутылку.

- Ваше здоровье.

Он сделал глоток и понял, что его не обманули. Это и впрямь был коньяк. Даже нет – КОНЬЯК. Напитка такого качества Голубков не пил ни разу в жизни.

И вряд ли когда-нибудь выпью, подумал он. Семь тысяч долларов за бутылку. Это ж сдуреть можно!

- Ну как? – поинтересовался незнакомец.

- Непередаваемое ощущение, - признался Голубков, сделал второй глоток и отдал бутылку. – Откуда он у вас?

- Купил, - пожал плечами мужчина, тоже глотнул из бутылки и поставил её на скамейку между ними, как бы показывая, что общение только начинается, и волшебный напиток может и должен этому весьма и весьма поспособствовать.

Однако не вышло.

В кармане Голубкова требовательно запел телефон. Пётр сразу догадался, что это звонит жена Катя, и его догадка немедленно подтвердилась.

- Ты где? – спросила Катя. – Домашний не отвечает.

- Гуляю в парке, - честно признался Голубков.

- Опять Сподин настроение испортил?

- Не без. Сказал, что моя новая работа - чухня.

- Зачем ты его приглашаешь? Какой-то мазохизм, честное слово.

- Он талантливый, - вздохнул Голубков. – И говорит иногда дельные вещи.

- Например?

- Например, что мне нужна мастерская.

- Глупости, ты прекрасно работаешь дома.

- Если бы я работал прекрасно, мои картины покупали бы.

- Всё ещё впереди.

- Надеюсь. Только с каждым годом надежд всё меньше.

- Голубков, прекрати ныть! – сказала жена Катя. – Я тебя люблю и с твоими картинами и без них. И наш сын тоже. Тебе этого мало?

Голубков хотел ответить честно, но промолчал. Не хотелось обижать жену.

- Ладно, - сказала Катя. – Мы тут с Юркой немного задержимся, будем часа через два. Не скучай.

- Постараюсь, - сказал Голубков.

- Люблюцелую, - сказала Катя и отключилась.

Голубков вздохнул, покосился на бутылку и спрятал телефон в карман.

- Так вы художник? – догадался незнакомец.

- Да, - сказал Голубков. И снова вздохнул.

И тут же громко ожил телефон в кармане незнакомца. Это была очень красивая, странная и завораживающая мелодия. Скрипки и трубы. А в середине – арфа. Голубков немного разбирался в музыке, но не смог даже близко определить ни композитора, ни жанр, ни эпоху.

- Что это? - спросил он.

- Мой телефон. Нигде нет покоя.

Мелодия повторилась, и Голубков подумал, что имей он такую на своем телефоне, она бы никогда ему не надоела. Так бы и слушал. Снова и снова.

- Я понимаю, - сказал он. - Что это за музыка? Рингтон?

- Классная, правда? Я бы ответил, но вы всё равно не поверите.

Он вытащил телефон и с недовольной гримасой поднёс его к уху.

- Ну?

По мере сообщения его лицо менялось. До звонка это было лицо весёлого общительного человека, находящегося под градусом и готового продолжить праздник души. Но уже через тридцать секунд после звонка Голубков увидел перед собой абсолютно трезвого, собранного мужчину. Он не поменял позу, так и сидел, - ветровка нараспашку, нога на ногу, левая рука заброшена на спинку скамейки, правая небрежно держит телефон возле уха. Но его черные растрёпанные волосы, после того, как он один раз провёл по ним пятернёй, уложились в строгую причёску и даже, как показалось Голубкову, стали чище. А густая щетина совершенно необъяснимым образом приобрела такой вид, что хоть сейчас снимай её обладателя на обложку модного глянца.

- Понял, - сказал незнакомец строгим голосом. – Ждите, скоро буду.

Он спрятал телефон и посмотрел на Голубкова. Только сейчас художник заметил, какого пронзительного синего цвета у него глаза.

- Извините, мне срочно надо идти, - он поднялся. – Приятно было пообщаться. Да, чуть не забыл. Возьмите.

Мужчина вытащил что-то из бокового кармана пиджака и вложил в руку Голубкова.

Голубков посмотрел.

Это был ключ. По форме – старинный, сантиметров двенадцать в длину, с красивой узорчатой головкой и сложной формы бородкой, а по виду – новый, блестящий.

Голубков взвесил ключ в руке. Тяжёлый.

- Это что?

- Ключ от вашей мастерской, - ответил незнакомец. –Расположенной по адресу улица Гоголя, дом 16. Пользуйтесь.

Он повернулся и пошёл.

- Подождите! - растерянно позвал Голубков. – Какая мастерская, о чём вы?

- Ваша мастерская! – крикнул мужчина, обернувшись на ходу. – Ни о чём не беспокойтесь, там за всё заплачено. И коньяк забирайте, у меня ещё есть.

- Но как же…

Незнакомец молча поднял руку с растопыренной пятернёй, как бы сигнализируя, что разговор окончен, и ускорил шаг. Потом свернул в боковую аллею и пропал из вида.

Дома Голубков первым делом залез в интернет и, сверяясь с этикеткой на бутылке, посмотрел, сколько стоит, оставленный ему коньяк. Оказалось, незнакомец не соврал – в призматической бутылке оставалось коньяка примерно на пять тысяч долларов. Это автоматически повышало шансы на то, что и насчёт мастерской ему не соврали.

Дело оставалось за малым – найти ту дверь, к которой подходит ключ и всё проверить. Какой адрес он назвал, Гоголя шестнадцать? Кажется, да. Нет, не кажется, точно. Между прочим, это максимум в получасе ходьбы от его дома. А если проехать три остановки на автобусе или трамвае, то и вовсерядом.

Он посмотрел на часы. До прихода жены и сына оставалось чуть больше часа, - Катя редко задерживалась дольше оговорённого времени.

Как раз успею смотаться туда и обратно, подумал Голубков, всё равно ведь покоя не будет, пока не проверю.

Улица Гоголя пролегала в старой части города, и большинство домов на ней были построены еще до революции. Тем не менее, сохранились неплохо, а многие даже были за последние несколько лет отреставрированы и смотрелись как новенькие. Но дом под номером шестнадцать отсутствовал. За грязноватым, местами облупленным, но всё равно симпатичным четырнадцатым (три этажа, пилястры по фасаду, конец девятнадцатого века), сразу шёл номер восемнадцать – панельная девятиэтажка советских времён совершенно без лица.

Голубков дважды прошёлся по улице туда и назад. Нашёл двенадцатый и двадцатый номер. Шестнадцатого не было. Из подъезда девятиэтажки вышла пожилая пара - он и она - и, не торопясь, направилась в его сторону.

- Здравствуйте, - обратился к ним Голубков. – Извините, пожалуйста, я ищу дом шестнадцать по улице Гоголя, но что-то не вижу. Сразу за четырнадцатым идёт восемнадцатый. Не подскажете, в чём здесь фокус?

Пара остановилась. Пожилая женщина объяснила Голубкову, что дом под номером шестнадцать находится за девятиэтажкой, в глубине двора, практически на берегу реки. Попасть к нему лучше всего с набережной, поднявшись по тропинке с остатками лестницы. Можно и со двора, но придётся лезть сквозь дыру в бетонном заборе, а это неприятно – там легко испачкаться и порвать одежду.

- Странно, - сказал Голубков. – А зачем забор и вообще все эти трудности? Он что, охраняется, дом этот?

- Когда-то охранялся, - сказал спутник пожилой женщины примерно её же возраста. – Там при советской власти какая-то партийная шишка жила. То ли первый секретарь райкома, то ли второй или третий обкома. Потом съехала по неизвестным причинам. Потом нашу девятиэтажку построили. Да так, что проезд и проход с улицы к шестнадцатому номеру почти совсем перекрыли. Раньше-то здесь, на месте девятиэтажки, сквер был… В общем, с тех пор о том, что есть такой дом, только мы, местные, и знаем. Да и то не все. А зачем он вам? Там давно никто не живёт, лет двадцать, а то и больше. Даже бомжи стороной его обходят. Заколдованное место, говорят.

- Заколдованное? – переспросил Голубков.

- Так они говорят. Хотя, что с них взять, все мозги давно пропили. Но всё равно удивительно это, чтобы бомж и побрезговал дармовой ничейной крышей над головой.

Голубков поблагодарил словоохотливую пару, попрощался и поспешно свернул за угол. Совершенно не хотелось отвечать на вопрос, зачем ему понадобился дом под номером шестнадцать. Тем более что после полученной информации он уже и сам не знал точного ответа.

«С другой стороны, чего ты ожидал? - говорил он сам себе, поднимаясь от набережной по тропинке (проникновение к дому через дыру в заборе его не прельстило), на которой и впрямь местами сохранились полуразрушенные ступеньки. – Обжитых хором задаром? Смешно. Мастерская в заброшенном доме – это как раз реально и то, что нужно. Хотя странно, что в наше падкое на любую мало-мальски ценную приватизацию время чуть ли не в самом центре города сохранился такой дом. Если там ещё есть вода и электричество…»

Голубков легко преодолел последний десяток метров подъёма, на котором бетонные ступени сохранились почти полностью, остановился и огляделся. Красиво. В реке отражалось вечернее синее небо и, словно подожжённые лучами заходящего солнца, облака. За рекой раскинулся, насколько хватало глаз, бесконечный русский простор – город оседлал крутой правый берег, на низком левом не строили по причине частых весенних паводков.

Художественная мастерская, да ещё и с таким природным видом? Сподин желчью изойдёт от зависти. И не только он.

Голубков прошёл по некогда тщательно вымощенной дорожке сквозь калиточный проём в металлической ограде (сама калитка валялась рядом в траве, давно сорванная с петель) и увидел за деревьями двухэтажный дом. Голубков не слишком хорошо разбирался в архитектурных стилях, но понял, что построен он после революции, но до Великой Отечественной войны. Никаких колонн, пилястров и прочих фронтонов и украшений. Ровные линии и прямые углы. Ленточное сплошное окно на втором этаже, в котором, как и в реке внизу, пылали закатные облака. Балкон, плавной изящной дугой огибающий угол стены. Круглое окно-иллюминатор возле входной двери. Бетонный козырёк над ней на двух тонких круглых столбах-опорах. Плоская крыша. Крыльцо из трёх ступенек. Всё. Строго, функционально и вместе с тем легко, естественно и красиво. Казалось, дом не построили, он сам здесь волшебным образом вырос одновременно с окружающими его старыми клёнами, каштанами и липами.

Конструктивизм, вспомнил Голубков название стиля. Или функционализм? Ладно, неважно, потом разберёмся.

Он поднялся на крыльцо. Ключ охотно, без малейшего труда, повернулся в замке. Голубков толкнул дверь и вошёл.

Максимум, что позволял Голубков своему воображению в мечтахо будущей мастерской – это две комнаты в каком-нибудь полуподвале. Большая, в которой, собственно, и предполагалось работать, - метров двадцать квадратных. Если очень повезёт – двадцать пять. И маленькая, под кухоньку. Что за мастерская без кухоньки! Туалет, понятно. Нет-нет, какой душ? Не надо. Кран с раковиной – руки помыть. И воды достаточно холодной. Нужна будет горячая – нагрею на газе.

Так или примерно так обращался Голубков иногда… к кому? Богу? Да, наверное, к нему. Хотя, спроси кто-нибудь, верит он в Бога или нет, художник затруднился бы с ответом. Во что-то высшее, надмирное, он, определённо, верил. Или думал, что верит. Был ли это Бог, тем более Бог христианский? Голубков не знал. Да и откуда? Он и Евангелие-то ни разу в своей жизни не читал, не говоря уж о Ветхом Завете.

И вот – мастерская. В реальности, которая далеко превзошла мечты. Два этажа, пять комнат (две на первом этаже и три на втором), кухня, два туалета, ванная и душ, балкон, терраса, подвал и плоская крыша, на которой летом можно загорать, пить пиво или работать – по желанию. Да, нет мебели и холодильника. Но есть электричество, вода и газ. Крепкий дощатый пол, ещё вполне годные деревянные оконные рамы. И стены. Ровно оштукатуренные, гармонично выкрашенные в приятные глазу цвета. Первый этаж - теплые, охристые. Второй – холодные, салатно-зеленоватые. И ничего, что краска кое-где облупилась. Это же мастерская, а не дом для жизни. Хотя странно, что здесь не живут. Особняк в центре города со всеми удобствами и… никого? Голубков вспомнил сегодняшнюю встречу, задумчиво подбросил на ладони ключ. Дом наверняка принадлежит этому странному типу. Но кто он? Эксцентричный миллионер? Три дня пил-гулял. Затем повстречал художника и, под влиянием винных паров и общей расслабленности организма сделал широкий жест. Бывает.

«Ага, - сказал кто-то в голове Голубкова его же голосом. – Бывает, как же. Ну-ка, поведай хоть одну подобную историю. Не можешь? То-то. Зато я могу рассказать другую. Про бесплатный сыр и мышеловку. Хочешь?»

Но Голубков не стал слушать. Да и кто бы стал на его месте?

«И потом, кто знает? Может, уже завтра миллионер протрезвеет, явится сюда и заберёт ключ обратно. Или послезавтра. Или через месяц-два. Но пока этого не случилось, надо пользоваться. Дают – бери. Ну а бьют – беги. Вот и возьмём, а там посмотрим. В конце концов, никаких законов я не нарушаю и никому плохо не делаю».

Так думал художник, торопясь домой, чтобы рассказать жене о том, что с ним случилось. Голубков очень любил жену, и всегда всё ей рассказывал. Ну, почти всё.

Мастерская Кате понравилась, хотя она очень удивилась, что к ней нельзя подъехать на машине с улицы.

- Странно это, - сказала она. – Не находишь? Глухой бетонный забор и никаких ворот. Как-будто кто-то хотел спрятать дом. Зачем? А если «скорой» нужно или пожарным?

- В заборе есть дырка, - сказал Голубков зачем-то. – Санитары с врачом и носилками вполне пролезут. Да и пожарники с шлангом тоже.

- Смешно, - сказала жена.

- Не всё ли равно? – сказал Голубков. – Мне тоже странно, но разбираться в этом не хочется. Забор и забор. Значит, кому-то так было надо. Главное, пройти можно. А вызывать «скорую» или пожарных я не собираюсь.

- Нелюбопытные вы, мужики, - вздохнула Катя. – Получили, что хотели, и дальше уже вам не интересно.

- Не знаю как тебе, - заметил Голубков, - а мне кажется, что излишнее любопытство в данном случае может быть наказуемо.

Лоб Кати между красивых бровей прорезала тревожная морщинка, и художник быстро добавил:

- У меня ж никаких бумаг нет на владение этими помещениями. Только ключ и слова какого-то незнакомца, который предположительно является владельцем. А ну как спросят?

- Кто?

- Ну… не знаю. Участковый, например.

- С какой стати? Не устраивай здесь оргий, и никто ни о чём не спросит. Ты же не будешь устраивать оргий, правда? А то знаю я эти мастерские.

- Катя!!

- То-то же. А занавесочки на окна я сама повешу. Неуютно без занавесочек. И посуду старую из кладовки надо сюда привезти. Чашки там, тарелки и прочее. Чаю попить и то не из чего. Что до участкового, то не его это дело. Если припрётся, скажешь, товарищ пустил поработать.

- А если имя товарища спросит?

- А ты не обязан ему имена-фамилии называть. Хозяин дома скажешь. Хотите знать имя владельца? Обращайтесь в соответствующие инстанции.

«И впрямь, - подумал Голубков. – Что я, в самом деле, беспокоюсь о ерунде? Дали возможность – пользуйся».

За два последующих дня, как раз до выходных, Голубков перевез в мастерскую всё необходимое для работы. И утром в субботу начал. Идея новой картины пришла ему накануне вечером здесь же, в мастерской. Она была настолько завораживающей, что Голубков удивился сам себе – обычно его художественные притязания не шли дальше пейзажей, натюрмортов и портретов, исполненных в манере, которую с известной степенью условности можно было назвать реалистичной. Теперь же в голове Голубкова возник и заиграл красками весьма необычный образ – парящий в небе высоко над морем панцирь черепахи. Верхний и нижний, спинной и брюшной, карапакс и пластрон. Маленькое солнце, словно невиданная сияющая жемчужина, застряло там, где должно было заполнять пустоту тело черепахи, а сверху, на карапаксе, громоздились руины замка. Полуобвалившиеся крепостные стены, пустые темные проёмы окон, из пролома в островерхой крыше донжона вылетает к зениту редкая стая ворон. Именно эта стая давала зрителю осознать масштаб и понять, что замок настоящий, в натуральную величину, а вот черепах таких размеров в нашем мире не водится.

На картину у Голубкова ушли все выходные. Только ночевать ездил домой, чтобы жена лишний раз не волновалась, - Катя и так была недовольна тем, что он запретил её появляться в мастерской до окончания работы. Уже вечером в воскресенье Голубков сделал последний мазок, отложил кисть, позвонил жене и сказал:

- Приезжай, я закончил.

Катя примчалась через полчаса. За это время Голубков успел помыть кисти, переодеться и заварить чай.

- Показывай! – потребовала Катя с порога.

Она долго стояла перед картиной, обхватив себя руками и не произнося ни слова. Голубков стоял рядом и тоже молчал. Он знал, что написал стоящую вещь, и теперь с волнением ждал оценки жены. Ему всегда было важно её мнение.

- Голубков, - сказала она. – Ты велик. Не ожидала.

- Честно?

- Честно.

Она повернулась к мужу, обняла его за шею и поцеловала таким поцелуем, после которого супругам не оставалось ничего другого, как перебраться на диван и продолжить начатое.

- Ух ты, - сказала Катя, когда они закончили. – Прямо как восемь лет назад. Помнишь?

Голубков помнил. Тогда, восемь лет назад, они, ещё не женатые и бесквартирные, искали любую возможность уединиться хотя бы на час-другой. И мастерские знакомых художников, бывало, предоставляли им такую возможность.

Картину Голубков назвал «Забвение», сфотографировал и выложил на свою страничку известного сетевого ресурса, где выставлялись многие художники – как профессионалы, так и любители. Вещь заметили. Коллеги сразу же обратили внимание, насколько не похожа эта работа Педро на то, что он делал раньше. Посыпались критические замечания и сдержанные похвалы. Первых, как водится, было не в пример больше, но Голубков уже особенно и не следил за интернет-обсуждением, потому что был занят – писал следующую картину.

Она называлась «Ночной дождь», и на ней была изображена площадь незнакомого старинного города. Фонари и витрины кафе туманными световыми пятнами пробиваются сквозь завесу дождя, неверно отражаются и дрожат в мокрой брусчатке. На середине площади – крытая бричка, запряжённая животным, похожим на лошадь. Приглядевшись, замечаешь, что у этой лошади две головы и маленькие рудиментарные крылья за спиной. На переднем плане – молодая женщина в плаще и под зонтом. Обернувшись на три четверти, она смотрит на зрителя, и свет от ближайшего фонаря отражается в чёрных зрачках её глаз. Всех трёх.

За «Ночным дождём» последовали «Отмель», «Портрет существа», «Две дороги» и ещё несколько. Все были написаны в энергичной манере, совершенно не похожей на ту, которая была присуща Голубкову раньше. Что ни мазок, то словно вдох или выдох. Что ни цвет, то глубина и вкус. Что ни сюжет, то удивительное и свежее ощущение новизны.

Так прошёл остаток осени и часть зимы. Сразу после Нового года Голубкову через интернет поступило предложение от солидного голландского коллекционера о продаже картины «Забвение». Коллекционер предлагал невероятную по меркам Голубкова сумму в пять тысяч евро. Однако Катя, маркетолог по профессии, провела короткое, но интенсивное исследование рынка и заявила: «Десять. И ни центом меньше».

Голландец заплатил. И буквально через неделю купил «Две дороги». Уже за двенадцать.

Голубков написал на работе заявление об уходе, докупил красок, холстов, кистей и нырнул в творчество, как изголодавшийся по теплу горожанин в летние воды южного моря. Писал он в бешеном темпе, создавая картину за три-четыре дня, но слава его росла ещё быстрее. А вместе со славой рос и счёт в банке. Голубков даже персональной выставки не мог организовать – все работы уходили из мастерской сразу же и в основном за границу. Жена Катя тоже уволилась с работы и стала личным агентом мужа по продажам его работ. У нее оказался самый настоящий талант к этому непростому делу. Пришлось, конечно, всерьёз подтянуть английский и вникнуть в массу специфических вещей, но она справилась.

Жизнь не просто налаживалась. Она, можно сказать, расцвела для Голубковых во всей своей красе. Исчезла даже тень материальной нужды. Семья Голубковых отремонтировала квартиру, приобрела две дорогие новые иномарки (каждому по машине), съездила в долгое и шикарное зарубежное турне, в котором Голубков не только отдыхал, но дал несколько значимых интервью в качестве восходящей мировой звезды и познакомился с нужными и важными галеристами и художественными критиками.Не прошло и года со дня встречи с таинственным незнакомцем, как Голубковы купили землю в Крыму, дабы осуществить еще одну мечту – собственный дом на берегу моря. Будущее казалось исключительно прекрасным и безоблачным.

Следует отдать Голубкову должное: успех не вскружил ему голову и не отдалил от коллег-художников. Как и прежде, время от времени Голубков собирал собратьев по живописному цеху на просмотр очередной законченной работы с последующей выпивкой и закуской. Только теперь работ, как правило, было несколько – тех, что Голубков пока не успел отправить клиентам. Так что получалось нечто вроде небольшой выставки. Да и угостить коллег Голубков мог теперь гораздо шире, не скупясь. Что и делал. Надо ли говорить, что художники не отказывались от этих встреч? Даже Сподин. Даром, что не уставал критиковать полотна Голубкова. Правда теперь его претензии изменились.

- Это не чухня, старик, - вещал он после нескольких рюмок. – Ты вырос, следует признать. Но не в нужную сторону.

- Это как? – Голубков делал вид, что удивлён. – Поясни.

- Раньше у тебя были большие проблемы с техникой, - охотно пояснял Сподин. – Не знаю, как тебе удалось за столь короткое время её подтянуть, но удалось. Техника блестящая, факт. Внушает. Но не более того.

- То есть?

- То есть, искусство живописи – это не только техника. Это глубина и оригинальность образов, в первую очередь. Возьми Пиросмани…

Тут обычно в разговор включались другие, и начинался извечный художнический спор-трёп об искусстве и месте того или иного творца в нём. Включая присутствующих.

- Взять меня! – зажав в одной лапе рюмку с крепким, а в другой кусок хлеба с ветчиной, басил Сподин. – Не гений, да. Но я честен! Как в своих работах, так и сам с собой. Вот что главное в искусстве – честность!

- Одной честностью, Генаша, семью не накормишь, - возражал Корнеенко. – Тебе хорошо, дочь выросла, зять успешно мебелью торгует, сам в заказах весь. А у меня два сына-оболтуса всё никак найти себя не могут и заказов за прошлый год – ровно три с половиной, из которых за полтора вообще не заплатили. И что делать?

- Так писать надо лучше, Корень, - ухмылялся Сподин. – Лучше надо писать!

- Так лучше или честнее?

Спор вспыхивал с новой силой.

Голубков, по своему обыкновению, больше слушал, чем говорил. Тем более что в теории искусства был не силён. Да и вообще не очень любил спорить. К тому же он чувствовал себя хозяином положения, и этого ему вполне хватало. Честность, образность, техника, везение, талант… Его картины продавались. Продавались, чёрт возьми! По всему миру и за очень хорошие деньги. К тому же, ему нравилось создавать на холсте при помощи кисти, красок и собственного воображения все эти новые миры. Что ещё надо для счастья, спрашивается? Нет, иногда он задумывался над тем, с чего вдруг на него свалилась такая везуха во всех смыслах и вспоминал с некоторой тревогой встречу с эксцентричным незнакомцем. Но месяц шёл за месяцем и постепенно Голубков уверил себя в том, что просто так сошлись звёзды, и нужно не ломать голову, комплексовать и рефлексировать, а пользоваться подарком судьбы на всю катушку. В конце концов, он всегда знал, что талантлив! И вот, наконец, этот талант проявился в полной мере. Достаточно было обрести мастерскую. Так что всё справедливо, можно спать и видеть хорошие сны.

Правда, со снами последнее время дело обстояло не слишком благополучно. Тревожные они стали какие-то. И даже пугающие. То являлись во сне покойники с помутневшими глазами, ухмылялись гнилозубо, шаркали ногами, бормотали непонятное.

То бродил Голубков по затхлым сырым и тёмным подземельям, из которых не было выхода, а слышался только отовсюду странный хихикающий шёпот да шорох осыпающейся земли.

Или он ехал сквозь мрачную плоскую бесконечную ноябрьскую степь в насквозь продуваемых ледяными ветрами и пробиваемых дождями вагонах. Над степью низко пласталось тёмно-серое небо без единого радостного просвета. В вагонах негде было прилечь, они до последнего квадратного дециметра были набиты невесёлыми, часто пьяными и больными, людьми, которые приставали к Голубкову с бессмысленными и тоскливыми разговорами.

А иногда, что бывало всего хуже, Голубков убегал от какой-то страшной и неотвратимой опасности по абсолютно пустому вымершему городу. Убегал на ватных ногах, сквозь воздух, похожий на вязкий кисель, а опасность всё приближалась и приближалась и вот-вот должна была выскочить, стремительно выползти, вылететь, появиться сзади из-за ближайшего угла, и тогда уже – Голубков знал это совершенно точно – рухнет последняя надежда на спасение и останется только умереть от разрыва сердца, потому что не может живое человеческое сердце выдержать такой леденящий ужас.

Голубков просыпался, вставал, шлёпал на кухню. Пил воду, садился, закуривал.

Он бросил курить шесть лет назад, когда родился сын Юрка, но с недавних пор опять закурил. Жена не одобряла, но Голубков утверждал, что никотин помогает ему сосредоточиться – это, во-первых, а во-вторых, мол, ничего страшного не происходит. Подумаешь, закурил. Люди вообще часто курят. Не запил же.

Иногда это помогало, и неприятные сны уходили. Но чаще нет, и тогда Голубков просыпался утром в отвратительном настроении, был всем недоволен, рычал на жену и сына, отправлялся работать в мастерскую и только там, за мольбертом, понемногу приходил в себя и, в конце концов, хватался за мобильник, звонил Кате и просил в трубку прощения. Жена и сын, конечно, прощали, хотя Катя уже намекала несколько раз, что Голубкову следует поменьше работать и даже, возможно, показаться врачу. Творчество вообще и живопись в частности отнимает у человека массупсихической энергии и, если её не восполнять отдыхом, то дело может кончиться плохо.

- Вспомни того же Ван Гога, - говорила она. – Гений! И как плохо кончил. Оно тебе надо?

- Это потому, что Ван Гогу не платили, - возражал Голубков. – Вот Микеланджело гений почище Ван Гога и энергии тратил не меньше. Но ему платили. И каков результат? Прожил чуть не до девяноста!

- Здоровье не купишь ни за какие деньги, - возражала Катя.

- Я здоров. Подумаешь, сны. Не галлюцинации же.

- Типун тебе на язык! – восклицала Катя. – Этого нам ещё не хватало.

Как-то раз на очередное сборище в мастерской Голубкова по поводу законченной серии из пяти картин для богатого заказчика (на этот раз не заграничного, а какого-то успешного торговца углеводородами из России), Сподин притащил попа. Самого настоящего, православного. В рясе, с бородой, длинными волосами и золочёным крестом на груди. Статью батюшка не уступал могучему Сподину. И даже несколько превосходил его ширью плеч и звучностью баса. По годам – около сорока. Общительный, не гнушающийся выпивки, закуски и разговора на любые темы. Звали его отец Александр.

- Саша? – уточнил кто-то нахальный из художественной братии.

- Нет, - покачал головой поп. – Саша – это если бы я в мирском платье пришёл. А на мне, как видите, ряса. Она – всё равно что форма на военном человеке. Поэтому – отец Александр. Если вы, конечно, не против.

- А я некрещёный, - зачем-то сообщил нахальный.

- Это поправимо, - пробасил батюшка. – Храм Казанской иконы Божьей матери знаете?

- Дореволюционный, что ли? В Красносабельном переулке который?

- Он самый. Приходите, решим вашу проблему. Это не больно.

И лихо опрокинул рюмку за здоровье и успехи хозяина мастерской.

- Зачем ты его привёл? – шепнул Голубков Сподину, когда батюшка отошёл в другую комнату, дабы осмотреть работы.

- Ну… - Геннадий неожиданно замялся, что было на него совсем не похоже. – Он сам попросил.

Голубков бросил на коллегу изумлённый взгляд.

- Так это же мой брат, - пояснил Сподин. – Двоюродный.

- У тебя брат - священник?

- Как видишь. А что, ты против? Зря, он хороший. Или тебе выпивки жалко?

- Сейчас обижусь, - пообещал Голубков.

- Шучу, - ухмыльнулся Сподин, который быстро вернулся в свою обычную бесцеремонность. – Не дрейфь, Педро, исповедоваться тебя никто не заставит. Просто брату-батюшке интересно твоя, твои… как бы это помягче… твоё творчество, хе-хе. Мы ведь с ним вместе в художке учились одно время, так что он шарит в живописи не хуже нас с тобой. Точнее, не хуже меня, тебе-то ещё расти и расти.

- Что, действительно интересно? – не поверил Голубков. Последнюю фразу он решил пропустить мимо ушей.

- Ага. Прямо так и сказал. Познакомь-ка ты меня, брат, с художником Петром Голубковым, если тебе не трудно. Хочу, говорит, посмотреть на его работы в оригинале.

Голубков не убирал недоверчивого взгляда со Сподина.

- Вот те крест! – Сподин чуть было не перекрестился бутылкой коньяка, но вовремя заметил и переложил её в левую руку.

Ладно, - сказал Голубков. Забрал у Сподина бутылку, разлил. – Хотя это странно. Где я и где церковь?

- А вы крещены, Пётр? – осведомились сзади.

Голубков обернулся. Отец Александр стоял за его плечом и смотрел внимательно, серьёзно.

Надо же, как незаметно подкрался, подумал Голубков. Секунду назад его не было и - на тебе, уже здесь.

- Крещён, - ответил он. – Мама с папой крестили в детстве.

- Тогда всё в порядке, - улыбнулся батюшка. – Вы уже в церкви.

- Я не это имел в виду, - сказал Голубков. Он осознал, что по-прежнему держит в руке бутылку и спросил:

- Вам налить?

- Всенепременно, - пробасил батюшка.

Голубков налил, поставил бутылку.

- Ну, за христианское взаимопонимание, - отец Александр поднял рюмку, подмигнул, чокнулся с присутствующими и выпил. Сподин, Голубков и остальные не отстали.

- Я догадываюсь, что вы имели в виду, - промолвил отец Александр после того, как закусил хлебом с сыром. – К превеликому сожалению, абсолютное большинство тех, кто называет себя православными христианами здесь, в России, не имеют ни малейшего понятия, чем, собственно, является церковь, и какой цели она служит.

- И чем же она является? – спросил Голубков.

- Церковь – это тело Христово, - сообщил батюшка. – Которое составляют все христиане. Как ныне живущие, так и те, кто уже находится в мире ином. А главная и, по сути, единственная цель церкви – спасение оных христиан, приготовление их к жизни вечной. Каковое спасение в свою очередь производится посредством излияния благодати Божьей, очищающей христианина от всякого греха.

- К вечной жизни - это к раю, что ли? – спросил Голубков, выхватив знакомые и понятные слова.

- Нет, - покачал головой отец Александр. – Рай – это одно, вечная жизнь – другое. К той вечной жизни, которая наступит после Второго пришествия Христа и Страшного Суда. Будет сотворен новый мир, вместо этого, погибшего во грехе. И в этом новом мире уже вечно будут жить те, кто спасётся. С помощью веры в Христа и церкви, понятное дело. «Чаю воскресения мертвых и жизни будущаго века», - процитировал он. – Помните, откуда это?

Художники молчали.

- Кажется… Символ веры? – неуверенно подал голос Еремей Корнеенко.

- Слава тебе, Господи! – отец Александр широко перекрестился. – Не всё ещё потеряно. Правильно, Символ веры. Молитвы, которую любой христианин наизусть знать должен. Если он, конечно, христианин, а не только им зовётся, когда удобно.

- Во батюшка жжёт, - послышался чей-то восторженный шёпот.

Отец Александр усмехнулся в бороду.

Голубков разлил.

- А без церкви никак? – спросил он. – Спастись я имею в виду.

- Никак, - ответил батюшка. – Вне церкви нет спасения.

И так он это веско и твёрдо произнёс, что ни Голубков, ни кто другой из присутствующих спорить с ним на данную тему не решился.

Разговор переключился на привычные темы, а там и отец Александр засобирался домой.

- Что-то вы рано, - сказал Голубков. – И не поговорили толком, и коньяка ещё хватает.

- Коньяк хорош в меру, - ответил батюшка. – Как, впрочем, и всё остальное. Исключая веру Христову, понятно. Её всегда недостаточно. Что ж до поговорить, то это просто. Я каждый день в храме. Лучше с утра приходить, когда служба. На литургии когда были в последний раз?

Голубков с трудом соотнес эти два слова – «литургия» и «служба» и понял, что означают они одно и то же.

- Э…

- Ладно, можете не отвечать, - отец Александр успокоительно коснулся плеча Голубкова. – Приходите в любое время. Или звоните. Номер телефона у Гены есть, - он кивнул Сподину. – Поговорим. О живописи, о Боге, или о чём захотите. Желаю здравствовать.

Прошло три месяца. Наступила зима. Изредка Голубков вспоминал отца Александра и думал, что хорошо бы, действительно, встретиться и поговорить – ему нравились неординарные люди, а батюшка, как он чувствовал, таковым, несомненно, являлся. Но за всякой каждодневной суетой и делами откладывал визит, а потом и вовсе забыл об этом.

За три недели до Нового года заболел сын Юрка.

Началось, вроде бы, с банальной простуды, но уже очень скоро стало понятно, что это не простуда. Отправились по врачам. Сначала по обычным, хоть и платным. Потом по рекомендованным и очень дорогим. Затем, когда это не помогло, поехали в Москву к светилам всероссийского и мирового класса. Уже за совсем бешеные деньги.

Осмотры, беседы, обследования, анализы. Анализы, обследования, беседы, осмотры. Куча анкет. Деньги, деньги, деньги. Утекающие со скоростью бурного весеннего паводка. И никакого толка. Голубков слетал домой, быстро и дёшево продал обе машины, вернулся к семье. У Юрки пропал аппетит. Температура абсолютно непредсказуемо скакала от обычных 36,6 до 40 градусов и тут же, безо всяких лекарств, падала до 35.Затем поднималась до нормальной, а через день-два снова принималась за своё. Юрка терял вес и силы. Он не понимал, что с ним и почему взрослые не могут помочь. А они не могли. Просто потому, что диагноз так и оставался неясным.

- Доктор, - устало просила жена Катя очередного титулованного и дорогого эскулапа (Голубков обычно сидел рядом). – Мы готовы к любому диагнозу. Главное – знать, с чем нужно бороться. И можно ли бороться вообще.

Эскулап произносил кучу обнадёживающих слов и назначал очередные анализы. Которые в очередной раз оказывались бесполезными.

Уже начинала сказываться нехватка в деньгах. Стремительно приближался Новый год, Юрке становилось только хуже, и надо было что-то срочно делать. Во время последней консультации пожилой терапевт обычной районной поликлиники Василий Андреевич, к которому Голубковы пришли по наводке друзей уже от полного отчаяния, сказал:

- Езжайте в Израиль. Если там не помогут, нигде не помогут. У них лучшее диагностическое оборудование в мире и врачи отличные. Паспорта, деньги есть?

- Есть, - сказала Катя.

- Найдём, - сказал Голубков.

- Вот и езжайте. Чем раньше, тем лучше. Могу дать адрес хорошей клиники, если хотите.

- Хотим, - сказала Катя.

- Так это всё-таки рак? – спросил Голубков тихо. – Я слышал в Израиле лучшая в мире онкология.

- Я не знаю, что с вашим сыном, - сказал врач. – И здесь тоже никто не знает. Так бывает, сами видите. Но если ничего не делать, последствия могут быть самыми печальными. Буду честен, вы и так натерпелись, вижу. Нужно что-то вроде чуда. Но само по себе оно не произойдёт. Даже смена обстановки может помочь, а уж обращение в одну из лучших клиник мира – тем более. Там честно работают, если дело безнадёжно, так и скажут, зря деньги тянуть не станут. Главврач – мой однокурсник, я отвечаю за свои слова.

У Голубкова мелькнула неприятная мысль о том, что Василий Андреевич вполне может быть в доле с упомянутым однокурсником, но он тут же её отогнал. Даже, если и так, не его дело. Его дело – спасти сына. Любым способом.

- Хорошо, - сказал он. – Мы поедем. Сколько это будет стоить?

Когда всё подсчитали, выяснилось, что денег Голубковым не хватает. Продать квартиру и землю в Крыму? Быстро не получится. Быстро - только если совсем дёшево и тогда какой смысл? Кинулись в банки за кредитом, но тут выяснилось, что ни у самого Голубкова, ни у Кати нет кредитной истории. Вообще. Как-то умудрились жить всю жизнь без кредитов. А без кредитной истории банки не хотели давать деньги. Особенно такую большую сумму. Плюс сказывалось отсутствие у супругов Голубковых работы с регулярным заработком. Художник с мировым именем, говорите? Ну да, ну да. Это прекрасно, но хотелось бы справку по форме 2НДФЛ. И вообще, скоро Новый год, и мы уже в любом случае не успеем принять решение. Приходите после праздников. Извините, ничем не можем помочь.

Родители, друзья, родственники и знакомые. С их помощью удалось что-то наскрести, но этого было явно недостаточно. Благотворительные фонды? Сбор денег через социальные сети? И то, и другое требовало организации и времени. К тому же ни Голубков, ни Катя не были не только известными блогерами, но даже просто блогерами.

И ни одной картины на продажу.

Всё, что было, давно продано, а новые даже не начаты – Голубков три недели не работал, был рядом с семьёй. Да он и не мог работать – болезнь сына выбила его из колеи одним безжалостным ударом.

Разумеется, как агент своего мужа, Катя сделала все звонки, которые только могла сделать. Безрезультатно. Платить аванс под будущие полотна не хотел никто – мировая слава Голубкова была всё-таки скороспелой и неустоявшейся. А те, кто теоретически мог бы дать аванс под конкретный заказ, были вне доступа – рождественские каникулы, святое дело.

Слякотным утром 30 декабря Голубков шел мимо Красносабельного переулка. Настроение было далёким от праздничного. Мысль о том, что его единственный сын, маленький Юрка, умирает, а он, отец, ничего не может сделать, приводила его в чёрное душное отчаянье. Хотелось кричать и выть. И он бы кричал и выл в голос прямо здесь, на улице, если бы оставалась хоть тень надежды, что это поможет.

Где-то ударил колокол. Раз, другой, третий. Густой прозрачный звон поплыл по улице. Голубков замедлился, повернул голову и увидел золотой купол церкви с крестом. Храм Казанской иконы Божьей матери, вспомнил он. Здесь служит отец Александр.

Через три минуты он входил на территорию храма через калитку в церковной ограде. Тут же поймал на себе недовольный взгляд какой-то старушки в длинном пальто и сером пуховом платке. Голубков не понял, чем он ей не угодил, пожал плечами и направился ко входу в храм. Однако, сделав два шага, вернулся и неожиданно для самого себя обратился к старушке:

- Здравствуйте, простите, вы не подскажете, где мне найти отца Александра?

- В храме должен быть еще, служба только закончилась, - старушка смягчила взгляд. – Там спросите. Только не забудьте перекреститься, когда входить будете, - она секунду подумала и добавила. – Если крещены, конечно. Если нет, можно и так.

- Крещён, - ответил Голубков. – Спасибо вам.

Неловко перекрестившись (рука словно отяжелела и повиновалась с трудом), он вошёл в открытые двери храма. И сразу увидел отца Александра. Одетый в зимнюю куртку поверх рясы, он разговаривал в центральном проходе с каким-то прихожанином лет пятидесяти на вид. Улыбнулся, подал руку. Прихожанин взял руку отца Александра, наклонился, поцеловал.

Однако, подумал Голубков.

Отец Александр сделал несколько шагов к выходу и увидел Голубкова. Улыбнулся.

- Здравствуйте, - сказал, подходя. – Меня ищете или просто зашли?

- Вас, - признался Голубков.

- Пойдёмте, - сказал отец Александр.

Они вышли из храма, пересекли двор, по скрипучей деревянной лестнице поднялись на второй этаж двухэтажного здания. Отец Александр отпер ключом дверь, и они оказались в помещении, напоминающем класс. Столы со стульями, доска на стене. На доске нарисован человеческий глаз. Так, как его изображают на некоторых старинных иконах – чуть утрировано, без явно выраженного слезничка и более овальной, нежели круглой радужкой. Полки. На полках – доски с фрагментами икон. Части природного ландшафта и архитектуры; руки; ноги, одежда в складках, лики без нимбов. Пахло вымытыми дощатыми полами и побелкой.

- Это наш класс иконописи, - пояснил батюшка. – Чаю хотите?

Голубков не отказался. И уже через десять минут взахлёб рассказывал отцу Александру о бедах, которые свалились на него и на его семью. Батюшка слушал внимательно, не перебивал. Только время от времени подносил к губам чашку, делал маленький глоток, ставил чашку на стол. Наконец, Голубков выдохся. Он рассказал всё.

- Понятно, - вздохнул отец Александр. – Вы в отчаянии, не знаете, что вам делать и решили, что я для вас – последняя надежда. Как лицо, так сказать, приближённое к Богу. Так?

- Ну… наверное… что-то в этом роде, не знаю, - пробормотал Голубков.

- Да вы не тушуйтесь, - сказал отец Александр. – Не вы первый, не вы последний, - он потёр пальцами лоб в раздумье. – Так. Вот, что мы сделаем. Сын ваш крещён?

- Да. Два года назад крестили. Не в этом храме, другом…

- Неважно, - сказал отец Александр. – Главное, крещён. Уже легче. Евангелие дома есть?

- Зачем? – испугался Голубков.

- Ясно.

Отец Александр поднялся, вышел в соседнюю комнату и вскоре вернулся с небольшой книгой в руках. Протянул Голубкову:

- Возьмите.

Голубков взял. Красноватая неброская обложка, золотистый орнамент по углам. «Святое Евангелие» - выведено посередине шрифтом, стилизованным под древнерусский.

- Вернётесь домой, откройте и начинайте читать, - сказал отец Александр. – Прямо с первой страницы. Читайте, сколько сможете. Чем больше прочтете, тем лучше. А завтра к семи утра приходите на литургию, исповедь и причастие. Только натощак. Это важно.

- Так завтра же… - Голубков хотел сказать, что завтра 31 декабря, но вовремя замолчал. Какая разница, в конце концов?

Чтение Евангелия (Голубков читал его первый раз в жизни), утренняя служба в храме на следующий день, исповедь (трудно, стыдно, люди кругом, язык немеет, и мысли бегают, спасибо отцу Александру – направлял, помогал наводящими вопросами) с последующим причастием и проповедью в самом конце настроили Голубкова на удивительный, ранее никогда им не испытанный лад. Он не то чтобы уверовал всем сердцем в Христа – нет, об этом Голубков почти не задумывался. Но впервые за всю жизнь ему показалось, что и впрямь существует на свете необъятная теплая добрая и абсолютная сила, способная решить все вопросы. В том числе и те, которые раньше Голубков считал нерешаемыми. Ощущение от присутствия этой силы было похоже на краткий отблеск солнечного луча, пробившегося сквозь низкую сплошную ноябрьскую пелену туч – пелену, к существованию которой ты привык настолько, что кажется – иначе и быть не может. Но луч пробивается, и мир тут же становится другим – цветным, радостным и сияющим. Пусть всего на несколько секунд, тучи быстро затягивают яркую проталину в небе, но душа хранит и эту золотую кисею света, и этот тихий восторг, на краткий миг посетивший её.

- Икона, - сказал отец Александр. – Напишите нам икону святителя Пантелеймона. Приходу давно такая нужна. Авторский список.

Разговор происходил после службы, там же, что и вчера - в иконописном классе.

- Доску с левкасом, подготовленную уже, я вам дам, чтобы времени не терять. Краски, пигмент - тоже. Желток сами приготовите. Кисти, надеюсь, у вас есть. Если нет, приобретите. Колонковые нужны, от первого до пятого номера. Золотить и олифить не надо, это потом. Срок вам – до Рождества. Принесёте готовую шестого января, вечером. И – да, за работу мы не сможем заплатить. Пусть это будет ваш дар.

- Но... я никогда не писал икон! – воскликнул Голубков. – И потом… Кто он, этот святитель Пантелеймон? Почему я должен его писать? Да ещё бесплатно?

- Отвечаю по порядку, - отец Александр был абсолютно серьёзен. – Вы художник, причём хороший. Значит, икону написать сможете. Если захотите. Краткий курс иконописи найдёте в интернете. Я дам вам ссылку на ролик. Там показано, как пигмент с желтком растирать, как сам желток готовить, очередность действий и прочее. Включая молитву, которую следует читать перед началом работы.

- Молитву? – вырвалось у Голубкова.

- Молитву, - подтвердил батюшка. – Духу Святому. «Царю Небесный» называется. Если ролика будет мало, найдите в интернете, распечатайте, выучите наизусть. Или читайте по бумажке, не возбраняется.

- Это обязательно? – спросил Голубков.

- Всенепременно. Как же без молитвы? Любое доброе дело с молитвы начинать следует, а уж писание иконы – тем паче. Отвечаю далее. Святитель Пантелеймон – это святой православной церкви. Безмездный целитель и великомученник. Безмездный – это значит, что он не брал плату за свои труды. Почитайте о нём, прежде чем начинать работу. И, наконец, третье. Вы ничего не должны и можете отказаться. Кто я такой, чтобы настаивать?

Мысли в голове художника были похожи на толпу не слишком трезвых посетителей пивного бара, ищущих выход наружу после того, как в баре неожиданно погас свет. Он понимал, что из всей этой толчеи надо бы выделить главную, но не мог понять, какая она – главная. И мысль ли это вообще? Может быть, главное – это чувство неуверенности и даже страха, охватившее его после неожиданного предложения отца Александра? Что делать с этим чувством?

«Нужно что-то вроде чуда, - вспомнил он слова пожилого врача-терапевта Василия Андреевича. - Но само по себе оно не произойдёт. Так что же, отец Александр считает, что икона святителя Пантелеймона, написанная Голубковым, излечит Юрку? Чепуха какая-то. Как это возможно? Ему нужны деньги на поездку в Израиль, в клинику. Если они неожиданно появятся, буквально сегодня или завтра, это и будет чудо. Об этом нужно молиться, а не иконы писать. Деньги. Нужны деньги! Господи, пошли мне денег, прошу тебя! Никогда не просил, а теперь прошу, –мысленно взмолился он. - Помоги, спаси моего сына, и я сделаю всё, что попросишь!»

Он поймал серьёзный взгляд отца Александра и невольно опустил глаза. Казалось, батюшка прочитал его мысли. И не пришёл в восторг от их содержания.

- Хорошо, - выдавил из себя Голубков. – Ладно. Святитель Пантелеймон, говорите? Пусть будет. Я попробую.

- Один совет, - сказал отец Александр на прощанье, когда Голубков с пакетом, в котором лежали доска и краски, собрался уходить. – Даже не совет. Настоятельная просьба.

- Да? – обернулся художник.

- Пишите икону дома.

- А чем плоха моя мастерская, не пойму? – нахмурился Голубков. – Вы же там были.

- Был, - согласился отец Александр. – Поэтому и прошу.

Дома Голубкова прямо на пороге встретила Катя.

- У нас новость, – сообщила она. – Я тебе звонила, но ты отключил телефон.

- Вот чёрт, - сказал Голубков. – Ой… Ладно. Совсем забыл. Храм, сама понимаешь… Что за новость? - он посмотрел на Катю, и его сердце забилось быстрее. Девять лет семейной жизни – не шутка. Мысли почти угадываются. А иногда и не почти. – Важная?

- Ага, - ответила жена. – Кажется, у нас всё-таки будут деньги на Израиль.

Картина. Голубкову заказали картину. Очень богатый коллекционер из Франции, миллиардер. Чуть больше часа назад Кате позвонила его секретарь и сделала предложение.

- Это чудо. Самое настоящее чудо, - сказала Катя.

Они сидели на кухне. Голубков жадно поглощал бутерброд в маслом и колбасой, запивал его кофе и слушал жену.

Сто. Пятьдесят. Тысяч. Евро, - взволнованно рассказывала она. – И это только аванс. Выплачивается сразу, как только ты дашь согласие и подпишешь договор. Договор они прислали. Ехать никуда не надо, электронная подпись их устроит. Деньги сразу же будут переведены на наш валютный счёт. Аванс не возвращаемый. То есть, даже если клиента не утроит твоя работа, требовать его обратно он не имеет права.

- Это хорошо, - кивнул Голубков.

- Это прекрасно! – воскликнула Катя. – Волшебно! Фантастические условия! Теперь нам точно хватит на поездку. А если картина понравится – а она понравится, я уверена, ты классный художник – он заберет работу и заплатит еще пятьсот. Пятьсот тысяч я имею в виду. Ты можешь себе представить?

- Ого, - сказал Голубков. Он мысленно перевёл шестьсот пятьдесят тысяч евро в рубли. Да, с такими деньгами можно побороться с любой бедой. «Не с любой, - сказал ему внутренний голос. – И тебе это прекрасно известно». «Заткнись», - мысленно посоветовал ему Голубков, а вслух спросил.

- Так что за картина ему нужна? И каковы сроки?

- Сроки – до Рождества, - ответила Катя. – Крайний срок – до десятого января. А картина… - она отвела глаза. - Ты же видел фильм «Калигула»?

- Это с реальными порнографическими сценами который?

- Он.

- Видел, - признался Голубков. – Давно. А что?

- Клиент хочет нечто в этом роде. Большую картину. Метр восемьдесят на метр двадцать. И на ней должна быть изображена натуральная древнеримская оргия. Во всех подробностях.

- Что значит, во всех подробностях? – спросил Голубков.

- То и значит, - сказала Катя. – С откровенными порнографическими сценами. Как в фильме «Калигула». Мало того. Клиент настаивает, чтобы эти сцены были на первом плане, определяющими.

- Определяющими что? – тупо спросил Голубков.

Катя промолчала.

- Дожили, - произнёс Голубков и закурил. – Клиент-извращенец.

- Миллиардер, - сказала Катя. – Шестьсот пятьдесят тысяч евро, Петя. И нашему сыну нужна срочная помощь. Помнишь об этом?

- Ещё бы, - ответил Голубков. – Только об этом я и помню. Вот только знать бы, что ему поможет…

Он рассказал Кате о своём посещении храма и встрече с отцом Александром. Всё, как есть. Показал доску и краски.

- Понимаешь? – спросил, заглядывая в глаза любимой. – Ты понимаешь, Катя?

- Да, - ответила она севшим голосом. – Понимаю. Господи, что же делать…

Они перебрали все варианты. Ни один не подошёл. В любом случае выходило – или-или. Или Голубков бесплатно пишет к Рождеству икону святителя Пантелеймона, или – порнографическое живописное полотно для клиента-миллиардера. За сто пятьдесят тысяч евро аванса. Прямо сейчас. Совместить не получится. И дело даже не в том, что можно было попытаться отодвинуть сроки написания «Оргии» (мысленно художник уже дал картине название и даже прикинул композицию – могло получиться сильно и даже сойти не за порнографию, а настоящее высокое современное искусство), сославшись, к примеру, на то, что Голубков заболел. «Зима, Россия, грипп у нас никого не щадит, войдите в положение!». А в том, что Голубков не хотел и не мог обманывать Бога. Он еще не был уверен до конца в Его существовании, но уже понимал: обманывать нельзя. Это не клиент-миллиардер. Которого, впрочем, тоже не стоит обманывать…

- Мама! – послышался из детской голос Юрки. – Папа!

Родители поспешили к дверям. Сын проснулся. Он лежал в кровати под одеялом – маленький, исхудавший, с чёрными тенями под большущими карими глазами. Казалось только они, эти глаза, и продолжали жить на его бледном до синевы лице.

- Что сынок? – ласково спросила Катя. – Ты проснулся?

- Да, - сказал Юрка. – Кто у нас?

- Никого, - сказал Голубков. – Только мы с мамой и ты.

- Я слышал голоса. Один злой-презлой. Скрипучий такой, противный. И слова какие-то злые говорил, плохие, хоть я и не расслышал точно, какие именно. А второй – звонкий, твёрдый. Красивый. Возражал ему. «Нет, - говорил. – Нет. Не выйдет у тебя ничего. Уходи». Этот я расслышал. Кто это был, мама, папа?

- Сон, это был сон, ёжик, - Катя села рядом с кроватью сына и погладила его по жёстким взъерошенным волосам. – Это был только сон.

Готовую икону святителя Пантелеймона Голубков принёс отцу Александру вечером 6 января, в канун Рождества.

- Вот, - сказал он. – Не знаю, как получилось. Сами решайте.

Отец Александр взял икону в руки. Долго вглядывался в молодой, исполненный милосердия, терпения и несгибаемой воли, лик святого. Рассматривал чуть ли не каждую складку, коробку с лекарствами, руку с ложечкой. Нимб. Надпись на церковнославянском. Алым по охряному полю «Св. великомученник Пантелеймон».

- Список с греческой иконы, вижу? – спросил.

- Да, - ответил Голубков. – Мне показалось, так лучше.

- Достойно получилось, - сказал отец Александр и перекрестился. – Слава тебе, Господи.

Окончательно Юрка выздоровел 19 января, на Крещение Господне. С каждым днём ему становилось всё лучше и лучше. Спала температура, постепенно возвращался аппетит и силы. Врачи только разводили руками и говорили, что так бывает. Очень редко, но случается. Иногда безнадёжно больные люди чуть ли не мгновенно выздоравливают по совершено непонятным причинам. То есть ясно, что включаются какие-то мощные защитные силы организма. Но вот почему они включаются… Этого никто не знает.

19 января, рано утром, семья Голубковых проснулась, умылась, оделась и отправилась в храм Казанской иконы Божьей матери на праздничную литургию. Они проехали три остановки на трамвае и дальше пошли пешком. Было темно, пустынно и морозно. Под ногами скрипел выпавший позавчера снег. Из переулка справа вышел человек среднего роста и перегородил дорогу. Света уличного фонаря было достаточно, чтобы Голубков сразу узнал этого человека. Чёрные волосы, трёхдневная щетина, нос с горбинкой и пронзительный синий взгляд чуть прищуренных глаз.

- Вы? – спросил он, останавливаясь.

- Кто это, Петя? – спросила жена Катя с тревогой. Сын Юрка ничего не спросил, только крепче сжал руку отца.

- Все хорошо, - сказал Голубков. – Не волнуйтесь.

- Ага, - сказал человек. – Для волнений нет ни малейших причин.

Он протянул руку и потребовал:

- Ключ.

Голубков сунул руку в карман куртки, нащупал ключ от мастерской, протянул.

Старый знакомец забрал ключ, небрежно подбросил его на ладони.

- Всё? – спросил Голубков.

- А вы что-то ещё хотели? – ухмыльнулся тот. – Я слушаю.

- Нет, - быстро сказал Голубков. – Мне ничего не нужно.

- Уверены?

- Уверен.

- Как скажете.

Человек повернулся и сделал шаг туда же, откуда появился, к переулку. Затем обернулся и сказал:

- Дурак ты, Голубков. Такое будущее просрал. Второго шанса не будет. Ты это понимаешь?

Голубков молчал.

- Твой сын прекрасно бы выздоровел и так. Это была всего лишь проверка. Ты понимаешь это?

Голубков молчал, сжав зубы.

- Неправда! - звонко выкрикнул Юрка. – Папа всё сделал правильно! А вы… а вы уходите. Мы не хотим вас видеть и с вами разговаривать!

- Что ж, - ухмыльнулся тот, кто выглядел, как человек. – Насильно мил не будешь. Прощайте. Или, может быть, до свидания? А? – он рассмеялся скрипучим смехом, повернулся и через секунду пропал во тьме переулка.

- Вот и всё, - Голубков медленно вдохнул и выдохнул. – Нет у нас мастерской. Слава тебе, Господи.

И перекрестился. Легко и свободно.

P. S. Путник, если ты добрался до конца этой дороги и считаешь, что одолел её не зря, не ленись поставить лайк. Автору будет приятно, а ты сделаешь доброе дело.