Маша и таинственный дом

Глава 1

Глава 1. Желтый лист

Маша Голубева была абсолютно, непоколебимо взрослым человеком. Ну, почти. Сегодня утром она сама, без напоминаний, застелила кровать, почистила зубы и даже завязала банты, хотя косички все равно получились кривыми. А на уроке математики она получила первую в своей жизни пятерку — настоящую, красную, жирную, выведенную циркулем в дневнике. Ради такого стоило жить.

Проблема была только одна, и звали ее Синий Ранец.

Учебники для первого класса, три тетрадки в линейку, пенал с жирафом и альбом для рисования весили, казалось, больше, чем сама Маша. С каждым шагом от школьных ворот лямки больно впивались в плечи. Маша поправила на кармашке ранца значок с блестящим пони и постаралась шагать в ногу с остальными. Но как только шумная стайка одноклассников свернула к автобусной остановке, она с облегчением сбавила шаг. Теперь можно было идти медленно, враскачку, экономя силы.

Дорога домой вела через старый квартал. Мама называла его «унылым» и всегда просила переходить на другую сторону улицы, едва завидев ржавый кованый забор. За этим забором стоял дом, который пугал даже самых смелых мальчишек из Машиного класса. Двухэтажный, из темно-красного кирпича, он давно осел набок, словно старик, присевший отдохнуть. Крыша у него провалилась внутрь, а окна были крест-накрест забиты кривыми серыми досками.

Взрослые говорили, что дом расселен еще в прошлом веке и скоро его снесут. Но пока он стоял, и Маша старалась пробегать мимо него зажмурившись. Мама говорила, что в таких местах живут бродяги и крысы. Маша боялась не крыс. Она боялась самой тишины, которая скапливалась за этим забором — тяжелой, густой и неправильной.

Осень сегодня была виновата во всем. Она раскрасила двор в цвета старого янтаря. Прямо перед Машей, медленно кружась, падал кленовый лист. Огромный, размером с ее ладонь, ярко-желтый, но с тонкой, словно прожженной кислотой, красной каймой по краям. Он опускался так плавно, что казалось, будто воздух стал густым, как кисель. Маша завороженно следила за ним, забыв про тяжелый ранец и ноющие плечи. Лист опустился точно на середину покосившейся калитки того самого заброшенного дома.

Калитка была приоткрыта. Всего на пару сантиметров. Сквозь щель тянуло чем-то сырым, сладковатым, как запах воды в глубоком колодце, и еще чем-то едва уловимым — жженым сахаром, как от маминых домашних ирисок, которые она варит на старый Новый год.

Маша знала, что ей нужно идти прямо. Пять минут — и она будет дома, где пахнет котлетами и бабушкиным малиновым чаем. Нужно просто поднять ранец повыше и пройти мимо. Но желтый лист на черной калитке выглядел так одиноко и так красиво, что ноги сами сделали шаг в сторону.

Она подошла к забору. Старый кирпич был влажным и поросшим бархатным зеленым мхом. Маша встала на цыпочки, чтобы лучше рассмотреть лист. Он лежал на железном завитке, и его черенок казался совсем хрупким.

— Эй, — тихо сказала Маша листу. — Ты чего там сидишь? Тебя ветром сдует.

Ветер как назло тут же качнул верхушку старой березы во дворе, и по земле пробежала быстрая рябь. Лист на калитке дрогнул. Маша испугалась, что он сейчас улетит, и, не думая, схватилась за ледяную ручку калитки.

Ручка была ледяной и странно мягкой, словно резиновая. Маша потянула ее на себя. Калитка не скрипнула. Она открылась совершенно беззвучно, тяжело качнувшись на ржавых петлях.

Запах сырости и жженого сахара стал гуще.

Во дворе дома не было ни дорожки, ни клумб. Всю землю покрывал толстый, нетронутый слой бурых листьев, похожий на старый ковер. Ни одного следа. Только посреди двора из земли торчал один-единственный фонарный столб, но лампочка в нем была разбита, а провод срезан.

Маша сделала осторожный шаг за калитку. Под ее ботинком предательски громко хрустнула ветка. Девочка замерла, втянув голову в плечи и прижав к себе синий ранец. Она прислушалась.

Тишина здесь была не такой, как на улице. На улице шумели редкие машины и кричали вороны. Здесь звуков не было вообще. Даже ветер, качавший березу снаружи, сюда почему-то не залетал.

— Тут есть кто-нибудь? — пискнула Маша, хотя точно знала, что в заколоченном доме никто жить не может.

В ответ с крыши сорвалась старая черепица и с сухим треском разбилась о землю где-то за углом. Маша взвизгнула и отпрыгнула назад, больно ударившись пяткой о камень. Сердце заколотилось где-то в горле.

Она уже хотела броситься бежать обратно к воротам, как вдруг заметила движение в темном провале окна на первом этаже. Доски там оторвались, и в щели было видно стекло.

Там, внутри, за пыльным окном, что-то стояло.

Оно было высоким, почти доставало до потолка, и очень худым. Слишком худым — его руки, опущенные вдоль тела, казались неестественно длинными. Существо не двигалось. Оно просто смотрело на Машу сквозь стекло и темноту.

Маша не могла разглядеть лица — было слишком далеко и темно. Но она точно знала, что оно на нее смотрит. И еще она поняла, что у него нет тени. Желтый свет осеннего солнца падал во двор, освещая сухие листья, ржавую калитку и саму Машу, но на стене дома за спиной высокого существа было пусто.

— Отдай, — прошелестело что-то прямо у Маши над ухом. Голос был сухим, как скрежет старых листьев. — Мой желтый.

Маша резко обернулась.

Никого. Только пустой двор, заколоченный дом и кленовый лист, который по-прежнему лежал на калитке. Но теперь он не казался ей красивым. Его красная кайма больше не напоминала золотую краску — она была похожа на запекшуюся кровь.

Маша не стала проверять, открыта ли калитка с этой стороны. Она просто развернулась и побежала. Она неслась так быстро, как никогда в жизни, не разбирая дороги, перепрыгивая через лужи, прижимая ранец к груди, словно он мог ее защитить. В боку закололо, а легкие начало жечь огнем. Она бежала, пока впереди не показалась вывеска ее родной булочной, а в нос не ударил теплый, живой запах свежего хлеба.

Только когда Маша влетела в свой подъезд и с грохотом захлопнула за собой тяжелую железную дверь, она позволила себе остановиться.

Она стояла в полумраке, хватая ртом воздух, и смотрела на свои ладони. На правой руке, на большом пальце, остался черный след. Маша потерла его пальцем, но он не стирался. Это была не грязь. На подушечке пальца отпечатался тонкий, витиеватый узор, похожий на след от старой кованой решетки.

А в рюкзаке, рядом с прописями, где Маша только что получила первую пятерку, лежал тот самый ярко-желтый кленовый лист с красной, как рана, каймой. Он был идеально ровным и холодным, как металл.

Дома пахло спасением. Пахло жареным луком, укропом и бабушкиными духами «Красная Москва».

— Мария, руки мыть! — донеслось с кухни. — И переоденься, вся спина белая от ранца!

Маша на ватных ногах прошла в свою комнату. Она не хотела на кухню. Не хотела видеть маму. Если она увидит маму, ей придется рассказать про дом. А если она расскажет, мама начнет звонить в полицию, или учительнице, или детскому психологу, и тогда весь мир, который только что казался надежным, рухнет.

Она закрыла дверь на маленькую пластиковую защелку — это была ее крепость. Маша стянула через голову колючий школьный сарафан и подошла к зеркалу на дверце шкафа.

На большом пальце правой руки, прямо на подушечке, чернел витиеватый узор. В полумраке комнаты он казался нарисованным обычным черным фломастером. Маша включила настольную лампу. Свет упал на руку, и узор блеснул. Это был не фломастер. Линии были чуть приподняты над кожей, словно вытатуированы тончайшей металлической нитью. Они едва заметно пульсировали в такт ее бешено бьющемуся сердцу.

— Это от калитки, — прошептала Маша своему отражению. — Она меня поцарапала.

Она знала, что должна пойти и показать это маме. Взрослые мажут такие вещи зеленкой, заклеивают пластырем, и все проходит. Но вместо этого Маша подошла к столу, осторожно, двумя пальцами, достала из ранца кленовый лист и положила его на чистый лист в тетрадке по математике.

Рядом с жирной красной пятеркой желтый лист казался пришельцем из другого мира. Маша закрыла тетрадку.

За окном начало темнеть. Ветер снова качнул ветку березы. И где-то далеко, в старом квартале, в полной тишине, с крыши сорвалась еще одна черепица