Марийские страшилки. Пекельный Гармонист

Глава 1. Последний танец

В тот вечер тучи затянули небо над деревней Кугу-Энер плотным одеялом, скрывая звёзды и тусклую зимнюю луну. Старые избы с почерневшими срубами тонули в полутьме, лишь желтоватые квадраты окон слабо освещали кромешный мрак. Февраль выдался суровым — третья неделя трескучих морозов сковала лес и реку, заставляя людей жаться к печам и выходить только по крайней необходимости.

Но молодость не боится холода. В сельском клубе, обустроенном в здании бывшей церкви, гремела музыка. Визжала гармонь, стучали каблуки, звенел смех девчат, шуршали новые нейлоновые платья — предмет гордости сельских модниц. Тусклые лампочки под потолком отбрасывали желтоватый свет на разгорячённые лица и пожелтевшие от времени плакаты, на которых ещё моно было прочесть: «XXI съезд коммунистической партии Советского Союза…».

Анисья Микале, девятнадцатилетняя дочь местного лесника, считалась первой красавицей. Чёрные как вороново крыло волосы, заплетённые в тугую косу, спускались до самой талии. Тёмные, как спелая черемуха, глаза смотрели с лёгкой насмешкой, а высокие скулы с лёгким румянцем выдавали в ней чистокровную марийку.

— Микале, не задерживайся сегодня, — насмешливо шепнула ей подруга Майра, поправляя сбившийся с плеча платок. — Помнишь, что было с Эчук из Кюшнура?

— Опять эти деревенские страшилки, — фыркнула Анисья, отмахиваясь. — У вас только и разговоров, что о покойниках да нечисти.

— Не говори так, — Майра испуганно перекрестилась, смешивая христианский обычай с древним марийским жестом оберега. — Её нашли на прошлой седмице, на утро после танцев. Голую в сугробе, в лесу за старой мельницей. Вся синяя, а на лице...

— Что на лице? — нехотя поинтересовалась Анисья.

— На лице застыл ужас, — вмешалась в разговор Орина, самая младшая из их компании. — Моя тётка кумой приходится фельдшеру Степану Иванычу. Он сказал, что за двадцать лет работы такого не видел. Будто Эчук перед смертью увидела самого дьявола.

— Вы бы ещё сказали, что она с лешим плясала, — усмехнулась Анисья, хотя внутри что-то неприятно сжалось. — Девка напилась, заблудилась и замёрзла. Видали мы таких чудес после самогона Петра Кугыжана.

Подруги замолчали. Тема была скользкой — все знали, что отец Анисьи строго-настрого запрещал дочери даже думать о спиртном.

Анисья хотела ответить, но в этот момент музыка смолкла, и голос председателя клуба объявил последний танец. Этого она ждала весь вечер — мечтала, что Эчан, смуглый красавец-тракторист, наконец пригласит её. Но он, как назло, весь вечер кружил по залу Раю Петрову, дочку председателя колхоза.

— Ладно, девчата, пойду я, — сказала Анисья, когда часы показали половину одиннадцатого. — Отец будет ругаться, если опоздаю.

— Может, проводить тебя? — предложила Орина. — Одной идти...

— Не маленькая, — отрезала Анисья. — До дома три улицы. Что со мной случится?

Выйдя из клуба, она сразу же замерла. Мороз обжёг лицо, пробрался под тонкое пальтишко, заставив поёжиться. Анисья плотнее закуталась в шерстяной платок и быстро зашагала по утоптанной снежной тропе.

Деревня спала. Тишина стояла такая, что слышно было, как потрескивает от мороза сонные деревья. Снег поскрипывал под валенками, да изредка доносился собачий лай с дальних дворов.

Анисья миновала сельсовет и школу, свернула на тропинку, ведущую через огороды, с опаской посмотрела на стоящую поодаль мельницу, про которую говорили подруги — так было быстрее добраться до их дома на окраине. Ветер швырял в лицо колючие снежинки, и она всё ниже опускала голову, пряча нос в платок.

Внезапно тонкий звук гармони разрезал тишину. Девушка вздрогнула и остановилась. Мелодия была незнакомой — не похожей ни на русские наигрыши, ни на марийские народные мотивы. Что-то чужое, тревожное таилось в этих звуках, но странным образом притягивало и завораживало.

— Кто здесь? — Анисья напряжённо вглядывалась в темноту, пытаясь разглядеть источник музыки.

Звук приблизился, и из-за угла старого амбара вышел молодой красивый мужчина. В свете редких уличных фонарей Анисья сумела разглядеть его — высокий, статный, с лихо заломленной чёлкой и неожиданно бледным для здешних мест лицом. Одет он был в ярко-красный кафтан старинного кроя, не имевший ни одного узора, в старину считавшихся обережными. На груди висела гармонь-хромка с перламутровыми вставками. Ни шапки, ни тулупа, ни рукавиц на незнакомце не было, несмотря на лютый мороз.

— Здравствуй, красавица, — губы гармониста расплылись в улыбке. — Не боишься одна по ночам гулять?

— Я не гуляю, я домой иду, — Анисья попыталась придать голосу твёрдость, но почему-то вышло почти жалобно.

— Одна? В такой мороз? — незнакомец осуждающе покачал головой. — Негоже девице в одиночку бродить. Позволь проводить.

Что-то в его голосе — низком, с лёгкой хрипотцой — заставило Анисью поколебаться. В любой другой ситуации она бы отшила незнакомца, но сейчас, вспомнив рассказы подруг, вдруг ощутила, как страх холодными пальцами сжимает сердце.

— А ты кто такой? — спросила она, держась на расстоянии. — Не видела тебя раньше.

— Я из Вершино, — беззаботно ответил парень. — Приехал к родне в гости. А зовут меня Пётр. Можно просто Петюня.

Анисья нерешительно переступила с ноги на ногу. Пётр казался безобидным, да и до дома оставалось ещё минут пятнадцать пути по тёмным улочкам. Она кивнула:

— Хорошо, только без глупостей. Мой отец — лесник, и стреляет он без промаха.

— Что ты, красавица, — рассмеялся Пётр, — какие глупости? Просто провожу до дома, раз уж нам по пути.

Они пошли рядом. Анисья держалась чуть в стороне, украдкой разглядывая необычного спутника. Его руки, державшие гармонь, были белыми, без единой мозоли или царапины — странно для деревенского парня.

— Почему ты без тулупа? — не выдержала она, наконец. — На улице минус тридцать, не меньше.

— Меня греет моя гармонь, — ответил Пётр с загадочной улыбкой.

— Как это? — недоуменно спросила Анисья.

— Хочешь покажу? — Пётр остановился, расправил плечи и поправил ремни гармони. Не дождавшись ответа, его пальцы легли на клавиши, и ночной морозный воздух наполнился музыкой.

Мелодия была странной, непохожей на те, что играли деревенские гармонисты. В ней слышался шум ветра в кронах деревьев, треск костра, далёкие голоса, зовущие из глубины колодца. Анисья вдруг почувствовала, как её ноги сами собой начинают двигаться в такт музыке. Она попыталась остановиться, но не смогла — тело, будто перестало ей подчиняться.

— Что ты делаешь? — испуганно спросила она, но вместо страха в голосе прозвучало странное возбуждение.

— Танцую с тобой, красавица, — рассмеялся Пётр, не прекращая играть. — Разве не весело?

И странно — ей действительно стало весело. Мороз перестал кусать щёки, а в груди разливалось тепло, постепенно растекаясь по всему телу. Анисья начала кружиться, взмахивая руками, как в детстве, когда водила с бабушкой хороводы на Семик.

— Мне жарко! — воскликнула она удивлённо, чувствуя, как под пальто и платьем выступает пот.

— Так сними пальто, — предложил Пётр, не прекращая играть. Его глаза странно блестели в полутьме, отражая луну, словно глаза кота, а не человека. — Зачем мучиться?

В любой другой ситуации Анисья бы возмутилась такому предложению, но сейчас логика этих слов показалась ей безупречной. Действительно, зачем терпеть жар? Она быстро расстегнула пуговицы пальто и скинула его на снег, продолжая кружиться.

Музыка становилась всё громче, всё настойчивее. Мелодия проникала в самое нутро, закручивалась спиралью вокруг сердца, заставляла двигаться быстрее, яростнее.

— Ещё жарко! — выдохнула Анисья, чувствуя, как платье прилипает к взмокшей спине.

— Так сними и это, — усмехнулся Пётр, его пальцы порхали над клавишами, извлекая звуки, от которых у Анисьи кружилась голова.

Она вдруг осознала, что уже сбросила платок, расстегнула кофту, и руки сами тянутся к пуговицам платья. Пальцы дрогнули – ещё ни разу она не обнажалась перед мужчиной, в отличие от девчонок, которые остались в клубе, желая тяпнуть самогона и по очереди уединится с парнями в подсобке. Но музыка развеяла стыд, словно ветер, сбрасывающий снег с широкий еловых веток. Где-то на краю сознания мелькнула мысль, что всё это неправильно, что нужно бежать, звать на помощь, но музыка заглушала этот слабый внутренний голос.

— Кто ты? — прошептала Анисья, продолжая раздеваться, не в силах остановиться.

— Я тот, кто играет для тех, кто хочет танцевать, — ответил Пётр, и его улыбка вдруг показалась Анисье неестественно широкой, будто разрезающей лицо от уха до уха.

Когда последняя одежда упала на снег, Анисья почувствовала, как холодный ветер лижет её обнажённую кожу, но внутри всё ещё бушевал жар. Она продолжала танцевать, уже не понимая, где находится и что делает. Реальность размывалась, словно кто-то плеснул воды на акварельный рисунок.

— Уже пришли, — голос Петра прозвучал словно издалека.

Анисья моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд. Они действительно стояли у знакомого забора. Сквозь заиндевевшие окна их дома пробивался слабый свет — отец, как всегда, оставил для неё лампу.

— Откуда ты знаешь, где я живу? — пробормотала она, чувствуя, как странное наваждение начинает отступать, а вместе с ним уходит и противоестественный жар.

Пётр посмотрел на неё, и в его глазах Анисья вдруг увидела отражение чего-то древнего, голодного, совсем не человеческого. Его лицо исказилось, черты поплыли, меняясь на глазах.

— Пекельный гармонист всё знает, — ответил он голосом, в котором теперь звучали нотки, невозможные для человеческого горла. — Спасибо за танец, красавица.

И в следующее мгновение он просто исчез — не отступил в тень, не растворился в метели, а именно исчез, будто его никогда и не было. Только холодный ветер взвыл в пустоте, и снежинки закружились в воздухе, словно в издевательской пародии на прерванный танец.

Анисья стояла обнажённая посреди зимней ночи. Жар, наполнявший её, улетучился в одно мгновение, и смертельный холод впился в кожу тысячами ледяных игл. Ужас от осознания произошедшего накрыл её с головой.

— Одежда... моя одежда... — прошептала она непослушными губами, пытаясь вспомнить, где скинула вещи. Но в памяти была лишь музыка, танец и лицо, превращающееся в нечто жуткое, нечеловеческое.

Она бросилась к калитке, но пальцы, уже начавшие деревенеть, не слушались. Коченеющими руками Анисья скребла по заиндевевшему дереву, пытаясь найти щеколду. До спасительного тепла дома оставались считанные метры, но они казались непреодолимыми.

— Папа... — голос был уже едва слышен. — Помоги...

Ноги подкосились, и Анисья тяжело осела в снег. Холод больше не кусал — он обволакивал, проникал внутрь, постепенно превращаясь в странное, обманчивое тепло. Это тепло шептало, уговаривало закрыть глаза, отдохнуть, расслабиться.

«Нельзя спать, нельзя...» — билась в голове последняя мысль, но непослушные веки уже смыкались.

В последний момент перед тем, как сознание погасло, Анисья увидела, как вдалеке, на фоне тёмного леса, стоит фигура в красном кафтане. Гармонь в его руках тускло блестела, а лицо... лицо уже не было человеческим.

Председатель сельсовета Иван Степанович Еремеев, мужчина грузный и основательный, хмуро смотрел на доктора:

— Что скажешь, Кузьмич? Опять то же самое?

Фельдшер Кузьмич, сухонький старичок с козлиной бородкой, вытер вспотевший лоб и кивнул:

— Точь-в-точь как та девчонка из Кюшнура. Замёрзла насмерть, одежды нет, лицо... — он замолчал, не в силах описать выражение застывшего ужаса на лице Анисьи.

— Что творится-то, а? — почесал затылок председатель. — Вторая уже за месяц. И обе после танцев домой шли.

— Третья, — мрачно поправил фельдшер. — В Шойбулаке в декабре тоже девушка пропала, нашли голую в лесу. Думали, сама спятила и разделась.

— Это что ж получается? — Еремеев понизил голос. — Маньяк у нас завёлся?

— Не знаю, Иван Степаныч, — Кузьмич достал папиросу, закурил дрожащими руками. — Следов насилия ни на одной нет, - он на мгновение замялся. – В половую связь ни с кем не вступали. Ни в ночь пропажи, ни ранее. И судя по положению тел — не тащил их никто, не волок. Сами шли. А потом раздевались и... замерзали.

— Как такое может быть? — нахмурился председатель.

Фельдшер помолчал, глубоко затянулся:

— Знаешь, я сорок лет в медицине. Всякого навидался. Но никогда не видел, чтобы у покойников в глазах такой ужас стоял, словно перед смертью они... — он запнулся, подбирая слова, — словно они чёрта лысого увидели.

— Ты брось эти суеверия! — прикрикнул председатель, хотя в голосе его не было уверенности. — Мы в Советском Союзе живём, строим светлое будущее, а ты мне про чертей.

— Светлое будущее, говоришь? — Кузьмич горько усмехнулся. — А ты знаешь, что мне бабка Ольхова вчера сказала? Что это Кюсле-Перт вернулся.

— Кто?

— Кюсле-Перт. По-русски — Пекельный гармонист. Старая легенда у мари есть. Демон, который ходит между деревнями в красном кафтане, играет на гармони и заставляет плясать до смерти.

— Да ты что, Кузьмич! — председатель нервно рассмеялся. — Сказки всё это.

— Может и сказки, — пожал плечами фельдшер.

Председатель хотел что-то возразить, но вдруг вздрогнул. С улицы, сквозь завывание вьюги, донеслись тонкие, едва различимые звуки гармони.

— Слышишь? — побледнел Кузьмич.

— Это ветер, — неуверенно ответил председатель. — Просто ветер в проводах гудит.

Но оба они знали, что это неправда. И когда мелодия стала громче, ни один из них не решился выглянуть в окно.

А в трёх километрах оттуда, на дороге, ведущей к соседней деревне, одинокая фигура в красном кафтане неторопливо шагала сквозь снежную бурю, наигрывая на гармони затейливый мотив. Ветер подхватывал музыку, разносил по округе, заманивая, обещая, зазывая на последний в жизни танец.

Оберег из лип

Саня Хромов курил у покосившегося забора сельсовета, выпуская сизый дым в морозный воздух. Февральское солнце висело в небе тусклым пятаком, не давая ни тепла, ни настоящего света. Третий день комсомольская бригада из Йошкар-Олы обходила дома в Кугу-Энере, заполняя длинные анкеты и записывая в блокноты показания местных жителей. Официально их направили для сбора данных о «социально-экономическом положении сельской местности», но настоящая причина была другой.

— Все врут, — сказал Саня, стряхивая пепел. — От мала до велика.

Рядом переминался с ноги на ногу Толик Березин, студент-историк, прикомандированный к их группе в последний момент.

— То есть? — переспросил он, поправляя очки, вечно сползающие с переносицы.

— А то и есть, — Саня затянулся поглубже. — Три девушки мертвы. Все одинаково — раздетые догола, замерзшие, с лицами, искаженными ужасом. И никто ничего не видел, не слышал, не знает.

Толик нервно поежился, то ли от холода, то ли от неприятной темы разговора.

— А ты веришь во все эти... — он замялся, подбирая слова, — местные суеверия?

Саня пристально посмотрел на собеседника.

— Я верю только фактам, — отрезал он. — А факты говорят, что у нас серийный убийца.

— Но как... как он заставляет их раздеваться на морозе?

— Гипноз, — пожал плечами Саня. — Или наркотики какие-нибудь. В Москве и не такое бывает.

Он стрельнул окурком в сугроб и решительно направился к зданию сельсовета.

— Пошли. У нас еще одна встреча — с местной знахаркой.

Изба бабки Марпы стояла на отшибе, у самой кромки леса. Низкая, приземистая, с маленькими окошками и почерневшим от времени срубом, она казалась вросшей в землю. Над трубой вился тонкий дымок, а у крыльца чернела глубокая прорубь, проделанная в сугробе...

Продолжение выйдет завтра (если понравился сказ - читай остальные мои книги. Ближе всего по тематике "ЧВК РЫКАРЬ", книга выложена на АТ)

Глава 2. Оберег из лип

Саня Хромов курил у покосившегося забора сельсовета, выпуская сизый дым в морозный воздух. Февральское солнце висело в небе тусклым пятаком, не давая ни тепла, ни настоящего света. Третий день комсомольская бригада из Йошкар-Олы обходила дома в Кугу-Энере, заполняя длинные анкеты и записывая в блокноты показания местных жителей. Официально их направили для сбора данных о «социально-экономическом положении сельской местности», но настоящая причина была другой.

— Все врут, — сказал Саня, стряхивая пепел. — От мала до велика.

Рядом переминался с ноги на ногу Толик Березин, студент-историк, прикомандированный к их группе в последний момент.

— То есть? — переспросил он, поправляя очки, вечно сползающие с переносицы.

— А то и есть, — Саня затянулся поглубже. — Три девушки мертвы. Все одинаково — раздетые догола, замерзшие, с лицами, искаженными ужасом. И никто ничего не видел, не слышал, не знает.

Толик нервно поежился, то ли от холода, то ли от неприятной темы разговора.

— А ты веришь во все эти... — он замялся, подбирая слова, — местные суеверия?

Саня пристально посмотрел на собеседника.

— Я верю только фактам, — отрезал он. — А факты говорят, что у нас серийный убийца.

— Но как... как он заставляет их раздеваться на морозе?

— Гипноз, — пожал плечами Саня. — Или наркотики какие-нибудь. В Москве и не такое бывает.

Он стрельнул окурком в сугроб и решительно направился к зданию сельсовета.

— Пошли. У нас еще одна встреча — с местной знахаркой.

Изба бабки Марпы стояла на отшибе, у самой кромки леса. Низкая, приземистая, с маленькими окошками и почерневшим от времени срубом, она казалась вросшей в землю. Над трубой вился тонкий дымок, а у крыльца чернела глубокая прорубь, проделанная в сугробе.

— Ну и берлога, — пробормотал Толик, когда они приблизились к избе.

Саня молча постучал в дверь. Некоторое время ничего не происходило, затем послышалось шарканье, и на пороге возникла сухонькая старуха в темном платке и длинной холщовой рубахе, подпоясанной красным кушаком.

— Заходите, ждала вас, — проскрипела она, отступая в полутьму сеней.

Внутри изба оказалась на удивление чистой и ухоженной. В красном углу тускло поблескивал оклад православной иконы, соседствуя с пучками трав и странными амулетами. Пахло сушеными яблоками, полынью и еще чем-то неуловимым, древним.

— Присаживайтесь, — старуха указала на лавку у стола. — Чаю налить?

— Не откажемся, — ответил Саня, доставая блокнот.

Бабка Марпа ловко управлялась с посудой, несмотря на явно слабое зрение и узловатые от артрита пальцы. Перед гостями вскоре появились глиняные кружки с темным травяным отваром.

— Так вот, Марпа Кугорновна, — начал Саня официальным тоном. — Мы из комсомольской...

— Знаю я, кто вы и зачем пришли, — перебила старуха. — Не за урожаем картошки интересоваться. Про девок спрашивать будете. Про тех, что голыми на снегу нашли.

Толик поперхнулся чаем.

— И что вы можете сказать по этому поводу? — Саня включил диктофон, спрятанный в кармане пиджака.

Бабка Марпа долго молчала, словно прислушиваясь к чему-то за пределами избы. Потом вздохнула.

— Кюсле-Перт вернулся, — сказала она наконец. — Пекельный гармонист.

— Кто? — переспросил Толик.

— Древнее зло, — старуха перешла на шепот. — Давно, еще при царях, ходил по нашим краям парень. Мамка моя сказывала, что каждые тридцать лет просыпается и собирает свою дань.

— Каким образом? — Саня старался, чтобы его голос звучал нейтрально.

— А таким! Является девушкам, когда те одни после гуляний домой возвращаются. Красивый, статный, в кафтане алом. Гармонь у него особая — с перламутром, играет как никто. Провожает до дома, а по дороге музыку заводит. Такую, что ноги сами в пляс идут. И пляшешь, пляшешь, пока жар не охватит. Раздеваешься сама — не заставляет никто. А потом он исчезает, и холод возвращается... — она замолчала, растирая морщинистыми пальцами виски. — Не простой он. Душу вытягивает через музыку. А кто раздетый на морозе останется — тот погибнет.

— И много было таких случаев? — спросил Саня, делая пометки.

— В каждую его побудку — по три-четыре девушки, — ответила старуха. — В войну тоже приходил. Моя двоюродная сестра так сгинула, в сорок третьем.

— И никто ничего не делал? — Толик недоверчиво покачал головой. — Ни милиция, ни местные власти?

Бабка Марпа рассмеялась — сухо, без веселья.

— Мальчик, ты думаешь, против нежити с винтовкой пойдешь? — она покачала головой. — Колдуны раньше были, сильные. Они знали заговоры, как отвадить гармониста. Но перевелись те колдуны. Советская власть их быстро выискала. Кого раскулачили, кого сослали, кого... — она провела пальцем по горлу.

Наступила тишина, нарушаемая только потрескиванием дров в печи. Саня собирался задать еще один вопрос, но внезапно за окном раздался странный звук — словно кто-то провел ногтем по стеклу.

— Он здесь, — прошептала старуха, мгновенно побледнев. — Слушает нас.

Толик вскочил и бросился к окну, но увидел лишь заснеженный двор и чернеющий вдали лес.

— Там никого, — неуверенно произнес он.

— Есть, — возразила бабка Марпа. — Просто не каждый его видит. Только те, кого он выбрал.

Саня поднялся, засовывая блокнот в карман.

— Спасибо за информацию, — сказал он официальным тоном. — Мы... продолжим расследование.

Когда они уже были у двери, старуха внезапно схватила Толика за рукав.

— Ты, — прошипела она, глядя ему прямо в глаза. — Тебя он видит. И ты его видишь, да?

Толик дернулся, но ничего не ответил.

— Возьми, — старуха сунула ему в карман какой-то предмет. — Носи всегда при себе. Не снимай.

— Бред сивой кобылы, — раздраженно бросил Саня, пиная снег, когда они отошли от избы бабки Марпы. — «Пекельный гармонист», надо же! Деревенские суеверия.

Толик молчал, сосредоточенно разглядывая маленький деревянный амулет, который дала ему старуха — липовый кружок с вырезанным солнечным знаком, нанизанный на простую веревку.

— А что, если в этом есть доля правды? — наконец произнес он. — Ты же сам говорил — все девушки погибли одинаково. Все шли с танцев или вечеринок. Все были раздеты на морозе.

— Маньяк, — отрезал Саня. — Обычный маньяк с какой-нибудь хитрой методикой. Может, психологическое воздействие какое-то или редкие наркотики. Или гипноз, я же говорил.

— А ты знаешь, — Толик понизил голос, — я ведь действительно что-то видел вчера. Возле клуба.

Саня резко остановился.

— Что именно?

— Человека в красном. Стоял под фонарем, смотрел на выходящих девушек, принюхивался, — неуверенно ответил Толик. — Я моргнул, а его уже не было.

— Могли быть блики от лампы на снегу, — предположил Саня, хотя в его голосе уже не было прежней уверенности. — Или какой-нибудь местный в красной фуфайке.

— Может быть, — согласился Толик, но амулет старухи все же повесил на шею, спрятав под рубашку.

В ту ночь он проснулся от музыки. Тонкие, протяжные звуки гармони проникали сквозь промерзшие стены дома председателя колхоза, где разместили бригаду. Толик осторожно сел на кровати, стараясь не разбудить Саню, спавшего на соседней койке.

Музыка звала. Она обещала что-то прекрасное, неземное, доступное только избранным. Толик почувствовал непреодолимое желание встать, выйти, найти источник этих волшебных звуков. На цыпочках он прокрался к окну и отодвинул занавеску.

На улице, прямо под окном, стоял человек в красном кафтане. Бледное лицо, красивое и одновременно чужое, запрокинуто к звездам. Пальцы летали над клавишами гармони с перламутровыми вставками, извлекая мелодию, от которой замирало сердце.

«Выходи, — казалось, зазывала музыка. — Выходи, я покажу тебе чудеса».

Толик нащупал амулет под рубашкой. Дерево внезапно обожгло кожу, словно раскаленный металл. Он дернулся, моргнул, и наваждение пропало. Мелодия теперь казалась пронзительной, неприятной, скребущей по стеклу. А лицо музыканта... оно менялось, текло, как воск, обнажая что-то древнее, нечеловеческое.

Пекельный гармонист поднял глаза, встретился взглядом с Толиком. Его губы растянулись в неестественно широкой улыбке, обнажая слишком много зубов — острых, как у хищника.

«Я знаю, что ты видишь меня, — прозвучало в голове Толика. — И я приду за тобой».

Рядом заворочался Саня, что-то бормоча во сне. Толик отшатнулся от окна, отчаянно зажмурившись. Когда он решился снова взглянуть на улицу, там уже никого не было. Только снег кружился в свете одинокого фонаря, да ветер завывал в проводах.

— Я видел его, — сказал Толик наутро, нервно вертя в руках кружку с остывшим чаем. — Он... он не человек.

Саня раздраженно захлопнул блокнот.

— Брось, Толян! Это сон был. Или галлюцинация от бабкиного чая.

— Это не сон! — повысил голос Толик. — Я не сплю, когда стою у окна и смотрю на улицу! Он был там, Сань. И он... охотится.

Саня помолчал, затем тяжело вздохнул.

— Допустим, допустим... А что ты предлагаешь делать? Докладывать в горком, что у нас тут нечисть местного разлива активизировалась? Нас в психушку упекут, и правильно сделают.

— Бабка Марпа сказала, раньше были колдуны, которые знали, как его отвадить, — Толик лихорадочно перебирал бумаги с записями. — Но их всех... вывели во времена чистки.

— Ну и?

— А если... если остались какие-то записи? Обереги, заговоры? — Толик вскочил. — Пойдем в местную библиотеку. Там есть архив, я видел вчера.

В сельской библиотеке, занимавшей две комнаты в здании школы, пахло пылью и старой бумагой. Пожилая библиотекарша, Анна Петровна, с подозрением наблюдала, как городские парни роются в картотеке.

— Что ищете-то? — спросила она наконец.

— Местные легенды, — ответил Толик. — Особенно о... Кюсле-Перте.

Лицо женщины изменилось, глаза испуганно забегали.

— Зачем ворошить прошлое? — прошептала она. — Не надо его тревожить, не надо имя всуе поминать.

— Вы знаете об этом? — Саня подался вперед.

Библиотекарша помолчала, затем тяжело вздохнула.

— Мать моей бабки была знахаркой, — тихо произнесла она. — Одной из тех, кто мог прогнать гармониста. Но это было давно, еще до революции.

— А записи какие-нибудь остались? Книги, дневники? — Толик не скрывал возбуждения.

— Все сожгли, когда раскулачивали, — покачала головой Анна Петровна. — Но... — она замялась, — кое-что я помню из рассказов.

Она оглянулась, словно боясь, что их подслушают, и понизила голос:

— Липа. Ему нельзя к липе подходить. В старину на околице деревни всегда липы сажали — преграда для нечисти.

— И все? — разочарованно спросил Саня.

— Есть еще один способ, — библиотекарша наклонилась еще ближе. — Но опасный. Если услышать мелодию гармониста и тут же заиграть ее в обратном порядке, он потеряет силу.

— Но как? — растерялся Толик. — Как запомнить сложную мелодию и воспроизвести ее наоборот?

— Для этого нужен настоящий музыкант, — вздохнула Анна Петровна. — С абсолютным слухом и... особым даром. Таких сейчас нет.

Позже, уже выходя из библиотеки, Саня вдруг остановился, хлопнув себя по лбу.

— Музыкант! Черт, я же совсем забыл. В нашей бригаде есть один — Виктор из областной филармонии. Он с другой группой в соседнюю деревню поехал.

— Так давай его вызовем! — оживился Толик.

— Завтра председатель со звонками поедет, можно с ним передать, — кивнул Саня. — Но ты же понимаешь, как это звучит? «Виктор, бросай все и приезжай ловить музыкальную нечисть»?

Толик машинально потрогал амулет под рубашкой.

— Скажи, что у нас интересный фольклорный материал, песни, обряды. Он клюнет, сам знаешь — он для своей диссертации все такое собирает.

Вечером того же дня пропала еще одна девушка — Вера Орлова, дочь местного механизатора. Шестнадцатилетняя, тоненькая, с длинной русой косой, она не вернулась домой после комсомольского собрания.

Ее нашли на рассвете — голую, застывшую в снегу в трех километрах от поселка, на лесной тропинке. На лице — все то же выражение невыразимого ужаса.

Толик стоял над законченевшим телом, предусмотрительно прикрытым ватником, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Рядом угрюмо курил Саня.

— Говорят, она на собрании с каким-то парнем познакомилась, — произнес он тихо. — Никто его раньше не видел, но всем запомнился красный пиджак.

Толик ничего не ответил. Он смотрел на лицо погибшей девушки, и в голове стучала одна мысль: «Я мог это предотвратить. Мог узнать раньше, мог что-то сделать».

В кармане раздался странный треск. Толик сунул руку, нащупывая амулет, который дала бабка Марпа. Деревянный кружок раскололся пополам.

— Он становится сильнее, — прошептал Толик. — С каждой жертвой.

— Виктор приедет завтра, — бросил Саня, отворачиваясь от тела. — Я телеграмму отправил.

Виктор Рогов оказался чернявым парнем лет тридцати, с нервными движениями и вечно растрепанными волосами. Выслушав сбивчивый рассказ Толика, он не рассмеялся и не начал крутить пальцем у виска, как опасался Саня. Вместо этого он задумчиво покачал головой.

— Я записывал похожую легенду в Сернурском районе год назад, — произнес он. — Там его называли иначе — Йывырта, Танцующий. Но суть та же — заставляет плясать до изнеможения, потом жертва раздевается и замерзает насмерть.

— Ты веришь в это? — недоверчиво спросил Саня.

Виктор снял очки и протер их полой пиджака.

— Я верю, что в коллективных мифах почти всегда есть зерно истины. Иногда буквальное, иногда метафорическое, — ответил он уклончиво. — И я слышал о методе, о котором говорила библиотекарша. Отражение мелодии — старый магический прием, встречается во многих культурах.

— Но как это сделать? — Толик лихорадочно теребил край рубашки. — Как запомнить и воспроизвести наоборот сложную мелодию?

— У меня есть кое-что получше, — Виктор похлопал по сумке. — Портативный магнитофон. Запишем мелодию, а потом прокрутим ленту в обратную сторону.

Саня и Толик переглянулись.

— Думаешь, сработает? — спросил Саня.

— Не узнаем, пока не попробуем, — пожал плечами Виктор. — Вопрос в другом: как заманить гармониста? Как сделать так, чтобы он сыграл для записи?

— Он появляется, когда девушки возвращаются одни после вечеринок, — медленно произнес Толик. — Но мы не можем использовать... приманку.

— Конечно, нет, — быстро согласился Виктор. — Но у меня есть идея. Библиотекарша сказала, он боится липы, верно? Значит, нам нужно обустроить ловушку с липовыми ветками и магнитофоном.

— И где мы зимой возьмем липовые ветки? — скептически спросил Саня.

— Есть тут у вас в деревне банька, где парятся? — Виктор хитро прищурился.

План был безумным, но другого у них все равно не было. Той же ночью они установили магнитофон в старой сторожке на окраине села. Рядом разложили липовые веники, одолженные у банщика — вокруг двери, под окнами, везде, где мог появиться гармонист.

— А теперь что? — шепотом спросил Толик, когда приготовления были закончены.

— Теперь ждем, — ответил Виктор, проверяя настройки магнитофона. — Говорят, нечисть привлекают разговоры о ней. Мы сегодня весь день говорили о Пекельном гармонисте — если он существует, то должен был нас услышать.

Они погасили свет и затаились в темноте. Прошел час, другой. Ничего не происходило. Саня начал клевать носом, Толик нервно ерзал на скрипучем стуле, только Виктор сохранял неподвижность, напряженно вслушиваясь.

А потом они услышали это — тихую, вкрадчивую мелодию гармони, доносящуюся словно отовсюду сразу. Виктор молниеносно включил запись. Мелодия становилась громче, настойчивее, проникала в мысли, спутывая их, заставляя сердце биться в такт.

— Не слушайте, — прошептал Виктор, зажимая уши. — Заткните уши, иначе он вас заставит.

Толик зажмурился, сжимая в кулаке обломки амулета. Мелодия звала, обещала, соблазняла. «Выходи, — шептала она. — Выходи и танцуй со мной».

Внезапно дверь сторожки с треском распахнулась. На пороге стоял он — высокий, в алом кафтане, с гармонью в руках. Лицо его было красивым, но странно застывшим, как восковая маска.

— Я знал, что вы придете ко мне, — произнес гармонист голосом, в котором переплетались множество девичьих голосов. — Давно никто не пытался меня остановить. Это... забавно.

Он шагнул вперед, но вдруг остановился, словно наткнувшись на невидимую преграду.

— Липа, — демон скривился, глядя на разложенные ветки. — Старый трюк. Но слишком слабый.

Одним движением он сшиб веники в сторону. Виктор вскрикнул, затем бросился к магнитофону. Гармонист увидел это и понял. Его лицо исказилось, обнажая то, что скрывалось под человеческой маской.

— Нет! — взревел он нечеловеческим голосом и кинулся вперед.

Но было поздно. Виктор уже запустил обратное воспроизведение. Искаженная, вывернутая наизнанку мелодия заполнила сторожку. Пекельный гармонист застыл, словно налетев на стену. С его губ сорвался вой боли.

— Громче! — крикнул Виктор, выкручивая регулятор до упора.

Гармонист корчился, его тело изгибалось под невозможными углами. Кафтан задымился, лицо потекло, обнажая нечто нечеловеческое, древнее, хищное.

— Бегите! — Виктор оттолкнул Толика к двери. — Бегите, я его задержу!

— Но ты...

— Я знал, на что иду, — глаза Виктора лихорадочно блестели. — У меня бабка тоже знахаркой была. Это мой долг.

Последнее, что видел Толик, выбегая из сторожки, — как Виктор швыряет в гармониста остатки липовых веток, а тот рассыпается клубами черного дыма...

Весной, когда сошел снег, на могиле Виктора Рогова в Кугу-Энере посадили молодую липу. Говорят, в тихие летние вечера, когда луна проглядывает сквозь ее листву, можно услышать странную мелодию — словно где-то вдалеке играет гармонь. Но никто больше не пропадал, никто не замерзал, раздевшись догола.

А Толик Березин, вернувшись в Йошкар-Олу, сжег все записи о Пекельном гармонисте и сменил специализацию с истории на биологию. Вот только иногда, в особенно холодные зимние ночи, он просыпается от едва слышной музыки и проверяет, на месте ли новый липовый амулет, который он теперь всегда носит на шее.

Желаешь прочесть продолжение? Тогда оставь отзыв - наберётся 20+ (двадцать отзывов) - выложу следующий фрагмент (критика так же считается, при условии, что она конструктивная: что не так, почему, как поменять)

Читай мои книги в бумаге на сайте ГАРДАР