Маша в зеркале

Глава 1

О Волчихе Маша сохранила целую россыпь обрывочных детских впечатлений.

Она помнила тёплое лето, напоённое терпким запахом степных трав, помнила ковш чёрного неба, в котором можно найти все-все звезды, какие только существуют, а может, и звезды иных миров — до того их было много, в сотни раз больше, чем где-либо ещё.

Помнила звон тысяч и тысяч кузнечиков. Они не боялись людей — до того самозабвенно водили ножками по своим скрипичным крылышкам, что можно спокойно в руки взять! Ошалевший кузнечик при этом шевелил длинными жесткими усами, как троллейбус, который переключают к другой линии, а Маша разглядывала его ржавые пятнистые крылья. Таких больших и странных кузнечиков, как в Волчихе, она нигде больше не видела!

Помнила величественные сосны в бору, с такими широкими стволами, что рук не хватит обнять. Помнила, как находила среди упавших иголок широкие собачьи следы. «Это ведь волчьи следы, да, деда?» – «Да, Машутка. По зиме волки улицей проходили, до того смелые, вишь, стали».

Волчиха была сказочной страной суровых чудес, куда Машутке хотелось возвращаться, особенно летом, когда точно нельзя увидеть жёлтые волчьи глаза в маленьком оконце с перекладиной в виде буквы Т. Но родители вдруг развелись, и дедушка Коля с широкими ладонями и добрыми карими глазами стал сперва не такой уж родной, потому что папин отец, а потом далёкий-предалёкий, потому что мама решила переехать ближе к столице за «перспективой».

И не было больше в Машиной жизни ни тёплой ленивой речки Волчихи, ни прогулок в сосновый бор за малиной и зверобоем, ни жутковатых вздохов и скрипов столетнего бревенчатого дома, который помнил ещё русскую печь в своих стенах, а была только учёба-учёба-учёба, а потом её сменила работа-работа-работа. И всё — практически не выходя из тесной квартиры в насквозь пропылённом городе, которую Маша купила себе сама. Практически не выходя из тесной привычной жизни, она встретила Вадима. Некоторое время они просидели друг напротив друга в ресторанах, а потом она дала ему ключ, и стали они жить и работать в той же тесной квартире вдвоём, почти никуда не выбираясь, потому что проекты надо сдавать по графику, даже если ты работаешь из дома. Тем более если ты работаешь из дома, сказала бы Машина начальница. Да и шеф Вадима бы подтвердил.

А потом Маша узнала, что умерла её тетя, которая владела дедушкиным домом в Волчихе. Умерла и оставила дом в наследство ей. Почему так вышло, Маша не совсем поняла, нотариус предположил, что родным детям тёти из-за границы несподручно будет вступать в наследство, а домик-то старенький и недорогой. Едва-едва хватит денег с продажи, чтобы двадцатилетнюю иномарку купить. Если повезет такую найти в хорошем состоянии.

— Мне загородный дом в наследство достался, — с нервным смешком сказала Маша, после того как курьер принёс им диетический ужин по подписке, и они сели за стол. Вадим поднял взгляд от мессенджера, в котором решал срочные вопросы по правкам от заказчика.

— Хороший дом?

Маша вспомнила старый колодец в ограде, и как заглядывала в его холодную влажную тьму, чтобы найти в ней что-то волшебное, и усмехнулась. Удивительно, колодец во дворе… Ей ведро доставать не доверяли, мала ещё была, но ворот она крутила с удовольствием, то поднимая, то опуская пустое гулкое ведро.

— Очень хороший. Мои родители привозили меня к дедушке погостить на лето, когда я ещё совсем маленькая была. До развода…

Маша замолчала и опустила взгляд в тарелку, где под соусом песто лежали мелкие креветки в гнездах тальятелле. Развод родителей был слишком сложной для неё темой, и поэтому Маша сама не замечала, как упоминала о нём всё чаще. И замолкала. Вот как сейчас.

Вадим нечутко залил пасту кетчупом и отправил в рот первую порцию их двухсотграммового ужина.

— Надо съездить, — проговорил он, методично пережевывая пасту al dente. — Всё посмотреть.

Маша выразительно закатила глаза.

— Слетать, Вадим. Это на Алтае. Я сто раз говорила, что выросла на Алтае.

Брови Вадима поползли вверх. Он поперхнулся и протянул руку к стакану с фильтрованной водой.

— Это не просто загородный дом, — пробормотал он, откашливаясь. — Это какой-то… зауральский дом, знаешь ли!

Машу это определение страшно обидело. Такие вещи до того въелись под кожу, что терпеть от самых близких уже не хватало сил.

— Сам ты… зауральский, Вадим, — бросила Маша и, скомкав салфетку, бросила её в гнездо тальятелле. А сама ушла в ванную — утирать слезы. Потому что в ванной была единственная дверь в их квартире, не считая входной, а выходить к лифту со слезами на глазах Маше не хотелось. Обязательно же встретит кого-нибудь, придется что-то говорить, может быть, даже врать…

Вадим совершенно бессовестным образом доел, прежде чем тихо постучать в дверь, за которой Маша сидела на бортике ванны и, обняв колено, постукивала ногтями по зубам. Это у неё так проявлялась детская привычка грызть ногти. Ногти за три тысячи грызть было жалко, поэтому приходилось как-то замещать.

— Я не думаю, что ты зауральская, милая. Ты очень умная. И красивая.

— И доход у меня выше. И квартира эта моя, — шмыгнула Маша.

— Ну не сильно выше, — засомневался Вадим. — И продукты всегда на мои берем.

— Потому что я плачу за эту квартиру.

— А я за еду и все остальное… Ладно, замяли тему. В чём хорошая новость?

Они всегда так говорили. Если есть плохая новость, значит, есть и хорошая. По мнению Маши, то, что они хоть сейчас могут поехать в любимый дом её детства и зачерпнуть хоть полное лето на природе, в тишине, практически на опушке реликтового соснового бора — это уже само собой было хорошей новостью. Но она потому и плакала, что в глубине души понимала: для Вадима и отпуск в таком формате, и путешествие, да и сам столетний дом где-то на Алтае, даже не в Горном, выглядят не так уж радужно.

— Мы полетим, осмотримся, приведём в порядок дом и, может быть, сразу продадим. Вернёмся отдохнувшими, загоревшими и даже с прибылью. Как раз хватит на ремонт балкона, помнишь, ты хотел?

Маша говорила, не выходя из ванной. На всякий случай. Вдруг Вадим ответит что-то такое, что придется не просто в туалетную бумагу сморкаться, а набирать ванну с пеной и английской солью, чтобы это принять и пережить? Откровенно говоря, даже думать о продаже дедушкиного дома было больно. Но он так далеко… и он такой старенький, что для него даже лучше будет, если хозяева будут в нем жить, а не прилетать иногда летом.

Вадим подумал, поторговался, а потом смирился и пошёл пить пиво, чтобы принять тот факт, что в Черногорию в этом году он если и полетит, то уже осенью. Может быть. Если Маша еще что-нибудь не придумает.

* * *

В итоге они и летели.

И ехали.

И очень долго.

И очень нервно.

Автовокзал в Волчихе Маша не узнала. Точнее, его там не оказалось как такового. Все дороги остались теми же, что и без малого тридцать лет назад. Их высадили из видавшего виды немецкого автобуса, и Маша целеустремленно, как будто не было этих трёх десятков лет, зашагала под горку, мимо ряда низких сосенок, мимо двухэтажного здания с резными наличниками. Маша считала, что там была какая-то сельская администрация, а оказалось, что за коваными решетками маникюрный кабинет и салон мебели на первом этаже.

Миновали строительный магазинчик в подвале. Маша сказала, что тридцать лет назад здесь продавали вкуснейшее сгущённое молоко, какое только было на этом свете. Вадим под грузом большого чемодана и трех сумок уныло покивал. Он никогда не любил сгущённое молоко. Маше с рюкзаком было гораздо проще шагать по занесенной песком дороге.

— А чувствуешь, какой запах? Воздух тут неповторимый.

— В Черногории тоже неповторимый, и она гораздо ближе, — проворчал Вадим.

— Что? — обернулась Маша.

— Долго ещё, спрашиваю, идти?

— Не очень, — с некоторым сомнением откликнулась Маша.

Оказалось, что самую чуточку «очень». Колесо у чемодана приказало долго жить, повстречавшись с суровой жизненной правдой и выбоинами.

— Говорила же, что не надо экономить на чемодане, — пропыхтела Маша почти сразу после того, как на неё перевесили три сумки вдобавок к рюкзаку. Вадим, как мужчина, стоически нёс чемодан за прогибающуюся ручку.

— Можно было и поменьше вещей с собой брать. Вряд ли тебе понадобится столько тряпок в этой глуши, — огрызнулся Вадим.

— Ты не понимаешь, тут, возможно, нет стиральной машины.

— В смысле?

Вадим даже остановился. Опустил чемодан в пыль. Аккуратно, впрочем, опустил. Все-таки на его деньги был куплен, хоть и на хорошей распродаже, и баллы удалось с купона потратить. Маша смахнула с лица чёлку.

— Когда я здесь жила, тут даже центрального водоснабжения не было, — с мстительным удовольствием добавила Маша, глядя на то, как вытягивается лицо Вадима. — То из колодца воду набирали, то на колонку с флягой ходили.

— И ты считаешь, что мы должны сейчас за свой счёт инженерные коммуникации к дому подводить? И после этого ещё и с прибылью домой вернуться?

— Посмотрим, — уклончиво ответила Маша. Она как раз увидела знакомый забор, показавшийся трогательно низким. Раньше он был выше неё как минимум вдвое! И на нём красная звезда героя была прибита, рядом с калиткой и почтовым ящиком… Но после того, как прадедушка умер, её сняли. Уже и место то не найдешь. За забором палисад, как тут говорили. Разросшийся куст сирени и старый-престарый клен. А сквозь листву проглядывают окошки. У Маши сердце сжалось: ей показалось, что за стеклами живёт огонек, как если бы кто-то с керосиновой лампой в глубине комнаты стоял.

Это, должно быть, от усталости.

Или ностальгия в глаз попала.

Маша повернула ручку калитки, звонко звякнул металл, и… ничего не произошло.

— У тебя есть ключ?

Маша сердито обернулась. Голос Вадима звучал ещё пренебрежительнее, чем всегда.

— Мне дали бумаги! Откуда бы у нотариуса за три тысячи километров отсюда взялся ключ?

— Ну вот бумагами и попробуй открыть. Я тут даже замочную скважину не вижу.

Маша закатила глаза. Она скинула рюкзак, бросила сумки на серо-зелёную горькую полынь, виновато покосилась на слепые окна, боясь увидеть в них огонёк лампы или чьё-то бледное лицо, и не без труда перебралась через забор палисадника. Скинула запор с подъёмной ручки калитки и отворила её.

— Вот сейчас всем соседям развлечение: кто раньше полицию вызовет, — проворчал Вадим, посматривая по сторонам. Явно не очень ему хотелось вместо того, чтобы сдавать заработанные на перелетах «хвосты» по проектам, объясняться с соседями или с местным участковым. Как назло, был ещё довольно ранний вечер, и их метод проникновения могли заметить из любого окна. Не говоря уж о том, что он выглядел весьма спорным с точки зрения закона.

Но Маша уже шагала по узкой тропинке мимо шафрановых кустов к дому, и Вадиму пришлось сцепить зубы и последовать за ней.

* * *

Этот дом в Волчихе возвели с любовью и для того, чтобы жить в нём в любви ещё до того, как в стране вспыхнула гражданская война. Возводили сами, отёсывали могучие брёвна, чтобы ложились одно к одному, чтобы не пускать внутрь ледяные зимние ветра и обойтись при этом без единого гвоздя. Говорят, сосна века простоит, ничего ей не страшно, кроме огня да злобы людской. Брёвна разворачивали северной стороной наружу, чтобы даже лютой зимой внутри было тепло и покойно. Обметали берёзовыми вениками, чтобы хвори стороной обходили. Для себя строили. Для семьи. Дружно.

И отец помогал, и сын, и дядья, и их подросшие дети носились взапуски с медовыми стружками в льняных волосах, то помогая, а всё же больше мешая взрослым, но их никто не гнал. Пусть дети играются, пока играется. А хозяйка ходила по двору степенно, осторожно, берегла дитя, что должно было народиться в новом доме.

И народилось. И прожило тут, сколько судьбой отмеряно было, прежде чем дом в другие руки перешёл. И те любящие были, и дом их был полная чаша, пока не угасла и эта семья. И вот-вот наступит новое начало, но…

Сейчас лицо хозяйки потускнело и выцвело, но можно ещё было узнать казачку Софью в красной шлычке, в баске с вышитыми рукавами. Широкая юбка её почти касалась пола. Такой она сама себя запомнила, такой и вернулась в дом, любящими руками построенный. В руках она держала фонарь, на фитиле трепетало зыбкое пламя, что не давало света, не грело.

— Не к добру это, — тихо сказала она, наблюдая за тем, как Маша забирается на забор. — Не по-божески нонче дом наследуют дети. Беда будет.

— Беда будет, — эхом отозвался её муж. Он даже не показался, но казачка знала, что он здесь. Он всегда рядом, в этом доме, где каждое бревно остругано и положено с его смекалкой. И резные наличники на окнах он долгими ночами выстругивал, а она за стружку мягко журила. Особенно если в постель какая ненароком проникнет.

— Ну посмотрим, Евсей. Поглядим, — с тяжёлым вздохом ответила Софья и пригасила огонёк.

— Поглядим, — согласились стены.

И стало темно.

* * *

— Беда-а-а, — протянул Вадим, задумчиво глядя на индикатор мобильной сети. «Только SOS», — обещал провайдер связи, и «ешечка» ничего хорошего не сулила.

— Попробуй подойти к окну, — предложила Маша без особой, правда, надежды. Она жила здесь еще тогда, когда для того, чтобы позвонить по межгороду, приходилось ехать на телеграф, оплачивать минуты в окошечке, а потом стоять и ждать своей очереди у кабинок с рифлёными полупрозрачными стенками. Там висели здоровенные чёрные телефонные аппараты, и в тесную кабинку обязательно следовало заходить всей семьей, даже зимой, не снимая верхней одежды, потому что никаких мест, где можно было бы оставить ее, никто не предусмотрел.

Вошли в дом они только благодаря тому, что двоюродная тетя ключ особо не прятала. Или те, кто её хоронил. Они, должно быть, не знали, что можно связаться с Машей и позвать её на похороны… Да она вряд ли могла приехать…

В доме всё было так, как Маша помнила. Сохранились следы поминок. Возле черно-белого портрета тети стояла потухшая лампадка. Кажется, друзья перебирали вещи в шкафу, и сервант с советским хрусталем стоял полуразобранным: должно быть, хотели взять что-то на память. Или так положено было по каким-то приметам, о которых знали только здесь. Напротив печи стоял холодильник, в который Вадим заглянул в первую очередь. С характерным звуком зашелестела фольга.

Маша обернулась. Вадим с хрустом надкусил мороженый шоколад. Она только покачала головой и ничего не сказала.

— Что? — почуял её недовольство Вадим.

— А ты на срок годности хотя бы посмотрел?

Вадим перевернул упаковку.

— Всё нормально, ещё месяц, — обнадёжил он и откусил ещё кусок.

Маша закатила глаза. Она не ожидала, что дом будет выглядеть в целом неплохо, хоть и как в музее, и что холодильник будет тихо урчать в углу у окна, не ожидала тоже. И что на полке, закрытой льняной шторой, над маленькой двухконфорочной плитой их будет ждать запас круп и самых разных масел в синеватых стеклянных бутылках. Жаль, что не поймешь, что где, и что Маша толком не научилась использовать такое многообразие в готовке. К тому, она сомневалась, что среди них есть хоть одно рафинированное. Или хотя бы оливковое.

Маша задумчиво взяла в руки бутылку, и обнаружила, что та покрыта слоем пыли. Попробовала ладонью стереть её, неловко повернула, и тяжелая посудина выскользнула из ослабевших пальцев.

— Маша! — зло прикрикнул Вадим и выругался матом, увидев, что лужа масла добралась до их сумок. Комнатка было до того крохотная, что тут буквально до всего было рукой подать, так что ничего удивительного. Маша стояла совершенно оглушённая и не понимала, что только что произошло и почему.

Но зато она очень даже хорошо поняла, что Вадим наорал на неё ни за что ни про что. И обернула всё так, что это его вина. Вадим попробовал было поспорить, но быстро охрип. Маша, как опытный боец, голоса не поднимала, а тихо и методично ворчала, не упуская мелочей. Разве что чуть было не расплакалась, когда выяснилось, что дно сумок быстро промокло. Гораздо быстрее, чем они сообразили убрать с пола разлитое масло.

— Давай спать, — несчастным голосом предложила Маша.

— В кровати, где умерла твоя тетя? — сварливо уточнил Вадим и зачем-то надавил на кровать, на которую не собирался ложиться. Она тихо заскрипела. — Надо было купить спальный мешок.

— Что же ты раньше не догадался?

Маша стянула с кровати одно за другим три одеяла разной толщины. Одно положила на пол, накрыла его пледом, в другое завернулась и легла на пол в большой комнате с книгами прямо под странновато выглядящим в таком антураже плоским ЖК-телевизором. Она чувствовала себя ужасно одинокой. Её больше не ждали здесь. Некому было напечь золотистых пирожков с луком и яйцом к её приезду. А Вадим… Маша не в первый раз подумала, что, пожалуй, ему следовало остаться дома.

— А ты не хочешь приготовить что-нибудь, нет? — ужасно вредным голосом поинтересовался он.

— Нет, — тихо ответила Маша и зажмурилась, мечтая поскорее уснуть.

Вадим ещё долго слонялся по дому, включив торшер. Он несколько раз открывал холодильник, выглядывал в окна и ворчал не переставая. Кажется, больше всего его не устраивало, что сигнал в дом не пробивается, разве что рядом с окнами и то едва-едва. Потом Маша услышала скрип пружин и тут же уснула.

* * *

Говорят, первый сон на новом месте может предсказывать судьбу. Ну или суженого. Маше приснилось, что в дом зашли соседи и окружили её. Лиц разглядеть не получилось, какие-то смазанные пятна с чёрными провалами глаз, как бывает во сне. А вот голоса были странно знакомыми.

— Танюшка выросла-то как, я в последний раз её видел, когда она во-от такая была, — сказал кто-то заботливо, как говорят ребёнку, который пошёл в школу.

— Не скажи, молодая ещё была, — возразил другой.

— Жалко…

— А чем болела? — спросил третий.

— Да никто не знает. Сгорела, как свечка, за неделю.

Маша хотела было возмутиться, что это не она сгорела, а тетя Таня, но не могла открыть рта. Во сне ей казалось: если она скажет соседям, что она Маша, племянница, и что она ещё живая, то непоправимо подведет тетю, которая словно бы попросила ее подменить её на этом месте, а сама отлучилась куда-то.

— А кому дом останется? — деловито спросил кто-то.

— Детям-то не нужен. Они уехали давно.

— А кому нужен?

— Да вот ей поди. Лежит тут, слушает.

— Эй ты, тебе небось нужен? Приехала тут!

Маша испуганно распахнула глаза, когда поняла, что её обман раскрыли.

В доме было холодно, очень холодно. Лунный свет, как густое молоко, лился сквозь окошко с переплетом в виде буквы Т. Маша с трудом выбралась из-под одеяла, и подошла к кровати, на которой спал Вадим.

Но это был не Вадим.

На кровати, сложив руки крест-накрест на груди, лежал совершенно незнакомый старик. Маша отшатнулась. Хотела закричать, но голос совершенно пропал. Из горла вырвался только сдавленный хрип:

— Вадим…

Старик открыл пронзительно голубые глаза и посмотрел на неё.

— Ты что здесь делаешь, а?

Маша пятилась, пока не уронила торшер.

— А-а-а, — только и могла ответить она.

Старик тем временем неторопливо сел на кровати. Нашарил ногами валенки.

— Зябко здесь, — сказал он и посмотрел на неё укоризненно. — Что же ты, Машутка, печку-то не натопила на ночь? Околеем ведь.

— Эта… так лето же, дедушка.

— Не перечь! Молодая ещё — со старшими пререкаться. Сказано топить, значит топить.

Его узловатый палец с распухшими суставами указал на печку, да не ту, что помнила Маша, а настоящую, русскую. Большую, с полукруглой заслонкой. Пахло рядом с ней иначе: мокрым сеном и почему-то парным молоком. Маша одёрнула домашнее платье с серым котенком на груди, расправила, словно от этого оно удлинится и закроет колени. Она этого сурового дедушку не знала и стеснялась его, если не сказать боялась.

Глаза у него были жуткие и голос глухой, будто из-под земли шёл.

— Ты, девка хорошая, башковитая. Я бы тебя оставил. Да ты готовить не умеешь.

Полено выпало у Маши из рук. Острая боль пронзила палец — это щепка осталась торчать. Маша ойкнула и схватилась за пострадавшую ладонь. Но сон не прошёл, не растаял. Дед всё так же смотрел на неё своими мёртвыми голубыми глазами, а голос вроде бы и вовсе не из его груди исходил, а от тусклой лампочки, горящей у нее над головой. А вокруг лампочки ещё какие-то черные мошки вились и бесшумно бились о потолок.

— Ох и хитрая ты, Машка! У меня коза такая была, как ты, Машкой звали. Тоже себе на уме, а потом глядь — она уже в огороде и хорошо если капусту жуёт, а не рушник.

Маша только глазами хлопала. А дед погрозил ей пальцем.

— Сон это или не сон — всё одно. Пока не отпущу, будешь со мной жить. Глядишь, кашеварить тебя научу, а то тьфу, срам один!

И ведь не отпустил. Пришлось занозу ножом вытаскивать. Маленьким таким. С теплой деревянной ручкой. Странно, вокруг холодно, и всё холодное, а железо будто греет, даже древесине тепло достается.

А потом и печь растапливать пришлось.

И готовить кашу пшенную. На молоке. Слушать всё то, что захочет сказать ей тусклая лампочка и вьющиеся вокруг неё черные мошки. Слушать и ничего не отвечать, потому что страшно даже голову поднять, а не то что рот раскрыть.

И смотреть, как старик с мёртвыми глазами осторожно ест горячую кашу, чтобы не обжечься. Смотреть страшно, а глаз не отведешь. Зрачки как чёрные колодцы посреди стылого льда. Смотришь в них — и себя забываешь.

* * *

Проснулась Маша с такой головной болью, что даже застонала, не открывая глаз.

Вадим тоже встал не в духе, и всё ему было не так.

Они сварливо обсудили неподходящие условия для сна.

Сварливо сходили в магазин за свежими яйцами и молоком. Свежих не нашли и оттого обиделись друг на друга ещё больше.

Сварливо сделали омлет и с колючими шуточками съели его, сидя друг напротив друга в комнате с печкой. По сути, это был ещё и коридор. В смысле, прихожая. И кухня. И здесь стояла печь, почти на том самом месте.

Маша отводила взгляд от этой печки. Отчего-то сильно болела и нарывала подушечка указательного пальца. Что ещё более странно, это казалось разумным, будто так и должно быть, но объяснения Маша не находила, ведь ложилась же она со здоровыми пальцами, а проснулась с болью. За утро сон забылся и выветрился совершенно, а рана осталась.

Пришёл сосед. Представился дядей Васей и сообщил, что знал тёть Таню всю жизнь, некогда был безнадежно влюблен в неё, и Машу, вроде, даже помнит «вот такусенькой». Сказал, что никто не ожидал, что теть Таня так внезапно умрёт. Понизив голос, рассказал, что по ночам видит, как в окнах иногда загораются огоньки, как от керосинки. Но вчера сразу понял, что какие-то люди появились, поэтому он пришёл проверить, всё ли в порядке.

— Но днём, — не без злорадства прокомментировал Вадим. Маша шикнула на него, удивляясь, как его не прошибли мурашки от этой истории с загорающимися по ночам огнями в тёмных окнах пустующего дома.

— Ясное дело, что днём, — не стал спорить дядя Вася. — Ну кабы воры залезли, значит, участкового бы позвал, всего делов-то. Участковый тоже небось по ночам спит. А мне на нож попасть неохота за чужое добро.

Он покосился на телевизор. Видимо, считал, что если тут и есть какое-то добро, на которое могли воры позариться, то разве что монитор.

— Спасибо, дядь Вась, — вежливо ответила Маша. — За бдительность и всё такое.

— Ну, бывайте, молодежь. У вас теперь работы много, не буду отвлекать.

Вадим с тоской посмотрел на свой серебристый ноутбук, который мигал синим глазом на зарядке. Ему для нормальной работы требовался хороший интернет, а без интернета можно было разве что пасьянс разложить.

— Попробуй на улице поработать, — предложила Маша, поймав его взгляд.

Вадим молча подхватил баллончик со средством против комаров и мошек и вышел в сени. Маша услышала, как он, чертыхаясь, пшикает репеллент, и снова подумала о том, что напрасно его сюда притащила за собой. Надо было одной всё уладить с домом.

С другой стороны, жутковато тут было бы одной. Ворчащий, вечно всем недовольный Вадим, хоть и раздражал Машу неимоверно, но с ним было как-то странно бояться рассказов про блуждающие по ночам огоньки.

* * *

Дядя Вася был прав, конечно. Работы навалилось много, тем более, Маша решила сделать небольшой косметический ремонт: перекрасить сени и крыльцо и немного обновить мебель, чтобы дом перестал выглядеть как музей, а стал похож на… музей, в котором пытались навести порядок.

И вроде всё делалось по согласованию с Вадимом. И вроде из наилучших побуждений. Маша и сама уже понимала: чем быстрее они продадут этот участок, тем меньше шансов, что они разведутся и поедут домой уже поодиночке.

Но ничего не ладилось и не шло, как надо.

Вадим почти не помогал, ссылаясь на занятость на работе, а если помогал, то злился, что всё делается неправильно и что Маша тратит его время на ерунду, а у него и без того уже горит не один проект.

Маша в самом деле мало что умела делать, как оказалось. Она-то думала, что нет ничего сложного в работе строителей, если с ней справляются даже мигранты, но почему-то её красного диплома не хватило, чтобы все правильно рассчитать. Кроме того, в Волчихе не было сервисов доставки, а еда в столовой им не очень-то понравилась, а особенно то, что тут слыхом не слыхивали о пасте, а в качестве универсального соуса была подлива.

Одним словом, фрилансеры страдали.

При этом Маша старалась сделать всё, чтобы Вадим полюбил Волчиху так же, как она её любила. Водила его на прогулки по трехсотлетнему селу, показывала старинные бревенчатые дома, резные наличники, рассказывала, что знала сама и что находила в интернете. Но Вадим таскался за ней с видом наказанного школьника и этим страшно раздражал её, поэтому обзорные экскурсии обычно заканчивались в молчании, хотя и проходили в полном объёме, потому что Маша не привыкла сдаваться и не любила уступать.

Когда Маша нагуглила, что в Сибири начала плодоносить малина, она повела его за собой в Волчихинский заказник пешком. Потому что она в пять лет ходила с дедушкой пешком, так что нечего раскисать! И вовсе не далеко!

Заказник Маша любила в Волчихе больше всего. Даже Вадиму пришлось признать, что воздух в реликтовом сосновом бору что надо. В городе такой можно найти разве что в парке, до которого не так уж трудно доехать на метро. Маша надулась и в отместку рассказала, что тут живут волки и показала следы. Возможно, следы были собачьи, но Вадим об этом понятия не имел и впечатлился. Но дикий малинник они все же нашли. А на обратном пути посмотрели на реконструкцию острога. Всё-таки село было основано ещё первопроходцами, покорителями Сибири.

— Знаешь, — сказала тем вечером Маша, когда они сидели и, как обычно, подсчитывали, сколько всего не успели сделать за день, — Булгаков говорил, что тот, кто любит, должен разделить участь того, кого он любит.

Это она так хотела выйти на разговор о примирении и о том, как она ценит то, что он всё-таки рядом с ней. Вадим в ответ глянул неприязненно.

— Знаешь ли, Булгакову легко говорить. Его жена не была такой авантюрной и упрямой. Если бы ему пришлось ехать за ней в Сибирь, он бы иначе заговорил. Всему есть предел, тебе так не кажется?

— То есть, по-твоему, только жена должна следовать за мужем в Сибирь, а наоборот не бывает? — всё ещё улыбаясь, но уже с совершенно другим настроением, спросила Маша.

— По-моему, каждый должен быть на своем месте. Все это закончится тем, что мы станем здесь инвалидами и потеряем обе наши работы. Так и придется навсегда остаться здесь.

Маша как раз собиралась попросить перебинтовать руку. Каким-то странным образом сорвался нож, которым она упорно отдирала крепко-накрепко приколоченный наличник с крыльца, и теперь приходилось как минимум дважды в день менять повязки. Хорошо, без швов обошлось.

— Я упрямая, да. А ты… — запальчиво начала Маша, и ссора могла бы пойти по привычному сценарию, и закончиться молчанием, но не в этот раз. У Вадима было такое лицо, что Маша просто сдалась. Наверное, впервые в жизни она отказалась продолжать бой за то, что давно уже сгорело. — Наверное, у тебя ещё появится в жизни такой человек, ради которого ты будешь готов на всё, что угодно. Я тебя не держу. Уезжай. Дорогу найдешь, не маленький.

— То есть ты бросаешь меня? — не поверил Вадим. — Ты? Бросаешь меня? Здесь? В этой твоей Волчихе, на краю мира?

— Алтай все-таки ближе к центру мира, чем к краю, — бесцветным голосом отозвалась Маша, сама себе удивляясь, насколько ей всё равно. — Не зря тут Беловодье искали. Где-то здесь Врата Правды, представляешь?

Вадим посмотрел на неё странно. Наверное, хотел что-то сказать, но передумал. Захлопнул ноутбук, который держал на коленях, встал и молча пошёл в дом. А Маша осталась сидеть во дворе, меланхолично созерцая белеющий в сумерках бинт на руке. Чтобы развлечь себя, она считала грачей, летящих над головой, но быстро сбивалась.

* * *

— Бачили очи що купували, йижте, хочь повылазьте, — прошелестели стены. Как будто кто-то тихо засмеялся в кладовке. Зашелестела листва старого клёна.

Огонёк, отражённый в окне, укоризненно мигнул. В доме было тихо и темно. Нигде не горела свеча, но в стёклах плясало отражение зыбкого пламени керосиновой лампы.

— Говорила же, бедой обернется… Значит, последняя ночь у них осталась… Евсей, подсоби-ка, без тебя не справлюсь…

Огонёк замерцал ярче. Должно быть, в этот момент дядя Вася, сосед, хмуро покосился на потускневший образ Казанской божьей матери и, трижды сплюнув, постучал по дереву. А Маша как раз заходила в сени, чтобы лечь спать, она ничего не заметила. Не говоря уж о Вадиме, который закрылся в маленькой комнатушке и накрылся с головой одеялом. Маша мельком глянула в его сторону и прошла мимо.

Наверное, если бы она знала, что видит его в последний раз, она нашла бы какие-то слова? А может и нет, если все слова были уже сказаны.

Если бы только знать… Но никто ничего наперед не знает, поэтому ссоры зачастую продолжаются в молчании, мужчины и женщины ложатся спиной друг к другу или даже в разных комнатах и засыпают наедине со своими мыслями.

Часы тикают. Тик так.

* * *

Утром Маша проснулась от того, что Вадим позвал её. Причем так тихо и далеко, будто с другого конца двора, из «домика с ромбиком», как они насмешливо называли между собой туалет. Маша протёрла глаза здоровой рукой и, зевнув, спустила ноги на пол. Нашарила тапочки.

Вчерашняя ссора отдалилась немного, но всё ещё давала о себе знать ноющей болью в сердце, поэтому Маша не спешила откликаться. Вообще-то она привыкла молчать, пока инцидент каким-то образом не сгладится, а этот оказался настолько неожиданно острым, что было сложно придумать хороший способ его загладить. Поэтому Маша не спеша почистила зубы и умылась у деревенской раковины, из-под которой нужно было выносить ведро на ночь. Посмотрела в своё отражение в потускневшем зеркале с отвалившейся местами амальгамой.

С её отражением всё было нормально, но вот с окружением было что-то не так. При этом сложно было понять, что именно, но что-то казалось Маше неправильным. То ли стул не так стоит, то ли электрический чайник Вадим с места на место переставил… Да вроде нет…

Некоторое время Маша, хмурила брови, вглядываясь в отражение.

Большие часы над окном! Римские цифры не отражены!

Обернувшись, Маша озадаченно захлопала ресницами. Она видела точно такие же правильные цифры, как и в зеркале. Она еще раз сравнила. Без изменений.

Но такого же не может быть…

И тут за её спиной в отражении прошла тёмная фигура.

Но Маша видела, что она совершенно одна в комнате! Да что там в комнате, во всем доме никого не было. Она заглянула в маленькую комнатку, где прошлой ночью спал Вадим, и увидела только их чемодан и выпотрошенные сумки. Все-таки не уехал?

«Маш, ну хорош уже!» — почудился ей голос Вадима.

— Вадим, ты где? — громко спросила Маша, озираясь.

«Маша?»

— Вади-им! Прекрати меня разыгрывать, мне страшно! — воскликнула Маша. Она бросилась одну за другой открывать дверцы шкафов, боясь оборачиваться на зеркало.

Ничего. Никого.

Она выбежала на улицу. Домик для раздумий был закрыт на поворотную задвижку. И там все равно никого не оказалось. Из-за высокого соседского забора залаяла вредная овчарка.

Маша попятилась и наткнулась спиной на старый штакетник, ограждающий зону для колки дров и поленницу от огорода. На её глазах дверца туалета открылась и закрылась опять. В тишине.

Она зажмурилась, боясь, что если она сейчас откроет глаза, то заорет.

«Ты где? Что за глупые шутки?» — опять донеслось откуда-то издалека.

Маша зажала ладонями рот.

Подступала паника, и стало трудно дышать.

Маша стиснула кулаки и прикусила щёку изнутри. Кажется, до крови. Сосредоточившись на себе, на своих ощущениях, она глубоко вдыхала и старалась медленно выдыхать. На счёт не получалось, потому что она постоянно сбивалась, но зато ощущение ледяной руки на горле ушло.

Открыв глаза, Маша уже знала, как она поступит.

Калитка во двор дяди Васи была закрыта на резиновый трос и легко открылась. Маша решительно постучала в дверь. Потом заметила чёрную кнопку звонка и нажала. Через некоторое время услышала шаги, и дверь отворилась.

— Чего тебе, дочка? — спросил дядя Вася, почесывая седую щетину на подбородке. Он был в рабочей тужурке и засаленной кепке — видать, как раз собирался выйти поработать по хозяйству.

— Здрасьте, дядь Вась. Сколько автобусов идёт на Барнаул?

— Один, ночью идет, около часу ночи. А ты уже уехать хочешь?

Час ночи? Так он все-таки уехал? А что его голос зовет — это, может, с ним какая-то беда приключилась, а Маша чувствует?

— Вы не видели, может, Вадим выходил ночью? — безнадёжно спросила она, предчувствуя ответ в духе, что старики ложатся с курами, а встают с петухами.

Дядя Вася озадаченно поглядел на неё. Глаза у него под козырьком были голубые-голубые, как пара глазированных черепков с нарисованными точками-зрачками.

— Кто?

— Ну Вадим, муж мой, — нетерпеливо уточнила Маша. — Я не могу его найти. Чемодан здесь и сумки, а его нет.

Про голос она не стала спрашивать. Не знала, как подобрать слова, чтобы объяснить чужому человеку, что с ней происходит. Тем более он и так странно смотрел.

— Какой муж, дочка? Ты одна приехала.

Маша от неожиданности рассмеялась.

А потом смех умер в неё в груди, и она стала отступать спиной вперёд, сохраняя на лице растерянную улыбку.

— С тобой всё хорошо, дочка?

— Да-а, спасибо. Я пойду лучше полежу, — пролепетала она, стараясь смотреть куда угодно, только не на лицо. Ей показалось, что дядя Вася давно уже мёртв и кожа у него землистая и рыхлая какая-то, вот он и надел фуражку, чтобы это не так заметно было. — Я пойду, ладно?

— Чудная… — донеслось ей вслед.

Со слезами на глазах Маша вернулась в дом и села на неразобранную кровать в маленькой комнате. Подтянула к себе сумку и вытряхнула из нее все. Там были только её вещи. Столько вещей, будто она не на месяц уехала и не для того, чтобы в порядок дом привести перед продажей, а навсегда. Она нашла даже пару платьев для выхода в ресторан. В Волчихе нет никаких ресторанов. Куда она в таком виде собралась? В лес — волков соблазнять?

Потом Маша сдалась. Легла и обняла подушку, намочив её слезами.

Ощущение, что Вадима больше нет в её жизни, накрыло с головой, и она стала перебирать воспоминания, когда он был рядом. А они все рассыпались, стоило их коснуться, и терялись детали, и в итоге Маша обнаружила, что не помнит, какие у Вадима были глаза, когда он смеялся. Или как это было, когда он носил её на руках. Вроде носил же, и она, наверное, смеялась, и сердце замирало от страха. Она вспоминала, как они вместе играли в компьютерную игру, но, может, она одна в неё играла?

«Маша, ну не могла же ты уехать без меня! Не такой ты человек», — услышала она голос в своей голове.

Да, она никогда бы так не поступила. А Вадим?

Подгоняемая отчаянной жаждой делать хоть что-то, она еще раз обошла дом.

В доме не было ничего, что принадлежало Вадиму. Только ее тряпки и косметика. Целая гора тряпок и всевозможной косметики. И техника вся была ее собственная. Ноут ее. Камера. Фен. Плойка. Утюг. Блендер. Господи, на кой черт она потащила сюда блендер? Смузи делать, что ли? Оставалось радоваться, что робот-пылесос в чемодан не влез. Зато колонка с Алисой поместилась. Маша размотала провода и терпеливо подключила помощника.

— Алиса, что делать, если пропал муж? — негромко спросила она.

— Нужно незамедлительно обратиться в полицию. Правоохранители обязаны принять заявление, независимо от того, насколько давно и где пропал супруг. Или позвонить в поисково-спасательный отряд или оставить заявление на сайте. Предоставить подробные сведения о пропавшем, перечислить особые приметы и найти подходящие фотографии, желательно в той одежде, в которой его видели в последний раз. Обзвонить родственников и знакомых, попросить их связаться с вами, если они его увидят. Пока ведутся поиски, старайтесь, чтобы дома постоянно кто-то находился на тот случай, если исчезнувший вернется, — обстоятельно ответила нейросеть.

«Маша, ты здесь? Маша, я не пропал…»

— А где ты?

«Я здесь. А ты где?»

— И я здесь, — растерянно сказала Маша, озираясь.

«Я все обошёл. Соседи говорят, что не видели, как ты уехала. Все твои вещи остались здесь, но тебя нигде нет, я только слышу твой голос. Это безумие какое-то», — теперь голос звучал совсем близко, резонировал у Маши в грудной клетке.

— Безумие…

«Я вот все думал и гуглил про Беловодье, про которое ты вчера сказала. Это типа такой параллельный мир без зла, да? Ты же не могла уйти в параллельный мир оттого, что я наговорил глупостей?»

Маша подумала, что ей не нужен такой параллельный мир без зла, в котором нет Вадима. Ему в какой-то степени еще тяжелее в этой ситуации: у него есть и вещи, и свидетели, что она была, но пропала. Может, эти самые свидетели еще и вспомнят, как много и часто они ругались, и как она ходила вся в порезах и с забинтованной рукой.

— У тебя как часы в зеркале отражаются? — спросила она, поглядев в отражение.

За ее спиной прошёл смазанный черный силуэт и остановился.

«Это ведь ты в зеркале, да?» — неуверенно спросил голос в ее голове.

— Или ты. Но у меня цифры на часах отражаются неправильно. Наверное, все-таки я в зеркале, — вздохнула Маша и коснулась ладонью холодной поверхности стекла.

Зеркало качнулось под её пальцами, как будто кто-то ударил по нему кулаком.

«Как я могу попасть к тебе?»

— Не знаю. Но ты не уходи, пожалуйста. Мне страшно, — попросила Маша и добавила, понизив голос: — Тут сосед мёртвый. Я тогда схожу закрою дверь на крючок, если ты всё равно здесь. Я его боюсь. Только ты никуда не уходи.

«Я никогда не уйду и ни за что не дам тебя в обиду мертвому соседу, слышишь? Закрывай дверь и возвращайся».

* * *

Ближе к вечеру, когда они сказали друг другу всё то, чего не говорили раньше, и жалели только о том, что не могут обнять и поцеловать друг друга, Маша увидела в окне дрожащее пламя, как будто свечку рукой от ветра прикрывают. Она ничего не сказала Вадиму, который определенно находился в той реальности, где чертовщины было поменьше, и то и дело обеспокоенно спрашивал, ничего ли не слышно от мёртвого соседа.

Огонёк висел в тёмном окне совершенно без опоры, разве что иногда показывались мягкие очертания стеклянного колпака керосиновой лампы. Маша следила за ним краем глаза и ждала, что будет дальше.

Голос Вадима рассказывал о том, что у них было общего, и в целом делился воспоминаниями. Маша его попросила об этом, ведь сама она ничего не могла вспомнить и, если сосредотачивалась на чем-то, то, напротив, убеждалась, что Вадима вовсе не было тогда, а она все это делала в одиночестве или с кем-то из друзей. Ходила в игротеку одна, на гитарные курсы записалась с другом, даже в Черногорию путешествовала со школьной подругой, а вовсе не с Вадимом. Это было жутковато, и поэтому Маша старалась не вспоминать и не сосредотачиваться, а просто слушала и верила каждому слову, произнесенному любимым голосом. Ведь были же они счастливы, если ему верить!

В Волчихе Вадим просто… не на своем месте.

Потом она услышала совсем другой голос, который заглушил все прочие звуки, в том числе назойливое тиканье часов.

«Ты можешь жить так, будто его никогда не было, разве не об этом ты мечтала? Это наш с дедушкой тебе подарок. Просто растопи печь да свари кашу, как дедушка учил, и станешь частью этого мира, больше не будешь бояться. Поешь да поспи на новом месте, дочка, и твоё желание сбудется».

— Я не хочу так, — громко сказала Маша. — Верните меня назад, к нему.

«Если разлучиться, можно потерять друг друга навсегда», — был ответ. Такой же загадочный, как все остальное. Но Маша поняла.

Стало тихо-тихо вокруг. И темно. Мир затаился в ожидании ее решения. Мир был готов измениться после того, как она сделает выбор.

Маша прикоснулась к зеркалу и обнаружила, что её рука свободно прошла сквозь прозрачную невесомую границу.

* * *

А дом в итоге они всё-таки продали. Правда, почти даром, так что это можно было назвать скорее подарком, чем сделкой. Маша, вручая бумаги, шёпотом предупредила, чтобы новые хозяева — пара с симпатичным трёхлетним мальчишкой — не ссорились под крышей, потому что в этом доме никогда не будет удачи тем, кто ссорится.

И подмигнула.