Машина

Глава 1

Спокойным вечером я и мои друзья ехали в мой новый дом, расположившийся на отшибе, на краю одной непримечательной деревни. С первого взгляда он заворожил меня своей отчуждённой атмосферой, присущей всем местам, удалённым от густонаселённых пунктов. Он одиноко стоял на вершине холма, окружённый необъятными полями, за которыми виднелась линия уходящего вдаль леса.

Причина собрания была проста: мы собирались запереться там для долгого празднования. Некоторое время мы потратили на поиск дороги, ведущей на холм. Всё дело в том, что сюрприз, который я устроил для друзей, они должны были увидеть ночью. Впрочем, они не оценили всей задумки, сославшись на то, что я слишком помешан на уединении, которое напрочь испортило мои вкусы. Хотя они хотели увидеть дом днём или на закате, я хитростью намеревался заставить их узреть его в ночи. Потому-то я более трёх часов запутывал нашего водителя, указывая неверные пути. Он кружил по всей деревне, пока усмешки друзей и бессмысленная езда не довели его нервы до предела.

К тому времени уже стемнело, и я решил оставить беднягу в покое, позволив ему наконец закончить это дело. К тому же я точно знал, что, указав верную дорогу, мы потратим ещё какое-то время, за которое солнце окончательно скроется за горизонтом.

Но мой план провалился. Как только мы выехали на дорогу, поднимающуюся на холм, наш водитель ударил по газу. Мотор заревел, и мы лихо подпрыгнули на нескольких кочках. Мы пронеслись мимо полей, пылавших в свете заката, и доехали до конца пути, где на очередном подъёме нас встретил одинокий коттедж.

Ворота открыл бывший владелец — горбатый старик с прищуренными глазами. Я видел его всего три раза, и каждый раз он встречал меня мошеннической улыбкой. На сей раз я впервые заметил, что он куда-то торопился. А потому отдал ключи без лишних церемоний. Не попрощавшись, он сел в свой старый «Фольксваген», на прощание окинув дом злобным взглядом.

Никто из друзей толком не обратил на него внимания. Спустя час все о нём забыли. И только мой близкий друг Малик неловко поинтересовался, кем, мол, был тот старик. Я же не знал, что ответить, и потому не стал ничего рассказывать, так как сам не интересовался его историей. Типичный, в каком-то роде, пожилой холостяк. Он показывал мне дом без лишних слов: просто провёл по комнатам и угостил чашкой чая. Напоследок, провожая меня до ворот, он задал один и тот же вопрос:

— Я так понимаю, вы собираетесь здесь обосноваться надолго. Но скажите, будете ли вы делать ремонт? Знаете, этому дому уже больше двух веков, а ремонт делался всего два раза. Последний раз — моим отцом, тридцать шесть лет назад.

Я ответил, что не собираюсь ничего переделывать и что меня пока вполне устраивает состояние дома. Но я спросил, нет ли риска, что фундамент и стены не выдержат и десяти лет. Он ответил:

— Нет, нет. Его стены крепки, а фундамент стоит больше двухсот лет и ни разу не треснул. Можете сделать косметический ремонт. Но о капитальном даже не думайте.

К наступлению сумерек был накрыт большой праздничный стол. Вино и еда украшали его от края до края. В разгар торжества, когда окончательно стемнело, кто-то решил зажечь свет, но короткое замыкание мгновенно выбило пробки. На предложение найти щиток, я ответил, что дело это тёмное, да и к всеобщей атмосфере больше подходят свечи, припрятанные как раз на такой случай в кухонной тумбочке.

Позже кто-то пожаловался на холод, которого я совершенно не ощущал. Да и в целом жалобы стали поступать от каждого гостя. Одна девушка попросила проводить её в уборную, так как темнота и незнакомое место пугали её тонкую натуру. Я, как хозяин, проводил её, но по пути она не раз указывала на царящий в доме мрак. Вдоль коридора, по которому мы шли, имелись незашторенные окна, в которые частенько светила молния — надвигалась гроза. В тот момент я впервые заметил необычную атмосферу, переполнявшую все комнаты. На миг я ощутил нечто гнетущее. Пока девушка занималась своими делами, я выглянул в окно и обомлел от нахлынувшего чувства беспокойства. Тучи закрыли собой всё небо. Ни звёзды, ни луна не проглядывали сквозь чёрную пелену. А завывающий ветер походил на рёв неведомого существа. Пустота — вот как можно было назвать то, что предстало моим глазам: мёртвые поля, на границе которых извивались силуэты деревьев.

Я услышал едва доносившийся гул и по ошибке списал его на ветер. Решив найти щиток и разбавить светом тревожные чувства, я дождался девушку и сообщил, что отправляюсь включать электричество. Она кивнула и, скрестив руки, пошла на кухню.

Минут пять я блуждал по дому, пока не вспомнил про старый сарай на заднем дворе. За это время я обнаружил отопительную систему и тут же пустил тепло по батареям. Но чтобы включить свет, мне пришлось выйти на улицу, где я тут же получил мощный удар холодного ветра в лицо. Припустил сильный дождь, но я всё же смог открыть сарай, где в полной темноте чудом отыскал электросчётчик. Там же, в сарае, мне под руку попалась керосиновая лампа с почти пустым бачком. Мне повезло ещё больше, когда в одном из карманов старой куртки, валявшейся рядом с пачкой сигарет, я нашёл спички и тут же зажёг старую лампу.

Свет от неё был тусклым, но этого хватило, чтобы бегло осмотреть сарай и его содержимое. Первый взгляд не дал никакого результата. Груды хлама были накрыты менее старым хламом. Всякие тряпки и мешки, а также много гнилого металла, изъеденного ржавчиной. Всё ценное, как я предполагал, забрал бывший хозяин. Я отнюдь не расстроился и продолжил искать. Солгу, если скажу, что искал что-то определённое. Мои действия были сугубо импульсивными, а подогревал их безумный азарт исследования.

Но меня что-то тревожило. Я одновременно радовался и боялся того, что мог найти. И я нашёл! Металлический люк под листами железа коварно притаился, сливаясь в общую ржавую массу. На нём не было ручек, только щели, отделявшие его от пола. Я просунул в них пальцы, ощутил холод, идущий из-под земли, а подняв люк, почувствовал его всем телом.

Мои предположения оказались неверны. Я ожидал увидеть погреб, но передо мной открылась часть лестницы, уходящей глубоко вниз. Расстояние между ступенями было огромным. Я спустился всего на три, но моя голова уже оказалась на уровне пола. Помимо этого, подвальный холод пронизывал до костей, насколько позволял домашний халат, который я, к слову, по случайности порвал, зацепившись за какой-то железный штырь. Укутавшись плотнее, я, вглядываясь под ноги, ступал вниз. Тьма расступалась перед светом лампы лишь на пару шагов. Помимо того, что было впереди, я поглядывал в пространство между ступенями, пытаясь разглядеть дно. Я не помню, сколько времени занял спуск. По ощущениям, прошло несколько часов. Я понял, что нахожусь глубоко под землёй — не на метры, а на целые этажи. Я прошёл вниз два, а может, и три этажа.

Мой спуск прервал вновь появившийся шум. Ни дождь, ни ветер больше не мешали, и, как мне показалось, шум стал отчётливее. Но определить его источник я не мог. Сделав два последних шага, я понял, что причина его находится здесь: бетонный пол под ногами издавал неприятную вибрацию. В конце длинного тёмного коридора мне встретилась металлическая дверь с тяжёлым засовом. Он с лёгкостью повернулся, и дверь отворилась, издав соответствующий скрежет.

Меня обдал морозный воздух. В комнате, в которую я попал, царила тьма. Слева я нащупал выключатель, и белый свет ударил по моим непривыкшим глазам. Но они быстро адаптировались. И ужас прошёлся по спине ледяными мурашками.

В этой пустой бетонной коробке, похожей на морг, с одной-единственной лампочкой, висящей на порванном проводе, в самом центре стоял ОН. Аппарат, который сложно описать. Я не техник и не механик, и я не знаю, как объяснить первое впечатление от увиденной конструкции. Это была металлическая коробка с некогда гладким покрытием, испорченным въевшейся ржавчиной. От неё в разные стороны расходились чёрные трубы и змеевидные провода, впивающиеся в стены. Они висели, словно лианы, и пошатывались от внезапно ворвавшегося откуда-то ветра.

Я подошёл к машине. Гул исходил от неё, точнее, откуда-то снизу. Коробка вибрировала, издавая скрежет. Парадоксально, но я не увидел никаких стыков, за исключением двух горизонтальных линий — одна снизу, другая сверху. При осмотре я не нашёл следов сварки. Все изгибы были плавными и даже в какой-то мере идеальными. Эта машина была цельным куском металла и намертво крепилась к бетонной плите.

Её скромный вид внушал мне страх. Необъяснимая паника закрадывалась в подсознание, когда я смотрел на это абсолютное творение. Но какую цель оно несло? Я не мог понять. И не хотел. Шум усилился, и вибрации стали невыносимыми. Я не мог стоять на месте, ноги наполнялись ноющей болью. От тех же вибраций и шума у меня раскалывалась голова.

Я заторопился наверх и случайно подвернул ногу между ступенями. Однако никакая боль не могла заставить меня остановиться. Наверху я толкнул люк, отчего тот с грохотом упал, подняв облако пыли.

По пути на кухню, где сидели мои друзья, я сильнее почувствовал боль в подвернутой ноге. Ввалившись в комнату, не глядя ни на кого, я уселся на ближайший стул, потирая больную лодыжку. Все как один уставились на меня широко раскрытыми глазами. Но затем девушка, которую я провожал до уборной, спросила:

— Что случилось?

Я ответил, что долго искал щиток в сарае и в темноте мне не посчастливилось подвернуть ногу.

Моя голова по-прежнему была наполнена невыносимой болью. Я чувствовал, как внутри черепной коробки интенсивно пульсирует, выжимая мои глаза и заставляя всякий раз прищуриваться, дабы приглушить муки. Рассказывать о том, что я обнаружил, я не стал, но поведал о головной боли, после чего окинул взглядом всех присутствующих. Я ожидал, что кто-то тоже пожалуется. Но все лишь сочувственно кивали, а затем предложили мне отправиться спать. Я понял, что я один слышу этот нескончаемый гул.

Всю ночь я провёл в спальне на втором этаже. Сон мой был неспокойным, прерывистым. Внезапные шорохи или дуновения ветра за окном под грозовой аккомпанемент будили меня, лишая покоя. Алкоголь в совокупности с шумом, издаваемым машиной, не сделали утро приятным. С тяжёлой головой я спустился на кухню и принялся убирать последствия вчерашнего разгула. Позже я походил по комнатам и застал своего друга Малика, расположившегося в главном зале. Я узнал у него, что вся компания разъехалась по домам на такси и что никто, кроме него, не высказал желания ночевать в подавленной атмосфере, присущей дому. Впрочем, и он сам, как оказалось, остался на ночь только из-за нашей дружбы.

Я спросил у него, не слышал ли он вчера или ночью чего-нибудь странного. На что он ответил, будто пару раз становился героем ночных кошмаров, в которых ничего ровным счётом не происходило.

— Я не помню ничего, что могло бы напугать меня в тех снах. Мне казалось, что я не стою и не лежу, а падаю в какую-то чёрную пустоту, в конце которой меня ждёт нечто ужасней смерти. Паника накрывала меня от самого факта бездействия. Вокруг меня остановилось время, и я остановился вместе с ним, — сказал Малик, почесывая лоб и морща лицо так, будто старался вспомнить больше деталей.

Я не придал значения сказанному и, целиком поглощённый мигренью, покинул зал. Перед тем как выйти, я пригласил Малика позавтракать остатками вчерашней пищи. За столом Малик с удовольствием съел несколько кусков мяса и тарелку морского салата. Я же перебирал кусочки еды и без всякого аппетита не съел и половины того, что положил изначально.

За столом я то и дело поглядывал в окно. На белом небе из-за горизонта медленно поднимался огненный диск, одаривший нас тёплыми лучами. «Сколько же время? Неужели я так мало спал, что вижу рассвет?» Эта мысль вызвала необъяснимую тревогу. Я тут же оставил недоеденный завтрак и вернулся в постель, где провёл всё оставшееся время до вечера.

Время от времени в течение дня меня навещал Малик с бытовыми вопросами. Однако он всё же интересовался моим самочувствием и раз за разом предлагал вызвать доктора, на что я отвечал отказом, списывая свои недуги на последствия вчерашней попойки. Каждый раз он заходил с видимой апатией, что, насколько мне был известен этот человек, никогда ему не было свойственно. В тот день он в последний раз зашёл вечером, безмолвно прошёл с опущенными руками от двери до кровати и сел на край, поникнув головой. Взгляд его был опустошённым и неживым. Просидев так около трёх минут, он не произнёс ни слова. Я спросил, в чём дело. Мой вопрос подействовал на него как удар молнии: он опомнился и взглянул на меня вопрошающе. Он был растерян и подавлен.

— Эти таблетки, — он кивнул в сторону прикроватной тумбочки, заставленной маленькими пилюлями, — они помогают тебе?

— Не сильно, но хватает, чтобы ненадолго заснуть.

Тогда я подумал, что его настигла та же беда, что и меня. И ненароком, между делом, обронил:

— Уже нет сил терпеть эту мигрень. Представляешь, уже в ушах гудит от этой напасти. Чёртова боль.

Глядя на его каменно-бледное лицо, я сказал: — Ты тоже выглядишь неважно. Всё в порядке?

На что он ответил почти блаженным голосом: — Нет. Всё нормально. Обычная тоска. — После он добавил: — Мне кажется, твой дом так влияет на меня. Я раньше никогда такого не чувствовал, но знаешь, это ощущение… оно интересное. Его можно сравнить со смиренным облегчением после тяжёлого отчаяния.

Затем он бесшумно покинул спальню, и я услышал глухие, удаляющиеся по коридору шаги. Малик никогда не был таким, каким показал себя в тот вечер. И поэтому я пришёл к выводу, что странности его поведения явно связаны со злосчастной машиной под сараем. На следующее утро, едва покинув комнату, я встретил Малика, расхаживающего по коридору. Тогда я, подойдя к нему, решил рассказать о странной находке.

Его реакция произвела на меня парадоксальный эффект. Я ожидал удивления или недопонимания. Но, поведав историю, я сам удивился полной хладнокровности моего, некогда эмоционального друга. В любых ситуациях я всегда получал от него какую-нибудь остроумную шутку или ироничное высказывание. Как минимум, он мог бы прокомментировать, но предпочёл промолчать. После нашего разговора я решил воочию показать ему механический кошмар. Мы пошли в сарай вместе, он помог мне поднять люк, после чего мы, окутанные холодом, спустились к машине. Я снова почувствовал пульсирующую боль под черепом в тот миг, когда мы приближались к ней по коридору. В окружении тьмы я издали глядел в дверной проём. Там, в кольце света, стоял зловещий механизм. Приблизившись, я обратил внимание на поведение Малика. Он по-прежнему оставался спокоен и, не проронив ни слова, с любопытством принялся разглядывать гудящую коробку.

— Как думаешь, что это такое? — спросил я, выдыхая. — Не могу знать. Похоже на генератор, но только по форме. В целом же я теряюсь в догадках, — отвечал он, всё это время трогая устройство. — Думаешь, это внеземное? — неуверенно спросил я. Тогда на его лице появилась крохотная улыбка, от которой мне стало немного легче. — Слишком громкий вывод. Это может быть что угодно. Хотя, я думаю, что это мусоросжигательный аппарат.

И действительно, устройство отдалённо походило на мусоросжигатель. Предположив, что это верная догадка, я задался вопросом о его расположении. Уж больно странным мне казался тот факт, что его спрятали. И я имею в виду именно сокрытие, ведь расположи его неглубоко в подвале, а в том же сарае, все вопросы отпали бы сами собой. От долгого нахождения там мне становилось хуже. Нервы ослабевали. Я тут же выскочил на улицу и, глотая свежий воздух, просидел на лавке возле сарая с десяток минут. За мной вышел Малик и, не глядя в мою сторону, ушёл в дом. Вскоре я почувствовал морось и поспешил за ним.

На следующий день я отправился в город с визитом к доктору. Он внимательно выслушал мои жалобы, но списал всё на осеннюю хандру. Я негодовал и к тому же не мог спокойно лежать на проклятой кушетке, посему остальное время попросту вышагивал по кабинету. Видя мой невроз, мне прописали успокоительное и постельный режим. Но я знал, что последнее не поможет, поэтому настоял на более сильных препаратах. Я не стал рассказывать доктору о машине. Не говорил я и о Малике, стоявшем на пороге глубокой депрессии. И уж точно я не стал говорить о своём отчаянии, возникшем во время приёма. Ведь даже в городе, за четырнадцать километров от дома, я слышал непрекращающийся гул.

На часах было десять, когда я вернулся домой. Поднялся сильный холодный ветер. Я поспешил внутрь, где не застал Малика. Выглянув в окно, при свете поднявшейся луны я не разглядел его машины, а потом и вовсе забыл о ней. Малик уехал и даже не сказал об этом. Последнее не столько расстроило меня, сколько вызвало гнев, который я никак не мог объяснить. За эти несколько дней я привык к его обществу, и моё, без того болезненное состояние, усугубилось от осознания одиночества.

Возникшую ярость я несколько минут не мог унять и, сидя на кухне, переваривал в голове непонятные даже мне мысли, от которых мне становилось плохо. Идиотские предположения и фантастические идеи возникали в подсознании. Я думал о подземной машине, о Малике и его эгоистичном поступке. Впрочем, я его не держал, и он вправе был уехать без моего согласия. Неужели я возомнил себя хозяином его жизни? Я не могу насильно заставлять человека поддерживать меня, даже под страхом смерти. Но какая может быть смерть? От головной боли ещё никто не умирал. Ведь так? А если умирал?

Мне стало страшно. Не от беспричинного страха перед смертью, а от того, что абсурдные мысли так легко стали повелевать моими чувствами. Крохотные детали будоражили эмоции так сильно, что за мгновения я мог ощутить весь спектр — от великих и приятных до самых низких и гнилых. Я понял, что нахожусь в заложниках у страха. Но мой мозг не чурался также гнева, и радости, и обиды, и отчаяния. По стёклам застучали капли дождя. Под столом я нашёл ещё одну бутылку вина. Наверное, это первый и самый банальный способ перезагрузить мозг. Но я отказался от него и предпочёл принять прописанные лекарства. Эффект от них сработал быстро, и через полчаса я уже спал спокойным сном.

Третий день моих страданий ощущался как год неосмысленной пьянки. Болезнь моя явно прогрессировала, ибо я не мог представить и недели сплошных мучений. А месяц? А год?

И боялся я не зря. Я активно принимал выписанные таблетки. Первые дни они помогали, и я шёл на поправку. Головная боль отступила, но шум я по-прежнему слышал. Я успел разобрать сарай и убраться во дворе. Дождь продолжал лить всю неделю, и я не отягощал себя уличными делами. Вся работа проходила в доме, но её оказалось так мало, что большую часть времени я посвятил книгам. С большим трудом давались они мне. Шум не давал сконцентрироваться. Я злился и ещё больше усугублял положение, в котором мои нервы совсем расстроились. А шум нарастал и становился всё более невыносимым. Однажды утром я ощутил ногами знакомые вибрации в доме и не на шутку перепугался. Её мощность растёт. Моих представлений не хватало, чтобы вообразить тот ад, который творился внизу, под сараем.

Малик не поднимал трубку. Я беспокоился за него, хотя и не мог дать определения своей тревоге. Затем я решил позвонить бывшему владельцу дома. Три раза я пересматривал записанные номера, но принадлежавший старику попросту исчез.

Чёртова машина откровенно не давала мне жить. С каждым днём сила таблеток слабела, а вместе с ней слабела и моя воля. Неужели так будет всегда, пока я живу в этом доме? Но кому рассказать об этом? Я долго думал, кому можно довериться. Таких просто не существовало, а если на свете и есть подобные люди, то, должно быть, они упрятаны далеко от общества. Как и я, сидя в этом доме. Моё уединение сыграло со мной злую шутку. Ирония жизни: в побеге от общественной суеты я споткнулся о самое невообразимое проклятие. Человеческий шум сменился на рёв проклятой машины, созданной, наверное, не человеком, а дьяволом. Она убивает неторопливо, медленно, словно зная, что её дни никогда не будут сочтены. А я знаю, я знаю, что не хочу провести всю свою жизнь в нескончаемом крике злостного механизма. Да-да, в тот момент я наконец-то понял, что значит этот монотонный шум. Это едкий смешок, идущий из самой утробы. Ненависть, порождённая неживым к живому. И наглая попытка совершить революцию над всем человечеством. Машина не будет истреблять людей сразу, она будет делать это долго, очень долго. Ведь у неё, в отличие от человека, нет отсчёта жизненных минут.

С необузданной яростью я, ведомый чем-то высшим, вскочил с кровати, полный ненависти. Накинув халат, я выбежал на улицу и, скрежеща зубами, поспешил в сарай. Я приметил там отличный лом. С ним в руках, не глядя на головокружение от внезапной, опьяняющей страсти, я спустился вниз по лестнице и угодил ногой в ту же ловушку. Боль в голове, боль в ноге. Одна сплошная боль — всё, что я чувствовал тогда. И уже стоя возле этой ничтожной машины, я глубоко вдыхал, словно пытаясь отобрать у неё последние капли кислорода, чтобы не чувствовала она себя так спокойно. Не зная, впрочем, может ли она чувствовать или дышать, но дыхание моё было жадным. Я взмахнул из последних сил тяжёлым ломом. Он дугой прорезал воздух и обрушился на металлический каркас. Пространство взорвалось металлическим звоном, отдавшимся в ушах. Я не вынес этого и упал, схватившись за голову. Лом лежал рядом, а машина продолжала стонать.

Я встал и ударил снова. Затем ещё и ещё, не глядя, я бил по ней, отчаянно взмахивая тяжёлым орудием. Но тщетные попытки ни к чему не привели. Я выплеснул все эмоции, когда почувствовал слабость в мышцах. Пот стекал со лба и тела, пропитывая одежду. Я думал, что смогу обмануть машину таким глупым способом. Но сама глупость не присуща машинам, как не присуща им слабость, которую я осознал в ту минуту. Я упал на колени и стал жалобно просить её оставить мой разум в покое. Я плакал и выговаривал какие-то жалобные слова, лишь бы остановить её работу. Но какой умысел несла её работа? Для чего она здесь? Для чего существует в этом мире?

Я ещё раз поднял на неё взгляд. Естественно, ей были чужды мои мольбы. Мне и самому стало противно от того, что я преклонялся перед ней. Я встал и взглянул на неё пристально. Нервы мои были расшатаны, и я смотрел на неё так долго, как мог, пытаясь понять суть её работы и цель, ради которой она пытает меня. Я подошёл к ней вплотную и приложил руки по бокам корпуса. Не могу описать силу, с которой вибрации прошлись по моим костям. Я прильнул лбом к её полукруглому основанию, отчего тут же послышался треск. Машина задрожала. Не зная, чего ожидать, я отпрянул и стал внимательно следить за ней. Тут же треск прекратился, и верхняя крышка открылась, обнажив чёрную, уходящую глубоко вниз глотку.

Не сразу до меня дошло понимание. Меня озарила ужасная, но единственная идея, которая могла бы спасти меня от гнетущей бездны безумия, в которую я медленно погружался, живя бок о бок с этой машиной. Возможно, я тешу себя мыслью, что это осознание спасло меня от сумасшествия, а на самом деле именно оно подтолкнуло мой рассудок к запретной истине. Я пришёл к выводу, что она хочет есть. Что таким образом её бездонный желудок ворчит от отсутствия пищи. Я медленно вышел из комнаты, затем поднялся по лестнице и спокойно вышел из сарая, закрыв дверь.

Я не глядя выкуривал сигареты, пока мне окончательно не стало плохо от переизбытка никотина. Ночь была долгой, и я провёл её в бессмысленном лежании на постели. За окном гремел гром, и редкие вспышки молний врывались в комнату. Неужели это всё, чего она хочет? Всего-навсего есть? Неужели некогда человеческий прислужник, носивший цель избавить хозяина от мирских забот, стал его покровителем? Но как и каким образом это произошло? И когда? Мистическая машина и её происхождение не давали мне покоя несколько часов, прежде чем утомлённые веки стали смыкаться. Но заснуть мне не удалось. В окно, сквозь прозрачные шторы, ворвался свет и опоясал всю комнату, на миг сделав её светлее, чем днём. В сопровождении к нему послышался шум мотора. Я выглянул в окно, но из-за ослепительных лучей фар не смог разглядеть машину. Мысленно я был убеждён, что вернулся Малик.

Это действительно оказался Малик. Я впустил его и пригласил на кухню, где за горячим чаем стал расспрашивать о внезапном отъезде. Он рассказывал о своей бессоннице и внезапном приступе меланхолии, который случился с ним после приезда. Он подметил, что ранее никогда не испытывал такой слабости и нежелания жить. Рассказывая, он жестами показывал всю глубину переживаний, не сидя на месте, расхаживал по комнате, даже не сняв уличной одежды. После показанной мной машины он и вовсе впал в депрессию и последние дни отчаянно боролся с ней. Я же, вспоминая подмеченные мной странности, произошедшие с ним, поддакивал и говорил, что тоже заметил эти изменения. И глядя на него, я снова увидел ту присущую ему жизнерадостность. Его лицо наполнилось красками и не было таким бледным, как прежде. Но я был склонен считать его полоумным, ибо не верил ни одному его слову. Ведь не могла же эта машина за короткий период так сильно испортить рассудок здорового человека? Тогда как я, вполне мыслящий, был подвержен её непрерывному року, расстраивающему нервы. Я не верил, что машина может так воздействовать, но Малик был серьёзен. Он уверял меня, что она — зло, и я, конечно, соглашался с ним.

— Зло — самое меньшее слово, каким можно её назвать. И даже оно, характеризующее собой всё самое богопротивное, не передаёт осознания того истинного зла, каким она является. Ведь зло — творец абсурда, и творит оно не ради выгоды, а только ради самой сути зла. Я опираюсь на тот факт, что она, видимо, не получает удовольствия от мучений, которые причиняет. Ведь зло воспринимается таковым только тогда, когда добродетель чувствует на себе его влияние.

И я попал под её влияние. И хотя я не добродетель, я ощутил на себе её бесцельную злобу. Встав со стула, я прервал Малика, и он замер в ожидающем ступоре. — Хорошо. Я понял. Но что ты предлагаешь? — спросил я. — В том-то и дело, что ничего, — ответил он, понурив лицо и садясь за стол.

Этим ответом было всё сказано, и я, допив чай, отправился спать. Напоследок я сказал Малику, что он может остаться, если сам того желает. На что он ответил согласием.

Неделю Малик гостил у меня. Теперь, с его подачи, он «осознанно наблюдал за воздействием машины на человеческий разум», что я считал глупым. Впрочем, он действительно осознавал, что пережитая им хандра поддаётся лечению. Это внушало ему уверенность. Я видел в нём исследователя, который с отчаянием пытается выбраться из зарослей джунглей. Страх гнетёт его. Каждый шелест листвы отдаётся в мозгу злобным смехом. Он хочет сдаться и лечь наземь, чтобы отдаться на съедение зверям. Но, найдя выход, он, воссоздавая воспоминания, с каждым последующим походом чувствует в себе уверенность, и ужас неизведанного отступает. Таким я видел Малика и сильнее боялся за его здравый смысл. Он действительно помешался на этой машине и проводил возле неё по несколько часов. Не знаю, что он пытался узнать, ведь даже беглый осмотр давал достаточно информации. Но не всем. Ведь он не слышал её рёва, её голодного плача, разъедающего мои уши.

Признаться честно, я был рад возвращению Малика. С его появлением некоторые мои недуги улетучились, при том что я даже не знал об их наличии. Мне теперь не было так одиноко, и его присутствие помогало отвлечься от надоедливого гула. Мой сон длился до самого вечера, и только после заката мы могли подолгу разговаривать, хотя признаюсь, многие темы были глупы и не несли никакого интереса ни для меня, ни для него. Но мы общались, и мне этого было достаточно, чтобы не сойти с ума. Таким образом, мы проводили время на протяжении недели. Всё это время я подмечал за собой надменность, проявляющуюся в диалогах. Иной раз я гордился заслугами, которых никогда не было. Со временем я стал эгоистичен и всячески упрекал Малика в мелких ошибках. Однажды я сделал ему замечание, которое позже посчитал абсурдным. За завтраком я с обидой спросил, почему он перестал посещать меня. На что он лишь озадаченно посмотрел на меня, извинился и покинул комнату.

Поздней ночью, когда Малик уже спал, я, ворочавшийся в постели, как обычно, страдал от шума машины. Он изменился и стал невыносимым. Машина страдала и выражала своё возмущение в прерывистом галдеже. Теперь к шуму добавились скрипы и урчания, похожие на те, что исходят из голодного желудка. Но эти исходили из самой утробы и мешали мне жить. С помутнением в глазах я встал и последовал в гостевую спальню напротив, где ночевал Малик. Оказалось, что он тоже не спал, а потому поинтересовался моим визитом. На лице его читалась обида за утренний инцидент, и я, смущённый, сел на диван. Он заметил, что со мной что-то не так, переменился в лице и спросил о моём состоянии. Сначала, опасаясь быть принятым за сумасшедшего, я медлил и выдавал лишь смутные подозрения. Волнение переполняло меня, и, скорее от отчаяния, чем от осмысленной цели, я поведал о мучавшем меня недуге.

Реакция Малика была проста. Он внимательно слушал и вглядывался в моё лицо, после чего мягким голосом сказал: — Учитывая саму загадку происхождения и предназначения этой машины, я верю сказанному тобой. Я и сам не приехал бы снова, если бы не обнаружил тех едва уловимых изменений, произошедших со мной за время пребывания здесь. Но я бы и не заметил их, если бы не уехал. Ведь так я мог наблюдать за собой со стороны, и именно это наблюдение позволило мне обнаружить связь во всём, что здесь творится. Он остановился и в раздумье уставился в книжный шкаф. Я просидел в ожидании чуть больше десяти минут, но он лишь развёл руками и сказал, что думать нужно утром, а оно наступит быстрее, если мы отправимся спать. Я не мог с ним поспорить и ушёл с тем свойственным облегчением, с каким уходишь от человека, только что открыв ему свою душу. Но, несмотря на это, я спал так же плохо; мне снились тревожные сны, не поддающиеся описанию.

В этот раз я проснулся раньше обычного, но вставать не хотелось. Вместе с тем мне послышались голоса снизу, и я подумал о незваных гостях, которых принял Малик. Но оказалось, что работал телевизор: какая-то девушка в чёрном пиджаке рассказывала сводку новостей. Перепуганный, я крикнул Малику, чтобы он убавил звук, на что он повернулся ко мне, приподнял бровь, а затем демонстративно нажал кнопку. Громкость стояла на минимуме; убавив ещё, звук бы просто исчез. Холодная вода немного привела меня в чувство, но улучшить состояние она была не в силах. Тут же Малик подошёл ко мне и сказал:

— Я знаю, что делать. Я знал это ещё вчера, но не хотел, чтобы ты всю ночь занимался бессмысленными терзаниями. Сейчас же, набравшись сил и укрепив нервы, я хочу предложить тебе помощь. Собирайся, поехали. Он говорил эти подозрительные слова с характерной ему харизмой, которая придавала всему сказанному более светлый оттенок. Я верил ему как другу и был убеждён, что ничего плохого он мне не пожелает. Сначала во мне мелькнула мысль отказаться, но внутри что-то оборвалось. Я стал дышать свободнее и глубже, и от моих мыслей отлегло что-то тяжёлое. То было смирение. Озвучив своё согласие, я собрался, предварительно позавтракав, а затем мы сели в машину Малика.

Дорога утомляла меня всегда, но в ту пору эта поездка далась с величайшим трудом. Мы не раз останавливались, чтобы я мог вдохнуть свежего воздуха. Всё остальное время я спал. Изредка я открывал глаза, и всякий раз пейзаж за окном менялся. То мне виделись засеянные поля, то густые леса, за ними следовали покосившиеся вдоль дороги домики с нависшими проводами. Окончательно проснувшись, я понял, что мы в городе. Машина стояла посреди широкой дороги, и мы ждали сигнала светофора. Мимо, на фоне серых домов и витрин, по тротуарам сновали люди. Я спросил, долго ли нам ещё ехать, и Малик ответил, что поездка скоро закончится. Я не успел снова заснуть, ибо сквозь дрёму неожиданно услышал, как заглох мотор. Мы остановились на парковке возле бесконечно уходящих ввысь домов. Вокруг шумел город, а я задрал голову, чтобы посмотреть, как заходящее солнце отражается в самых высоких окнах многоквартирной башни. Всё серое преобразилось от этого заката. Улицы переливались в оранжевом свечении. А машины, коих было бесчисленное множество, делились между собой упавшими на их стёкла лучами.

Хлопок по спине вернул меня в реальность. Малик что-то пошутил, и мы пошли к входу монструозного строения. Затем мы тихо поднимались на лифте. И тишина эта не давала мне расслабиться; в ней я слышал зловещий хохот, хотя и не мог отличить его от повседневного городского шума. Мы вышли на пятом этаже, и Малик постучал в гладкую деревянную дверь. Нам открыл высокий старик с седыми волосами, обвисшими щеками и множеством морщин. Сначала он был суров, но, увидев Малика, преобразился и растянул губы в улыбке. Мы пожали руки и представились друг другу. Старика звали Герман, и, как я выяснил позднее, он был психиатром, вышедшим на пенсию.

— Проходите. Сейчас я поставлю чайник, а пока вы можете расположиться в той комнате, — он указал на дверь слева. К слову, внутри всё выглядело ярко и скромно. Большие окна занавешивали старомодные шторы, а на бежевом ковре стоял диван, смотрящий на чёрный экран телевизора.

Мы прошли в указанную комнату. Серые стены не хвастались обилием картин или художественной атрибутики. Одна стена представляла собой сплошное окно с тёмными шторами. Посреди этой коробки стояли кожаный диван и напротив него — стул. Между ними — тёмно-коричневый столик, на поверхности которого блестели кольцевидные пятна от пролитых напитков. Мы присели и стали ждать доктора. Наше ожидание длилось около пяти минут в глухом молчании.

Через некоторое время зашёл доктор, потирая руки. На его лице красовалась улыбка, и он что-то бормотал себе под нос. Его лицо было настолько морщинистым, что было видно, как движется каждый мускул. Казалось, оно жило своей собственной, отдельной жизнью.

Он сел на стул и поочерёдно посмотрел сначала на Малика, а затем остановил взгляд на мне. После недолгой паузы он сказал: — Начинайте. Расскажите, что вас тревожит.

Я не знал, с чего начать. Этот вопрос поставил меня в тупик. Сама его банальность и лёгкость не давали сделать первый шаг. Не впервой увидев смущение на лице пациента, доктор Герман взял инициативу в свои руки. — Малик рассказывал мне, что у вас есть проблема, в решении которой вы нуждаетесь. — Да, это проблема, — я медлил и протягивал слова. — Я надеюсь, что вы поймёте меня правильно, но начать я хочу с того, что под моим сараем я нашёл нечто инородное и не поддающееся объяснению. — Не поддающееся объяснению? Вы сказали это не слишком уверенно. Я не спешу с выводами, ведь мы только начали сеанс, но, может, вы сомневаетесь в своих заключениях? — Не буду врать, я действительно не знаю, потому что не искал объяснений. Но я не об этом хотел рассказать. — Так о чём же? — Эта вещь... она похожа на машину. Издаёт шум, который не даёт мне наслаждаться жизнью. Я слышу его везде, независимо от расстояния. Даже сейчас. С его появлением я никогда не расстаюсь с головной болью, которая не даёт мне высыпаться. — Вы уверены, что за вашими страданиями стоит эта машина? — спросил доктор. — Да. Малик может подтвердить мои слова, он тоже попал под её влияние. Малик одобрительно кивнул. — А как же она действовала на вас? — он обратился к Малику. — Я никогда ещё не чувствовал такой ненависти к себе. Доктор удивлённо раскрыл глаза. — Я потерял аппетит и лишился ночного отдыха. Все мои сны превратились в кошмарные видения без конца. Я проживал жизни внутри них, хотя в реальности спал не более двадцати минут. И я знаю, что для тяжёлой депрессии человек должен пребывать в таком состоянии более двух недель. Но все изменения произошли за три дня. Я уехал и долго восстанавливался. А когда вернулся, осознал всё влияние машины на себе.

Доктор думающим взглядом смотрел вниз. — То есть она по-разному влияет на вас двоих? — Да, — ответил я. — Я не чувствовал ничего подобного. Меня переполняла злоба. Необоснованная агрессия, которую я не знал, куда направить. Я неожиданно для себя почувствовал ненависть, но не знал к кому.

Сеанс длился час, но по ощущениям мне казалось, что прошло много времени. Мы не выяснили ничего, что стоило бы должного внимания. Но доктор Герман сказал, что не заметил ничего, похожего на прогрессирующее сумасшествие. Поначалу он задавал вопросы, ставящие меня в неловкое положение. Он интересовался не теми фактами, которые я озвучивал, а теми, которые хотел выявить через ряд симптомов, присущих его пациентам. Он спрашивал, не слышал ли я голосов или не было ли у меня желания покончить с собой. На все вопросы я отвечал, что подобного никогда не было. Большую часть времени он посвятил Малику, ибо тот заранее поведал о своих проблемах, которые, на его удачу, совпадали с подозрениями доктора.

В конечном итоге доктор Герман сказал, что уверен: все мои страдания — не более чем нервные потрясения, вызванные эмоциональным перевозбуждением. Он отпустил меня, однако попросил подождать друга, ибо к нему остался ряд вопросов, которые лучше озвучивать наедине. Вскоре вышел Малик и сказал, что следует навестить доктора Германа ещё раз, но это он сделает сам, а пока нужно ехать домой.

Последующие дни не были наполнены интересными событиями. Я по-прежнему выносил болезнь, вызванную машиной. Моё состояние никак не приходило в норму, и я постепенно начинал сдаваться. Малик был спокоен, и от его присутствия мне не становилось лучше. Он принимал лекарства, выписанные доктором Германом, в то время как я смог продержаться на них всего несколько дней. Они не помогали, и я стал задумываться о том, чтобы осуществить желание машины — только ради собственного спасения. Я был альтруистом до тех пор. Я предупредил Малика, что может произойти нечто ужасное. Однако он не счёл нужным прислушаться к моим словам. В конце концов, меня стала раздражать его беспечность. Он с блаженным видом расхаживал по дому, делая всё, что ему вздумается, посещал подвал чаще, чем меня, а на все мои расспросы касательно его «расследования» либо уходил от ответа, либо нагло прекращал разговор. В какой-то момент он даже перестал замечать меня и уже не приветствовал всякий раз, когда приезжал утром. Однажды я услышал, как он возится в сарае. Я тихо подкрался и увидел, как он, сидя ко мне спиной, делает нечто подозрительное с люком, ведущим в подвал. Я не прервал его, однако вечером решил узнать, чем же он там занимался. Сначала я увидел в его глазах смятение, какое бывает у детей, которых застали за шалостями. Он быстро водил глазами и долго тянул невнятные ответы, не связанные с делом. Я прервал этот детский балаган, сказав, что в любом случае узнаю, чем он занимается в моём доме. Услышанное отпечаталось на его лице в виде обидчивой гримасы. Он отвернулся и, изредка поглядывая на меня исподлобья, сказал:

— Только успокойся. Эта фраза была ошибкой, так как она только подогрела мои эмоции. — Я повесил замок на люк, — его лицо изменилось, и он глядел на меня пронзительным взглядом, хотя голос специально смягчил, будто боясь моего гнева. — Зачем? — спросил я. — Не могу сказать. Потому что не знаю, как озвучить. Но я знаю, что если ты услышишь, то явно не будешь рад. — Я уже не рад, потому что ты фактически запрещаешь мне ходить по собственной территории, — в моём голосе слышалась злость. — Ты утрируешь, — сказал Малик. — Ты перепугался, что я могу наделать глупостей, верно? Когда я говорил, что произойдёт что-то ужасное. Так? — Не совсем так, но ради предосторожности я сделал это, чтобы ты не навредил ни себе, ни другим. Понимаешь, доктор Герман — хороший врач, но он не видит всей картины. Как и любой психиатр, он не может предотвратить беды, а взяться за дело может только когда беда произошла. Да и если бы он действительно видел, что ты не в порядке, он не смог бы ничего сделать, пока ничего не делаешь ты.

Эта мысль привела меня в бешенство. Неужели я недостаточно страдаю, чтобы получить помощь извне? То есть, по идее Малика, чтобы моё лечение началось, я должен совершить преступление, которое привлечёт внимание к моей проблеме? Я не знал, как осмыслить эту чепуху, и моя злость только росла. Малик увидел это и попытался успокоить меня. Мои руки затряслись, а лицо будто наполнилось кипятком. Я старался всеми силами сдержаться, но память моя стала злорадной. Из глубин подсознания полезли гнусные и ядовитые образы. Эти сцены, искажённые обидой и утрированной жаждой мести, рвались наружу. И я, схватившись за голову, выбежал на улицу, дабы остудить тело холодными каплями дождя. Это не помогло, и я лишь сильнее раздражался от мурашек, бегающих по спине. Сзади подошёл Малик и что-то сказал. Я не расслышал и не хотел слушать. Я заскочил в сарай в надежде, что Малик последует за мной. Я мельком взглянул на замок на люке — к счастью, тот не был заперт. Мелькнула молния, и на мгновение осветила всё внутри. Мои глаза быстро привыкли к яркому свету, и я успел схватить со стеллажа что-то длинное с деревянной ручкой. Этим заострённым предметом оказалась стамеска с ржавыми прожилками. Позднее, спустившись и войдя в комнату с машиной, я поглядел на неё с ещё большим ужасом, чем при первой встрече.

Ведомый неосмысленными идеями, я не мог себя сдерживать. В ту минуту я был лишь мозгом и глазами, насильно впихнутыми в чужое тело. Наблюдая за всем, я не мог определить, что реально, а что — вымысел, и некоторые мои действия воспринимались нелепыми даже мной. Вбежав в комнату, я не знал, что будет дальше, хотя у моих опасений каждую минуту появлялись подтверждения. На мгновение ко мне вернулся контроль и сильный страх. Держа стамеску обеими руками, я прижался к стене за открытой дверью. Две секунды я смотрел на машину с невообразимым ужасом и тревогой. Я бесконечно облизывал губы, чувствуя сухость. Руки дрожали и наливались свинцом. В мышцах ощущались сильные спазмы. Уже тогда вибрации машины стали убивать меня, наказывая за несвоевременную плату.

Послышались быстрые шаги. Вместе с их окончанием в комнату вбежал Малик и принялся разглядывать машину, будто боясь увидеть сколы или вмятины на поверхности. Он беспокойно трогал и поглаживал её, приговаривая неразборчивые слова. Меня смутила его беспечность, и я жалел, что он не стал в первую очередь озираться по сторонам. Учитывая моё состояние, это был бы самый разумный поступок. Но я не отдавал себе отчёта; мной двигало лишь первобытное желание избавиться от назойливой боли.

Дыхание моё было прерывистым и тяжёлым. Запах пыли и духота сдавливали виски. От волнения перед глазами всё помутилось, и движения стали неуклюжими. Пошатываясь, я двинулся вперёд и взмахнул острым инструментом, думая, что расстояния хватит для смертельного удара. Во мне бушевали сомнения насчёт силы, и я приложил много стараний. Правда, я переусердствовал и вонзил стамеску в бок Малику так, что мои пальцы частично вошли в рану. Я отпрянул и стал глядеть, как мой приятель медленно поворачивается, нащупывая рукоятку. Я ужаснулся, когда поднял глаза на его лицо. Его взгляд, метавший в меня самые острые стрелы, опустошал, забирая последние частицы разума. Затем он скорчил гримасу, вытащил красную стамеску из своего бока, и та тут же упала на пол.

Неожиданно шум в ушах превратился в скрежет. Я думал, что меня ждёт конец, но оказалось, что открылась крышка на корпусе машины. Малик обернулся и взглянул вглубь появившейся перед ним бездны. Он наклонился, уперевшись руками в бока машины, а затем стал нагибаться так сильно, что я подумал, будто он собирается туда упасть.

Я кинулся к нему и схватил обеими руками за ноги, после чего, приложив все оставшиеся силы, попытался поднять. Его безразличие ясно ощущалось в бездействии. Он не оказывал сопротивления. Но его раскачивание из стороны в сторону мешало завершить дело. В этой, по-своему нелепой сцене, я поднимал его за ноги и, поскальзываясь, падал. Затем произошли изменения. Неожиданно мне стало легко, а его тело наклонилось, перевалив торсом вниз. Я увидел, как по машине на пол стекает кровь, образуя густую лужу. Малик не двигался, и я смог поднять и перекинуть его вниз. Шум прекратился. Я прислонился ухом к чёрной трубе, уходящей глубоко вниз, и услышал глухие удары, постепенно превращающиеся в эхо.

Я успел только отпрыгнуть, прежде чем машина закрыла свою измазанную кровью пасть. Больше этим вечером она не шумела. Она была сыта и довольна. Я вернулся в дом и упал на диван, заснув самым крепким сном. Ночь была длинна и спокойна.

Утром я обнаружил, что забыл снять испачканный кровью халат. Диван тоже был в пятнах, и кровь уже успела въесться в ткань. Я тут же отправил халат в стирку и провёл день в попытках вынести диван на улицу. Ближе к вечеру я предал его огню. Разгоревшееся пламя пылало так сильно, что я боялся, как бы кто не увидел и не начал задавать ненужные вопросы. Я вынес халат и увидел, что даже после стирки внизу и на левом рукаве остались пятна. Его я тоже бросил в огонь.

Шума в ушах больше не было. Я слушал тишину и старался не нарушать её. Я сел на край кровати и долго вглядывался в пустоту между мной и дверью. Почему-то мне казалось, будто вот-вот дверь отворится и войдёт Малик. Но этого не произошло. Так прошёл примерно час, и прежде чем я спрятался глубоко под одеяло, зазвонил телефон.

Я увидел знакомый номер, но не мог вспомнить, кому он принадлежал. Без промедлений я ответил и услышал на той стороне хриплый голос. — Ты накормил её. Я чувствую это, — сказал человек, которого я тут же узнал. Это был бывший владелец дома. — Откуда вы всё знаете? — спросил я. — К сожалению, переезд не дал мне возможности полностью избавиться от этой напасти. Я слышал урчание её желудка и голодный вой днями и ночами, но вчера всё затихло. Скажи, этот человек был ещё жив, когда падал?

Его слова пугали меня, и я не сразу ответил. — Нет, не думаю.

После короткой паузы он ответил: — Ну, хорошо. Того времени, что у тебя есть, не хватит, чтобы найти следующую жертву. Впрочем... меня это уже не касается. Послушай меня. Мой адрес: проспект Яниса Феда, дом 57. Приезжай как можно скорее, я помогу тебе. — Хорошо, но... — я хотел узнать, когда лучше приехать, но старик положил трубку.

Эту, как и прошлую, ночь я спал хорошо. Ничто не тревожило меня до самого рассвета. Правда, утром телефон зазвонил ещё раз. За завтраком раздался ещё один звонок, бросивший меня в жар при виде знакомого номера. Пожилая женщина, мать Малика, интересовалась своим сыном. В её извечно добром голосе слышались нервные нотки, и я, с трудом подбирая слова и не решаясь сказать правду, соврал, что прошлым вечером он сказал будто бы его ждут срочные дела, которые и помешали ему приехать ко мне. Я не верил своим же словам. Думаю, она тоже не поверила. Времени оставалось мало, и, не допив чай, я собрался и отправился на проспект Яниса Феда.

Мне доводилось бывать на этом проспекте не более трёх раз за всё время проживания в окрестностях города. Он насквозь пронизывал город, как длинная пика, и на поиски дома старика ушло достаточно времени. Золотая осень в этом году была поистине золотой, как на картинах всех уважающих себя художников, хоть раз запечатлевших эту странную ауру умирающей природы. Я ходил по засыпанным листьями извилистым тротуарам. Заглядывал во дворы, где под курчавыми ветвями деревьев, в лужах грязи, играли дети, одетые в неуклюжие пуховики. А вокруг стояли монументальные здания, построенные сто лет назад. Дома эти приковывали взгляд самым наглым образом, своими размерами; они будто усмехались над старыми двухэтажными постройками, которые позднее я нашёл в одном неприметном дворике.

После долгих поисков я нашёл нужную дверь. Подошел к заросшей сорняками стене, на которой под слоями сухих лиан пряталась табличка с номером «57». По другую сторону от двери, над итальянской клумбой, проглядывала деревянная решётка, а за ней — тьма. Я прильнул к решётке: свет, струившийся в окно, падал не более чем на кухонную мебель прямо под ним. Три стука в дверь оказалось достаточным, чтобы вскоре она открылась и на пороге появился старик в своей старой джинсовой куртке, в которой я видел его в последний раз. Он был молчалив и пригласил меня внутрь одним характерным жестом.

Ступив внутрь, я инстинктивно пригнул голову. Потолки были под стать росту старика, но для меня оказались слишком низки. Когда глаза привыкли, я и вовсе обнаружил себя не в просторной квартире, а некой коморке, где кухня и спальня находились в одной комнате, а туалет и душ — за дверью впереди. Я не мог не удивиться количеству растительности. Всюду на уровне моей головы были подвешены горшочки с самыми разными цветами. Некоторые растения переплетались друг с другом и лезли на выцветшие обои. Я услышал нарастающий шум чайника, и из-за спины появился старик, который тут же направился к своему столу возле кровати. Кровать была приставлена к стене, а над ней, через маленькое зарешеченное окно, просачивались лучи дневного света и падали на старика и его стол. Он что-то активно записывал в свою книжку, а затем, когда чайник щёлкнул, встал и налил одну кружку, по-видимому, себе. Затем он снова уселся за стол, убрал книжку и пригласил меня.

— Ты для меня как зеркало, я вижу в тебе молодого себя. Может быть, именно сейчас, глядя на меня, ты чувствуешь что-то похожее. Да-да, именно так ты будешь выглядеть к концу назначенной тебе жизни, — заговорил он.

Я смотрел на его вытянутое лицо, на впалые щёки, на миллионы морщин и угасшие глаза. Его губы постоянно дрожали и принимали грустную форму. Всё его лицо было необыкновенно старческим, чему свидетельствовали седые, почти идеально белые волосы. Передо мной сидел живой мертвец. Несчастный и слабый.

— Ты думаешь, что я несу чушь. Будто бы я намекаю, что и ты станешь таким, как я, и всё. Мол, все когда-нибудь состарятся. И ты будешь прав, бесспорно. Но я не старик. Погляди сюда, и ты устрашишься судьбы, которая тебя ждёт, — он потянулся трясущимися руками к тумбочке и достал оттуда паспорт. — Посмотри на мой возраст.

Паспорт открылся с той тугостью, что характерна новым брошюрам. На белых листах не было потёртостей или желтизны. На фотографии был запечатлён человек, отдалённо похожий общими чертами на старика. Имя — Финеас Гренбель, дата рождения числилась двадцатисемилетней давности. — Это может быть ваш родственник? Сын? — я спрашивал это, глядя на расползавшиеся в улыбке губы старика. Я сразу понял, что это не его сын. И даже не внук. — Это я, — ответил Финеас. — Посмотри на меня, разве мне может быть двадцать семь лет? Я сам не верю в это, — со вздохами говорил старик. — А фотография? Когда вы её сделали? — Три года назад.

Я отдал документ, и старик положил его обратно в стол. Когда он открыл ящик, я успел кинуть взгляд на содержимое и увидел ещё одну фотографию, на которой, как мне показалось, стояло три человека — мужчина, женщина и, я не успел разглядеть, ребёнок. Старик быстро задвинул ящик.

— Сколько ты терпел? — спросил Финеас. — Терпел что? — Этого... — пытаясь подобрать слово, он размахивал руками над головой. — Шума. — С того дня, когда мы пересеклись с вами во дворе дома. — Слишком долго. Твой организм перенёс большое нервное потрясение. Послушай, у тебя нет выбора, тебе придётся кормить её независимо от того, где ты находишься. Тянуть время — значит усугублять ситуацию. Ты убил кого-то, да? — Моего друга.

Услышав это, Финеас опустил голову и приложил руку к лицу. — У него были близкие, друзья? — снова спросил он. — Да. — Тогда у нас мало времени, — он вскочил из-за стола и стал собираться. — Едем туда прямо сейчас, у меня есть идея, как выяснить происхождение машины. Идём.

Мы вышли и, обогнув двор, сели в старого «немца». Выехав за город, я обратился к старику. — В вашем столе лежала фотография, это ваша семья? — Да. — Вы убили их?

Я видел, как он, не поворачивая головы, покосился на меня из-под хмурых белоснежных бровей. — Когда машина назначила меня своим кормильцем, я, как и ты, долго откладывал мрачные дела. Я знал, чего она хочет, но глупость и все те страдания, что насылает это проклятие, не дают мыслям собраться и сделать правильный выбор. На самом деле выбора не было ни у тебя, ни у меня. Как ты убил своего друга? — Мы с ним поссорились, и я был в таком состоянии, которое невозможно описать. Я даже не боюсь признать, что виной тому было нахлынувшее безумие. Гнев и отчаяние полностью смешали с грязью человечность и сострадание. Я почувствовал, что в силах совершить это злодеяние, не боясь совести.

— Наверное, ты уже понял её программу? — Не до конца. — Я объясню. Когда-то давно мы с женой и сыном переехали в тот дом. У нас была отличная семья. Я был военным, а Люсия — учительницей начальных классов. Она была самой прелестной из всех, кого я встречал. Хоть она и была не намного моложе меня, я видел в ней тот идеал женщины, который мне всеми силами хотелось защищать. Такое случается, это естественная природа мужчин — защищать любимую женщину, даже когда опасности не существует. Это долг, который взывает к тебе из самых глубин твоей природы. У нас родился сын, и решено было воспитывать его подальше от города. Люсия устроилась в местную школу, в той деревне, через которую мы скоро будем проезжать, а я — в слесарню, где чинил тракторы. Как ты уже понимаешь, всё пошло очень скверно. Люся заболела, её хандру я списывал на послеродовую депрессию. Я сидел возле неё каждую ночь, но искренне, вместе с ней, не понимал причины этой болезни. Я чувствовал, что её состояние переходит и на меня. Нервы расшатались, я не спал долгими ночами. Стал раздражителен и много времени уделял одиночеству. Тогда я уже повстречался с машиной, с неведомой силой, которая тяготела над нами и нашим домом. Я понял, в чём проблема, но слишком поздно. В ту ночь я не спал, а лёжа в постели, слушал стоны и плач, прерываемые раскатами грома за окном. Наш сын, маленький Сид, тоже чувствовал её влияние; его плач ещё долго был впитан в фундамент и стены. Когда я закрыл глаза, на мою руку легла её ладонь. С испугом я взглянул на неё. В её глазах читался страх и смирение, её дрожь передалась мне, и тогда она сказала: — «Финеас, я хочу, чтобы ты отнёс меня туда. В подвал, где стоит она».

Я не мог слышать этого; она никогда не была в подвале и не видела машины. Я взял её на руки и не почувствовал тепла. Казалось, с её решением жизнь уже покинула её.

Сосредоточенные на дороге глаза Финеаса наполнились слезами. Его лицо покраснело, а после, сглотнув ком, он продолжил: — Я отнёс её вниз. И когда машина разинула свою жадную челюсть, я сбросил свою жену в ад. — Что случилось потом? — Я работал, кормил Сида и ночами вспоминал преступление, которое совершил против своей семьи. У Люсии не было родных. Через месяц её друзья заподозрили неладное. Вскоре ко мне явились полицейские с допросами. Я отрицал любую причастность к пропаже. Я тщательнейшим образом спрятал вход в подвал, чтобы отвести любые подозрения. Люсю объявили пропавшей без вести. А через полгода с меня сняли все подозрения.

— Вы говорили, что хотите объяснить принцип работы этой машины. — Да-да, точно, прости, я забыл. — Её работа и природа нацелены на взаимодействие двух индивидов, находящихся на территории власти машины. Эту территорию можно обозначить как арену, на которой два или более людей покажут себя в неком испытании. Она ищет для себя самого сильного кормильца путём эмоционального перенапряжения. Каждый человек мало о себе знает, и вся его сущность скрыта под слоями психологических факторов. Таким образом, даже тот, кто якобы ведает о себе всё, на деле не знает и толики того, что долгие годы было припрятано глубоко под маской. Самый эффективный способ выведать истинную натуру — поставить индивида в условия, где он не сможет создавать маски. Условия, где он не сможет расслабиться и набраться сил для преодоления трудностей. Машина создаёт шум и всячески пытается выдернуть из человека его настоящее, звериное начало. Его истинное положение в природе как хищника или как жертвы. Исходя из того, что ты здесь, я смею предположить, что машина увидела в тебе больше гнева и сил, чем в твоём друге. — Это звучит странно. То есть она не ищет слабого, чтобы сделать из него сильного, а ищет того, кто, сопротивляясь, в конечном счёте сломается? — Ей нужен гнев, вызванный отчаянием. А это самый страшный гнев.

Когда мы подъезжали к дому, над его крышей и нашими головами скапливались причудливые массы облаков. Чёрные и белые, они собирались в бесформенные воздушные замки. Сильный ветер гнал их на запад, рвал и образовывал окна, в которые проглядывало солнце, и столбы света колоннами падали на полузамёрзшие поля. Далеко на востоке из-за леса вздымалось густое облако дыма, вливающееся в небесные волны.

Когда мы выходили из машины, я в последний раз глянул на солнце — оно спряталось за чёрными облаками, и я подумал, что это последний раз, когда оно одаривает землю теплом. Оно ушло на покой до самой весны. И дни теперь погрузятся в древний мрак. Сиюминутно поднялся ветер и закружил листья берёзы, что росла во дворе. Финеас, держа руки в карманах, глядел на неё с тоской. Он сказал: — Люся рассказывала мне, что берёзу нельзя сажать возле дома. Внутри этого дерева, за красотой ствола и грацией ветвей, скрывается зло. Я помню, как она просила меня срубить его, но я откладывал или отказывался. Уже тогда я попал в нечестивые сети, под неподъёмный камень её очарования.

— У вас вроде был план, суть которого вы так и не объяснили. — Да, пойдём в дом. Там я всё объясню.

Мы последовали внутрь, и весь вечер провели на кухне, распивая водку. Она мало действовала на меня; я был в предвкушении и тревожном смятении. Старик, наоборот, стал весел, и глаза его забегали, оживились, как и язык. Намёками я подводил его к тому, чтобы наконец сказать всё, что должно, и он сдался. Было видно, как ему тяжело говорить; его лицо понурилось, и неуверенность в собственных замыслах взяла над ним верх.

Наконец он с показной уверенностью ударил рукой по столу и сказал: — Я полезу туда. Внутрь. Проберусь на верёвке по её ржавой глотке в самую суть и изнутри ударю в сердце. Если мне удастся найти его. — И если оно вообще есть, — эта фраза подкосила его самоуверенность и показала, насколько затея безумна. — По крайней мере, я узнаю, что прячется под этой треклятой землёй. Быть может, я спущусь в ад, но я узнаю, что там. А теперь идём спать. Вернее, ты иди, а я останусь... хочу побыть один.

Утром мы подошли к его автомобилю, и он достал из багажника моток верёвки и альпинистскую обвязку. Он продел её через ноги, затянул, а сверху обвязал верёвку, после чего завязал тугой импровизированный узел, который, впрочем, оказался достаточно крепким.

Весь этот этап и наблюдение за процессом вызывали во мне тревожные сомнения. Слишком лёгкой мне виделась операция, затеянная Финеасом. И я подумал, что весь его план — не более чем порыв вдохновения от самой идеи, возникшей в его явно нездоровой голове.

Я попытался его отговорить. — Может, не стоит так рисковать жизнью?

Но произошло нечто необычное. Его состояние резко изменилось. Он протрезвел, пропала шаткость в движениях, а затем он бросил на меня злобный взгляд. — Ты шутишь? — проговорил он, не отводя тяжёлого взгляда. — Я знаю, что ты думаешь: «Старый дурак окончательно обезумел». И я соглашусь отчасти. Отчасти. Ведь я, в отличие от тебя, чувствую вину за свой грех, и то, что я хочу сделать, может не быть попыткой что-то изменить. Но это будет моим оправданием перед самим собой. Я надеюсь, что когда выберусь оттуда, то больше не буду чувствовать вины и смогу жить дальше. Я смогу навестить Сида как сын, без страха глянуть ему в глаза.

Финеас спустился в подвал без меня. Я же вернулся в дом, чтобы отыскать свою старую камеру. Мне показалось не лишним дать её старику. Также я подумал, что и фонарь не будет лишним, однако отыскать его не удалось, и я вернулся к Финеасу с парой свечей, что использовались в первый день.

Я спустился вниз со странным энтузиазмом, вызывающим у меня улыбку, и застал ожидающего Финеаса, который уже успел подготовиться и просто стоял, глядя в пространство между ним и машиной. — Это хорошо, было бы неприятно бродить там в кромешной тьме, — сказал он, принимая камеру и свечи.

Он подошёл к машине и пару раз стукнул по корпусу. Металлический гул разлетелся по помещению. — Что теперь? Как нам открыть её? — спросил я. — Она открывается только тогда, когда чувствует присутствие жертвы.

В этот момент меня словно окатило ледяной водой. — То есть у нас три выхода. Найти уже мёртвого человека. Найти живого и убить его. Или найти сумасшедшего, который согласится добровольно стать жертвой. — Мало того. — То есть? — Я же тебе говорил. Человек должен осознать свою слабость и принять себя не просто тем, кто вскоре умрёт. Он должен понимать, что делает и ради чего. Само сознание должно измениться. Он обязан принять себя пищей для неё. Именно это происходило с твоим другом и с Люсией. Кстати, это кровь твоего друга? — Да. Это его кровь, — я сел под стеной и поджал колени в хмуром настроении, зная, что всё, что мы собрались делать, — сплошной бред старого маразматика, который к тому же любил налегать на горячительную воду.

Я думал, что абсурд всего происходящего — это и есть пик безумия, но ошибся, когда услышал фразу Финеаса: — Не бойся, я знаю, что делать. — Что же? — Мы обманем её. Каким образом? Не забывай, что я, как и ты, некогда променял свою жизнь на служение демону. Но в отличие от тебя, у меня есть опыт. Десятки людей было сброшено туда этими руками. Каждый по-разному проявлял реакцию на свою участь, и я знаю, как обмануть себя и её. Я стану жертвой, которую ты посвятишь ей. Естественно, умирать я не собираюсь, но она не будет знать этого и охотно откроет своё нутро. Наивно доверится нам, а мы нагло воспользуемся, — он посмотрел на металлического монстра в центре комнаты. И было явно заметно, как, несмотря на грозные слова, старик по-прежнему боится её. — Я понял всё, что вы сказали, кроме того, что не было озвучено. Так что же нам делать? — Ударь меня, — эти слова прозвучали как удар. — Что? — переспросил я. — Зачем? Мало того чтобы просто приклониться перед ней? Или сказать что-нибудь... Боюсь предположить, какие слова можно посвятить машине. Стихи или песни? — Я не уверен, что она слышит хоть что-то. Но знаю точно, что чувствует эмоциональное напряжение в своей среде. Мы должны наполнить это место насилием, чтобы показать слабость. Я беру на себя честь быть избитым, но не переусердствуй, иначе не смогу сделать задуманного. А я вижу, что, хоть сомнение и гложет тебя, ты не против того, чтобы узнать истину.

Я не осмелился противиться его убеждению. Он был прав; я действительно желал знать всё, и даже если смерть Финеаса станет заключением этой истории, я не мог отделаться от чувства, что отдал бы его жизнь ради знания.

Я ударил его, стараясь не лишить сознания раньше времени. То ли я мало вложил силы, то ли потому что старик некогда был военным, но он лишь пошатнулся. — Сильней, — проговорил он. — Чтобы кровь пошла.

И я ударил его ещё раз, посильней. Он упал, но тут же поднялся на ноги и инстинктивно принял стойку. Когда я уже замахнулся, чтобы продолжить, он остановил меня. Я ожидал, что он что-нибудь скажет, но неожиданно его кулак прилетел мне прямо между глаз, отчего я потерял ориентацию и рухнул. Удар был настолько резким и быстрым, что я не успел опомниться, как уже лежал на полу и чувствовал, как из носа течёт кровь. — Вот так. Давай, покажи, что можешь. Докажи ей, что достоин её внимания. Бей изо всех сил, сопляк.

Я не был бойцом и никогда не занимался насилием, предпочитая мирный выход. Но не тогда. Я сжал кулак и отбросил всю жалость. Он упал на пол; удар пришёлся в челюсть, потому что, вставая, тот держался за подбородок. Старика качало по всей комнате, и он искал опору. Того, что я сделал, было недостаточно; я схватил его за грудки и толкнул к стене. Рефлекс старика сработал незамедлительно, и он успел прикрыться рукой от следующего удара, что вызвало во мне приступ злости, который я старался контролировать.

Я бил его, совмещая в себе два противоположных чувства. Мне было искренне жалко Финеаса, и в то же время я нарочито взывал к первобытной жестокости, чтобы наполнить комнату нужной атмосферой. С каждым ударом по его лицу, телу и коленям я боялся, что сознание покинет его. Его обязанность была сложней: ему следовало подчиниться, проявить моральную слабость и отчаяние, но вместе с тем не забыть о первоначальном замысле. По его лицу стекала кровь, я слышал прерывистое дыхание из-за отбитых рёбер. Изредка он открывал глаза, чтобы взглядом сказать мне «продолжай». Я избивал его, но больно было мне.

Торжество насилия воистину было за нами. Крышка машины открылась, и я вздохнул с облегчением. Нам удалось обмануть её, и торжество победы нарастало во мне, пока я не взглянул на бедного Финеаса. Вместо лица у него было жуткое пятно с одним проглядывающим глазом. Второй был залит кровью. Он с трудом вдыхал воздух и глядел на меня бездушно.

Сквозь кашель, хрипя от боли, он сказал: — Неси... — Что? Что принести? — Подопри... чем-нибудь. Быстрее.

Опорой послужил старый ржавый лом с одним изогнутым концом и другим, имеющим прорезь. Остриё я упёр в бетонный пол, другим концом подпёр крышку, вдавив её в прорезь. Финеас уже стоял на ногах, когда я тащил лом. Но видно было, как ему тяжко держаться без опоры. Я уговорил его помедлить и прийти в чувство. Принёс воды, он выпил и попросил водки. Алкоголь притупил боль, и к нему ненадолго вернулась оживлённость. Он прокашлялся, строго повёл глазами по комнате и по мне, а затем выплюнул на пол два окровавленных зуба. — Всё в порядке. Я отлично себя чувствую, — сказал Финеас, хотя до этого просидел без сознания около часа. Он взял камеру и свечи, и подошёл к машине. Перед спуском я углядел в нём небывалую живость. Он молчал, но лицо его светилось от предвкушения.

Финеас уже не выглядел подобно живому трупу, когда, стоя перед машиной, проверял пояс и верёвку. Он, кажется, не был озабочен своей внешностью и целиком сосредоточился на деле. Он взял камеру, свечи и спросил про спички. Я отдал ему зажигалку, которой он тут же поджёг первую свечу. Финеас, учитывая его «настоящий» возраст, довольно ловко включил камеру и подошёл к машине. Мы не нарушали тишину ненужными словами. И тот миг, когда одна, а затем и вторая нога оказались внутри, казался обыденным.

Финеас трясся от предстоящей работы. Ему предстояло спуститься в желудок машины, и его волнения были оправданы. Однако меня тревожил его тремор — от страха высоты или, быть может, темноты. Всё же Финеас оставался стариком, ему не хватало выносливости, тем более после избиения.

Мне хотелось помочь, но, кроме отговорок, я не видел выхода. Да и они не подействовали бы на пьяный разум отчаянного глупца. Он начал спуск и медленно погружался вниз, когда я вспомнил про стакан воды. Это меньшее, что я мог предложить, ведь водка только ухудшила бы состояние.

Я взял стакан и подошёл к нему. Он как раз держался одной рукой не за корпус, а чуть ниже, за что-то тонкое и ржавое — вроде куска металла, отслоившегося от стенки. Старик выхватил у меня стакан и стал жадно пить. — Это плохая затея. Говорю вам, добром это не кончится, — предупреждал я. — Вы ведь не знаете даже, как будете выбираться. Поберегите свою жизнь. — К чёрту мою жизнь! Я хочу только знать истину. Я хочу знать, кто заставляет нас подчиняться бездушному железу. Кто убил мою жену. И кто состарил меня. Мне терять нечего, я и так скоро умру. Но перед смертью я хочу знаний.

Я окончательно убедился, что старик сошёл с ума. Он допил воду и подбросил стакан выше головы. Описав дугу, тот звонко разбился о пол. Но худшее было не это.

Моя невнимательность сыграла со мной злую шутку. Я отвлёкся на осколки, разлетевшиеся во все стороны, и рефлекс заставил закрыть глаза. В последний миг краем глаза я уловил движение его руки, которая мёртвой хваткой ухватилась за противоположный конец лома. Остриё, вдавленное в пол, поднялось над открытой крышкой и уже плавно опускалось вниз, когда я успел сообразить, что происходит. Я крепко схватился за шипящую, как змея, верёвку и от недостатка сил повалился лицом в пол, содрав подбородок. Упираясь ногами в машину, я остановил падение кричащего в истерике Финеаса. Его вопли слышались отдалённо и глухо. На одну лишь секунду мне представилось его переполненное ужасом лицо, исторгающее животный вопль. Холодные иглы пронзили мозг, и реальность поплыла перед глазами от неизбежности судьбы бедняги. Я тянул что есть силы, но, глядя на возвышающийся надо мной лом, понял, что крышку сдерживают три сантиметра железа. Руки покраснели, и я начал ощущать жгучую боль. Силы кончались, но крики были всё так же далеки.

Знамением конца, как победный рог, прозвучал лязг металла, и обрубленный конец верёвки упал на пол. В руках я держал идеально перекушенный остаток. В тот момент я не сразу осознал, что остался совершенно один. По моей вине погибли два человека, и долгое время я носил в себе груз вины. От его тяжести я стал вести жизнь затворника, предпочитая уединение большее, чем было раньше.

Я не решался обратиться к доктору Герману. Попросту не видел в этом смысла и проводил дни в глупом существовании, пока запасы еды не стали стремительно уменьшаться.

Однажды утром я обратился в полицию. Съеденный виной и сожалением, я признался в убийстве двух человек. Меня сразу задержали, и долгие полгода я находился под следствием. Мне была безразлична моя будущая судьба. Я наслаждался тишиной, пока мог. Ведь скоро машина проголодается, и я уверен, что урчание её желудка донесётся до моих ушей сквозь пространство, чтобы напомнить о моём предназначении.