Мастер

Глава 1

Поначалу всё было хорошо. Люди исцелялись, слава о почти панацее, открытой в Ярнаме, начала разлетаться по землям, и в город потянулись страждущие. Они исцелялись тоже, оставляли звонкую монету и разносили слухи — всё дальше и громче, выстраивая могущество Церкви Исцеления. С этим пришлось смириться старой власти Ярнама, Бюргенверту с Мастером Виллемом во главе — и даже ледяной Кейнхёрст не пытался диктовать свою волю, предпочтя отстраниться от дележа власти в городе и наблюдать со стороны.

***

Герман не считал себя ни учёным, ни священнослужителем — поэтому, когда Лоуренс предложил ему сан и место в новорожденной Церкви, он отказался. Вернулся в Ярнам, где вскоре, сообразно полученному образованию, открыл небольшую кукольную мастерскую. Маленьким девочкам нравились красивые куклы в пышных платьях, а мальчишки были в восторге от достоверных фигурок рыцарей и солдат. Через некоторое время стали говорить, что у Германа дар созидания. Его куклы продавались всё лучше, заказы становились всё сложнее — и денег хватало на всё лучшие и лучшие материалы. Да и на себя теперь тоже, так что Мастерская приобрела черты не только отличного места для работы, но и любимого дома. Лоуренс, поначалу посматривавший на друга с высоты своего положения довольно скептически, смирился и махнул рукой — своего Герман добился. Не в этом ли счастье?

— Я думала, мастер, создающий такие прекрасные вещи, будет… старше.

Она была из Кейнхёрста. Высокая леди с волосами цвета платины в строгом и изысканном платье смотрелась в его мастерской как дивное видение — и невероятная реальность. Герман не в первый раз слышал эту фразу и потому лишь учтиво склонился.

— Многие так говорят, миледи.

— Что же, я хочу ещё раз убедиться в вашем таланте, лично. — Он украдкой залюбовался тонкими пальцами, перебиравшими отрезы ткани у стены, которые были вывешены для примера материалов. Она была красива этой холодной, чуждой кейнхёрстской красотой, надменна — но одновременно как-то неуловимо жива.

— Чего изволит благородная леди? — Герман приоткрыл занавесь за прилавком, где у него хранились готовые куклы, стараясь не смотреть на запутавшиеся в идеальной причёске блики от светильников. — Приобрести, заказать, просто пока присмотреться?

Она мазнула взглядом по фарфоровым личикам — и остановилась на его собственном.

— Заказать.

Герман привычным плавным движением задёрнул ткань, словно не было этой краткой демонстрации работ, и прошёл к столику, на котором лежала тетрадь заказов. Разумеется, аристократия признаёт только товар, сделанный под них и для них. Штучная работа, каждая — вызов мастерству. Ну и соответственно оплачиваемая, конечно.

— Могу я услышать ваши пожелания?

Она смотрела пристально и прямо. Непохоже на остальных благородных барышень, предпочитавших прятать взгляды за полуприкрытыми веками, смотреть на предметы обстановки — но только не на него. Что Германа устраивало — не хватало ему ещё внимания заскучавших аристократок. Сейчас же он чувствовал себя неуютно от чужого взгляда — но держал лицо, сосредоточившись на бумаге и зависшем над нею пере.

И на мягком, певучем голосе заказчицы.

— Мне нужны две куклы. Для мальчика и девочки.

И вскоре, как это часто бывало, Герман полностью погрузился в обсуждение предстоящей работы, позабыв о недавних лишних мыслях. Уточнял материалы, сроки. Перо порхало по бумаге, отмечая параметры и детали желаемой внешности. Предстояло много работы — но работы интересной, этого не отнять.

— Я вижу, вы действительно любите своё дело. — Эта фраза заставила вынырнуть из привычного моря расчётов и вскинуть взгляд. Леди улыбалась, и в её серых глазах плясали золотистые искорки от пламени свечей. Герман знал, кого она видит перед собой — молодого парня, едва разменявшего третий десяток, но уже добившегося чего-то в этой жизни. Правда, не мог понять, чем заслужил эту тёплую, почти даже не покровительственную улыбку.

— Да, люблю, — сдержанно кивнул он, снова опустив взгляд, чтобы перепроверить написанное. — Посему можете не сомневаться, всё будет исполнено в лучшем виде. У кого имею честь принимать этот заказ?

Показалось, или она немного помедлила перед ответом?

— Аделаида. Аделаида де Кейнхёрст.

После её ухода Герман поймал себя на том, что бездумно вертит в пальцах перо, вспоминая платиновые локоны и необыкновенно тёплые серые глаза. Встряхнулся, посмотрел на исписанные листки — и усмехнулся.

Этот заказ будет особенным. Как многие до него. Как ни один из них.

Впереди были долгие три месяца…

***

Он начал замечать, что что-то не так, далеко не сразу. Как это часто бывало, погрузившийся в работу Герман витал в раздумьях даже когда выходил за хлебом, иногда присматриваясь к одеждам встречных — но не вглядываясь в лица. Лица ему были не нужны, он уже знал, кто будет смотреть на неизвестных ему детей.

Но однажды он заметил торопливо разбегавшихся из подворотни мальчишек. И вспомнил, что такое по городу видел уже не раз. Знакомая улыбчивая лавочница похудела и однажды появилась с рукой на перевязи. При этом Герман прекрасно знал, что Франческа была счастлива замужем и на сторону даже не смотрела, простодушно болтая с “Мастером” — так его теперь знали в Ярнаме. А однажды, выйдя из дома, он ощутил тревогу. Беспричинную, казалось бы, совершенно бессмысленную — но со встречных лиц на него смотрело её зловещее отражение.

Лишь дома, в Мастерской, он чувствовал себя как обычно — и отдавался любимой работе. Как и всегда при частных заказах, торговля была приостановлена — уходили только уже готовые куклы, а помощниками Герман так и не обзавёлся. Да и не желал — это было его дело, только его, до последнего штриха дорогой краски на гладком фарфоре, до последней ленты кружева на очередном наряде.

А потом заявился Лоуренс. Старый друг нервно потирал ладони, вопреки ожиданию при рукопожатии оказавшиеся ничуть не холодными, и устало опустился на свободный стул, пока Герман заваривал чай.

— Ты ничего необычного в последнее время не слышал?

— А что я должен был услышать? — осторожно поинтересовался тот, ставя перед другом исходящую паром чашку. Лоуренс поморщился.

— Ну, к примеру… о чудовищах?

Герман вздрогнул. А слышал ли он о таком? В душе зашевелилась уже знакомая необъяснимая тревога.

— От пьяницы какого-то мимоходом, — постарался он как можно спокойнее пожать плечами. — А у них даже голубь может стать чудовищем.

Лоуренс бледно улыбнулся.

— Да, ты прав. Пьяницы — они такие…

Первый Викарий, самый могущественный человек Ярнама — сидел в домике скромного кукольника и нервничал, словно школяр перед экзаменом. И это было, по меньшей мере, странно.

— Что-то случилось, Лоуренс?

Тот чуть вздрогнул и отпил из чашки, как будто не заметив температуры напитка.

— Ничего, Герман. Ничего такого, о чём тебе пришлось бы беспокоиться.

— Точно? — недоверчиво нахмурился он, отставив свою чашку.

— Точно, — резко отозвался Лоуренс, но тут же попытался смягчить тон: — Пока точно. Есть небольшие… проблемы, но тебе ими забивать голову не стоит, друг. Просто… если тебе вдруг понадобится кровослужение — лучше сперва приди ко мне.

Герман вскинул брови.

— Проблемы с кровью? Ты вроде говорил, что…

— Я сказал, что это не твоя забота! — стукнул по столу Лоуренс, сверкнув глазами. Встретил потяжелевший от тревоги взгляд Германа. И устало прикрыл веки.

— Прости, я немного на взводе…

— Я заметил. Власть — это ещё и ответственность, да?

Попрощались они скомкано. Но Лоуренс клятвенно заверил, что Герман всегда может прийти к нему, что бы ни случилось.

”Не зря же мы вместе покинули Бюргенверт”.

***

— Они прекрасны.

Герман стоял, скрестив руки, и едва сдерживал довольную улыбку. Две куклы, брат и сестра, в костюмах кейнхёрстской знати. Ему удались два подростка, почти оформившиеся, но ещё не шагнувшие за порог совершеннолетия. Девочка щеголяла волосами цвета червонного золота, паренёк же обладал платиновой шевелюрой. Одна блестела весёлыми серыми глазами, другой — серьёзными голубыми. Веер на кисти, миниатюрная шпага на поясе. Нет, не шпага — палаш. Изящные фигуры, точёные черты лиц. Изысканные наряды, перекликающиеся между собой.

— Вы действительно Мастер. — Аделаида отвела взгляд от кукол и улыбнулась Герману. — Это даже лучше, чем я представляла.

Тот учтиво склонился, приложив ладонь к груди.

— Для меня было честью и радостью работать над этим заказом.

Леди смерила Германа внимательным взглядом — и извлекла небольшой туго набитый мешочек, положив его на прилавок.

— Полагаю, этого хватит, чтобы оценить ваши труды?

Он распустил завязки и подавился вздохом: чистые золотые монеты заблестели на свету.

— Это даже больше… — Да ни разу ещё его куклы не уходили за такие деньги!

— Не желаю ничего слышать, — властно прервала она обескураженного Германа. — Кейнхёрст умеет оценивать мастерство по достоинству.

— Но… — Наткнувшись на ледяной взгляд Аделаиды, он предпочёл смолкнуть. И вновь склонил голову. — Благодарю вас, миледи.

Она смягчилась.

— Так гораздо лучше.

С улицы раздался шум. Кажется, кто-то врезался в стену.

— Прошу простить, я сейчас проверю.

Почему именно сейчас, когда она здесь, какой-то пьяница решил пооколачиваться возле его дома!

Но не успел Герман дойти до выхода, как дверь с треском распахнулась и ударилась о стену. На пороге тяжело дышал немолодой мужчина в неопрятно торчащей одежде и обводил помещение мутным взглядом.

— Уважаемый, вы ошиблись заведением, — сдерживая раздражение, заявил Герман, выходя навстречу. — Таверна гораздо дальше.

Незванный гость глянул на его и невнятно что-то пробормотал. А затем увидел побледневшую Аделаиду.

— Кр-ровь…

— Что? — Герман нахмурился и встал между вторженцем и заказчицей. — Покиньте немедленно мою мастерскую. Иначе…

— Дай мне кровь! — Мужчина с неожиданной скоростью рванул вперёд и попросту… отмахнулся от Германа, словно тот был лишь одной из своих кукол. В затылке взорвалась боль, в глазах потемнело, но сквозь противный звон в голове Герман услышал вскрик Аделаиды.

Ну нет, он не позволит…

Скорее на звук, чем видя точно, он бросился следом за вторженцем и ухватил, кажется, за полу куртки. Но не смог удержаться на ногах, и в итоге на пол рухнули оба.

Рыча, противник обернулся, и Герман опешил, враз облившись потом: во рту мужчины с трудом помещались заострённые, звериные клыки. А затем он был вынужден отшатнуться от резкого удара чужой руки. Лоб обожгло, по коже потекла тёплая…

— Кровь! — Чудовище утратило интерес к Аделаиде, и теперь жадно принюхивалось. — Дай мне кр-ро-о-овь!

Оно было нечеловечески сильно. И нечеловечески быстро. Герман вскрикнул, когда клыки сомкнулись на вовремя подставленной руке, а другой лихорадочно шарил вокруг, попутно смаргивая заливавшую глаз кровь. Должно же что-то попасться… Следующий рывок опрокинул стойку с инструментами. В ладонь скользнул стек… нет, скальпель!

Противник вдруг жалобно и злобно взвизгнул — сзади на него обрушился стул, и Герман воспользовался этой заминкой, чтобы глубоко воткнуть своё “оружие” в чужую шею.

Он не запомнил, как выбрался из-под обмякшего тела. Зато в память врезалась она — присевшая рядом леди из Кейнхёрста, бледная, с сурово сжатыми губами и тревожными глазами. В двух шагах от поверженной твари, которую так неожиданно помогла одолеть.

— Не стоит беспокойства, — зачем-то ляпнул он, прерывисто дыша и чувствуя, как накатывает запоздавшая паника. Что, Великие поберите, это было?! Откуда взялось это… чудовище?!

— Тише. — Лба коснулся чистый платок. — Держите так и скажите, где у вас лекарства.

Наверное, он совсем ошалел от случившегося, потому что покорно прижал накрахмаленную ткань к длинной царапине от чужих когтей и ответил:

— На втором этаже, от лестницы направо. В шкафу третья полка.

Аделаида ушла наверх, оставив после себя едва заметное дуновение цветочных духов, а Герман остался костерить себя за слабость и наглость. Она ведь не обязана…

К моменту возвращения Аделаиды он успел немного прийти в себя и подняться на ноги. Проклятый безумец прокусил руку и порвал куртку, отбил бока, про звон в голове и говорить нечего — шишка на затылке уже выросла знатная.

А ещё Герман был весь в крови. В основном, правда, чужой. Едко пахнущей, оседающей на губах солоноватой горечью...

Крови…

— Это было очень отважно с вашей стороны. — Аделаида с аристократической небрежностью отмахнулась от возражений, и теперь Герман не знал, куда девать взгляд, пока она обрабатывала и перевязывала руку. И не помогли даже слова о том, что ей не стоит пачкать руки кровью!

— Это был мой долг как хозяина дома, — вздохнул он. — К тому же, я не знал, с чем столкнулся.

— А если бы знали? — Нотки иронии в голосе леди заставили Германа хмуро поднять глаза. Она продолжала невозмутимо накладывать повязку, мимолетно блеснув почти незаметным весёлым взглядом. — Если бы вы знали, что это опасный монстр, вы бы не стали вмешиваться?

Герман стиснул зубы и отвёл глаза. Скажет “вмешался бы” — получится, будто он старается показаться благороднее в чужих глазах, чем есть. Скажет “не вмешался бы”... рискует открыто солгать.

Аделаида же не стала дожидаться ответа и поднялась, спокойно поправив подол роскошного платья.

— В любом случае, за то, что спасли меня… от этого. — Кивок в сторону уже почти остывшего тела в луже крови. — Думаю, стоит…

— Нет! — вспыхнул Герман, с неожиданной злостью сжав кулаки. Глупо отказываться от дополнительных денег, особенно теперь, когда времена, похоже, настают неспокойные, но… Но.

Он не мог взять плату с этой женщины ещё и за эту случайность.

— Я сделал свою работу и получил за неё оплату. — Герман поднялся на ноги и прошёл к прилавку, на котором бесстрастно взирали на мир две куклы. Зашелестела обёрточная бумага, всё как обычно — товар должен быть подготовлен к транспортировке. Раненная рука слушалась не без труда, но он не собирался этого показывать. Хватит с него благосклонности благородных. Он — всего лишь кукольных дел мастер…

— Не стоит приписывать мне больше, чем есть.

Возможно, это было резко. Даже неучтиво. Но стерпеть Герман не мог — кровь ещё бурлила, пережигая впечатления от смертельной схватки.

— И не собиралась, — с достоинством ответила Аделаида, бережно принимая получившийся свёрток. Однако когда Герман учтиво открыл перед ней дверь, выпуская на улицу, она повернулась и, наклонившись, шепнула, вновь обдав его ароматом своих духов и, совсем немного, крови:

— Но не каждый сможет убить чудовище с первого удара.

Аделаида уже скрылась из виду, а Герман стоял на пороге своего дома и ловил ртом воздух. Он просто не смог, не успел выдавить даже такое логичное и искреннее “мне повезло”.

Надо избавиться от трупа, вымыть всё, переодеться, сжечь испорченную одежду…

И навестить Лоуренса.

***

— “Чума Зверя”?

— Да. Нет. Не совсем. — Лоуренс мерял размашистыми шагами комнату. — Говорить о чуме рано. Но это не первый случай…

— Конечно рано. — Не сдержал яда Герман. — Подождём, пока они сожрут побольше народу?

— Нет! — вскинулся Лоуренс и вдруг переменился в лице. — Подожди-ка...

И внимательный, задумчивый взгляд друга… нет, Первого Викария, Герману совершенно не понравился.

— Ты ведь убил того больного, верно?

— Мне просто повезло, скальпель под руку попался.

Лоуренс бледно улыбнулся.

— Уроки фрау Ильен не прошли даром. Твои познания в анатомии помогли нанести единственно верный смертельный удар, я прав?

— Нет. — Герман встал и отступил на шаг. — Лоуренс, очнись! Я простой кукольник! Не боец! Против этих нужны рефлексы и навыки, которых у меня нет!..

Он осёкся. Лоуренс торжествующе кивнул.

— Есть, Герман. Я никогда не поверю, что ты забыл жизнь до Бюргенверта.

— Наймите настоящего, профессионального бойца! — не собирался сдаваться Герман, с тоской осознавая, что старый друг почти загнал его в ловушку, из которой он попросту не сможет выбраться..

— Наёмники болтают. Особенно если подпоить. А ещё они тщеславны. Пойми, Герман, в таком… деликатном деле я могу рассчитывать только на тебя.

— А если мне не повезёт? — скривил губы он. — Ты не видел, что это за твари.

— Я был в морге. Отвратительные мутации.

— А вживую?

Лоуренс промолчал.

Герман выдохнул и снял со спинки стула пальто.

— Спасибо за лечение, Лоуренс, и за то, что рассказал, что происходит. Но не пытайся изменить мою жизнь. Я её выбрал сам.

Тот снова промолчал. И молчал, пока Герман собирался и уходил. Не попытался остановить, давя в спину угрюмой тишиной.

***

Но жизнь уже изменилась. Герман понял это, когда дома начал разбираться со свежекупленным пистолетом. Оружейник ведь даже не удивился, что Мастер решил обзавестись оружием, лишь только предупредил об особенностях использования…

И всё же тот даже после этой покупки не хотел упускать такую налаженную жизнь из рук. Принимал небольшие заказы — но видел, что люди стали заходить в его Мастерскую всё реже.

А однажды ночью он прямо под окнами услышал хриплый вой.

В следующий раз Герман услышал шум из дома Франчески. И, быть может, прошёл бы мимо, прикрывшись почти трусливым “это не моё дело”, если бы не услышал знакомый леденящий душу рык.

Но когда он вышиб дверь, всё уже было кончено. Монстр, на котором висели обрывки узнаваемой одежды мужа бедной торговки, повернул окровавленную морду и оскалился. А Франческа изломанной куклой лежала на полу, глядя пустыми безжизненными глазами в потолок.

Выстрел. Ещё один. Герман подрагивающими руками попытался вставить в пистолет третью пулю, но зверь не собирался давать ему время. Казалось, довольно меткие попадания в плечо и грудь его совершенно не смутили — и Герману пришлось уворачиваться от выпада когтей, встретившись с безумными, совершенно точно нечеловеческими глазами.

Сколько раз ему приходилось бороться против более сильных противников — и умудряться побеждать?

Вот только сейчас надо было не просто победить. Сейчас надо было убить. С полным осознанием отнять чужую жизнь. Детство и юность среди не самых мирных сверстников в своё время немало помогли Герману, но сейчас ему не оставили выбора, кроме как… шагнуть ещё дальше.

Небольшой широкий нож, до поры невидимый под складками пальто, стал для монстра неожиданностью. Фатальной неожиданностью.

Теперь туго перетянуть ногу, добраться до дома… И не упасть по дороге.

— Лоуренс, я согласен.

***

Церковь Исцеления обладала огромными ресурсами и влиянием. Герман раньше не задумывался, насколько она успела распространить и укрепить свою власть, и теперь чувствовал себя откровенно не в своей тарелке. Единственное, что успокаивало и позволяло смириться — ему не было нужды общаться ни с кем, кроме очень ограниченного круга людей: самого Лоуренса и воздушно-невесомой Кэрилл, которая безмятежно глядела чуждой мудростью из покрасневших глаз и легко показала Герману, насколько далека от знакомых ему шарлатанов. Сложно было не поверить в её речи, когда в сознании под звуки певучего тихого голоса огненным оттиском отпечаталась первая руна.

Подпитанный священной кровью ритуал, исцеление, насколько оно вообще теперь возможно, информация — и оружие. Лоуренс пообещал подумать над проблемой обыкновенных пуль, но Герман понимал, что раз эта ноша возложена на него — ему с этим по большому счёту и разбираться.

Мастерскую пришлось закрыть. И открыть вновь — вот только кукол там больше никто не нашёл бы. В печи для обжига капризного фарфора теперь раскалялась сталь. От изысканных тканей остались лишь самые прочные — и теперь они были предназначены для людей.

Первым экспериментом стала собственная одежда. Снова и снова перешиваемая, пропитываемая различными составами для укрепления — но Герман чутко следил за гибкостью ткани. От металлических вставок он отказался почти сразу — скорость и подвижность слишком важны. Хотя… чем помешают вшитые в рукава пластины до локтя и такие же — но в штанинах, на голень?

Однажды ему вновь не повезло — и после этого, придя в себя, пришлось привыкать к протезу. В городе шептались, мол, Мастер потерял ногу из-за несчастного случая — что ж, недалеко от истины. А что каштановые волосы тронула слишком ранняя седина — так не он первый, не он последний. Сейчас многие молодые рано седеют, так-то!

Изящная трость, по сложности работы не уступающая иной кукле, ждала своего часа.

Неплохо. Но понадобятся иные варианты. Трость вышла слишком лёгкой, слишком долго приходится работать. Недостаточно смертоносна, когда необходимо закончить всё быстро, но тихо подобраться не удалось. Да и не для всякого места подойдёт…

***

Говорят, Мастер обладал даром созидания. Его куклы были словно живые, прекрасные от кончиков пальцев до последнего шва на изысканном наряде.

Этот дар никуда не делся. Вот только Мастера уже стали забывать. Потому что на смену ему пришёл Охотник — и из-под его рук отныне выходили вещи совершенно иного толка. Прекрасные, по-своему совершенные, тоже в некотором роде произведения искусства.

Кровавого искусства.

Герман стал первой тенью Церкви Исцеления. Первым бойцом против неведомой заразы, что начала свой разрушительный путь по Ярнаму.

Опознать.

Выследить.

Даровать покой тому, что осталось от человека.

Чтобы обычные люди могли ходить по улицам спокойно.

Спустя два года после потери ноги Герман извлёк из печи новое оружие. Уникальное прежде всего материалом — редчайшим звёздным металлом, найденным в лесу Бюргенверта. Два причудливо изогнутых клинка, способных становиться одним целым.

Но очень скоро стало понятно, что пользоваться ими одноногому калеке совсем не сподручно. А выдать недавно появившимся… коллегам не позволяла профессиональная гордость. Никому из них это оружие не подойдёт, тем более что они уже нашли своё среди его творений “с подвохом”.

Проблема оставалась в том, что Герман до сих пор, перебрав немало вариантов и отточив их до неоспоримой функциональности, так и не нашёл собственный. То, что ему никогда полностью не подойдёт утилитарное оружие, он понимал прекрасно и искал нужную форму — для себя лично. Как некогда искал новые, неповторимые образы для кукол, теперь он искал образы для оружия. Творец и разрушитель одновременно, кровавый парадокс, всё глубже и глубже увязавший в этом безумии…

***

Тени в узких переулках заставляли вздрагивать немало ярнамитов. Зверь? Охотник? Для некоторых разницы не было. Вот уже три года прошло с тех пор, как Церковь спустила на улицы Ярнама Первого Охотника и его немногочисленных последователей. Призраков, что ставили блеск стали в ночи против звериных клыков. Их никто не мог осудить за убийство, а они могли осудить любого — и привести приговор в исполнение. Тихо, без огласки — но никому не требовалось догадываться, чтобы понять, кому очередной дом обязан невнятным шумом — а то и бессонной ночью. После приходили молчаливые Хористы и выносили на носилках плотно укутанные в грубую ткань тела.

А вскоре по городу поползла новая легенда. О кривом клинке, исписанном светящимися рунами, что пожинал жизни — как крестьянин пожинает урожай.

Герман нашёл своё оружие.

Он знал, что больше не сможет повторить подобного. Вершина его мастерства легла в руки роднее любого инструмента, с которым он когда-либо работал. И, конечно же, руны не светились. Но в остальном ярнамиты, пожалуй, действительно не слишком сильно погрешили против истины. И Герман искренне гордился своим Клинком Погребения. Вторым — и последним творением из полулегендарного сидерита.

Люди окончательно забыли о Мастере. Теперь на слуху был лишь Первый Охотник.

***

— Эй, Герман!

Высокая сутулая фигура остановилась. Глухо стукнула о мостовую деревяшка, из-за которой многие недооценивали хмурого мужчину за тридцать, в которого превратился некогда улыбчивый кукольник. Недооценивали — и получали свои мгновения, а то и минуты позора. После этого авторитет Первого Охотника в подтверждении уже не нуждался.

До следующего слишком наглого новичка, коих, впрочем, становилось всё одно меньше и меньше.

— Что?

Пожилой мужчина с короткой клочковатой бородой неопределённо махнул в сторону дверей Мастерской.

— Тебя там какая-то пигалица ищет.

— Меня? — поднял брови Герман и тут же досадливо дёрнул щекой. — Мне нет дела до всего этого, ты же знаешь.

— Ага, знаю, — ухмыльнулся Охотник. — Но пигалица очень настойчиво тебя ищет. Вернее, — мужчина сделал многозначительную паузу, — Мастера.

Давно отброшенное, как старая шкурка, прозвище заставило Германа вздрогнуть и развернуться до конца.

— Да ты не у меня спрашивай, а у неё. Ребята сказали — второй день уж приходит, как только не боится…

Не по-детски серьёзные серые глаза. Платиновые волосы. Мятое, испачканное платье, в котором угадывались знакомые элементы.

И тот самый прямой взгляд.

— Вы — Мастер?

Герман отстранённо подумал, что голос у стоящей перед ним девочки слишком звонкий.

— Больше нет.

— Но вы были Мастером? — Cбить с толку ребёнка, сжимавшего в руках какой-то вытянутый свёрток, оказалось не так-то просто. — Вы делали здесь когда-то кукол?

Он вздрогнул, но странная посетительница не заметила этого, принявшись деловито рыться в своей небольшой сумке.

— Вот. Это ведь ваша работа?

На него смотрели лица “Брата и Сестры”. Немного грязные, побитые, спутавшиеся причёски, кажется, у мальчика не хватало ноги… Он тогда всё-таки ошибся с цветом волос для девочки.

— Да, моя, — тихо отозвался он, хмурясь всё больше. — Но к чему…

— Мама сказала, что если с ней и папой что-то случится, я должна найти Мастера в Ярнаме. И обязательно взять с собой кукол, чтобы вы вспомнили. Вы делали их для неё, помните?

Герман почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он прекрасно понимал, что Аделаида наверняка была замужем уже на момент их первой встречи. Кейнхёрстцы перестали появляться в Ярнаме около семи лет назад, и все были убеждены — высокомерные аристократы укрылись за высокими стенами своей ледяной цитадели от заразы. И Герман почему-то был убеждён — уж в тех владениях ничего не могло случиться с леди, которая бесстрашно перевязывала его раны когда-то… наверное, целую вечность назад. С тех пор шрамов от чудовищ на теле Первого Охотника стало гораздо больше, и по сравнению с тем, первым — многие были гораздо хуже.

Но вот — теперь перед ним стоит дочь Аделаиды и смотрит материнскими глазами, успев спрятать проклятых кукол.

— Пройдёмте в дом, юная леди, — хрипло, с трудом произнёс он, открывая дверь. Дважды девочку упрашивать не пришлось — она молча ужиком прошмыгнула внутрь.

А Герман вдруг почувствовал себя стариком, тяжело перешагивая порог и запирая дом на ключ. После чего неожиданно дрожащей рукой снял шляпу.

— Вам плохо?

Нет, при ребёнке раскисать нельзя.

— Просто нога болит, — соврал он. — Вот, иногда кажется, будто она на месте, а её нет. Это называется…

— Фантомные боли, — серьёзно кивнула она. — Я знаю, дядюшка Эстебан рассказывал, у него нет нескольких пальцев, правда он никогда не говорил, как их потерял…

И всё же — почему Аделаида послала осиротевшего ребёнка именно к нему? Как кроха лет двенадцати от роду смогла пробраться сквозь мрачные улицы Ярнама — и выжить? Вопросы, вопросы… Получит ли он хоть один ответ?

— Ты не знаешь, почему… леди Аделаида велела искать меня?

— Мама сказала, что вы достаточно смелы, чтобы принять меня.

Герман вздрогнул вновь, чувствуя подступивший к горлу горький ком.

— А как ты смогла…

— Я хорошо умею прятаться. — Девочка крепче прижала к себе всё ещё неопознаваемый свёрток. Но, кажется, Герман уже начал подозревать, что кроется за плотной тканью, перетянутой выцветшим золотистым шнуром. — И хорошо бегаю. А потом наткнулась на одного… Охотника. Сказала, что ищу вас. Он сперва не поверил, всё пытался выяснить, где мои родители, — тут тонкий голосок сорвался, и девочка прерывисто вздохнула. — Но всё же проводил меня до этого дома, сказал, что вы живёте здесь, но не всегда бываете. И я стала ждать, когда вы вернётесь…

Нестерпимо захотелось выпить. Герман с трудом, почти наощупь нашарил стул и опустился на него, стараясь не встречаться взглядом с этим ребёнком.

За что, леди Аделаида?

За какие заслуги — или грехи? Почему именно он — ведь благородная леди оставляла за спиной всего лишь напуганного и растерянного кукольника!

Герман с силой провёл ладонью по лицу. Аделаида мертва. Её дочь здесь. И с этим уже ничего не поделать…

Перед бессильно опущенной ладонью неожиданно появился стакан воды. Герман удивлённо вскинул взгляд — и наткнулся на серьёзное личико девочки.

— Простите, но мне показалось, что вам всё-таки плохо. А когда плохо — обычно всегда просят воды. А она тут, рядом…

Герман с трудом подавил нервный смешок — но не улыбку. Кривоватую, такой детям не улыбаются. Если напугать не хотят.

Девочка не испугалась.

— Спасибо. Как мне звать вас?

— А можно вы будете обращаться ко мне на “ты”? Я… ещё не такая взрослая.

— О, ты достаточно взрослая, раз добралась сюда и нашла меня. Но раз так — тогда и меня зови на “ты”.

И впервые Герман увидел на этом чумазом личике не то что удивление — изумление, которое быстро смыло совершенно неожиданной радостью.

— Хорошо! Я — Мария. А тебя как зовут?

Он усмехнулся. Ребёнок. Умеющий держать себя в руках, не по годам серьёзный… но ребёнок.

— Герман. Рад знакомству со столь отважной леди.

Она вдруг тряхнула головой и вздёрнула подбородок:

— Не леди! Прошу вас, научите меня быть Охотником!

Воздух застрял в горле. Не этого он ожидал… Или он вообще ничего не ожидал? Неважно. Мария вся, от кончиков платиновых волос до стоптанных туфелек была одной большой неожиданностью.

— Ты не знаешь, чего… — осторожно начал он.

— Знаю! — Она рванула шнур на свёртке и протянула тот, почти ткнула в руки Герману. — У меня и оружие есть! Я вырасту до него! Обещаю!

В серых глазах теперь плескались слёзы. Злые слёзы, которые Мария уже с трудом сдерживала, отчаянно шмыгая и враз растеряв образ “маленькой леди”. Перед Германом стоял потерянный ребёнок, который нашёл для себя цель жизни и теперь со всей горячностью пытался её отстоять. А в руках Германа был клинок. Пожалуй, лучший из всех, что ему доводилось видеть. Но с ним он разберётся потом.

Будет ещё время.

Потому что Мария всё же заревела, цепляясь за потёртую куртку Первого Охотника. А он, опустившись на колено, обнимал чужую дочь и мысленно обещал погибшей женщине позаботиться о ней. Как сможет. Никогда не думал о себе как о приёмном отце… Выйдет ли из этого что-то хорошее?

— Я научу тебя.

***

Мастер поправил платиновую прядь, намеренно выпущенную из-под капора.

Идеальное сходство. Те же серьёзные серые глаза. Та же бледная кожа, едва тронутая румянцем. Только вещи он подобрал... другие. Немного похожие на те, что он видел очень давно. Но не те же самые — дочь должна отличаться от матери. Жалел ли Герман, что Мария слишком отличалась от леди Аделаиды? Когда-то он был этому рад.

Но сейчас уже не был так в этом уверен. И именно это сомнение выразилось теперь — в аккуратном скромном платье, в быть может грубоватой, но тёплой накидке на плечах, в золотисто-коричневых розах на тёмной ленте.

Мастер тронул сегментные пальцы — и отдёрнул руку. Холодный фарфор навсегда останется всего лишь холодным фарфором.

Он тихо, горько усмехнулся и поднялся на ноги, отступив от последнего своего творения.

Вот теперь дар, которым он так жадно пользовался — и о котором не менее беспечно забывал, иссяк окончательно, и узловатые руки старика больше не создадут ни одной вещи.

И двери Мастерской закрылись за спиной хозяина в последний раз.