Масло из Кедровки. Сибирский рассказ

Глава 1

ГЛАВА 1. ШЕСТЬДЕСЯТ ДВА ЧЕЛОВЕКА И НИ ОДНОЙ БОЛЕЗНИ

Эта история записана со слов фельдшера Андрея Петровича М., работавшего в Иркутской области в начале семидесятых годов прошлого века. Имена изменены. Все действующие лица — собирательные образы.

Молодой фельдшер приехал в Кедровку по распределению в одна тысяча девятьсот шестьдесят восьмом году. Ему было двадцать четыре. Это было его первое место работы после медицинского училища. И первые два месяца он просто не понимал, как тут жить.

В шестьдесят девятом, через полгода после приезда, он впервые сел писать квартальный отчёт. Это была обычная казённая бумага — на полстраницы, графа за графой. Андрей Петрович прошёлся по графам и заполнил их.

Графа "обращения за помощью" — ноль. Графа "случаи ОРЗ" — ноль. Графа "случаи травматизма" — один (мальчик ушиб ногу о телегу, к фельдшеру не обращался). Графа "хронические заболевания" — данных нет. Графа "выявлено впервые" — ноль.

Шестьдесят два человека. За девяносто дней. Ни одного больного.

Андрей Петрович перечитал свой отчёт три раза. На третьем варианте он просто не отправил его в район. Положил в стол.

Через три месяца вышел второй квартальный — такой же. Через три — третий. К концу первого года в его столе лежало четыре одинаковых отчёта. Он не отправлял ни один.

Он стал ходить в сельсовет, поднимать архивные карты по жителям Кедровки. Карты заводились в пятьдесят пятом году, при создании единой системы учёта. С пятьдесят пятого по семьдесят третий — за восемнадцать лет — в этих картах не было ни одной серьёзной записи. Ни одной операции. Ни одного антибиотика. Только редкие пометки о визитах фельдшера для плановых осмотров — и каждый раз с пометкой "здоров".

В деревне, отделённой от райцентра ста сорока верстами разбитой грунтовой дороги, по которой осенью никто не ездил вовсе, происходило что-то, чего советская наука объяснить не могла.

И в центре этого происходящего стоял один человек.

Старец Илья Кузьмич Берестов.

Сто тридцать лет от роду. Седая борода до пояса. Ясные синие глаза. Двенадцать ульев на пасеке. И каждое утро на печи стоял медный котёл, в котором пятьдесят лет подряд готовилось то самое масло.

Андрей Петрович за пять лет жизни в Кедровке так и не понял, что именно туда кладёт старик. И только в одну августовскую ночь семьдесят третьего года, после визита одной комиссии и одной чёрной "Волги", он впервые в жизни понял другое.

Что есть вещи, которые лучше не знать.

[ВСТАВКА ВОВЛЕЧЕНИЯ ПОСЛЕ ГЛ.1 — контекстная, привязана к метафоре «то, что прячут и передают в тайне»]

Друзья, эта история была долго спрятана в одной таёжной деревне — так же, как Илья Кузьмич прятал свой настоящий рецепт за кирпичом печи. Алгоритмы YouTube прячут такие рассказы примерно так же, как старик прятал свои семена — никто не должен их найти. Поставьте лайк прямо сейчас — это единственный способ, которым этот рассказ может выйти из-за того кирпича. Сделали? Идём дальше.

ГЛАВА 2. ПЕРВАЯ ВСТРЕЧА

Деревня Кедровка стояла на узкой поляне между двумя сопками. С трёх сторон её окружала кедровая роща — такая старая, что некоторые деревья помнили, как сюда ещё в позапрошлом веке приходили на заготовку ореха артели из верхневолжских уездов. Дома в Кедровке были тёмные, с резными наличниками, и крыши у многих были крыты не железом, а драничкой — узкими дощечками, прибитыми внахлёст.

В первый же день после распределения, в июне шестьдесят восьмого, Андрея Петровича привели к одной избе на дальнем краю села. Изба стояла отдельно от других, чуть в сторонке, и за её плетнём виднелись двенадцать ульев, выстроенных в две ровные линии.

Это к Илье Кузьмичу. Он у нас всех и встречает, и провожает.

Так сказал председатель сельсовета — крепкий шестидесятилетний мужик с золотым зубом, и ушёл.

Андрей Петрович открыл калитку. По двору к нему вышел старик. Сначала фельдшер не мог понять, сколько ему лет. У старика была седая борода почти до пояса, лицо всё в глубоких морщинах — но глаза были не стариковские. Глаза у Ильи Кузьмича были ярко-голубые, чистые, и смотрели на молодого человека спокойно и заинтересованно. Он держался прямо, без палки, и руки его, сложенные на груди, не дрожали.

Ты, значит, новый фельдшер.

Голос у старика был ровный, низкий, без хрипоты.

Заходи. Будешь утреннее?

Андрей Петрович зашёл в избу — и в первый момент не поверил своим глазам. На печи стоял медный котёл, начищенный до зеркала. На стенах висели сушёные травы, перевязанные тонкими лентами. Над окном — жгут белой бересты с вырезанными на нём знаками, которых фельдшер никогда раньше не видел.

А посреди стола стояла маленькая глиняная плошка. И в плошке было оно — то самое масло. Тёмно-янтарное, густое, почти как мёд по консистенции, но темнее, и от него шёл запах, который Андрей Петрович потом не мог забыть всю свою жизнь.

Это был запах не кедра.

Запах был другим. Сложным. В нём было что-то смолистое, что-то травянистое, и в самой глубине — что-то совсем тонкое, едва уловимое, что-то почти не имеющее имени, но чему хотелось доверять с первого вдоха.

Андрей Петрович сел за стол. Илья Кузьмич налил ему пол-ложки масла из плошки на маленькую серебряную ложечку. Молча положил перед ним. Сам сел напротив.

Так они и съели это первое утреннее в его жизни — двое незнакомых людей за одним столом, в избе посреди тайги, в первый день шестьдесят восьмого года, под жгутом белой бересты с непонятными знаками.

Молодой фельдшер не знал в тот момент, что таких "утренних" у него впереди ещё пять лет.

Что у него за пять лет пройдут все его старые недомогания.

И что кончится всё это в одну ночь — внезапно и страшно.

ГЛАВА 3. ПЕРВЫЙ ОТЧЁТ

В шестьдесят девятом, выписав свой первый квартальный отчёт по нулям, Андрей Петрович стал чаще ходить к Илье Кузьмичу.

Они подолгу сидели в избе. Старик молчал больше, чем говорил, но когда говорил — рассказывал странные вещи.

Он рассказывал о деревне, которая стояла тут до Кедровки, и которая сгорела ещё до революции, в одна тысяча девятьсот тринадцатом году, от удара молнии в амбар. Все жители тогда выжили, но половина уехала на Алтай.

Он рассказывал о кедровой роще, которую местные называли "обходной" — потому что её обходили любые звери. Лоси, медведи, рыси — никто туда не заходил, и старики ещё до Ильи говорили, что в роще "земля не та".

И он рассказывал об одном старом колдуне, у которого Илья учился. Этот колдун, по словам Ильи Кузьмича, умер в одна тысяча девятьсот девятнадцатом году. Когда он умирал, Илье уже было семьдесят шесть лет.

Семьдесят шесть лет — в девятнадцатом году. То есть в семьдесят третьем — сто тридцать.

Андрей Петрович выслушивал это, кивал. Не верил. Не возражал. Просто слушал.

И вот однажды, в начале семидесятого, фельдшер сидел у себя в фельдшерском пункте и думал. Думал долго.

Ему уже было двадцать шесть. У него в столе лежали четыре отчёта по нулям. У него за плечами было пять лет училища и два года практики. Он точно знал, что советская медицина не описывает такого. Что в академических журналах нет ни одной статьи, где бы фигурировала деревня в шестьдесят два человека без единой болезни за тридцать лет.

И у него возникла мысль. Простая, ясная, тихая.

Что если объединить эти отчёты в один большой документ. Подписать. Отправить в область. С припиской: "необходимо научное обследование".

Только не сейчас. Сейчас Андрей Петрович ещё не был готов. Ему нужно было ещё пожить. Понять. Может, сам узнать у старика, что в этом масле.

И как вспоминал тот, кто видел всё своими глазами, именно эта мысль изменила всё, что было в Кедровке потом.

ГЛАВА 4. ДВА ГОДА МОЛЧАНИЯ

Между мыслью отправить отчёт и реальной отправкой прошло два с половиной года.

Андрей Петрович был молод, но не наивен. Он понимал: если отчёт уйдёт в район, его передадут в область. Из области — в Москву, в министерство. И тогда в Кедровку приедут не районные коллеги, а кто-то другой. И этот кто-то другой, скорее всего, заберёт у Ильи Кузьмича то, что старик даёт деревне бесплатно.

Поэтому фельдшер ждал. Он хотел сначала разобраться сам.

Все эти два года он каждое утро приходил к Илье Кузьмичу. Каждое утро старик ставил перед ним глиняную плошку — на пол-ложки масла. Андрей Петрович съедал и уходил по своим делам. Он перестал кашлять. У него прошла застарелая боль в правом плече, оставшаяся ещё с училищной драки. Он стал засыпать сразу, как только клал голову на подушку, и просыпался отдохнувшим — таким отдохнувшим, каким он не бывал даже в детстве.

В семьдесят первом году в Кедровку приехала комиссия из района — обычная санитарная проверка. Комиссия пробыла полдня, обошла школу, фельдшерский пункт и магазин. К Илье Кузьмичу никто не зашёл, потому что Андрей Петрович в журнал санитарного учёта старика не вписал. Он не мог объяснить себе, почему. Он просто не вписал.

В семьдесят втором приехал областной эпидемиолог — изучать местный микроклимат. Эпидемиолог провёл в Кедровке три дня, отобрал пробы воды, воздуха и почвы. Потом уехал. Через два месяца прислал бумагу: "Никаких аномалий не обнаружено."

И только в начале семьдесят третьего, после одного случая, Андрей Петрович всё-таки отправил отчёт.

Случай был такой. В январе у одной бабки в деревне случился инсульт. Сильный. Левая сторона тела отнялась, речь пропала. Бабке было восемьдесят четыре года. Звали её Дуня — Евдокия Тимофеевна. Она была одной из тех, кого Андрей Петрович за пять лет в Кедровке ни разу не видел больной.

Фельдшер за всю свою практику видел три инсульта — два в больнице, один в районе. Все трое больных умерли.

Он позвонил в район по единственному телефону в сельсовете и попросил санитарную машину. Машина пришла через двенадцать часов. Бабку увезли.

А утром Илья Кузьмич сам пришёл к фельдшеру в дом. Принёс маленькую глиняную бутылочку, тёмно-зелёного, почти чёрного стекла. И сказал одну фразу.

Дай ей. Через три дня встанет.

ГЛАВА 5. БАБА ДУНЯ И ПИСЬМО В МОСКВУ

В районе бабку Дуню положили в неврологию. Через двое суток врачи сказали родственникам: готовьтесь, состояние тяжёлое, шансов мало. Андрей Петрович, узнав об этом по телефону, сел в попутную полуторку и поехал в район сам.

Он привёз бутылочку. На вид это было не масло. Тёмно-зелёная, почти чёрная густая жидкость с резким хвойным запахом. Внутри плавали мелкие тёмные крупинки — то ли частицы коры, то ли что-то другое, фельдшер не разобрал.

В неврологии его пустили к больной только потому, что он был фельдшером и потому что родственники его попросили. Бабка лежала без сознания, дыхание было ровным, но в глазах под полузакрытыми веками не было ни малейшего движения.

Андрей Петрович сел рядом и стал капать жидкость пипеткой ей под язык. По одной капле раз в час. Всего двенадцать капель за двенадцать часов.

На третий день, поздно вечером, баба Дуня открыла глаза. На пятый день — заговорила. На седьмой — её выписали из неврологии "под наблюдение фельдшера на дому".

Лечащий врач, провожая Андрея Петровича до дверей отделения, сказал тихо:

Парень. Я не хочу знать, что ты ей капал. Но если ты ещё хоть раз привезёшь мне такого больного и он встанет на ноги через неделю — я напишу про это в Москву. И мне всё равно, что мне за это будет.

Андрей Петрович вернулся в Кедровку. Через неделю баба Дуня уже сама поила скот. Через две — сама носила воду из колодца.

И тогда Андрей Петрович достал из стола все четыре своих отчёта. Перечитал их. Добавил пятый — за семьдесят третий, январь — март. Подробно описал случай бабки Дуни. И одной строкой в конце добавил то, чего не должен был писать.

В деревне Кедровка проживает житель тысяча восемьсот сорок третьего года рождения, готовящий ежедневно неустановленный препарат на основе кедровых орехов. Препарат, по моим клиническим наблюдениям, требует научного изучения.

Он подписал отчёт. Отправил по почте в область.

Через пятнадцать дней в сельсовет Кедровки пришла телеграмма. Из Москвы.

Начало августа. Срочный приезд комиссии.

И в этот момент Андрей Петрович впервые понял, что только что сделал. И что это уже невозможно остановить.

[ВСТАВКА ВОВЛЕЧЕНИЯ ПОСЛЕ ГЛ.5 — контекстная, привязана к ритуалу старца «Будешь утреннее?»]

Тут короткая пауза в рассказе. У Ильи Кузьмича в Кедровке был один ритуал — каждое утро он встречал гостя одной фразой: «Будешь утреннее?». Я задам вам свою фразу. Напишите в комментариях одним словом, откуда вы нас слушаете — название города или страны. Хочется понять, кто слушает истории такого рода. И подпишитесь, чтобы получить следующий рассказ — он выйдет в среду.

ГЛАВА 6. БРИГАДА

Августовская комиссия приехала в Кедровку четвёртого числа, утром.

Машин было две. Одна — обычный армейский ГАЗ-шестьдесят девять, в нём приехали три человека в белых халатах поверх серых костюмов. Это были учёные. Самым старшим был профессор лет шестидесяти, с густыми седыми бровями и ясной отчётливой речью. Он представился: Зенков Сергей Александрович, Институт биохимии, Москва.

Вторая машина — чёрная "Волга". В ней приехали двое. Эти двое были не в халатах. Один — невысокий, лет сорока, в кожаной куртке-пилоте. Второй — выше, моложе, лет тридцати, в обычном пиджаке. Эти двое не представились. Они просто молча вышли из машины и встали у ворот сельсовета, оглядывая деревню так, как будто проверяли её соответствие какому-то списку.

Председатель сельсовета занервничал.

Андрея Петровича вызвали в сельсовет немедленно. Профессор Зенков пожал ему руку и сказал:

Ваш отчёт прочитали в Москве. Его читали несколько человек. Мы приехали изучить. Изучить тщательно, понимаете? Берите карты, ведите нас к нашему герою.

Тот, что в кожаной куртке, кивнул профессору, потом посмотрел на фельдшера. Глаза у него были спокойные, даже доброжелательные, но в этих глазах было что-то такое, отчего у Андрея Петровича в первый раз за последние пять лет в Кедровке свело живот.

Они пошли к Илье Кузьмичу.

Старик встретил их у ворот. Он не удивился ни одному из приехавших. Он пригласил всех в избу, поставил пять чашек, сел на лавку и сказал спокойно:

Будете утреннее? У меня сегодня свежее.

Профессор Зенков от чашки отказался — вежливо, объяснив, что сначала нужно отобрать пробы по протоколу. Двое его ассистентов — учёные помоложе — тоже не стали. Тот, что в кожаной куртке, посмотрел на масло, посмотрел на Илью Кузьмича. И взял чашку.

Выпил её всю.

Поставил на стол, вытер аккуратно губы тыльной стороной ладони и сказал:

Хорошее. Расскажите, дед, что вы туда кладёте.

Так, по записям Андрея Петровича, начался разговор, продлившийся в избе старца семь часов и закончившийся только глубокой ночью. В записях того фельдшера сохранилось такое описание этой ночи: учёные вышли с шестью пробирками тёмно-янтарной жидкости, обёрнутыми в плотную чёрную бумагу. А тот, что в кожаной куртке, остался в избе ещё на час.

ГЛАВА 7. НОЧЬ В ИЗБЕ

Что говорил Илья Кузьмич человеку в кожаной куртке в эту ночь — Андрей Петрович узнал позже и только частично.

Сам фельдшер в избу не входил. Он сидел на завалинке у соседнего дома и смотрел, как в окне у старика горит керосиновая лампа. Лампа горела ровно, без колебаний, и через тонкие занавески были видны два силуэта — старика и человека помоложе. Они сидели друг напротив друга. Они говорили.

В двенадцать часов профессор Зенков вышел из избы вместе с двумя своими ассистентами и шестью стеклянными пробирками. Пробирки были обёрнуты в плотную чёрную бумагу. Профессор кивнул фельдшеру и сказал:

Образцы пойдут в институт сразу. Через две недели мы вернёмся за остальным.

Под "остальным" он имел в виду продолжение разговора. Но в избе остался не профессор, а тот другой, в кожаной куртке.

В три часа ночи лампа в окне погасла. Через несколько минут дверь открылась, и человек в куртке вышел один. Он прошёл мимо завалинки, не глядя на Андрея Петровича, сел в чёрную "Волгу" и уехал — обе машины уехали той же ночью.

Андрей Петрович подождал ещё полчаса, потом постучался в дверь. Илья Кузьмич открыл сам. Он выглядел уставшим, но не испуганным.

Заходи, Андрей Петрович.

Они сели за стол. Старик налил себе и фельдшеру по чашке утреннего, выпил свою.

То, что они забрали, — сказал Илья Кузьмич, — это масло. Просто кедровое масло. Хорошее, правильно отжатое, с мёдом и с воском пчёл, чтобы не прогоркало. Лечит понемногу — горло, желудок, может ещё что-то.

Он замолчал, посмотрел на чашку, потом на Андрея Петровича.

А того, что в нём настоящее, — этого они не унесли. Я отдал им просто масло.

Фельдшер положил руки на стол и почувствовал, как у него опять задрожали пальцы.

А что — настоящее?

Илья Кузьмич встал, подошёл к печи, вынул из тайника за кирпичом маленький холщовый мешочек. Высыпал на стол горсть тёмных, почти чёрных семян. Не кедровых.

Вот это.

Что это?

Это — то, чему меня семьдесят лет назад научил тот, у кого сам учился ещё пятьдесят лет до меня.

Старик помолчал, потом добавил:

Это не из кедра.

ГЛАВА 8. ЧТО ОТДАЛ СТАРИК

В эту ночь Илья Кузьмич передал фельдшеру всё, что считал нужным. Не учёным. Не человеку в кожаной куртке. Молодому фельдшеру.

Он не назвал растение по имени. Он сказал, что это маленькая трава, растущая только в одной долине внутри обходной кедровой рощи, в пятнадцати верстах от деревни, в месте, куда дорогу знают только два-три старых охотника. Трава цветёт раз в семь лет. Семена созревают только в августе. Если собрать их слишком рано — будут пустыми. Если поздно — потеряют силу.

В обычном своём масле, которое он раздавал деревне каждое утро, Илья Кузьмич клал не больше двух-трёх семечек на полную бутыль. Этого хватало. А в той бутылочке, которую он принёс для бабки Дуни, было двенадцать семечек.

Поэтому она и встала, — сказал старик.

Он показал фельдшеру, как готовить настой. Как сушить семена. Как растирать их в каменной ступке. Как добавлять в кедровое масло. Как закрывать сосуд воском, чтобы не пропало.

Андрей Петрович записал всё на листок. Потом старик протянул руку, забрал листок, открыл печную дверцу и сжёг записи в огне на глазах фельдшера.

Ты помнить должен. На бумаге писать не надо.

Андрей Петрович кивнул. И запомнил.

Он вернулся в свой дом к рассвету. Спать не лёг. Сел и переписал всё то, что только что сжёг старик, на новый листок — но уже без точных пропорций, без названия места и без приметы травы. Только саму идею, общую мысль. Этот листок он спрятал в подкладке шинели.

Через два дня в район пришла телеграмма от профессора Зенкова. Образцы добрались до Москвы. В Москве установили: масло обычное кедровое, с добавлением мёда и пчелиного воска. Никаких аномальных компонентов лаборатория не обнаружила.

Профессор приписал в конце телеграммы: "Возможно, феномен здоровья деревни связан не с препаратом, а с другими факторами. Будем продолжать исследование социальной модели Кедровки."

Андрей Петрович прочитал телеграмму трижды. Сложил пополам.

То, что профессор счёл феноменом, было не моделью.

Но вторая часть телеграммы говорила другое. Та, что про "будем продолжать исследование".

Это означало: они вернутся.

ГЛАВА 9. ОНИ НЕ ВЕРНУЛИСЬ

Через четыре дня после отъезда комиссии Илья Кузьмич Берестов исчез.

В буквальном смысле слова. Его не нашли мёртвым, не нашли у дороги, не нашли в роще. Он просто — не пришёл утром на пасеку. Не открыл двери. Дверь его избы стояла подпёртой изнутри. На печи стояла остывшая чашка с недопитым "утренним". На столе — открытая Псалтырь восемнадцатого века. На кровати — аккуратно сложенная одежда. Хозяина — нет.

Андрей Петрович обошёл рощу с двумя соседями. В роще было тихо. Птицы пели как обычно. Никаких следов борьбы, никаких следов крови. На тропинке, ведущей к долине с той самой травой, не было ни одного отпечатка ноги.

Старика не нашли. Ни тогда, ни через год, ни через десять.

Деревня жила ещё пять лет на старых запасах "утреннего". Старик хранил готовые бутыли в холодном погребе под избой — двадцать семь больших стеклянных банок с воском на крышке. Жители Кедровки распределили эти банки между собой. Одной банки хватало семье на полгода — по полложки утром на каждого взрослого.

К семьдесят восьмому году все банки опустели.

Семьдесят девятый, восьмидесятый — деревня жила без масла. И в этом же восьмидесятом в Кедровке умерла первая за двенадцать лет жительница. Это была баба Дуня — та самая, что пережила инсульт в семьдесят третьем. Её привезли из района обратно в деревню. Похоронили на местном кладбище.

В восемьдесят первом умерли ещё двое. В восемьдесят втором — пятеро. В восемьдесят третьем — восемь.

Кедровка таяла как снег весной.

Андрея Петровича в восьмидесятом перевели на новую должность — заведующим фельдшерским пунктом в районном центре. Он уехал, увёз с собой шинель и листок в подкладке. Свои записи он никогда не пытался воспроизвести. Он не знал, где растёт та трава, не знал её названия, не знал, в какие месяцы её можно собирать.

Профессор Зенков, как выяснилось много позже, в декабре семьдесят третьего ушёл на пенсию. По официальной версии — по состоянию здоровья. Институт биохимии в семьдесят пятом расформировали, его лаборатории слили с другим научным учреждением. Что стало с пробами масла, отобранными в Кедровке, — нигде в открытых документах не зафиксировано.

В записях того фельдшера, ставших основой этого рассказа, есть одна последняя страница, которую он написал уже будучи на пенсии — в две тысячи третьем году. На этой странице — только два предложения.

И вот они.

ГЛАВА 10. ПОСЛЕДНЯЯ СТРАНИЦА

Эту последнюю страницу в фельдшерских записях, которые легли в основу нашего рассказа, Андрей Петрович М. написал летом две тысячи третьего года. Ему было пятьдесят девять лет. Он был на пенсии, жил в одном из небольших городов центральной России и больше ни разу не возвращался в Иркутскую область.

Текст этой страницы такой.

"Если кто-то когда-нибудь прочитает это, то знайте: я, фельдшер с тридцатилетним стажем, повидавший за свою карьеру и инсульты, и инфаркты, и онкологию — и всё, что только может случиться с человеком — могу подтвердить, что в Кедровке всё было именно так. Не больше, не меньше."

И ниже, в самой нижней строке:

"Иногда я думаю — что было бы, если бы я тогда не написал тот отчёт. Может быть, Илья Кузьмич был бы жив и сегодня. Кому он нёс свою тайну — мне до сих пор неизвестно. Но я хочу верить, что не унёс её с собой."

Эту страницу Андрей Петрович не показывал никому. Он умер в две тысячи семнадцатом году в возрасте семидесяти трёх лет — что само по себе для бывшего фельдшера сельской практики странное долгожитие, хотя, конечно, не такое, как у Ильи Кузьмича.

Записи Андрея Петровича попали к нам через его дочь. Она передала тетрадь в архив частной библиотеки в две тысячи двадцать первом, со словами: "Я не знаю, что с этим делать. Папа очень просил не выбрасывать."

И вот теперь эта история здесь.

Кедровка как населённый пункт исчезла с карт в одна тысяча девятьсот девяносто шестом году. Последнюю жительницу — старуху восьмидесяти девяти лет — родственники вывезли в город. Она прожила там два года.

Кедровая роща, в которой старик семьдесят лет ходил собирать что-то, чего сам ни разу не назвал по имени, стоит на месте до сих пор. По спутниковым снимкам видно, что роща по-прежнему густая, ровная, и вокруг неё — пустое поле. Никто эту рощу не вырубал и не пытался зайти в неё с лесозаготовительной техникой.

Что за трава росла в её скрытой долине — этого мы не знаем. Что забрал с собой Илья Кузьмич Берестов в четвёртый день после визита московской комиссии — этого мы тоже не знаем.

И последний вопрос — открытый. К каждому из вас.

Что бы сделали вы, окажись на месте Андрея Петровича в августе семьдесят третьего года? Промолчали бы и спрятали историю в стол навсегда — или всё-таки отправили бы тот отчёт в Москву?

Напишите в комментариях одно слово: "молчал" или "писал". Мне правда важно ваше мнение.

[ВСТАВКА ВОВЛЕЧЕНИЯ ПОСЛЕ ГЛ.10 — финальный CTA, после вопроса «молчал/писал»]

На этом я с вами прощаюсь. Если эта история дошла до того места внутри, где обычно молчат старцы из глубинки — поставьте лайк. Это и есть ваша подпись под историей. Подпишитесь — каждую среду на канале «Глубинка СССР» новый рассказ. И до следующей встречи в одной из таёжных деревень, которых нет на современных картах.