Мари и Софи

Глава 1

Посвящается М.Л.

Проклятая рука внезапно напомнила о себе вечером, когда я выдавливал пасту на зубную щетку. Я решил, что мне просто показалось – ведь я кормил ее почти два месяца назад, в апреле, а значит, рука должна была спать как минимум до августа. Застыв перед зеркалом, я несколько раз сжал правую кисть в кулак, а потом пошевелил пальцами – будто играл на пианино.

- Врешь, - прошептал я, - Ты же ела. Не дури.

Нехорошее ощущение в руке пропало. Широкая ладонь с длинными пальцами – на безымянном блестит обручальное кольцо – была на месте. Несколько раз глубоко вдохнув, я окончательно убедил себя, что мне просто показалось. Через пару минут я уже был в спальне, нежно пощипывая под одеялом Таню за округлое бедро. Абсолютно нормальной правой рукой.

Свою ошибку я осознал лишь ночью, проснувшись от мучительных пульсаций и знакомого чувства чужого голода. Почти не дыша, я посмотрел направо и чуть не заорал от ужаса: рука ниже запястья расплылась по кровати темными щупальцами, которые медленно, но хищно обвивали Таню. Та крепко спала, даже не подозревая о том, что ей грозит.

- Нет, - одними губами произнес я, - не смей!

Я беззвучно выполз из-под одеяла, осторожно потянув гроздь щупалец за собой. Те недовольно разворачивались, освобождая Таню, и понемногу втягивались в бесформенный бугристый сгусток ниже моего правого запястья. Этот черный и липкий комок недовольно дергался, пока я на цыпочках выходил из спальни. Сзади сонно вздохнула Таня, переворачиваясь на другой бок.

Перешагивая через скрипучие ступеньки, я спустился на первый этаж, а затем вышел на задний двор. Вдали по ночному нежно дважды ударил церковный колокол. Освещаемый полной луной, я подошел к загончику с кроликами. Зверьки безмятежно спали под навесом дружной пушистой кучей; лишь иногда дергалась чья-то лапа или ухо. Я аккуратно извлек оттуда Морица – упитанного пятилетнего кролика, который всегда откликался на имя и с удовольствием сидел у меня на руках. Безусловно, он меня любил. Или как минимум считал другом, который всегда угостит морковкой и почешет за ухом. Я взял его за шкирку и слегка встряхнул, чтобы он проснулся. Мориц удивленно смотрел на меня, чуть прядая ушами.

- Прости, дружище, - тихо сказал я, - Вот и твой черед пришел. Так надо.

Я поднес пульсирующий черный комок к Морицу и отвернулся. Короткий писк бедняги Морица заглушило шелестом щупалец, хрустом и чавканьем. Завтра опять придется врать Тане, что забыл закрыть загон с кроликами. Или валить все на куницу.

Почему рука проголодалась так рано? Раньше ей хватало кролика почти на полгода.

Я аккуратно скосил взгляд на правую кисть. Та снова была совершенно нормальной, а неприятные ощущения исчезли. О произошедшем не напоминало ничего, кроме пары клочков кроличьего пуха, упавших мне под ноги. Остальные кролики безмятежно спали. Совсем как Таня.

Меня передернуло. Об этом нельзя думать даже в шутку. Никогда. Но что, если это не мои мысли? Что если об этом думает она? Что я вообще знаю про эту тварь, притворяющуюся моей рукой? И которую я вынужден кормить теми, кто испытывает ко мне теплые чувства. Преданность и дружбу, как Мориц. Или любит, как Таня…

- Перестань! Ты же поела, что тебе еще надо? Спи! – прошипел я.

Возле сарайчика с инструментами я разглядел движение. От плотной ночной тени отделился силуэт, и под лунный свет вышла Мари – такая же, какой я ее запомнил десять лет назад. Она всегда появлялась после кормежки, но раньше это были дрожащие отражения в лужах и зеркалах. А сегодня передо мной стоял настоящий призрак, в чьей размытой и просвечивающей фигуре безошибочно узнавалась девушка, перевернувшая мою жизнь.

- Привет, Антон, - сказала она, как будто мы попрощались вчера.

***

Да, все началось десять лет назад, когда я в очередной раз переехал. Так уж сложились обстоятельства моей жизни, что за два с небольшим десятка лет мне пришлось сменить четыре страны. Затем случился пятый переезд – из гостеприимного шведского Гётеборга в совсем незнакомый мне витильский Штодт. У меня были причины покинуть Швецию; поэтому, когда подвернулась возможность завершить образование девятью градусами южнее, я охотно ей воспользовался.

В сентябре того памятного года я стал одним из сотни студентов так называемой Абитурколлег – фактически, нулевого курса университета Штодта. Мы должны были подтянуть витильский и пробежаться сквозь слегка урезанную программу местной гимназии, чтобы затем поступить в университет наравне с местными. Так я в очередной раз оказался в пестрой мультикультурной среде; только в этот раз языком, объединяющим албанцев, корейцев и сенегальцев был не шведский, а витильский, знакомый мне еще со времен второго переезда.

Мари я заметил в первый же день занятий. Она относилась к тому типу девушек, от которых у меня останавливалось дыхание – невысокая, со стройной, почти мальчишеской фигурой. Одно ее лицо, с аккуратными, чуть обозначенными скулами и парой внимательных глаз цвета крепко заваренного чая, казалось мне произведением искусства. Оправой для этой красоты служила темно-русая косая челка, доходившая до точеного подбородка. Стоило признать, что в ее внешности присутствовал также некий трудноуловимый изъян (чуть более широкий, чем следовало бы, рот? Слишком выпуклый лоб? Я так и не смог сформулировать), но это лишь делало ее красоту настоящей.

К сожалению, я всегда был слишком робок, чтобы просто подойти к понравившейся мне девушке и познакомиться. В моем представлении, знакомства должны были происходить как-то сами собой. Оставалось лишь бросать осторожные взгляды с соседней парты, да аккуратно собирать информацию. В журнале учащихся она была записана как Марина Дамежина, родом из Москвы.

«Так мы почти земляки!», - обрадованно подумал я тогда. Сам я появился на свет чуть севернее, чем она, да еще и пятью годами раньше; но факт оставался фактом – мы с ней были единственными русскими во всей группе. Этот пустяк отчего-то радовал меня.

Тем не менее, я всегда называл ее Мари – по-витильски она говорила с французским акцентом, да и несколько тяжеловесное «Марина» никак не сочеталось с ее изяществом и внешней хрупкостью.

Странно, но я до сих пор не могу вспомнить, как именно мы познакомились. Совершенно точно это произошло в начале октября, когда студентов Абитурколлег вывезли подышать воздухом предгорий в местечко Штойгодн. Кажется, это называлось «интеграционный семинар». Никак не могу восстановить правильную последовательность событий. Если закрыть глаза и сосредоточиться, то можно увидеть обшитый темным деревом холл католической школы, в которой нас разместили и две фигуры под мягким светом настенной лампы. Я нависаю над миниатюрной Мари, которая не достает мне даже до плеча – и все равно умудряется смотреть на меня сверху вниз. Значит, я все же набрался смелости и подошел познакомиться? Не помню. Это воспоминание словно засвеченная фотопленка – видны лишь размытые образы.

Как и меня, Мари изрядно помотало по Европе – она успела поучиться в Шотландии, Париже, а также каком-то швейцарском пансионе. В Штодт она приехала, чтобы стать архитектором и, в отличие от меня, сумела попасть в общежитие при Абитурколлег – восьмиэтажную башню, стоявшую прямо напротив учебного корпуса на тихой Лазаретной улице. Что и говорить, жить в минуте ходьбы от аудитории удобно – сам я снимал комнату на окраине и по утрам тратил почти час на дорогу.

Мы шли сквозь обтянутые колючей проволокой холмы, а в наш разговор врывался лишь далекий церковный колокол, да мычание коров на пастбищах. Мари прямо на ходу делала прекрасные карандашные наброски, и больше всего я сейчас корю себя за то, что не сохранил ни одного из них. Она чудесно рисовала; ей даже не требовались для этого бумага и инструменты. Так, утром второго дня Мари показала мне вполне узнаваемое лицо Венеры Урбинской, выложенное ею во дворе из опавших буковых листьев.

После поездки в Штойгодн мы перестали быть «просто однокурсниками», хотя дать четкую дефиницию нашим отношениям я бы все равно не смог. Но на парах мы сидели рядом, а после занятий, когда неизменно звучал ее боевой клич «Жрааать!» – все с тем же чарующим грассированием – мы вместе шли в столовую. Каждый обед за одним столом с ней становился для меня маленьким праздником.

Как-то раз на ее столовской карточке не хватило денег. Чувствуя себя рыцарем на белом коне, я гордо протянул кассиру свою и кивнул на наши подносы:

- Вместе, пожалуйста!

Обед был спасен.

Когда мы закончили с едой, Мари пригласила меня в маленькое кафе напротив столовой. За отвагу у кассы мне был предложен пончик. Я почти наугад ткнул пальцем в витрину и попал в шоколадный. Продавец не понял:

- Какой вам?

- Вот этот, коричневый, - пришла мне на помощь Мари.

- Это не коричневый, - с напускной серьезностью ответил продавец, осторожно вытаскивая пончик щипцами. – Это темный.

Мы переглянулись.

- Ооооо, – протянули мы хором. – Спасибо.

Мари передала ему двадцатку. Продавец ухмыльнулся.

- Синий, - сказал он, показывая на купюру.

«Его бы к нам в Абитурколлег, витильский вести. Какой талант пропадает», - подумал я.

- Зеленый, - продавец все с таким же серьезным лицом помахал салфеткой и вручил нам пончики с кофе. – Вообще, возникнут проблемы с цветами – заходите еще, с удовольствием объясню.

И тогда я впервые услышал, как Мари смеется. Россыпь нежных звуков, из которых пропадала ее обычная легкая хрипотца. Так переливались колокольчики на городской ратуше в воскресный полдень.

Еще одной из милых традиций стали совместные прогулки по окрестностям после обеда. Мы прохаживались по окрестным кварталам – без конкретной цели. Я чуть сбивчиво рассказывал то немногое, что знал про Штодт и Витилию, искренне надеясь, что эта компиляция из исторических анекдотов и энциклопедических статей ей интересна. Мари была прекрасным слушателем – никогда не перебивала и всегда задавала уместные вопросы. А я с легкой грустью думал, что отдал бы правую руку за право прикоснуться к ней. Со стороны мы выглядели счастливой парой, но при этом даже не держались за руки. Наверное, следовало сделать какой-то первый шаг, но мне было страшно. В свои «слегка за двадцать» я был настолько неопытен в общении с противоположным полом, насколько это вообще возможно. Допустим, я попытаюсь взять ее за руку, думал я. Но вдруг Мари отстранится? Назовет меня дураком? В конце концов, ударит? Нет, лучше уж идти вот так вместе сквозь октябрьский Штодт и ждать, когда она подаст знак… Какой? Так далеко мои мысли не шли.

Почти сразу же после нашего «сближения» я сделал неприятное открытие – у меня был соперник. А точнее – соперница. Подходя по утрам к Абитурколлег, я видел издали, как Мари общается с крупной, почти моего роста, девушкой. Она была похожа на валькирию с картин Эмиля Дёплера: статная, с широкими плечами, волной русых волос и волевым лицом. Периодически незнакомка подходила к Мари в атриуме Абитурколлег; но каждый раз, когда это случалось, я был слишком далеко, чтобы услышать хотя бы обрывок их беседы. Тем не менее, иллюзий в отношении этой девушки я не испытывал. Как-то раз наши глаза встретились – и я ощутил, насколько тяжел ее взгляд. Я почувствовал его физически, как крепкий удар в грудину.

Однажды, набравшись храбрости, я спросил у Мари – кто это такая?

- Софья, - просто ответила она.

- Подруга?

- Жена.

Это прозвучало настолько же исчерпывающе, насколько непонятно, но спрашивать дальше я не решился. Возможно, это шутка. Эвфемизм. Но не исключено, что мне повезло влюбиться в девушку, которой парни просто неинтересны. Я не сумел придумать, как тактично прояснить ситуацию, потому опять решил выжидать. Сижу с Мари рядом, хожу вместе с ней в столовую, а потом мы вместе часок-другой гуляем – что еще нужно для счастья?

Через несколько недель я начал подмечать определенные странности, касающиеся отношений Мари и Софи – как я стал называть соперницу про себя. Во-первых, я так и не смог понять, в какой она числится группе. Очевидно, не в нашей – но и в других группах о ней никто не знал! Мои осторожные опросы студентов из параллельных групп принесли вполне конкретный результат: Софи видели многие, но все были убеждены, что она с другого курса. Во-вторых, Софи появлялась только возле здания Абитурколлег и общежития. Я на каждой прогулке нервничал, что она выйдет из-за угла или что мы наткнемся на нее в магазине, но та неизменно возникала лишь на подходе к общежитию, когда я провожал Мари. Обычно она стояла у входа, сверля меня взглядом, от которого я немедленно начинал запинаться, а потом суетливо прощался и шел домой.

В какой-то момент я понял, что Софи буквально не сводит с меня глаз. Каждый раз, когда я между парами вместе с Мари переходил из одной аудитории в другую; каждый раз, когда мы здоровались утром в атриуме; каждый раз, когда мы шли на прогулку и когда мы возвращались с нее – я чувствовал внимательный взгляд, жгущий мне спину. Поэтому во время наших моционов я всегда старался отойти от Абитурколлег подальше: уже через пару кварталов ощущение близости Софи пропадало, и рядом со мной оставалась лишь Мари.

В начале нашего знакомства у меня было ложное чувство, что Мари за своей вежливостью и тактом скрывает нерешительность – как я. Это объяснило бы, почему она охотно проводит время в моей компании, но никак не намекает, что хотела бы перевести отношения на уровень выше. Но вскоре я понял, что это не так. Мари прекрасно умела брать инициативу в свои руки – когда это было необходимо.

Однажды зимой мы отправились в центр – Мари понадобилась какая-то хитрая штука для черчения, кажется, рейсшина. Мы ходили от одного магазина к другому, потому что она искала рейсшину конкретного размера и обязательно деревянную. Я решил воспользоваться возможностью и купить себе папку, в которую можно было бы подшивать листы с конспектами – такое решение я подглядел у Мари, устав возиться с тетрадями. Раньше таких папок у меня не было, поэтому я впал в легкий ступор, пытаясь понять, какую лучше взять. И тут Мари, внезапно, решила все за меня. Она довела меня до стеллажей с папками (здесь хочется сказать «за руку», но это, увы, было бы неправдой) и посоветовала взять набор из трех – по цене получалось лишь на талер дороже, чем за одну. Я удивился:

- Зачем мне столько папок? Думаю, одной хватит.

- Одну будешь носить на занятия, одну хранить дома, а еще одну можешь отдать мне – тогда у меня тоже будет две, - ни секунды не раздумывая, ответила Мари и протянула мне талер за папку.

Так я понял, что изображая неспособность выбрать из двух кистей в магазине или из двух кексов в кафе, Мари лишь притворялась. Она всегда контролировала ситуацию, и дистанция между нами была вызвана не столько моей неуверенностью, сколько ее расчетом.

На 14 февраля я, набравшись смелости, подарил ей розу: с толстым шипастым стеблем и лепестками сочно оранжевого цвета – я решил, что красный или розовый смотрятся слишком банально. Я сбегал за ней после занятий, а потом смущенно протянул цветок Мари, надеясь, что не слишком краснею.

Вероятно, нужно было что-то еще сказать. Но у меня как-то внезапно пересохло в горле, поэтому я лишь изобразил улыбку.

Мари могла засмеяться и не взять розу. Могла взять и… ну, например, привстать на носочки и дотронуться губами до моей щеки. Или шлепнуть меня этой розой по лбу, протянуть неизменное «Пойдем жрать!», и зашагать в столовую. Или приподнять бровь и укоризненно покрутить пальцем у виска. Я держал в голове много вариантов и считал себя готовым к каждому из них.

А получилось вот что: Мари, как мне показалось, несколько растерянно взяла розу, а потом посмотрела на меня. Такого выражения лица я не видел у нее никогда – с нее слетела обычная вежливая полуулыбка, а глаза вдруг лишились блеска, потемнели и остановились. Ее лицо стало строгим и неподвижным; так рисовали женщин на военных плакатах прошлого века. Это продолжалось не более секунды, затем Мари чуть слышно вздохнула и перевела взгляд куда-то за мое плечо. Я обернулся и за прозрачной дверью, ведущей во дворик между зданием Абитурколлег и общежитием, увидел Софи. Она, не мигая, смотрела на меня исподлобья.

- Извини, если я что-то… - пробормотал я, поспешно отвернувшись к Мари. Тяжелый взгляд из-за двери ощущался, как давящий в затылок холодный палец.

Мари подняла глаза на меня.

- Иди в столовую один, я тебя догоню. И этого, - она тряхнула несчастной розой, - больше не надо.

В столовой Мари так и не появилась; мои сообщения остались без ответа. В легкой растерянности я уехал домой, коря себя за глупую идею с розой. В конце концов, прогулки с Мари – это лучше, чем ничего. А я решил попробовать пресловутый «шаг навстречу» – и, скорее всего, остался ни с чем. Идиот.

Но когда я добрался домой, от Мари неожиданно пришло сообщение. Она интересовалась, хочу ли я сходить с ней в кино сегодня вечером. Единственно возможный ответ я набирал дрожащими пальцами, не веря своему счастью. У меня получилось. Получилось!

Мы встретились у кино в десять вечера. Фильм выбирала Мари – я был готов смотреть что угодно, лишь бы вместе с ней. Как выяснилось, ей нравятся ужасы. За сюжетом я, впрочем, не следил: во-первых, это был какой-то сиквел, а во-вторых, все два часа в зале я провел, размышляя, уместно ли взять ее за руку.

Когда мы вышли из кино, Мари неожиданно предложила прогуляться. Я демонстративно взглянул на часы. Полпервого – в такое время открыты лишь ночные бары.

- Ну и отлично, - улыбнулась Мари, - Пойдем?

Как я мог ответить «нет»?

В ночных барах я прежде не бывал и, разумеется, понятия не имел, где находится ближайший. Выручила Мари, которая уверенно махнула рукой куда-то в сторону.

Бар оказался удивительно маленьким и почти пустым. Мы уселись за круглый стол у окна – там не так сильно орала музыка. Улыбчивый бармен принес нам меню. Названия коктейлей мне ни о чем не говорили, но инстинкт подсказывал, что заказывать нужно быстро и решительно, чтобы не потерять лицо.

- Две текилы, - брякнул я наугад.

Бармен кивнул и вернулся с двумя стопками, солонкой и ломтиками лайма. Я растерянно уставился на этот набор.

- Понятие не имею, как правильно пить текилу, - признался я Мари.

Пара карих глаз удивленно уставилась на меня.

- Берешь солонку, насыпаешь сюда соли, - Мари щелкнула себя по основанию большого пальца.– Лижешь, пьешь, заедаешь.

Я послушно повторил за ней. «Вроде бы ничего так», - подумал я, впившись в лайм.

Потом я заказал коктейли, и мы болтали о каких-то пустяках. От меня не укрылось, что Мари в этом баре не нравилось. Она беспокойно крутила головой, всматриваясь в лица редких посетителей. Минут через двадцать моя спутница пожаловалась на духоту и предложила поискать место получше. К моему разочарованию, она настояла на раздельном счете.

Выйдя из бара, Мари зашагала в сторону центра, уверенно сворачивая в темные переулки и столь же уверенно выбираясь из них. Я совершенно не понимал, по какому маршруту она идет, но следовал за ней, пока мы не остановились перед неоновой вывеской.

- Давай посмотрим, что там, - подмигнула Мари.

Этот бар оказался совершенно забит, но Мари как-то неожиданно забыла про духоту, с интересом разглядывая окружающих – в основном, таких же студентов, как и мы, только старше. Свободных столиков не было. Я сумел пробить нам тропинку к длинной барной стойке и даже притащил из угла табуретку для Мари.

На другом конце стойки кучковалась небольшая, уже сильно поддатая, компания. Громче всех там вопил голубоглазый коротышка с трехдневной щетиной. Каждый новый трек вызывал в нем бездну восторга; он махал руками, орал, лез обниматься. Его заботливо придерживал за ремень высокий парень – иначе его общительный друг, вероятно, просто бы свалился с табуретки. Мари тоже заметила эту парочку и сказала, что они забавные. Я вежливо согласился.

Черт его знает, что Мари нашла в этом заведении. Мы даже нормально общаться не могли из-за оглушающей музыки. Тем не менее, Мари тут явно нравилось. Мы тянули коктейли, терпели случайные тычки локтями и обменивались короткими фразами. Из-за шума их приходилось кричать прямо в ухо, и сложно сказать, что волновало меня больше – губы Мари в каком-то дюйме от моей кожи или ее изящное ушко с сережкой-гвоздиком, в которое я вдувал слова.

После второго коктейля я понял, что свою норму на сегодня я выпил. Кажется, Мари уже тоже было достаточно. Дождавшись, пока стихнет очередная песня, я предложил закругляться. Моя спутница кивнула и отправилась в гардероб за курткой.

Итог вечера был вполне очевиден, оставалось только проводить Мари до общежития. А дальше… Как говорили древние, «дружба между мужчиной и женщиной очень слабеет при наступлении ночи».

Мари все не возвращалась. Прошло пять минут, потом десять, потом пятнадцать. Я начал беспокойно крутить головой, пытаясь разглядеть знакомый силуэт в полумраке бара. К моему удивлению, Мари нашлась у дальнего конца стойки, как раз в компании пьяного коротышки и его приятеля.

«Она сейчас подойдет», попытался успокоить себя я, - «Странно, конечно, обходить стойку с дальнего конца, но сейчас она подойдет. Это просто недоразумение».

Это не было недоразумением. Мне пришлось встать и подойти к ней.

Мари отреагировала на меня, только когда я прокричал ей в ухо, что пора идти.

- Подожди, - ответила она, - они такие забавные. Давай задержимся.

Конечно, единственным правильным решением в такой ситуации было бы пожелать ей хорошей ночи и удалиться. Да, обидно. Зато теперь нет никакой неопределенности и недосказанности, а в этой странной истории поставлена твердая точка. Ранка в сердце поболит и обернется шрамом. А шрамы, как известно, украшают.

Еще можно было бы, наконец, взять Мари за руку и уверенно вывести вон. Но на такой поступок мне не хватило уверенности в собственной правоте – ведь Мари не была моей девушкой, я лишь надеялся, что сегодняшний вечер, наконец, прояснит наши отношения.

Поэтому я выбрал самый неправильный вариант из всех возможных: остался. В конце концов, Мари явно пьяна, и мой долг – защитить ее от неприятностей, а также помочь добраться до дома целой и невредимой. Это обоснование звучало шатко, но другого у меня не было.

Пришлось знакомиться, улыбаться и жать руки. Коротышку звали Майклом, а его высокого приятеля – Морисом; они оба учились в местном политехе. Слушая бессмысленный треп Майкла, я пытался поймать взгляд Мари. Когда мне это удалось, я неожиданно понял, что она раздражена, а может быть даже и зла. Ее всегда спокойные карие глаза кололи как иглы; и мне немедленно вспомнился тяжелый взгляд Софи и та странная утренняя сцена.

Все с тем же недобрым взором, которого не замечали ни Майкл, ни Морис, Мари беззаботно прощебетала:

- Как забавно, у нас у всех имена на «М». Ну, кроме тебя.

Я вздрогнул. Мари смотрела на меня в упор; ее темные глаза как будто пульсировали. Чуть заметно вздохнув, она привстала на мыски и, не сводя с меня глаз, поцеловала Мориса – медленно, расчетливо, так, чтобы я увидел это во всех подробностях.

Следующие полминуты в моей памяти не сохранились. Я пришел в себя на улице, возле входа в этот проклятый бар. Вдали зазвучал церковный колокол, отбивая два часа ночи. Вдыхая зябкий февральский воздух, я промокнул глаза и медленно пошел прочь. Твердая точка была поставлена.

Я вышел из переулка и зашагал к остановке ночного трамвая. Через пару минут я уже ехал свозь пустые улицы спящего Штодта. Мысли расползались, как мокрая бумага. Сначала Мари сама пригласила меня, а потом отбросила, как окурок, не забыв потоптаться каблучком. Конечно, я тоже хорош – от меня, наверняка, ожидалась решительность, натиск, штурм унд дранг. Но зачем, вонзив нож, крутить его в ране? Так поступают лишь с теми, кого ненавидят. За что Мари меня ненавидеть?

Увлекшись бессмысленным диалогом с самим собой, я проехал нужную остановку и, разумеется, пропустил ночной автобус, который должен был довезти меня домой, на южную окраину. Выйдя из трамвая, я обнаружил, что стою в одном квартале от Абитурколлег. Слегка пошатываясь, я направился к ней – в затуманенную алкоголем голову пришла идея, что это хорошая возможность объясниться с Мари. Я решил прямо сейчас написать ей письмо и оставить в почтовом ящике. Усевшись на скамейку напротив общежития, зажатую между урной и по-февральски голым каштаном, я достал из внутреннего кармана блокнот и ручку. Слова упорно не хотели складываться в предложения, скамейка все глубже погружалась в черный туман, и вскоре я перестал различать окрестные дома, здание общежития, уличный фонарь, забытую кем-то бутылку из-под шампанского на крышке урны…

Сложно сказать, сколько я сидел в этом забытьи. Меня привел в чувство резкий скрежет трамвая, а затем я разглядел два знакомых силуэта, направлявшихся ко мне. Морис уверенно вышагивал, иногда наклоняясь к повисшей на нем Мари, чтобы уточнить дорогу. Та несколько раз махнула в сторону общежития, а потом двумя пальцами протянула Морису предмет, хорошо различимый в свете фонаря – ключи. Затем Мари поскользнулась, и Морис ловко подхватил ее на руки. Похоже, алкоголь сделал свое дело, и она просто отключилась.

Глядя на эту пару, я неожиданно понял, что точка еще не поставлена – но у меня есть шанс поставить ее самостоятельно. Пусть я проиграл, но это поражение будет моим осознанным выбором. Взяв дрожащей рукой с козырька урны бутылку, я пошел наперерез Морису, и когда тот подошел ко входу в общежитие, я обрушил полтора фунта стекла ему на темя. Бутылка не разбилась, но Морис накренился и ничком рухнул на газон – но не раньше, чем я перехватил из его рук драгоценный груз.

Мари оказалась удивительно легкой, я спокойно удерживал ее одной рукой, пока второй поднимал выроненные Морисом ключи. Для очистки совести, я проверил его пульс. Все в порядке, ничего страшнее переохлаждения ему не грозит. Перехватив Мари поудобнее, я вошел внутрь и стал подниматься по лестнице.

Блузка Мари сбилась и задралась вверх, обнажая плоский белый животик, контрастирующий с чуть выглядывающими черными трусиками и лифчиком. Достаточно было одного движения, чтобы расстегнуть изящный перламутровый поясок, раздвинуть хлопковые границы и увидеть больше, но я отогнал от себя эти мысли. Мне хотелось поставить точку, а не писать еще одну главу, причем главу дрянную, позорную и липкую.

Я не интересен Мари, сегодня мне это продемонстрировали вполне наглядно. Но, по крайней мере, хотя бы этой ночью ее не будут лапать чьи-то потные руки. Донесу ее до комнаты, уложу на кровать, закрою дверь и уйду. А дальше останется как-то перетерпеть ее присутствие в классе. С июня наши дороги разойдутся по разным факультетам, я перестану ее видеть и, наконец, спокойно забуду.

Вот четвертый этаж. Я прошел по безмолвному коридору и остановился перед дверью в комнату 316. Мари безмятежно спала на моих руках – теплая, упругая, пахнувшая, несмотря на все выпитое, не алкоголем, а чем-то душисто-цветочным. Как все же жаль, что у меня ничего с ней не получилось…

Не без труда открыв дверь – пришлось помогать себе коленом – я вошел внутрь и включил свет. Комнатка Мари была крохотной, но обжитой. Ее обитательница разбавила казенную белизну стен своими рисунками, а на окне кусочками липких бумажек схематично, но удивительно похоже было передано лицо Венеры с картины Ботичелли. Большую часть помещения занимали узкая кровать с аккуратно заправленным одеялом, хлипкий шкафчик и совершенно не вписывавшийся в антураж массивный сундук, обшитый медными полосами. Мне доводилось видеть такие только в музеях и в фильмах про пиратов. Мари серьезно приехала сюда с сундуком? С ума сойти.

Я осторожно положил ее на кровать, расправив блузку и подтянув брюки, чтобы матовая белизна живота, переходящего в нежно-пологий холм снизу, не дразнила меня. Ключи, едва слышно звякнув, легли на тумбочку. Оставалось только выйти и захлопнуть дверь. Но я все медлил у кровати, слушая ровное дыхание Мари.

Наверное, я мог бы поцеловать ее, но этот жест был слишком мелодраматичным. Да и раз наши отношения умерли, не начавшись – какие тут могут быть поцелуи? Я нагнулся и негромко сказал ей на ухо:

- Спокойной ночи, Мари.

Она вздрогнула; на меня встревоженно уставилась пара карих глаз. Я испуганно отскочил.

- Что ты здесь делаешь? – почти закричала она, - Идиот! Уходи! Беги! БЕГИ!

Сзади раздался протяжный скрип, и я оглянулся. Крышка сундука была поднята, из-под нее струилось что-то вязкое и темное, похожее на сироп. Черная лужа расползалась по полу, стелилась по стене – подергиваясь, сокращаясь, выбрасывая вперед упругие антрацитовые жгутики. Я растерянно взглянул на Мари. Она вскочила с кровати и толкнула меня к двери.

- Убегай! Быстро!

В комнате погас свет. Я запнулся о стул и упал, совершенно потеряв ориентацию. Темнота сгущалась; я никак не мог понять, где дверь. Если шкаф справа, значит, дверь должна быть прямо передо мной – но руки беспомощно скользили в пустоте; не получалось нащупать ни ручку, ни хотя бы дверной косяк. Наконец моя правая рука легла на что-то влажное и пульсирующее, похожее на толстый садовый шланг. А через мгновение кисть взорвалась болью, пробивающей до локтя. У меня даже не получилось закричать – я лишь хрипло взвыл и шарахнулся назад.

- Не трогай его! Остановись! – раздался сзади отчаянный голос Мари.

В комнате на секунду стало чуть светлее. Я разглядел силуэт Мари, которая что-то с силой отдирала от стены. В лицо ударило ночным воздухом. До меня дошло, что она открыла окно.

- Прыгай! – выдохнула Мари мне в ухо, - Прыгай прямо сейчас! Иначе…

Сбитый с толку, полуослепший от испуга и жгучей боли в руке, я даже не вспомнил, что нахожусь на четвертом этаже, а за окном – вымощенный сетчатыми бетонными плитами пожарный проезд. Перекатившись через письменный стол, я рухнул в прохладный полумрак.

Кисть опять вспыхнула болью, за ней последовали грудь и нога. Первое, что я увидел – свою странно короткую правую руку, где выше запястья ничего не было. Лишь красное месиво, из которого, пульсируя, в рукав лилась кровь. Понимание, что у меня больше не было правой кисти, пришло через несколько секунд. Я попытался подняться, но боль в ноге стала невыносимой, так что моих сил хватило только на то, чтобы перекатиться на спину. Из окна четвертого этажа на меня смотрела Мари, за которой, будто от ветра, колыхались какие-то непроницаемо черные лоскуты. А потом из-за ее спины выглянула Софи, и мое сознание опять утонуло в густом тумане.

Я очнулся от того, что изящная женская ручка отвесила мне оплеуху. А потом еще одну. Я лежал все там же за общежитием, рядом сидела Мари, тревожно вглядываясь в мое лицо. Осторожно скосив глаза направо, я увидел, что моя изуродованная рука перетянута тонким перламутровым поясом.

- Что это было? – прохрипел я.

- Почему ты не поехал домой, идиот? – прошипела Мари, - Что нужно сделать девушке, чтобы ты потерял к ней интерес, а?

Мелко вздрагивая, я поднял пульсирующую болью правую руку.

- Это точно перебор… Слушай, надо скорую вызвать. По-моему, кровь не останавливается…

Мари не ответила – она о чем-то сосредоточено думала.

- Ты слышишь? Я встать не могу. Кажется, я еще и ногу сломал. Ч-черт, сейчас вся общага проснется…

- Не проснется, - коротко отозвалась Мари.

И действительно, общежитие оставалось совершенно безмолвным – как и вся улица. Не доносился даже звук проспекта в двух кварталах отсюда. Казалось, что во всем Штодте остались только мы с Мари, да еще Софи, стоявшая в открытом окне и безотрывно смотревшая на меня.

- Так, - сказала Мари, - Нога у тебя сама заживет. Что же касается руки… Ее можно вернуть, но твоя жизнь после этого изменится.

- Куда уж дальше, - попытался улыбнуться я.

- Ты согласен? – ее лицо нависло надо мной, как хирургическая лампа.

- На что? Я вообще не понимаю, что произошло. Что это было?

- Это была Софья. Настоящая Софья. Она живет в сундуке, и ее надо кормить, - раздельно и четко произнесла Мари, - Сегодня она должна была съесть этого идиота из бара… как его…

- Мориса, - на автомате подсказал я.

- Да. А вместо этого она откусила руку тебе. Потому что ты феерический кретин, не понимающий намеков.

- Каких намеков? Мы гуляли вместе, мы сидим за одной партой. Я думал… Я… Я просто хотел…, тут я сбился и замолчал.

- Я поняла, что ты влюбился, - ровным голосом ответила Мари, - Это очень мило. И гулять с тобой тоже интересно. Проблема только в том, что Софья как раз питается теми, кто меня любит. Или хочет.

Тут она слегка искривила губы в подобии улыбки.

- Но те, кто любят, ей нравятся больше. Поэтому ты у нее был кандидатом номер один.

- Так что же не съела? Она на меня все время пялилась…

- Во-первых, не совсем она. Настоящая Софья живет в сундуке, это лишь ее образ. Ожившая выдумка, которая существует лишь вблизи ее реального тела. Во-вторых, есть простое правило: не гадить, где живешь. Зачем мне привлекать внимание и изводить однокурсников, когда есть случайные люди из баров и клубов? Кстати, куда делся этот Морис?

- У входа… лежит… - пробормотал я и добавил. – Наверное…

Софи в окне тут же исчезла.

- А теперь слушай внимательно. Я попробую восстановить тебе руку, но это будет не простая рука. Это будет кусочек Софьи. И тебе придется его кормить, как это делала я. Ты должен будешь отдавать ей тех, кто испытывает к тебе симпатию, любовь, нежность.

- Зачем? – прошептал я. Голос Мари звучал глухо, как сквозь подушку. Земля становилась мягкой и уютной, словно нагретый чужим теплом матрас.

- Она этим живет. Соберись, - встряхнула она меня, - У тебя будет маленький кусочек Софи, ему хватит каких-нибудь животных. Заведешь себе каких-нибудь мышек, будешь за ними ухаживать, чтобы они тебя любили. По одной мышке в полгода. Ты понял?

У меня никак не получалось перевести на Мари взгляд. Глаза словно прилипли к одинокому уличному фонарю. Он все больше походил на человека в черной форме – будто бы отдающего салют лампой в вытянутой руке. На краю гаснущего сознания вдруг раздалась смутно знакомая песня. Эс габ айн тáпферен лампетрéгер…

Еще две пощечины. Мир снова собрался вокруг лица Мари.

- Ты понял? - повторила она.

- Да.

- Ты согласен?

Унд эр труг зáйне лампе хох…

Пощечина. Рывок. Пощечина. Как же много силы в этих изящных ладошках.

- Ты согласен?

- Да.

Мари отошла в сторону, и меня в который раз залило липкой теплой тьмой. Но прежде чем я успел в ней окончательно утонуть, на мое предплечье легка прохладная ладошка. На мгновение придя в себя, я успел увидеть пульсирующий черный шар в ладони Мари.

- Лучше не смотреть, - коротко сказала она, и я с облегчением прикрыл глаза.

Искалеченное запястье вновь обожгла боль; потом по руке прокатилась волна зуда и щекотки. Когда я открыл глаза, кисть была на месте, пальцы превосходно двигались, кожа ощущала прохладу вялой февральской травы и грубость бетонных плит.

Мари достала телефон и вызвала скорую.

- Они скоро приедут. Придумай сам, что им сказать. Напился, упал…

- Влюбился, - грустно добавил я.

- Я сделала все, что могла, - пожала плечами Мари, - Даже взяла тебя с собой в бар, но ты ведь и после этого не сделал выводов.

Она встала и пошла ко входу.

- Подожди! – окликнул ее я, - А зачем тебе Софи… Софья? Кто она такая?

- Я же говорила – это моя жена. Я ее люблю. Мы были и всегда будем вместе, - не оборачиваясь, ответила Мари и скрылась за углом.

Из больницы я вышел где-то через месяц – ногу я сломал исключительно неудачно. В Абитурколлег мне предложили взять паузу по состоянию здоровья, чем я с облегчением и воспользовался. Меньше всего мне хотелось после всего пережитого сидеть в одном классе с Мари. Весну и лето я провел в неожиданно уютном, ставшем почти домашним Гётеборге, вернувшись в Штодт лишь в сентябре. Из Швеции я привез с собой клетку с мышами – уже в июне рука впервые дала о себе знать. После первой же мыши я понял, почему Мари в тот вечер напилась. Смотреть, как рука оборачивается скользким черным спрутом, запихивающим в себя несчастного зверька, было невыносимо. Да, я на месте Мари тоже бы делал всё, чтобы избавить себя от такого зрелища – тем более, что она скармливала твари из сундука отнюдь не мышей.

С опозданием в полгода я все же закончил Абитурколлег и поступил в университет. Жизнь наконец вошла в колею: учеба, встреча с Таней, диплом, работа, свадьба. Пару лет назад мы скопили достаточно денег и заплатили первый взнос за просторный дом в деревне под Штодтом. Сколько угодно чистого воздуха и всегда прекрасный вид на горы.

Конечно, Тане я про руку ничего не говорил. Да и как об этом вообще можно кому-то рассказать?

Мари с того ночи я больше не видел. По крайне мере, вживую. После того, как рука съедала очередную мышку – в деревне она перешла на кроликов – знакомое лицо начинало мелькать в зеркалах, лужах, утренней чашке с кофе, отражениях в вечерних стеклах… Потом пропадало – до следующего жертвоприношения.

Пережитый ужас как-то потускнел и стал одним из тех воспоминаний, в которых до конца не уверен – действительно ли все так и было, или это случайно впечатавшийся в память сон? А вот тоска по Мари с каждым годом становилась все сильнее. Ее тонкие руки, смех, огромные карие глаза… Наши прогулки по послеобеденному Штодту… Меня не покидало ощущение, что я был в шаге от чего-то прекрасного, но струсил, испугался, отступил. Затем я вспоминал, что счастливо женат и счастье нужно искать не в призраках несбывшегося, а в осязаемом настоящем. Липкий туман ночного Штодта на время отступал.

***

И вот, спустя десять лет, я вижу ее вновь. Не отражение, не знакомые карие глаза на периферии зеркала, а переливающуюся в лунном свете фигуру посреди своего заднего двора. Мари выглядела совершенно как в ту ночь, только ее тело было полупрозрачным – сквозь него просвечивал сарай и небрежно подстриженная живая изгородь.

- Сколько можно мучить бедных кроликов? – спросила она со знакомым смешком, от которого вздрогнуло сердце, - Ведь ты знаешь, чего хочешь.

- Еще как. Вернуться к жене и лечь спать, - произнес я, стараясь избавиться от дрожи в голосе.

- Нет. Ты каждый день думаешь обо мне…

- О ней, - оборвал ее я, - Ты – не она. Ты – та тварь, которую она кормила.

Мари улыбнулась.

- Это неважно. Ведь я могу стать ею; могу стать той, о ком ты мечтал. Разве ты не хочешь исполнить свою мечту?

Она сделала несколько осторожных шажков ко мне. Травинки, даже не шелохнувшись, пробивали ее кеды насквозь.

- Не нужно будет врать жене… Не нужно будет врать себе…

- Уходи, - пробормотал я.

- Ты меня боишься. И совершенно напрасно. Дай мне возможность показать себя! Ты получишь настоящую Мари, из плоти и крови, свою собственную! Но мне нужно что-то большее, чем кролики.

Она плавно подняла руку и указала на темное окно спальни под крышей.

- Всего одно любящее сердце, и я всегда буду рядом с тобой. Отдай ее мне! И взамен ты обретешь счастье.

Я задрожал.

- Уходи. Я люблю ее, я давал ей клятву.

- Врешь, - прошелестела она.

- Я не отдам тебе Таню. Сгинь!

- Тогда я возьму ее сама. Однажды ты потеряешь контроль… Кролики – скверная диета, но мои силы растут; понемногу – но растут. Ты и сам не заметишь, как это произойдет…

Меня начало трясти. Я понимал, что это не блеф – сегодняшняя ночь показала, что действительно не контролирую свою руку. И дальше будет только хуже. Я не могу рисковать Таней. Нетвердой походкой я пошел к сарайчику, вздрагивая от осознания того, что мне предстояло сделать.

- Ты не туда идешь, - рассмеялась Мари, - тебе же нужно в спальню, к жене.

Дрожащей рукой, я снял со стены топор, которым обычно колол дрова для печки. Опустив правую кисть на выщербленный верстак, я как можно крепче сжал топорище в левой руке и замахнулся.

Чтобы избавиться от ошибки десятилетней давности, придется вернуться на десять лет назад. Разрубить эту связь. Можно жить без руки, нельзя жить без сердца.

- Дурак, - фыркнула за спиной Мари.

Боль, последовавшая за глухим ударом, неожиданно оказалась терпимой – в тот раз точно было больнее. Отрубленная кисть мягко упала на пол. Надо вызвать скорую… Что я скажу Тане? Куница украла кролика, а я немного неудачно порубил дров в два часа ночи… Ладно, сначала нужно жгут наложить.

Я щелкнул выключателем и замер. Срез на запястье был угольно-черным, а сонно вытекавшая из него жидкость не напоминала кровь ни цветом, ни консистенцией; более того – она густела на глазах. Я поднял руку с верстака и вместе с ней оторвался набухавший черный пузырь, похожий на кулак в тугой перчатке. Через несколько мгновений я понял, что это и есть мой кулак. Его поверхность, антрацитно блестящая в электрическом свете, начала светлеть, обозначились ногти, волоски на фалангах, складки кожи на суставах. Правая кисть была на месте, не хватало лишь обручального кольца.

Сзади раздался звонкий смех Мари.

Штодт, март 2021