Маска, я тебя знаю.

Маска, я тебя знаю.

…Бал! Легкая музыка. Взлетающие и рассыпающиеся гаснущими искрами в темном бархате ночи фейерверки. И гости. Десятки и сотни гостей в изысканных костюмах и масках.

Боже, как прелестно это зрелище! Какие маски кружат по дорожкам и лужайкам: львы и лебеди, орлы и бабочки, гигантские носы и солнечные диски. Но, несомненно, самой прелестной и загадочной остается Она. Скромная маска домино из черного бархата, скрывающая верхнюю часть лица, и, оставляющая на всеобщее обозрение, белоснежную кожу, алые губы безупречной формы и безупречный подбородок. Крохотные брильянты, осыпавшие темную ткань, соперничают с яркими звездами, украшающими небеса.

– Маска, я тебя знаю, – слышится жаркий шепот, и сильные руки обвивают гибкий женский стан.

– Вы так уверены?

Она не спешит бежать, и в ее вопросе чувствуется странная тайна, такая же глубокая как ночь.

– Я узнал бы тебя из тысячи, – усы нежно щекочут кожу щеки, а горячие губы скользят по изящной шее.

– В таком случае, ты знаешь на что идешь, – алые губы приоткрываются в тихом смехе, лунный свет скользит по жемчугам безупречных зубов, – не пожалеешь ли?

– О нет! – в голосе мужчины звучит еле сдерживаемое желание.

– Ну что ж, – вздыхает она, – пошли…

А утром, когда рассеивается туман и наваждение исчезает, кто может сказать, сколько гостей пришло во дворец, а, сколько из него вышло. И слышал ли кто-нибудь, вообще, этот странный разговор? И что, вообще, значит: «Маска, я тебя знаю»?...

***

…Венеция полыхает огнями. Море дробит в своих водах свет факелов и брызжет светящимися брызгами в небеса, соперничая с млечным путем. В Венеции карнавал. Музыка, танцы, любовь – вот что правит городом в эти восхитительные, неистовые и незабываемые дни. И нет ни одного горожанина, который забыл бы дома маску.

Благословенна будь маска! Ты скрываешь лицо и уравниваешь герцогиню и блудницу (что часто одно и тоже, дело только в цене), дожа и разбойника, дворянина и гондольера. Ты даешь свободу. Призрачную, мимолетную, но такую сладкую в своей вседозволенности.

Изящные и совершенные маски Венеции – такие вычурные и бесстрастные, словно выточены изо льда. Они скрывают под безразличными личинами море страстей, таких же бурных и безбрежных, как море, из которого много лет назад родился этот город.

И, конечно, самой прекрасной и желанной становится скромная черная полумаска, скрывающая только верхнюю часть лица. Трепещущие от ожидания поцелуев губы и нежные, чуть тронутые легким румянцем, щеки. Темные волосы прикрывают лоб, сливаясь с черным бархатом… И вот, ускользающее видение слышит:

– Маска, я тебя знаю!

– Я тебя тоже, – голос шелестит словно прибой, мягко накатывающийся на берег.

– Так чего же мы ждем?

– Стоит ли это того? – вопрос рождается даже не на губах, а в глазах, лихорадочно горящих в прорезях.

– Ты же знаешь, за твой поцелуй я отдам все!

– Значит, я и возьму все, – тихо смеется она…

А завтра карнавал продолжится, и никто не вспомнит две легкие тени, скользящие по изящному мостику над каналом…

***

…Огромный зал залит светом. Электричество зажгло не только люстры, но и тысячи гирлянд. Елка сияет от сотен огоньков, которые отражаются в хрупких шарах богемского стекла, в блестящем паркете и зеркалах на стенах. А украшения женщин кажутся звездами, сорванными с небес и небрежно наброшенными на безупречные плечи и руки. Жемчуга матово переливаются, обвивая гибкие шеи, а живые цветы, вплетенные в волосы, распространяют по залу нежный аромат.

И вновь маски. Не такие изысканные, как в Венеции, и не такие яркие, как в Париже, но от этого бал не теряет своего веселья и блеска. Арлекин и Пьеро, тигры и волки, феи и синяя борода, скользят по сияющему паркету. А, откуда-то сверху, с балкона музыкантов, на танцующих обрушивается ликующий вальс! Вальс заполняет зал, вырывается из окон и летит по саду, чтобы, вырвавшись за ограду столкнуться с таким же вальсом, ибо на новый год Веной правит Вальс!

Везде кружат пары, и никто не слышит уже знакомых слов:

– Маска, я тебя знаю.

Маленькая черная маска замирает на секунду, а затем, весело смеясь, вновь устремляется в круговерть вальса. Губы под бархатным краем вызывающе смеются, на щеках, не прикрытых маской, появляются прелестные ямочки. Кажется, она не слышит этих слов, но глаза с холодным прищуром наблюдают за тем, кто вновь осмелился произнести эту фразу.

– Я тебя знаю? – он внимательно всматривается в прекрасное лицо, перечеркнутое полосой темного бархата.

– Возможно! – дерзко отвечает она.

– Какое счастье, что ты не обманула меня.

– Я никогда не обманываю, только, правду можно сказать по-разному. Какую ты хочешь услышать?

– Единственную.

– О! – лукаво улыбаются губы, – Но такая правда слишком дорога.

– Я найду, чем ее оплатить! – счастливо смеется он.

– Ты так в этом уверен?

– Да!

– Но плата может оказаться чрезмерной. Не боишься?

– Нет, – уверенно отвечает мужчина.

– В таком случае, чего же мы ждем?

А на рассвете, усталые лакеи, даже не обратят внимания на несколько алых капель на мраморной скамье в зимнем саду. А если и обратят, кому какое дело, что пролилось здесь: кровь или вино…

***

На стене, в старой костюмерной, висит изящная маска домино. Под слоем пыли потускнела золотая нить, прошившая ее, а алмазы кажутся просто осколками стекла. Но раз в году, тонкая рука снимает маску со стены. Мягкая щеточка проходит по бархату, снимая пыль. И в прорезях вспыхивают неистовые зеленые глаза, которые смеются над окружающей толпой, ожидая таких знакомых слов: «Маска, я тебя знаю». И алые губы презрительно шепчут:

– Глупцы! Они никогда не думают, чем будут платить, но почему-то считают, что им этого хватит…

Welcome

День не задался. Да что там, вся неделя была паршивой. А какой она ещё могла быть, если Пашка похоронил лучшего друга? Смерть приятеля была странной и нелепой. Валька возвращался домой после полуночи, но это было нормально. Он всегда так возвращался с работы. Их район был спокойным.

И вот… Тело Валентина, изуродованное множеством укусов, обнаружили рано утром в понедельник. Как сказал следователь: «Словно в дуршлаг превратили». Короче, дело было достаточно тёмным, а через сутки обнаружили и отстрелили трёх собак, вымазанных по самые уши кровью. Экспертиза подтвердила идентичность крови погибшего накануне молодого человека с кровью на шкурах собак, и все успокоились.

Соседки перестали шептаться о каких-то не то упырях, не то сатанистах, мать Вальки слегла и не могла встать несколько дней. Вот и пришлось Пашке, как ближайшему другу и дальнему родственнику бегать по инстанциям, организовывать похороны и забирать тело из морга.

Последнее было самым неприятным и тяжёлым. Но, к его удивлению, выглядел приятель в гробу вполне пристойно. Правда тоналки на лице было многовато, но зато не видны были укусы.

Сами похороны прошли быстро и организованно. Поминки в узком кругу и Пашка с облегчением вздохнул. Всё! Можно расслабиться.

Прошла неделя и ему позвонила мать Валентина.

– Пашенька, – попросила она, – зайди сегодня. Девятый день. Помянуть надо.

Тяжело вздохнув, он отправился в гости. Тёте Саше уже полегчало. Она потихоньку вставала и даже смогла что-то приготовить. Они посидели. Вспомнили Вальку. Выпили за помин души. А потом…

– Паша, не поможешь мне завтра съездить на кладбище?

– Конечно, тётя Саша, – согласился он.

На следующее утро пораньше они подошли к свежей могилке. Поставили на холмик угощенье. Ещё помянули усопшего. А потом, к удивлению Павла, тётя Саша вытащила из сумки маленький коврик для ног. Такие кладут обычно перед входной дверью. На нём даже написано было «Welcome». Она расстелила коврик и поставила на него белые кроссовки.

– Приснился мне Валечка, – смущённо пояснила она, пряча глаза, – так просил коврик для ног и новые кроссовки. Жаловался, что в новом доме нет сменной обуви и коврика для ног. А он у меня чистюля был.

Пашка только понимающе кивнул и помог ей встать. Провожая тётушку домой, он печально думал о том, что беда, похоже, сильнее чем он полагал повлияла на неё.

Прошло пару месяцев. Однажды вечером Пашка возвращался домой мимо кладбища. Глянув на приоткрытые ворота, он внезапно вспомнил друга и решил навестить его. Странно. Могила выглядела ухоженной. А ведь тётя Саша после смерти сына совсем сдала. Во всяком случае, до кладбища ей было точно не добраться. Да и коврик по-прежнему лежал там, где она его постелила. Вот только кроссовок не было. Конечно, какой бомж пройдёт мимо хорошей обуви, флегматично подумал он, странно, что коврик не взяли. Он ещё немного потоптался на месте и отправился домой.

Утром, собираясь на работу, он неожиданно решил ещё раз зайти к Вальке. Взял пару бутербродов, стопку, налил в пластиковую бутылочку вина и сгрёб из вазочки горсть шоколадных конфет. На могиле не изменилось ничего, кроме одного. Кроссовки стояли на месте!!! Ошеломлённый Пашка постоял, осмотрел обувь, отколупнул с подошвы кусочек земли и задумался. Зачем бомжу возвращать обувь? Так и не придя ни к какому выводу, ушёл. Весь день он думал о странном поведении местных нищих. И вечером решил ещё раз наведаться на кладбище. Вдруг встретит странного воришку. Но опоздал. Кроссовок опять не было. А утром они вновь стояли на прежнем месте.

Павел задумался. А потом махнул рукой и, посмеиваясь над собственным любопытством, смонтировал на могиле друга систему видеонаблюдения. Пару вечеров ничего не наблюдалось, как, впрочем, и бомжей, кошек или собак. Почему-то это напрягало. Но потом! Вот только ничего и никого не было, а вот уже на холмике сидит Валька и, сняв мягкие туфли, в которых его похоронили, надевает кроссовки и уходит.

Пашка тупо смотрел в монитор раз за разом прокручивая запись. Ничего не менялось. Он видел покойника, который переодевал обувь и уходил от своей могилы. Через несколько часов Валька вновь появился в кадре. Переобулся и исчез. Утром, трясущийся от ужаса и злости Пашка был на кладбище. Могила стояла не тронутой, кроссовки были на месте. А на коврике он обнаружил кровавый отпечаток…

Прошёл год. Переехавший в соседний город Павел возвращался домой. Не на совсем – нет. Просто родственники сообщили, что умерла тётя Саша. Тихо угасла, так и не смирившись со смертью сына.

Выйдя на перрон, Павел осмотрелся, глянул на показавшееся над горизонтом солнце и решительно взял такси до кладбища. Он сам не понимал в чём дело. Почему не поехал к родне, чтобы помочь забрать покойницу из морга.

Попросив водителя подождать, Пашка быстро добежал до знакомой могилки. Памятник уже поставили. С гранитной плиты весело улыбался Валька. А возле могилы, на светлом коврике, стояли кроссовки и заляпанные кровью изящные женские босоножки…

Пришло ниоткуда, ушло в никуда.

Туман. Как же я не люблю туман. Особенно когда он появляется внезапно. Вот только что светило солнце, весело чирикали птицы, а от земли поднимался тёплый аромат травы и земляники. И вдруг. Белые холодные щупальца скользят, сливаются и окружают тебя влажной ватной пеленой. И как теперь идти, а главное, куда?

Тропинка, словно издеваясь, скрылась в густой траве. А смутные тени деревьев оказались подозрительно близко. Ещё минут десять и стало ясно, что можно заблудиться. Даже среди ясного…, гм, хорошо, туманного дня.

И что теперь делать? К вечеру хотелось бы добраться до бабушкиной деревни – вся семья уже там. Блины с черникой лопают, воздухом дышат. И не пожалуешься на несправедливость. Сама сказала, что ждать не надо – доберусь, чай не впервой. Хоть до речки бы дойти – там уж легче будет.

Наконец под ногами появляется влажный плотный песок. Ещё два шага и носок кроссовка лизнула вода. Отлично, теперь понять в какой стороне мост. Эх, так и хочется кого-то позвать…

– Эгей! Лодочник!!! – Звонкий крик утонул и запутался в белёсой стене тумана, но зато, с неожиданной силой отразился от воды и заскользил куда-то вдаль.

– Ну и зачем так орать? – Прямо в берег из молочной мглы выскальзывает тёмный нос маленькой долблёнки. – Так и будешь стоять? Или поплывём?

Та-ак, кажется кто-то докричался. И откуда взялся этот странный мужик в видавшем виды брезентовом дождевике, на такой же допотопной лодке в наших местах? Додумать мне не дали.

– У меня что, других дел нет, только тебя ждать?.. О, значит едем. Вот и славно, вот и хорошо. Ты за весло-то держись, чтоб в воду не упасть, холодная нынче…

Весло тычет. Можно подумать для того, чтобы с берега шагнуть в лодку мне поддержка нужна. А вот фиг тебе. Подвезти можешь, а вот дровеняку свою держи сам. Странный мужик коротко хмыкает и с силой отталкивается от берега.

Журчит вода. Клочья тумана ластятся к бортам, мерно вздымается и опускается весло. Кажется, что утлая долблёнка просто мчится по воде, но берег всё не появлялся.

– Не бойся, – гудит мужик, – лодка крепкая, не потонем.

Не потонет она… Судя по всему, этой лодке лет сто, а может и поболе. И где же берег?

– А это как я решу, – словно отвечая на невысказанные мысли буркнул лодочник, – ну или если второе весло возьмёшь и подсобишь.

Трясёт головой сбрасывая капюшон. Худое измождённое лицо, клочковатые усы и борода, и глаза, горящие лихорадочным огнём. Такого можно и испугаться. Но главное, далось ему это весло мне всунуть. Нет уж, дудки, взялся везти – вези.

– Умная, да!? – Лихорадочный шёпот заполняет мир. – Мне на берег надо, у меня жена помирает. Я, я виноват! Теперь знаю! Мне бы прощения попросить, а я… Теперь понял, теперь знаю! А уйти не могу. А ведь она здесь, рядом деревня моя. Лукошкино. Мне туда надо, а не могу! А как прощенья просить, когда меня к ней не пускают? Помоги!

Лукошкино. Было такое село, точно, было. Да его ещё до революции порушили. Только кладбище старое да церквушка остались. И что интересно, место это не любят у нас. Место не любят, а хоронить только сюда и едут. Со всей округи. Да и церковь эта стоит себе. Всё пережила. И три революции, и Гражданскую, и Великую Отечественную, даже перестройка и лихие девяностые её не задели. И что этому там нужно. Ох, что-то здесь нечисто. А ведь так просит, что рука сама к его веслу тянется. Нет уж, обойдётся. Ну вот как ему помочь? Ведь говорит, что осознал… И правда, как он будет прощения просить, если он тут, а жена там… Что-то мне всё это не очень нравится. А вот если подозрения мои верны, то догадываюсь как ему помочь. Только соглашаться на такое нельзя…

Лодка утыкается в противоположный берег. Туман словно втягивается в воду открывая ярко залитое солнцем поле. А в спину смотрят безнадёжным взглядом.

Кроссовки ступают на влажный утрамбованный песок, оборачиваюсь чтобы попрощаться, и тут какая-то тварь хватает меня и тащит куда-то. Затылок холодит что-то металлическое – ствол, догадываюсь я. Вокруг раздаётся громкий топот множества ног в тяжелой обуви. Мерзкий голос орёт:

– Менты поганые! Дайте уйти, а то будете её мозги по берегу собирать!..

Шаги приближаются, но стрельбы нет, только слышится отборный мат.

Вот уж не везёт так не везёт – из огня да в полымя.

Тварь упорно тычет в меня пистолетом:

– Стоять, а то дырок наделаю, её кровь на вас будет.

Шаги стихают, слышится только громкое загнанное дыхание:

– Может отпустишь?.. Глядишь, срок скостят…

– Не обманешь мусор – мне, так и так, вышка светит, одной больше – одной меньше… Стоять, я сказал!!!

Река вновь начинает наполняться туманом, густым как молоко. Туман заглушает шаги и голоса.

– Что за чёрт? – Похититель напряжённо крутит головой, – откуда туман? Хотя, даже хорошо – не найдут.

Плеск воды.

– Может отпустишь? – Знакомый голос, и знакомая лодка выплывает к берегу, – ты, мужик, не дёргайся, а головой думай. Не отпустишь девчонку или что другое сделаешь, не повезу. А рэксы эти тебя враз положат, и охнуть не успеешь… Ну вот и правильно, только девчонку то зачем так кидать было? Всё ж человек – тварь божая… Не ори на меня, не начальник чай… Хватайся да прыгай в лодку…

Дикий животный вой наполняет округу. Маньяк, которого ловили несколько лет стоя в лодке пытается оторвать руки от весла и выпрыгнуть на берег. Страшно смотреть на дёргающуюся фигуру, не способную двинуть ни рукой, ни ногой.

– Ты греби, греби… Греби и думай. Как надумаешь, смена придёт…

Фигура лодочника блекнет, становится прозрачной и, наконец растворяется в тумане, оставив урку наедине с собой…

– Бля! – бормочет ОМОНовец, пытаясь перекреститься автоматом.

– Моя смена пришла, – неведомо откуда говорит голос лодочника, – ему теперь долго думать. А мне в Лукошкино, жена ждёт…

Ушёл… Не слышно всплесков… Замер последний вопль… Словно крылом смахнуло туман.

Остались ОМОНовцы и я…

Мы молча переглянулись, пытаясь понять – что это было.

– Вас проводить? – к полицейскому вернулась способность связно говорить, и он безнадёжно добавил, поворачиваясь к товарищам, – И что нам теперь в отчёте писать?

Новая партия

Молнии били и били в гигантские башни, возвышавшиеся над городом. Струились белёсыми сияющими змеями по стенам стекали жидким пламенем по металлическим желобам, шипели и трещали распространяя вокруг острый запах озона. Гром глухо гудел заставляя окна дребезжать, а потоки воды неслись по улицам смывая грязь и играя искорками электричества, которые смогли ускользнуть от накопителей замка.

В такую погоду никто из горожан не рисковал не то чтобы смотреть, но даже подходить к окнам, чтобы не увидеть ничего лишнего. Хотя посмотреть было на что. Башни замка начинали светиться, впитывая в себя энергию грозы, которую уже не могли впитать накопители. С каждой минутой свет становился ярче, а замок казался всё более призрачным.

- Ну что? – Стоявший на балконе, прилепившемуся к центральной башне мужчина в глухом плаще с капюшоном, повернулся к своему спутнику.

- Нормально, - глухо откликнулся тот.

- Тогда пора.

Они синхронно откинули за спину глубокие капюшоны плащей и шагнули к странной машине сияющей стеклянными трубками, в которых бились крохотные молнии. Стрелки крупных круглых приборов бешено дрожали, зашкаливая показания. Хрустальные набалдашники ручек управления тоненько звенели, а мощные кабели, змеящиеся от машины внутрь замка, не смотря на ливень, чуть дымились.

Хозяева призыва, Ловцы тел синхронно положили ладони на рычаги и медленно передвинули их вперёд. Щелчок, другой, третий – басовитое гудение сотрясло замок, перекрыв даже гром. Молнии в лампах на секунду замерли, а затем хищно рванулись куда-то вверх, вонзаясь в тучи. Замок затрясся, энергия, переполнявшая его вырвалась наружу и, вливаясь в молнии из машины, заструилась ввысь.

В чёрных облаках разгоралось страшное в своей призрачной электрической короне грозовое солнце.

- Держи! – прохрипел первый из говоривших, надеясь, что молодой Ловец, только вчера завершивший обучение удержит энергетические потоки.

Молодой Призывающий, только крепче сжал рубильник и промолчал, стараясь удержаться на ногах.

В небесах грохнуло. Страшный порыв ветра хлестнул по земле, сметая дождевые струи и закручивая мелкие водовороты. Змеящиеся электрические заряды обрушились на застывший город и его окрестности. Они впивались в землю, проникали в ямы и колодцы, метались кометами по трубам канализации, скользили по подвалам и пещерам нащупывая когда-то живую органику. Или ещё живую, зарядам было всё равно. Живая, не живая – главное – органика. Любое неприкрытое отверстие служило им дверью и не было возможности избежать их если они проникли внутрь. Потому и не выходили в Грозы Призыва на улицу, потому и наглухо закрывали все двери, окна и трубы, иначе… исчезали целые семьи и поселения. И везде, по всей стране сегодня бушевала гроза, связывая в гигантскую призывающую сеть разбросанные по всему миру Замки…

- Идут, - выдохнул второй Ловец.

- Теперь главное удержать их, - напомнил старший товарищ.

Чвяк-шлёп, чвяк-шлёп. Чавкающие шаги не мог заглушить ни гром, ни гул машины. Никто кроме Призывающих не мог видеть как вспучивается земля на кладбищах и в безымянных могилах, как из клоак и подвалов медленно, тяжело выбираются мертвецы. Сотни и тысячи. Перекошенные, теряющие части тел покойники – люди и животные, медленно и неуклюже брели по улицам города, заполняя гигантский двор замка и площадь перед ним.

- Закрепляем, - вновь подал голос первый из говоривших, и взялся за мертвенно-зелёный камень на плюющейся молниями машине.

Его товарищ с силой сжал хрустальное навершие рубильника. Сейчас нельзя было допустить ни единой ошибки, иначе город окажется завален гниющей плотью.

Камень потускнел, поворачиваясь под чуткими пальцами, отдавая силу бешеному электричеству грозовых машин. Тусклый зеленоватый отблеск окутал стоявшие внизу фигуры.

- Готово! – раздался усиленный электрическим рупором голос, - Отключайте!

С облегчением вздохнув, мужчины вернули рубильники на место и синхронно повернули выключатели. Гул затих. Молнии продолжали свою безумную пляску в стеклянных трубках, но теперь они не представляли никакой опасности. Дождь всё ещё шёл, но сила и напор ушли, выпитые Ловцами и их техникой. Редкие молнии крохотными искрами проскакивали в небесах и, еле слышно, очень далеко, откликался на их блеск гром.

Отсоединив гигантский изумруд и накрыв машину плотным чехлом, оба Призывающих ушли с балкона. Теперь в дело вступят Чистильщики, которые за оставшиеся ночные часы уничтожат следы гниения, очистят тела и создадут из них безупречных слуг. Слуг, не требующих ни еды, ни отдыха, ни оплаты. Не чувствующих страха и боли, не нуждающихся в беседах и сплетнях. Лучших исполнителей, которых только можно пожелать в этом мире. Тех, кто не задумываясь (мёртвый мозг не способен думать и делать выводы), будет выполнять любые поручения.

Останется только отсортировать тех, кто умер совсем недавно и практически не успел подвернуться разложению – эти будут служить в замке и верхнем городе. А более повреждённые тела пройдут модернизацию, им добавят недостающее, напитают плоть электрической энергией и отправят в город или в деревни.

Вновь на целый год мир обеспечен рабочей силой и помощниками для необходимых исследований. А через год вновь учёные откроют накопители и займутся тяжёлой, но такой нужной и важной работой.

Отражение

Небольшое кафе в новом доме улыбалось солнцу и посетителям огромными прозрачными окнами. Звонкие блики скользили по стёклам, заставляя прохожих весело щуриться. Привлечённые весёлыми зайчиками и ароматами, плывущими из гостеприимно раскрытых дверей, посетители не отказывали себе в радости посещения и отдыха в приятном месте.

Уютные кресла манили присесть в них и отдохнуть, а красивые столики, казалось, были созданы для того, чтобы на них ставили изящные блюдца с пирожными и солидные чашки с кофе или чаем. Небольшой изящный столик в стиле шестидесятых годов с такими же креслами пользовался спросом. Возможно, это объяснялось тем, что он стоял точно посреди кофейни и оба окна, выходящие на улицу, открывали посетителям прекрасный вид, что во двор дома, что на дорогу с другой стороны новостройки. И никто не догадывался, сидя за столиком, что сам он становился объектом пристального наблюдения. И наблюдали за беспечными людьми два окна расположенные друг на против друга.

Правое окно, более большое отражало в себе не только стол, кресла и зал, но и своего собрата напротив, с большим фикусом на полу, но и кусочек двора, в котором бегали дети. Отражению помогало то, что большее окно выходило на северную сторону и тень делало большое окно похожим на зеркало. Второе окно в такие минуты досадливо пускало по поверхности рябь из солнечных зайчиков, потому что не могло удержать отражение окна напротив. Зато ему было легче наблюдать за посетителями.

- Ты заметил, - мигнуло Левое окно, - этот парень так старался показать своей девушке новый телефон, что даже не допил свой чай?

- Телефон с моей стороны не отражался, - насмешливо отразило свет лампочки Правое окно, - но то, что девушке не понравился ни он сам, ни угощение я точно заметило.

- Эх! А мне опять ничего не было видно из-за солнца, - расстроилось Левое.

Правое успокаивающе мигнуло. Оно вообще было более наблюдательным и сравнивало то, что отражалось в нём самом с тем, что отражалось в Левом окне. Это нравилось ему тем больше, что часто приходилось только догадываться, что же отразилось в его собрате.

- Смотри, - Левое внимательно рассматривало усевшуюся за стол невысокую молодую женщину, которая заказала капучино с кедровым орешком.

- Вижу, - согласилось Правое, - очень стильная сумочка, и на правом рукаве куртки замечательная эмблема.

- Да что ты про тряпки! У неё на левой руке такие часы!!! И кольцо, такое интересное.

- Не вижу, - вздохнуло Правое, - Опять солнце просвечивает, и гирлянду вновь включили.

Левое окно не ответило, сосредоточившись на крупном камне, украшавшем кольцо посетительницы. Казалось, он светится изнутри ярким солнечным светом, переливаясь при этом всеми цветами радуги. Правое досадливо затуманилось. Оно не любило отставать от собрата.

Женщина сбросила куртку на спинку кресла и достала из сумки небольшую книжку. Книжку окна увидели, но Левое смогло отразить только общий контур, а Правое, к своему удовольствию, тщательно рассмотрело отражение тёмно-зелёной обложки, украшенной золотистым рисунком. А когда книга раскрылась, окно не удержало удовлетворённого позвякивания, отразив красивый шрифт явно стилизованный под что-то старинное.

- Ну что там? – досадливо вздохнуло Левое.

- Читает, - усмехнулось Правое.

Левое хотело возмутиться, но официант принёс заказанный кофе и оба окна замерли. Им показалось, что пар над чашкой уплотнился. Прозрачные струи горячего воздуха закрутились причудливой спиралью и внезапно рассыпались на миллион крошечных капель. Нет, это были не капли, а мельчайшие кофейные зёрна. Над каждым зёрнышком трепетал яркий лепесток аромата. Эти ароматные паруса наливались силой и цветом. Алые, синие, жёлтые, зелёные блики вспыхнули, взметнулись вверх и разлетелись по кофейне наполняя божественным светом и запахом всё помещение, пропитывая его, играя мелодию вкуса. Яркие паруса коснулись окон и прильнули к ним в нежном поцелуе. Окна замерли.

Посетительница сделала глоток. Улыбнулась. Закрыла книгу и с наслаждением допила капучино. Затем посмотрела в Левое окно. С лёгкой улыбкой проследила за бегущим по двору малышом и повернулась к Правому. Глядя в него как в зеркало, она поправила причёску, подмигнула своему отражению и встала. Надев куртку, она поднесла к губам пальцы рук и послала обоим окнам воздушный поцелуй.

- Что это было? – ошеломлённо спросило Левое, когда за женщиной закрылась дверь, а её фигура мелькнула в правом окне и исчезла.

- Не знаю, - задумчиво ответило Правое, - но мне кажется, она поблагодарила нас за правильное отражение.

Без Музы...

– Пора, – Антропос* взяла ножницы и вопросительно глянула на брата.

Скорбный взгляд Кифареда* не отрывался от фигур на вершине утёса.

– Почему так, сестра? Почему ты не выбрала другой жребий?

– Я не выбираю, я даю его, – Лахесис* пожала плечами, – ты виноват сам. Ты же видел, что у него не будет Музы.

– Но его талант не мог просто умереть! Как я мог поступить иначе?

– Все, кого озаряет настоящая божественная искра несчастны, – Клото* попыталась успокоить брата, – он и так прожил столько лет только благодаря тебе.

– Пора, – Антропа* щёлкнула лезвиями.

Люди на скале ожили.

Вот невысокий, черноглазый офицер выстрелил. Его соперник поднял пистолет… Резко качнулись кусты за его спиной… Два выстрела слились в один и поэт упал… Аполлон развернулся и вышел. Он не видел, как тучи затянули небеса и дождь хлынул на разбегающихся людей и на оставшегося на краю обрыва, раненного. Он лежал под ледяными струями и умирал, пока его сослуживцы метались по городу стараясь обелить себя.

О чём думал он, раздираемый болью и цепенея от потери крови и холода? Может быть о смерти матери и о том, как сразу же после отпевания бабушка выгнала его отца? Может быть издёвки и неприязнь ровесников за маленький рост и слишком острый язык. Возможно в мыслях мелькал тот бал, решивший его судьбу? Милую девушку в шёлковой маске и её побелевшие губы после едкой и злой насмешки…

Нет, он не злился на государя. Император оказался даже слишком милостивым. После такого!!! Всего лишь Кавказ…

И только Лахесис знала, что вспоминал он последнее посещение имения. Встречу с сестрой единственного друга. Сумасшедшая, шальная ночь, когда он попытался поверить на мгновение, что ожил, что он способен любить… И странный, немыслимый холод и такие же холодные, безжалостные слова и отъезд.

Почему он не мог… Он не знал… Как не знал того, что Судьба, которая ему выпала, не давала любви…

Антропос (Антропа) – Неотвратимая, иногда Айса – Неумолимая – перерезающая нить.

Лахесис – Судьба, дающая жребий – богиня, определяющая судьбу человека.

Клото – Пряха – прядущая нить жизни.

Кифаред – один из эпитетов Аполлона

Белая Муза печали.

Поэт умирал. Боль в животе притупилась, стала тягучей, ноющей и мешающей дышать.

Врач, друзья, враги… Не то. Он искал взглядом не их. Он пытался найти её – свою мадонну, любовь, Музу! Женщину, которая была для него всем в этом мире. Он знал много женщин, многих любил, ещё больше просто желал. Но только ОНА смогла осветить его жизнь. Она была единственной, кого он любил и к которой всегда стремился вернуться.

Тихий скорбный плач вырвал его из горячечного забытья. Она! Как он хотел уберечь её, защитить. Как гордился её успехами в свете. Она смогла сделать то, чего не мог никто. Она отказала императору. Это взорвало высший свет, всколыхнуло общество. И все злобно набросились на его чистого ангела, мстя ей за чистоту. Грязь лилась рекой. И тут письмо! Злобный грязный пасквиль. Такое не прощают…

Он скользнул рукой по повязке на животе. Больно. Опять больно. Горячие пальцы нащупали нежную прохладную руку. Её глаза испуганно смотрели на него. А он уже понимал – зря, всё зря… И клевета обольёт её с ног до головы. И именно её сделают виновницей дуэли и его смерти. Он не сумел, не смог защитить…

Но кое-что он может… Ради неё, ради детей… Он согласно кивнул. Священник склоняется над ним. Слова, благодаря которым семью не коснётся печать безбожия, сливаются в неясный гул. А рядом друг. Учитель, ставший другом. Он плачет и обещает рассказать государю о примирении с церковью… Вот и хорошо, значит не зря…

И вновь он ищет свою Музу, свою любовь. Боль навалилась с новой силой. Успеть сказать, что не винит, что любит, что она чиста… Траур – два года и замуж… За хорошего, честного человека… Угасающим слухом уловил её крик: «НЕТ!»

Белоснежные крылья Музы, склонившейся над усопшим, поникли, окрашиваясь в чёрный цвет. Горе навечно наложило печать на прекрасное лицо. Больше она не сможет воспрянуть. Её крылья более не развернутся ни для кого. Муза умерла со своим поэтом, оставляя несчастную вдову наедине с горем…

Экзорцизм

Мы гуляли уже несколько часов и ощутимо устали. Влажный ветер всё заметней холодил щёки и нос, норовя проскользнуть под тёплое пальто, но, пока, не преуспел в этом. Я робко поглядывала на своего кавалера. Хорошо ему. Их в училище учат преодолевать и терпеть любые лишения. О тренировках курсантов-изгнателей ходят легенды. И, если хотя бы половина из того, что рассказывают правда, то жизнь в стенах училища должна быть истинным адом. Вот и сейчас, я плетусь, кутаясь в пальто и тёплый шарф, а он весело шагает, не замечая холода и луж. Лёгкий свитер, тонкая кожаная куртка распахнута на груди. Мы знакомы уже давно, но я ни разу, даже в лютый мороз, не видела его застёгнутым.

– Замёрзла, Малыш? – неожиданно спрашивает он, останавливаясь возле «Чайного Рая», – может зайдём, чаю выпьем, по тортику съедим?

Я только хлопаю глазами, а по лицу расплывается блаженная улыбка. Вот как у него это получается? Всегда он знает чего я хочу.

– Зайдём, – соглашаюсь я, – только, весь торт я не осилю.

– Уговорила, съедим по кусочку.

Мы заходим в ароматное тепло кафе-магазина. Запахи чая, кофе и свежайшей выпечки переплетаются, образуя дивный букет. Сюда хочется приходить и не хочется уходить… Но, сегодня здесь что-то не так. В кафе пусто. В такую погоду? В выходной день? В такое время? Так не бывает! В воздухе явственно разлито напряжение и ещё что-то, чему я не могу найти синонима. Хочется повернуться уйти, но его рука на плече останавливает меня.

Я смотрю на него и замираю. Таким я его ещё не видела. Он словно тигр перед прыжком. Исчезла ласковая улыбка, глаза потемнели.

– Ведьма, – одними губами произносит он.

Я отслеживаю его взгляд и вздрагиваю. Да, ведьма. Хрупкая, темноволосая девушка восточной внешности расположилась за центральным столиком. Перед ней чайник и чашка. Она, не глядя на нас, перебирает какие-то записи. И веет от неё бедой. Это плохо, очень плохо. Место, где прижилась ведьма можно считать потерянным. Оно или разорится, или превратится в притон для шабашей. Судя по растерянному виду официантов они тоже понимают что их ждёт и не знают, что делать. Точнее, что делать известно – вызывать экзорциста. Правда, уцелеет ли после этого само заведение, большой вопрос.

Мы уселись за столик у окна и он, ласково улыбнулся мне.

– Спокойней, малыш, – на секунду взгляд его потеплел и вновь стал тяжёл, как свинцовая тумба.

Мы сделали заказ. Пока нас обслуживали, ведьма без интереса глянула на нас и, не почуяв опасности, вновь занялась бумагами. Ну, действительно, чего ей бояться студента-изгнателя и обычной девчонки.

Я же тем временем мучилась вопросом: как? Почему?

Кафе находится ровно между двух церквей! Как она вообще смогла войти сюда? Сильная ведьма, очень сильная.

– Малыш, – отвлёк меня от размышлений он, – дай мне пожалуйста, твой телефон.

Я молча полезла в сумочку. Телефон. Его подарок. До недавнего времени у меня был старый кнопочный аппарат. Но, буквально на днях он приказал долго жить. И Он, купил мне новый, самый современный. Без золотых инкрустаций, естественно, и без трафика в Небесную канцелярию. Но в остальном… Все подружки попадали в обморок от зависти.

Я не знала, зачем ему нужен телефон, но не раздумывая протянула аппарат. Он благодарно кивнул, вышел в сеть, а затем весело сказал:

– Хочешь, покажу что-то интересное?

– Конечно, – кивнула я, непроизвольно косясь на ведьму.

– Ну, смотри и слушай.

Из динамика полились торжественные звонкие аккорды и слаженно грянул хор. К моему изумлению ведьма аж подскочила и бешено завертелась на стуле.

– Пардон! Возьмём немножко другой вариант, – улыбнулся он.

Вновь зазвучала музыка. Казалось мелодия и слова были те же самые что и перед этим, но что-то в них изменилось. Изменилось и поведение ведьмы. Она оскалилась, нервно оттолкнула от себя чашку и с ненавистью повернулась к нам.

– Ты смотри, сильна! Придётся брать более ранний вариант.

Вновь загремел гимн. Но звук – другой. Явно записан очень давно. Люди поют не по бумаге, а от души, вкладывая в слова любовь и силу. Он ухмыльнулся и слегка дёрнул прокрутку трека.

–…Нас вырастил Сталин,

На подвиг народный,

На труд и на подвиги

Нас вдохновил…

Торжественно взметнулся хор.

Со сдавленным рыком, сметя одним рывком все свои вещи в сумку, ведьма выскочила на улицу, а вслед ей гремел древний гимн, очищая и закрывая это место для любой нечисти.

(рассказ написан по реальным событиям)

Разумная предосторожность.

Свечи горели ровно, бросая тёплый отблеск на стол. В тенях, рождаемых пламенем, таинственно мерцали хрустальные грани бокалов, дробя переливы драгоценной влаги. Возле окна на шахматном столике стояли готовые к партии шахматные фигуры и лежали старинные карты, а поверх них важно возлежали два айфона.

Мужчины, сидевшие в лёгких удобных креслах, скрывались в полумраке. Свет изредка выхватывал из сумрака то драгоценную запонку, то отражался от алмазных заколок галстуков. Иногда он обрисовывал широкие плечи под дорогими пиджаками или скользил по дорогим часам, выглядывавшим из-под белоснежных манжет. Лица мужчин скрывались в тенях, уплотнившихся от ароматных клубов дыма, который они выдыхали, затягиваясь сигарами.

- Ну что, друг мой, - один из них небрежно загасил сигару, - как вы смотрите на очередное пари?

- Положительно, - выпустив очередное облако дыма, отозвался собеседник, - на что спорим?

- Дайте подумать, - обозначил задумчивость сосед, - может быть на желание?

- Шахматы?

- Вы даже не поинтересуетесь желанием?

- А смысл?

- Не скажите, граф, - говоривший встал, заставив огоньки свечей закачаться. Тени стремительно метнулись по стенам.

- И чего вы хотите? – сидевший не шелохнулся, только отложил на край пепельницы сигару.

- Граф, вы же знаете.

- Всё никак не успокоитесь, - хмыкнул его собеседник.

Стоявший развёл руками, показывая, что ничего не может с собой поделать.

Граф чуть подался вперёд. Огонёк ближайшей свечи осветил чёткий подбородок и красивые улыбающиеся губы.

- Хорошо, мой друг. А вы мне будете должны…

- Всё, что угодно, - перебил его собеседник.

- Договорились.

Мужчины скрепили договор крепким пожатием. Затем граф повёл ладонью над столом и спросил:

- Шахматы, карты, бильярд?

- Усложним, - предложивший пари уселся в кресло напротив. – Партия в очко. У кого больше очков, тот делает ход в шахматы.

- Интересная мысль. – Граф легко смахнул с карт телефоны предложил. – Распечатывайте колоду, друг мой.

К рассвету последний ход в странной партии был сделан. Белый король, загнанный в угол, был положен на доску. Свечи догорели и слабый свет просочился в комнату. Выигравший радостно потёр ладони и улыбнувшись провозгласил:

- Граф, вашу руку!

- А вы шулер, Влад, - хмыкнул партнёр, снимая пиджак и закатывая рукав.

- Вы меня за руку не ловили, - озорно блеснул глазами выигравший и ловко перетянул жгутом плечо товарища.

Игла мягко вошла в вену. Пробирка наполнилась. Влад, едва сдерживая нетерпение, перелил содержимое в бокал и с восторгом принюхался. Граф, зажимая ранку ваткой с интересом наблюдал за дегустацией.

Вот бокал слегка качнулся, и густая рубиновая жидкость тяжело плеснула по стенкам. Вот он, грея хрусталь в ладонях, вновь втянул аромат. И наконец пригубил. Даже не глоток. Так, капля. Смочить язык и нёбо.

Он причмокнул и замер прислушиваясь к ощущениям.

- Божественно. Это нектар. Три тысячи лет выдержки. – С этими словами Влад одним глотком осушил бокал.

Граф с интересом наблюдал за ним. Блаженство на лице дегустатора внезапно сменилось ужасом. Он задохнулся. Схватился за горло и захрипев осел на пол.

Граф спокойно встал, достал из стоявшей у стены сумки-холодильника пакет с кровью, перелил его в стакан и протянул товарищу. Тот залпом выпил холодную кровь и с трудом отдышавшись переполз в кресло. Посидев пару минут он мрачно посмотрел на товарища.

- Ну вы и шутник, Сен Жермен. Кто бы знал, что вы так любите чеснок.

- Разумная предосторожность, - ухмыльнулся тот, - а вдруг вам бы захотелось продолжить дегустацию.