Маменька

Глава 1

Училка тут https://author.today/reader/14070

РОДИТЕЛЬГРАД ТУТ https://author.today/reader/148190

— Открывай, Варга! — рявкнул Михай. — Довольно уж ты за нос поводил народ. Лучше сдайся подобру-поздорову.

— Чего ты там городишь, пьяница? — ответил из-за двери Варга притворно сонным голосом. — Ступай восвояси.

— Открывай, говорят! Не то дверь вышибем с петель.

Вздрогнула низенькая Верон, вцепилась в прутья сухого плетня, сливаясь с ним. С маленькой горбуньей никто кроме как криком и не разговаривал. Разве что доктор, у которого она не так давно жила.

Сама Верон страшненькая, на рожицу кривенькая. В темноте раз корчмарь увидал — и тут же бутыль разбил со страху да креститься начал. Хромая чуточку, да. Зато никакие болезни не берут и побои заживают как на собаке.

Сейчас горбунья наблюдала за крестьянами, что столпились перед крыльцом жестянщика Варги. Доктор наказал, чтоб дома сидела, — но куда там. Ежели чего случится, надо бы на зов прибежать первой.

Не услужить горбунья хотела, нет. Просто ни от кого она добра не получала, разве вот только от доктора. Горб, говорит, срезать бы тебе еще в младенчестве, а нынче уж он намертво прирос, страшно трогать. Верон только глаза округлила: резать спину? Боже сохрани. Мазью обрабатывал горб доктор, и страшно злилась докторша, которую иначе как Мари-жаба не кликали. «Лишние деньги тратить на это чучело? Казна и так за нее копейки дает!».

Горбунья и раньше побаивалась Варгу и сразу ковыляла прочь, едва завидев. Иной раз он звал к себе и сладости предлагал, как и другим детям. Нет уж! Пускай без конфет, зато цела. Шел дух угрозы от Варги, пускай и улыбался всегда жестянщик.

Крестьяне гомонили, подталкивали друг друга в спину. Да разве пошли бы они вот так к дому Варги без веской причины? Жестянщик человек странный, если больше не сказать. Словечки всякие ученые знает: иной раз как заговорит — и не поймешь, по-венгерски или на ином каком языке.

Книжки опять же читал, притом с заклинаниями, символами и черными рисунками. Тут-то в селе и обычных книг не видели. Разве что у господина учителя, который поблескивал кругленькими стеклышками очков, и руку то и дело тянул ко внутреннему карману. Думает, не видит никто. Ха! Револьвер там припрятан, всем известно.

Вот учитель-то и застал раз Варгу за чтением дьяволовых книжонок — от одного взгляда затошнило.

Жандармам на книги плевать. Им и до бочек с бензином дела нет, которые Варга хранил про запас, как он сказал, на случай войны. Подсвинка Варга им сунул, да бутыль вина, и где уж тут про бочки думать. А война-то скоро, господин учитель говаривал. И даже самые ярые спорщики соглашались — все к тому идет.

— Бензин разве мертвечиной пахнет? Шут его дери, этого Варгу, — сверкал глазами Михай, дородный мужик. После несколько добрых глотков вина язык у него совсем уж развязывался.

Да и как иначе? Дочку его ведь так и не нашли. Ездили-ездили жандармы, спрашивали да записывали что-то — а толку? Сказали, что цыгане уволокли бедняжку. Они на такое горазды... Вот только чутье Михаю шептало совсем другое.

И никак смириться он не мог с утратой. До золотоволосой Юдит трех детей похоронил — хворенькие все рождались. Даже сейчас верил Михай, что может быть все-таки жива дочка. А жена больше не могла забеременеть...

Он перекладывал лопату из одной вспотевшей ладони в другую, поигрывая желваками. У Михая и борода лопатой, до груди почти. Но хоть имел этот дородный мужик грозный вид, а все-таки во рту у него пересохло и кислятина села на язык. Быстрее бы разделаться с гадом...

В корчме разговоры вели крестьяне, что нельзя вот так с бухты-барахты соваться к Варге. Кто-то даже кровь видел своими глазами на одной бочке! Колдун он или чернокнижник — пес его знает. Может, сам вампир.

Но разве усидишь тут на месте, когда дети пропадают уже не только из соседних деревень и сел? Совсем выродок озверел, совсем страх потерял.

Мальчишку-то учительского даром что мертвым нашли — а укусы на шее? Кровь высосал кто-то из малого. А Варгу проверить — первое дело.

Тут дверь со скрипом отворилась.

— Как живете-можете, господин жестянщик? — прогудел доктор.

— Спасибо, хорошо, — ответил Варга, протирая глаза будто бы ото сна. Его тонкие усы висели книзу, придавая лицу угрюмости. Длинные волосы ниже плеч — взлохмачены. — Дремал вот, занедужил — опять суставы крутит... И тут вы, господин доктор. Удача прямо.

— А мы как раз дай, думаем, проведаем нашего хворого, — скривил губы Михай, перехватывая лопату.

— И хорошо сделали, — закивал Варга, а на лбу его и под носом замелькали бисеринки пота. Он держал перед собой керосиновую лампу, но сумерки и не думали отступать от крыльца.

Учитель уже не вынимал кисти из внутреннего кармана. Хозяин не спешил пускать внутрь гостей, а доктор скрестил на могучей груди ручищи и продолжил:

— Что ж, даже к себе не пригласите нас?

Кадык скакнул на шее Варги, он окинул взглядом толпу и посторонился:

— Проходите, проходите... Только показалось мне или нет — хотели вы, чтоб я сдавался? Да что ж такое случилось?

— Кое-что вот случилось, — ответил доктор и прошагал в сени. Подергал ноздрями, и спину его пощекотал холодок. Волей-неволей картина встала перед глазами — сынишка учительский. Горло разорвано, лицо фарфоровое, как у куклы, и дыра в щеке выгрызена, так, что зубы проглядывают.

Когда доктор к нему подбежал, в глазах мальчонки еще теплилась жизнь, а мерзлая земля еще не полностью вытянула из тельца жар... Вот только спасти, конечно, не успели. Шею тоже искусал кто-то, и крови должно было вытечь много. Но ее почти не было, как и в самом тельце.

Горбунья Верон нашла малого за амбаром, еле-еле свиней отогнала — толстобрюхие уже подбирались, отведать человечинки хотели. Свиньи и взрослого мужчину могут сожрать — дай только цапнуть разок. Но тогда не думала об этом Верон. Надо отогнать — значит надо.

Уже потом горбунья разревелась, перед участливым взглядом доктора. Все лепетала, что увидала «тетеньку», и та, мол, мертвого мальчонку хотела грудью накормить.

Верон знаками показывала: вот как Мари-жаба, титьку ко рту Акоша подносит, и тот довольно чмокает. Что за тетенька и куда делась — так объяснить и не смогла Верон. Привиделось, стало быть.

После и спать не могла бедняжка, вскрикивала и просыпалась.

Мари-жаба развопилась: «Горбунья знатная выдумщица! У-у, дура полоумная. Что ж ты брешешь вечно, бесовское отродье?». И вытолкала Верон спать в курятник, чтоб отдыхать ночью не мешала.

В ту ночь кто-то ходил вокруг, осторожно так, и дышал шумно. Скорее, как корова, а не как человек. Мелькала тень в дверных щелях, скребся кто-то и постанывал. Верон скрючилась в углу, накрывшись покрывалом и тихонько плакала. Шептала, чтоб маменька пришла и спасла от чудища — настоящая мама, любит которая. Но вскоре все стихло и уснула под самый рассвет измученная горбунья.

Обезображенное тело учительского сынишки забрали в покойницкую... Зверь завелся в этих краях — вот так предположили жандармы. Волк от стаи отбился, может быть.

— А то вы не слыхивали, что в селе творится? — подбоченился учитель. — Отвечайте: что в бочках?

Крестьяне заполнили сени, и там сразу стало тесно. Варга отступил назад, и скамья ткнула его под колени, сам он будто уменьшился в размерах, и усы его поникли.

Доктор прошагал дальше и окинул взглядом комнату — жилье как жилье. Видно, что холостяцкое, женской руки недостает здесь, но чисто.

Стол крепкий, скамьи, пол деревянный, не земляной. На стенке висит охотничий трофей: голова оленя с ветвистыми рогами. Две бочки металлические стоят в сенях, одна-то и смердит едва заметной сладкой гнилостью.

Люди говаривали, что есть еще погреб винный, в который Варга никого не пускает. Там тоже бочки.

В последний раз доктор наведывался еще летом. Тогда никакого запаха не учуял, да и бочку только одну видел — от нее в самом деле бензином пахло. Да и тогда доктор так увлекся рассказом Варги про посторонний голос, что-де спать ему мешает, и про болячку, что не очень-то на остальное глазел. Голос нашептывал гадости, от чего волосы дыбом вставали у Варги и терял он всякий покой.

Ну а те уколы, что бедняга ставил себе от «ломоты в костях»? Перебор, право слово. Как должно суставы крутить, чтоб только морфий спасал? Варга клялся, что иной раз целый день лежит, встать не может с постели и не знает, почему.

Доктор пообещал ему как пациенту, что даже жене не обмолвится, ни единой душе, — и слово сдержал. Теперь уж ясно, что зря.

— Там бензин.

— Откройте, — потребовал учитель, не снимая ладони с рукояти револьвера, который теперь только слепой не видел. — Покажите, что в бочках, тогда мы уйдем.

— Вы что же, угрожать вздумали? — прищурился Варга. — Мы не где-нибудь живем, а в культурной стране. У нас законы есть.

— Не доводите до греха, Варга, — бросил доктор. — Показывайте. Ежели вам скрывать нечего, то за чем дело стало?

Губы хозяина сжались в нитку, усы пошевелились. Он глянул вниз на скамью, потом посмотрел в самые глаза учителю и, конечно, револьвер-то заметил.

— Мы с места не сдвинемся, пока бочки не покажете, — пробасил Михай. — Ей-богу!

Варга быстро облизнул губы, язык мелькнул как у гадюки. Потом поднял ладони, улыбнулся и, покачав головой, пошел в сени.

Доктор наблюдал за ним зорко — как бы чего не выкинул. А ну как ружье достанет... Если все это правда, то такому извергу терять нечего. Михай глянул на побледневшего учителя, ловя каждое движение хозяина.

Учитель-то и подбил мужиков сюда прийти. Михай поддержал. Он давно бы вломился к Варге, да опасался барского гнева и жандармов. Сам Михай, конечно, церемониться не стал бы с гадом: пустил бы в лоб пулю — и всего делов. Раньше и отец его так с мерзавцами поступал. По-мадьярски.

Бензином оно, конечно тоже несет. А вот второй запашок... Сколько свиней Михай вскрыл, сколько вонючих кишок промыл на колбасу, сколько мертвечины повидал?.. Но от этой тонкой гнильцы замутило здоровяка. Потому как обычно труп вот так смердит.

Варга одернул пояс, потопал возле бочки по полу и вытащил ключ. На обеих бочках висели замки с дужкой.

Тонкие, барские пальцы Варги повернули ключ, вот уже крышку сняли, к стенке прислонил ее хозяин.

— Смотрите, прошу.

Доктор первым заглянул в бочку, взяв лампу. Потом учитель подошел, а следом Михай. С улицы послышались голоса — бабьи, детские, да и еще мужики прибыли и ждали исхода, переругиваясь.

— Ну? Бензин, как есть.

— Вторую бочку открывайте, — учитель вздернул подбородок, стеклышки очков сверкнули.

— Зачем же вторую? Там бензин тоже. Я ваше горе разделяю, господин учитель. Великая утрата, сынишка-то ваш... И врагами мы никогда не были, право слово. Неужели вы меня за разбойника держите?..

— Ты давай не болтай! — фыркнул Михай. — Сымай замок, сказано.

— Ты лучше сам язык прикуси, мужик поганый, не то вышвырну тебя сейчас же.

— Кто — ты?! — хохотнул Михай. — А ну давай, попробуй-ка!

— Бочку, живо, — сквозь зубы выдавил учитель, которого уже трясло.

— Полно, полно, — оборвал перепалку доктор. — Просто покажите нам, что во второй бочке.

— И вы уйдете сразу? — прищурился Варга. — Или остальные тоже смотреть будете? Вот уж говорю вам, захворал, на ногах еле стою... Ежели какие ко мне вопросы, то жандармов зовите, чтоб все по закону.

— Открывай бочку! — взревел учитель. Михай втянул голову в плечи, а Варга вздрогнул, и лицо его еще сильней побелело. Потому что на него уже смотрело дуло револьвера.

— Господин учитель, я вас попрошу... — доктор поднял лампу и качнул ей.

— Пусть откроет, или убью! — револьвер прыгал в руке учителя.

— Что, оружие наставлять на меня вздумал? — выдавил Варга и стал похож лицом на крысака — напряженного, готового к броску. — Ничего открывать не буду. Пришлите жандармов, пусть разбираются. А сейчас — проваливайте из моего дома, или...

Раздался выстрел. Варга ударился спиной об стенку и стек по ней, рядом с бочкой. Глаза его распахнулись, из раны на груди хлынула черная кровь. Он захрипел и засучил ногами по полу, ловя губами воздух.

Револьвер грохнул еще раз. Доктор успел рубануть ребром ладони по предплечью учителя, и пуля ушла в дерево пола, оружие полетело к судорожно сжимавшейся кисти Варги. Ногти заскребли пол рядом с рукоятью, а потом хозяин дома обмяк.

Михай с открытым ртом глазел на лужу крови — ни дать ни взять варенье вишневое разлили. Доктор тут же присел и нащупывал пульс у Варги, а учитель стоял с каменным лицом.

— Что вы наделали? — тихо спросил доктор. — Вы в своем уме?

— Откройте бочку! — заголосил учитель. — Я знаю, это он Тамаша моего погубил и еще бог весть сколько детишек.

— Что такое? Что за пальба? — раздалось с улицы, замелькали тени, заохали бабы. — Ужас, ужас!

— За жандармами пошлите кого! — крикнул в ответ доктор, подбирая револьвер платком, двумя пальцами. Тут же увидел он скошенную на бок мелкую фигурку на пороге. Сначала сердце его сжалось, но потом он узнал горбунью.

— Верон, ты что тут делаешь? А, ладно... Передай, чтоб послали за жандармами, быстро.

Верон кивнула и исчезла. Когда было надо, она умела двигаться весьма проворно, невзирая на горб. А доктор привык, что та за ним как собачонка везде бегает, и не удивился ее приходу.

Михай тем временем связку ключей передал доктору. Лопату поставил к стенке — видно, не понадобится уже. Доктор отпер бочку и тут же отпрянул, когда в нос шибанул запах трупного разложения. К горлу подступила желчь, он закашлялся и выронил на пол замок.

— Вот, я же говорил. Я говори-и-ил! Отдай моего сына, отдай сына! — учитель с воем бросился на мертвеца, схватил за горло и затряс тело.

— Убери его, — бросил доктор. Михай потащил учителя на улицу, а доктор заглянул в бочку, стараясь дышать только ртом.

Он увидел выбеленные корешки, вроде тех, которые иной раз приходится выкорчевывать на месте пня. Доктор потянул один на себя, недоумевая, откуда здесь корешкам взяться, и вытащил руку, отрубленную до локтя, — сухую, синеватую, выбеленную солью. Белые крупинки с нее попадали на пол.

На мгновение доктор даже решил, что она еще живая. Наверное, потому, что густую копну волос увидел там же. Но из бочки на него смотрели глаза-воронки — мертвая девочка следила за ним, раскрыв рот в немом крике. Даже при свете лампы волосы лили золото, навевая мысли о пшенице на полях. Кожа чистая, сахарная. Вот как соль тело сохранила.

— Господин доктор, а что... Боже! — вернулся Михай и тут же зажал рот и подступил ближе. — Юдит! О, нет, моя Юдит...

Он потянул было ладонь к дочери, коснулся синеватой щеки. Потом отшатнулся, сбив сапогом лампу, та упала и погасла, но не разбилась. Михай вскрикнул, затопал в темноте по сеням, натыкаясь то на лавку, то на стену, да так и вылетел наружу.

Доктор тем временем положил словно восковую руку обратно в бочку и прикрыл платком лицо покойной златовласке. Уже знал доктор, что взгляд ее будет преследовать в кошмарах, но не сегодня — потому что сегодня он вряд ли ляжет спать.

***

Пока суть да дело, вытащили Варгу из дому за руки за ноги, уложили на телегу, поверх соломы. Прикрыли лицо, как водится.

— За жандармами послали? — спросил доктор у Михая. Тот закивал, перестукивая зубами, а борода его и вовсе дрожала без конца.

— Никого не впускать внутрь, слышишь?

— Он... он и Юдит мою убил, да? Господин доктор, скажите!

— Слышишь меня? — потряс доктор крестьянина за плечи. — Детей всех по домам. За хатой Варги следить, к покойнику никого не подпускать.

— Будь он только жив... — оскалил зубы Михай. — Своими руками его разорвал бы... А вы! Разве не замечали ничего эдакого, а? — Михай вдруг отошел назад, следя обезумевшими глазами за лицом доктора. — Вы же к нему часто ходили? Неужели не видели ничего?

Доктор отвел взгляд, но не укрылось это от Михая. Тот отступил еще дальше, держась за грудь одной рукой.

— Вы... Уж не в сговоре с ним были, господин доктор?

— Что ты такое несешь? — прошипел тот. — Побойся бога!

Уже и остальные крестьяне ближе подошли, окружили спорщиков. И хоть не робкого десятка был доктор, а все-таки тревожно екнуло у него сердце.

— Какой сговор? Знал я Варгу не лучше твоего. И заходил к нему не чаще, чем к другим хворым людям.

Доктор обвел взглядом толпу. Главное, чтоб не заметили мимолетной тени на его лице. Он и сам видел, как человека убивали тут же, стоило только дать волю гонору, — из-за пустячного долга, из-за оскорбления или еще какой мелочи. Не говоря уже о сегодняшней пальбе.

Ведь в чем-то Михай прав... И хорошо, что он даже не догадывается о том, что известно доктору. И ведь спрашивал он у Варги про голос тот, что именно он шепчет? И вылечить Варгу доктор пытался. Да тут даже бывалые медики бы вздрогнули.

Но вот что зверства чинит Варга и что детей похищает — такое представить доктор не мог. Образованный человек, прекрасный собеседник, учтивый хозяин и честный работник. Как такого подозревать-то? А разбойников и жулья в округе хватает.

Михаевская Юдит три месяца назад исчезла, девочка корчмаря — на прошлое полнолуние. А теперь ужас с сынком учительским произошел.

— У него и дети целы, — продолжал Михай, срываясь на крик. — Разве не видите? Они вместе с Варгой наших кровиночек угробили! А как жар загребать — так доктор Руди все свалить хочет на покойника.

— Михай, ты язык-то попридержи, — раздался голос из толпы. До этого крестьяне только глаза отводили, а теперь глянули на седовласого барина Паткаи. Тот хоть и ссохся телом, а ум не утратил.

Старик подошел к Михаю, опираясь на посох, и лампу поднял повыше, озаряя кругом теплого света лицо с искрящейся серебром бородой. — Доктор Руди — человек добрый и честный. Горю твоему не поможешь, так не втягивай в него других.

— А вот не лукавит ли он сейчас — еще надобно выяснить, — Михай продолжал буравить взглядом доктора.

— Не ты ли выяснять собрался, Михай? — прищурился Паткаи. — Это дело жандармов. Ступай домой. И вы все расходитесь...

— Вы сегодня то же самое твердили, когда я к Варге подбивал идти!

— Все свои подозрения можешь высказать жандармам, — отчеканил доктор. Он развернулся и пошел к хате Варги, слыша шепотки, чувствуя спиной колючие взгляды.

В спальне Варги доктор нашел книги по оккультизму с таинственными знаками. Также Варга вел личный дневник. Он переписывался с некоторыми врачами, и один психиатр посоветовал оставлять записи о самочувствии.

Тут же на полках теснились бутылки с химикалиями и препаратами, которыми Варга тоже пытался лечиться. Доктор сунул дневник в карман, захватил пачку писем, оккультную книжку сунул под полу пиджака. Потом он все изучит, а теперь надо бы бочки проверить...

Одна бочка пузырилась непроглядной жижей, в другой плавал скелет — череп вынырнул, желтый как сливочное масло.

В кособоком жбане плавал заспиртованный мальчишка. Синеватый, с рваной дырой в горле — края опаленные и обломки трахеи проглядывали в мясе. Он смотрел на доктора вроде как с любознательностью, чуть приоткрыв рот. На языке лежала кольцом белесая личинка.

Духан от бочек заполнил хату и резал глотку. Тяжелый, хоть мотыгу вешай. Минуту-две доктор там пробыл, но картинка и теперь перед ним стояла, пробирала жутью нутро. Вместе с тем доктор чуял еще один запашок, более резкий. Будто кто костер развел.

Как же Варга искусно водил за нос соседей и доктора, который себя глупцом не считал. Жестянщика и бабы заслушивались, хихикали и краснели, и детишки всегда за ним бегали... и Рожика.

Доктор содрогнулся от мысли, что на месте забальзамированного парнишки могла быть его собственная дочь.

Вот дурак он, уши развесил! Варга про ломоту в костях тогда талдычил, да про то, что память иногда пропадает. Пускай и так, но разделывал он детей как туши вполне осознанно, выходит.

Тут доктор закашлялся и вдруг понял: горит что-то, дым в воздухе. Поднял лампу повыше — так и есть, воздух сизый.

Сердце заухало в груди, кислая горечь села на язык. Что-то шевельнулось позади во мраке.

— Кто здесь?! — развернулся он. Голос звучал нетвердо, звонко. Тени будто бы подрагивали, завитки дыма полезли в ноздри и доктор закашлялся. Хлопнула дверь и он потопал к выходу, но тут послышался плеск и детский смешок. Доктор споткнулся обо что-то и упал. Лампа потухла, но разливавшееся за окном зарево пожара распихало темноту по углам. Сарай занялся огнем? Или хата Варги?

Опять будто кто-то хихикает. И шлепает мокрыми босыми ногами.

Доктор нашарил на полу бесполезную лампу и рванул в сени. Толкнул дверь, но она не поддавалась. Тогда он заколотил в створку лампой, а следом и кулаком. Гомон крестьян едва проникал сквозь добротное дерево.

Хватанув ртом дыма и втянув легкими, доктор закашлялся. Голова кружилась, ноги подкашивались, но он продолжал колотить в дверь. Позади вновь что-то зашуршало. Доктор обернулся и увидел в свете отблесков заспиртованного пацана, почему-то с рогами, как у черта. Сердце ушло в пятки, но доктор тут же узнал трофейного оленя Варги. Но вместе с тем казалось, что в темном углу все-таки некто затаился и пялится на него. Может, как раз малый, выбравшийся из жбана.

Доктор продолжил стучать и кашлять, а сердце трепыхалось в самой глотке, мешая дышать. Тут дверь распахнулась и доктор растянулся на крыльце.

Лампа покатилась по ступенькам и загремела.

— Засов снаружи задвинул кто-то, — услышал он знакомый голосок.

— В-верон... — прохрипел доктор, закашлявшись. — Как ты тут... Спасла меня!

— Крик услышала, — горбунья поддерживала доктора в меру силенок и тащила прочь от крыльца. — Пожар!

Огонь охватил стены дома, пробовал на вкус крышу, сарай вовсю занялся, хоть и на отшибе торчал. Бочки не вытащил никто загодя и теперь они тоже полыхали. Пламя хоронило детей, хоронило улики.

Подсвеченное лунным светом небо лизали оранжевые языки, будто к звездам тянулись. Дым клубился, вились искры вокруг стол гомон, крестьяне суетились — пожар, пожар!

— Господин доктор! — выдернула горбунья доктора из омута дум. — Покойник пропал.

— Кто-кто пропал?

— Нету Варги. Пустая телега, ей-ей.

— Ступай домой, — пробормотал доктор, оглядываясь на хату. Горбунья кивнула и пропала в сумраке.

Вместе с крестьянами доктор побежал к колодцу, а к ногам будто мешки пудовые привязали. Во рту горькая мерзость поселилась, затошнило.

Языки огня продолжали лизать хатку, уже крыша занялась, и стены, и пол. Что-то гулко хлопнуло, ставни наотмашь распахнулись, повылетали стекла и зазвенели осколки, а огонь злорадно загудел, откусывая все новые куски дерева. Заохали крестьяне, кто закрылся от огня, кто к земле припал — та самая бочка с бензином взорвалась.

Доктор меж тем помогал тушить пожар, таскал ведра, несмотря на слабость и тошноту. Совсем скоро в поясницу ему будто вбили раскаленный лом, а голова загудела как надтреснутый колокол. Но даже и теперь он замечал взгляды крестьян. Такие иной раз в спину негодяям кидают, а не честным людям.

— Это доктор сбежать Варге помог, холера его заешь, — доносился откуда-то голос Михая. — Небось сам и поджег хату.

— Варга чернокнижник, как пить дать, — поддакивал корчмарь. — И доктор шарлатан чертов. Бог весть что они там творили...

Вполуха поймал это доктор и содрогнулся. Иногда бранили его люди, особенно те, с чьей болезнью он справиться так и не смог. Но все ж таки тех, кому он добра сделал, в селе было много больше.

Доктора подташнивало, глаза чесались, а грудину рвал кашель. Крестьяне все еще суетились, кричали, набирали воду из колодца, позвякивая цепью ворота. Уже и тушить толком нечего — одно пепелище от хаты. На другие дома огонь не перекинулся и ладно.

Змея тревоги сдавила доктору грудь, когда он понуро брел домой.

***

На небо выкатилась медная луна. Дети уже давно спали — и Рожика, и беспокойный малыш Акош тоже уснул, устав от капризов. Верон лежала в своем уголке. Натянула до носу затасканное покрывало и прислушивалась.

Мари-жаба даже не покормила горбунью вечером, похлебки не дала никакой. Она всё пальцы заламывала да металась по дому, во двор выскакивала — мужа дожидалась. Нет-нет, да шлепала подвернувшуюся под руку горбунью.

— Пшла в коровник! Шатаешься тут под ногами, холера тебя заешь.

Да и как тут уснуть? Столько повидала, столько услыхала Верон... Бочки-бочки! В них мертвые дети, вот такие, как сестричка Рожика. Сама не видела, слава богу, но люди говорили. Варга, стало быть, убил. Кого засолил, кого в спирте замочил, чтоб сохранить. И саму Верон мог порубить на куски да в бочку сунуть, если бы тогда конфеты у него взяла...

А та тетенька, которая титьку совала в рот учительскому сынку? Верон ее и описать-то не смогла доктору. Руки-ноги на шарнирах будто, как вон у куклы или марионетки, с которыми Рожика играла. Горбунье она игрушки не давала — ха, еще чего, пошла вон, питомка!

Горбунья вдруг вообразила, как Варга играет с мертвыми детьми будто с куклами. Садит их в кружок за стол, кормит с ложечки...

Сама Верон своих родных и не знала. Казенная сирота. Бросила ее настоящая мама, и вот, у семьи доктора она теперь на попечении. Но верила, верила горбунья, что рано или поздно маменьку встретит. Вряд ли она красивая женщина, сама уродина, наверное, каких свет не видывал. Верон бы простила ее за то, что бросила, и сразу бы узнала маму по желтым как у самой горбуньи глазам — ни у кого ведь больше таких нет. Шептались соседки, что от нечистого ей достались такие зенки. Говорили, что люди и вовсе горбунов не рожают — от лукавого дитя.

Много раз мама звала в сне, искала. И вот уже близко она, протягивает руку сутулая фигура. А потом просыпалась и плакала Верон...

Иногда проклинала и ругала горбунья маму теми словами, какими бранили ее саму. Иногда молилась, чтоб мама пришла.

Злые языки болтали, что иначе и быть не могло — кому такая тварь нужна? Ужаснулась роженица, что горбатое чудище на свет вытолкнула, да и оставила в корзинке у приюта. Потом уж начались мытарства Верон. У Дудашей жила, там ладони припекли угольями из печки — за то, что яблоки без спросу рвала. Потом свинью пасла у одной немки — та смертным боем била.

После попала Верон к доктору. Здесь когда свиней пасла, когда хлев чистила, когда по дому помогала. Работы хватало всегда. Докторша изрядно лупцевала, а к издевательствам сестрички и других детей привыкла сирота.

— Ну что там, что там? — завертелась вокруг доктора Мари-жаба, помогая стащить пиджак. Муж глянул на нее исподлобья и лишь головой покачал. Что тут скажешь? Исчез Варга, как есть пропал, а дом его дотла выгорел.

— Говори, ну?

Зазвенело стекло, шумные глотки раздались. Вышел доктор, утерся рукавом. Книгу припрятать нужно и письма, что от Варги забрал. А вот дневник надо бы глянуть сперва...

— Чего ж ты молчишь? — взвилась Мари-жаба. — Я на ножах вся. Что там с этим Варгой?

— Завтра поговорим, все завтра. Дети спят, а ты голосишь. Ложись уже.

Они потом еще что-то шептали приглушенно, а Верон прислушивалась. Опять ей чудилось, что кто-то бродит вокруг их дома, шуршит, едва касаясь бревенчатых стен.

— Мама, там кто-то в окно заглянул, — сонно протянула Рожика. — Ходит и стучит!

— Быть не может такого, — зашипела Мари-жаба. — Марш в постель.

Вроде угомонились наконец, свет потушен. Да только не шел сон к Верон — шорохи, скрипы. Будто бы стоны даже, плачет кто-то, да так, что по коже мороз. Колотилось сердце у горбуньи в самом горле, и она закусила покрывало: только бы не закричать.

Кто же заглядывал в окошко? Вдруг мертвые дети из бочек вылезли и бродят по селу, скребут по стеклам ногтями, чтоб их впустили?

Оаааоооууу... О-а-а-а-а-а-у-уу....

Звучала в вое мелодия колыбельной, какую разве что ведьма своему мертвому выродку петь будет.

По крыше пробежал кто-то, топочет и шумно дышит. Свиньи захрюкали в загоне, залопотали потревоженные курицы. Опять шорохи, опять стук. Вот опять в окно скребутся, царапают стекло.

Верон зажмурилась, представляя, что добрые слова Мари-жаба и ей тоже говорит — чтоб быстрей заснуть. Но не выходило.

Доктор прошагал мимо закутка Верон, скрипнула дверь. Горбунья живо встала и глянула в окошко: вроде как тень скользнула от сарая. Или не дети это, а тетенька та?

Вот прямо на огороде выпрямилась фигура. Чуть пошатывается, руки ниже колен, спина согнута. Что-то неуловимо знакомое углядела горбунья в облитом лунным светом силуэте. Как в тех снах.

Доктор застыл, вглядываясь в сумрак. Вроде никого, а как будто ощупывает невидимка взглядом. По коже мурашки бегут, и даже ружье ничуть не успокаивает.

— Что там, что там? — вопрошала Мари-жаба из сеней.

— Тише ты... Ходит, что ли, кто-то.

— Это тетенька, тетенька ходит! — заголосила Верон, переступая босыми ногами.

Доктор вздрогнул и чуть было не спустил крючок.

— Да нету никакой тетеньки! — взвизгнула Мари-жаба и отвесила горбунье подзатыльник. — Спать иди! И чтоб я тебя до утра не видела и не слышала.

Но тут снова повторился долгий протяжный вой, полный грусти и отчаяния:

О-а-а-а-о-ооууу... О-а-а-а-а-а-ууу....

Грудь доктора оледенела изнутри, а сердце затрепетало, как пойманная птица.

Мари-жаба так и застыла с открытым ртом. Горбунья заскулила, захныкала, обратно заворачиваясь в покрывало.

Залаяли собаки в чужих дворах, и доктор приметил боковым зрением, что кто-то через забор перемахнул. Или померещилось? Акош проснулся и заревел, надрываясь. Мари-жаба побежала укачивать дитя и залопотала, залопотала нежности.

С холодком в груди доктор запер дверь поплотнее и поспешил в комнату Рожики. Склонился над постелью, уловил тихое дыхание. Не проснулась. Опять предстала перед ним та девочка из бочки, с золотыми волосами. Вот как у дочки.

Доктор опустился в кресло, прикрыл веки. Давно так не уставал, видит бог. Но спать нельзя, никак нельзя. Человек бродил во дворе или зверь — может, и не ушел никуда.

Дневник доктор полистал, хоть мысли уже разбегались и тянуло в сон. Часть страниц — рецепты, наблюдения, сведения о самочувствии...

Но вот он наткнулся на заметку:

«Strzygoń (жен. stryga)— разновидность кровожадного упыря. Согласно одному из самых распространенных народных поверий, будущий strzygoń (стрыгонь) появляется на свет с двумя душами. Верный признак будущего упыря — родиться с двумя сердцами. Стрыги-матери возвращаются к своим детям, сосут их кровь, после собирают в стаю. Те же, у кого не было детей при жизни, обращают в упырей чужих».

Тут у доктора защемило в груди слева. Он поморщился и продолжил читать:

«Заячья губа, лишние конечности или иные уродства тоже говорят о многом. Человек, родившийся с зубами, горбом или звериного цвета глазами может стать strzygoń после убийства, внезапной смерти, после наложения на себя рук. Такой покойник требует особого захоронения».

Доктор покачал головой. Мороз по коже пробежал от этих строк. Вдруг Варга выдумал сам это? Как и про сестру. Она сперва являлась ему во снах, а после наяву стала с братом общаться и приказывать. Спать не давала, ночью скрежетала зубами, шептала всякую ересь. Потом Варга перестал жаловаться. Но вот и другие записи сплошь о том же... Значит, в себе держал.

Доктор перевернул страницу. Другая часть дневника была исписана совсем иным почерком. Витиеватый, но аккуратный, не грубые мужские каракули:

«Выйду-выйду из тебя наружу, ничего уж ты сделать не сможешь. Всех детей не убьешь, так и знай. Если и дальше противиться будешь, то напрочь тебя изничтожу. Кровь-то самому тебе нравится. Я же знаю, мы — одно целое».

Доктор передернулся в ознобе, пошелестел страничками. Этой же, будто чужой рукой, нарисованы символы из оккультной книги. И опять почерком Варги:

«Не убоюсь зла. Пока от сестры не избавлюсь, придется их разделывать. Себя убивать нельзя, выйдет наружу. Бочек не хватает, господи...».

Совсем не хотел доктор размышлять о болячке, что показал тогда Варга. Даже мурашки по телу забегали. Истинный умалишенный. Но куда же тогда исчезло тело?

— Мазью надо, доктор. Обработать бы.

Доктор выронил дневник и вздрогнул от хлопка. После отложил ружье и подслеповато прищурился. Горбунья...

— Верон? Чего не спишь в такой час...

— Страшно.

Горбатая, скособоченная фигурка подхромала ближе, изогнулась так, что хрустнули позвонки. Из окошка в комнатку проникал яркий лунный свет, и доктор решил, что зажигать огонь будет лишнее, как бы Рожику не разбудить.

Доктору стало не по себе, когда синеватый, пульсирующий прожилками горб оказался перед носом. Тошнота накатила, желчь царапнула глотку, однако он взял мазь из детской ладошки и принялся натирать неожиданно горячую спину Верон.

Прощупывался горб легко, мягким стал и податливым. Ладони так и проваливались в теплое нутро. Доктор толкнул пальцы дальше, вдавил в плоть. Ногти прорвали кожу и кисть утопла в склизком нутре. Горбунья дернулась и заскулила, что-то плотное пульсировало и шевелилось в горбу, и доктор со страху отпрянул, выронил склянку с мазью.

Края дыры опавшего горба зашевелились, показались пальчики. Из плоти вылезло осклизлое нечто с лягушачьей головой и широкой пастью, полной зубов-иголок. Оно зарычало и бросилось на доктора.

Он вздрогнул и распахнул глаза, чуть не уронив ружье. Наяву кто-то жутко выл во дворе. В окно заглядывала тварь с бычьей головой, и сначала доктор решил, что и правда: скотина чужая. Не успел даже с кресла встать, как исчезла. А пока подошел к окну, пока выглянул — уже и след простыл твари. Сердце оплели ледяные струны и будто взрезали с каждым вдохом-выдохом.

— Папа, что там? — забормотала Рожика.

— Спи, спи, маленькая. Все хорошо.

Дочка доверчиво вздохнула, перевернулась на другой бок и опять засопела.

Доктор до утра сидел подле дочери. Вздрагивал от шорохов, таращился в окно, сжимая ружье. Как и Верон, слышал он в отчаянном вое нотки колыбельной.

***

Утро в селе начинается рано. Пожалуй, давно уже Верон так не радовалась рассвету. Пускай хмурый, солнышко блеклое, и работы непочатый край, но лучше уж так, чем в темноте леденеть от ужаса.

Жандармы с самого утра приехали. Крестьянам вопросы задавали да на пепелище копались. Доктор, конечно, тоже на вопросы отвечал и слушал, что говорит Михай.

Письма и книгу жандармы изъяли, дневник тоже, доктор еще немного успел почитать про стрыгоней и «послания» от сестры.

Потом хватились учителя, чтоб допросить — а его нет нигде.

Доктор поспешил к хатке на отшибе, опережая жандармов. Сердце по-прежнему стягивали холодные струны. Дверь в домик учителя стояла приоткрытой, и ноздри доктора тут же уловили знакомый медный запах.

Когда увидел доктор учителя, лишь два шага успел сделать назад, и прямо на крыльце его вывернуло наизнанку желчью.

Синюшное тело, восковое, рана на шее. Вокруг лужи бордовые и запах мясной висит, как будто свиней тут забивали. Валяются раздавленные очки в круглой оправе.

А уж лицо учителя выражало такой ужас, что волосы на голове у доктора встали дыбом.

«Уезжать в город надо. Сейчас же дернуть жену, чтоб вещи собирала... Гос-споди, что ж он такое увидал-то?»

После в корчму многих крестьян потянуло. Какая уж сегодня работа? Михай и вовсе здорово поднабрался. И после каждого выпитого глотка все ярче вставала перед ним правда. Михая тоже допросили жандармы, и он вывалил эту правду — его собственную. А они просто отмахнулись и уехали. Останки забрали, завтра снова прибудут — рыть землю вокруг пепелища, мертвецов искать.

— Ну? — говорил корчмарь, раздувая бороду. — Говорил же сразу, что Варга вампиром стал. Сначала дети, теперь вот из учителя кровь высосал подчистую, в отместку, стало быть.

— А доктор? — Михай плеснул вина в кружку и вылил в глотку, проливая на бороду-лопату. — Вдруг у него дома такие же бочки, как у Варги?

— Вот уж не знаю, — покачал головой корчмарь. — Если к доктору идти, то кол надо бы.

— Соберем мужиков, — Михай повысил голос, но другие крестьяне лишь глаза прятали. Михай зло сплюнул на пол и встал, со скрипом отодвинув лавку: — Так и будете сидеть, пока детей ваших мордуют? И простите доктора, который покрывал Варгу? Он знал все! Сейчас в город укатит, и все. Вам перед женами-то не стыдно? Кто со мной пойдет, чтоб с доктора спросить? Вчера мне не верили и сегодня тоже?

Никто не отвечал. Покашляли да лица попрятали за кружками. Даже старик Паткаи промолчал. Им что? Здесь те, у кого дети давно выросли. А те крестьяне, у кого малыши, — сидят дома и стерегут их. Кто пойдет кровососа ловить на ночь глядя?

— А может он и оборотнем был, — добавил корчмарь. — Потому-то его обычная пуля и не взяла. С доктором заодно! Не зря же он следы заметал все. И горбатую эту приютил, бесовское отродье... С бухты-барахты к доктору не суйся лучше, мой тебе совет.

— Глупость. Не бывает нечисти никакой. Варга гнусностями занимался, и доктор с ним заодно. Сколько раз он к нему заходил? Думаешь, про бочки не знал? Ха! Я его на чистую воду выведу — и, если надо, сам за дочку накажу. По-мадьярски.

Михай поднялся из-за стола и вышел из корчмы.

***

Верон ужом скользнула к сеням, как только услышала чужой голос.

Мари-Жаба и Рожика собирали вещи, Акош спал. Доктор сказал, уехать надо сегодня. Верон с собой тоже берут, а куда едут — этого уж горбунья не знала. Но хорошо бы подальше отсюда, туда, где ночная тетенька не достанет.

— Мужиков собираем, чтоб вампира ловить, — донесся до горбуньи голос Михая. — Пойдете с нами?

Доктор что-то ответил невнятно, потом послышался грохот. После горбунья увидела доктора на полу: из-под его головы поползло алое пятно.

Не секунды не мешкая, горбунья прыгнула и вцепилась не хуже бульдога в кисть Михая. Тот, с топором наготове, только расхохотался в бороду. Никакого вреда зубки горбуньи не причиняли заскорузлой коже. Он схватил Верон за волосы, намотал на кулак и треснул ее головой о стену, да так, что искры из глаз горбуньи посыпались. Но и тогда не угомонилась Верон, скалилась и рычала как собачонка:

— Не троньте папеньку! А то глаза выцарапаю.

Михай хмыкнул:

— Нашла папеньку, ха! Пшла прочь, уродка, разделаюсь позже с тобой.

Верон хотела было встать, но ее затошнило и пол ходуном заходил. Тут уже и Мари-жаба прибежала. Вскрикнула, зажала руками рот, глядя на то, как Михай руки завел доктору за спину и веревкой обматывает. Потом опомнилась:

— Ты что удумал, подонок? Чернь поганая! Да я тебя жандармам сдам, да ты у меня в тюрьме сгниешь...

Михай ударил Мари-жабу обухом топора в лоб. Женщина грузно стекла на пол без чувств, с остекленевшими глазами. Из трещины в черепе поползло что-то желтое, губчатое. Верон опять бросилась на Михая, но тот ударил ее кистью наотмашь и горбунью накрыло одеяло темноты.

***

— Может, ты сам резал Юдит мою? Отвечай, мразь! — еще один удар в челюсть прикладом, и два зуба выплюнул доктор.

— Не резал я! — вопил доктор. — Михай, одумайся, пока не поздно...

— В сговоре вы были, ублюдки. И книжонки Варги у тебя везде, чертов ты колдун!

Еще удар и мотнулась голова доктора. Он закусил щеку изнутри, чтоб не потерять сознание, тут же сплюнул кровь на рубаху. Веревка врезалась в кожу, но узел уже чуть ослаб.

«Только б развязать... Только б не потерять сознание...»

Михай отпускал доктору новые оплеухи, и брызгала вокруг красная юшка. Мертвая Мари-жаба так и лежала на полу, с неровным темным ореолом вокруг головы.

«Еще чуть-чуть, и спадут путы»

— Сейчас рубить их буду при тебе! — ревел Михай, дергая Рожику за волосы, вырывая пряди. Та заголосила, и доктора охватила ярость. Он рванулся так сильно, что чуть не вывихнул плечо. На губах выступила пена, глаза вылезли из орбит.

«Поддается веревка»

— Сначала эту суч-чоночку... а потом и сынка твоего. Вот как ты с Варгой наших детей кромсал, по бочкам рассовывал, спиртовал, солил. Признайся! — Михай отпихнул Рожику и та упала, подвывая. Михай занес топор над головой.

— Ты не простишь себе и Бог не простит. Ты уже и так беду сотворил, так остановись же!

— Вы же не остановились.

Лезвие распороло плоть бедра, ударило по кости, проглянул слой жира. Доктор закричал и завалился на бок вместе со стулом, заливая пол кровью. Доктор увидел пустые глаза жены, рану на голове. Рожика зарыдала еще громче. Веревки спали.

Михай откинул топор и схватил ружье. Верон притаилась в сумерках да лишь ногти грызла. За помощью бежать надо — да увидит же Михай! Поймает сразу и убьет, как Мари-жабу.

Зазвенело разбитое окно.

В комнату что-то влетело, вместе с осколками стекла и щепы. Нечто выпрямилось возле колыбели, где вопил Акош. Рожика икнула и замолкла.

Перед ними стоял Варга. Он выпятил грудь и живот, выгнул спину так, будто хотел встать на мостик, как цирковой акробат. Веки закрыты, рот отвис, обрамленный усиками, выделявшимися на синюшной коже.

Хребет чересчур уж выгнулся — как выдерживают позвонки? Кисти и колени — в обратную сторону пошли...

Михай крестился, ежесекундно касаясь бороды:

— Иже еси... на небесех...

Тварь резко повернулась и показала рожу. Не покойник Варга возвышался над Акошем, а та самая тетенька, которая той ночью кормила грудью мертвого малыша. Впотьмах такое попробуй рассмотри и объясни, а сейчас при свете керосинок Верон вовсю разглядывала страшилище. По комнате поплыл запах падали.

Доктор одно видел: сына из люльки взяла тварь. Та самая, что Варгу по ночам изводила. Сестра-близнец внутри утробы, что по ночам шептала, сводила с ума.

Варга жаловался, а доктор не верил, что лицо на затылке может говорить. Сколько ни показывал Варга, как ни пытались они его расшевелить, задавать вопросы — рожа не подавала признаков жизни. Поэтому доктор решил, что Варга помешался. И сейчас, глядя на вывернутое наизнанку тело, доктор понял, зачем бедняге нужен был морфий. Внутри него сидела стрыга, а не сестра.

Доктор разглядел на синюшной коже твари кляксы трупных пятен. Одно из них приютило пару молочных личинок.

— Что за холера... — Михай поднял ружье. — Что за паскуда, ей-богу...

— Это маменька, — прошептала Верон, перехватив взгляд по-звериному желтых глаз. Тех, из сна. Теперь ей ничуть не было страшно. Мама пришла за ней.

Тварь изогнулась, прикрывая Акоша и готовясь к прыжку.

— Сдохни, гадюка.

— Это маменька! — пихнула Верон в бок Михая.

Громыхнул выстрел. Дробь оцарапала плечо и щеку стрыги, заряд ушел в потолок.

Михай перезаряжал ружье, но пока выуживал дробь из кармана, гадина подскочила к нему.

Ударом осколка стекла тварь вскрыла яремную вену Михаю, и тот заклокотал как петух, захрипел, зажимая шею.

Два лица на одной голове. Одно Варги, а вот второе на затылке, получается, женское...

Бледная морда, обрамленная сальными волосами, кое-где торчащими клочками — как будто пряди вырывали как есть, чтоб расширить обзор. Жабий рот, полный острых зубов-иголок. Клейкая нить слюны повисла в уголке обкусанных тонких губ.

Образина втянула воздух ноздрями-дырками и зарычала на горбунью. Колыхнулись титьки — плосконькие блинчики с черными сосцами.

Уродина переступила ногами, и те как у кузнечика заломились назад, словно на шарнирах. Руки вывернулись в локтях и запястьях наизнанку — ими-то она и выхватила из колыбельки Акоша, разрывавшегося плачем.

Михай трясся, истекая кровью, и все-таки пытался зарядить ствол.

Одной рукой стрыга прижимала ребенка к груди, а второй выбила у мужика ружье. Оно прокатилось по полу рядом с доктором, и свинцовые шарики дроби запрыгали по полу. Тварь раскрыла пасть и впилась зубами-иголками в горло крестьянину.

Краснота ляпнула на потолок и на малыша Акоша, который уже не верещал, а хрипел, полузадушенный.

Клыки прогрызали плоть и вены, язык хлюпал в дырке, губы чмокали, а Михай закатил глаза и дрожал всем телом. Тварь жадно сопела, втягивала кровь, но не забывала баюкать Акоша.

Брызнула кровь на стены, на пол, на постель и колыбельку, в лицо горбунье, которая размазывала по себе горячую липкость. Что-то обожгло в шею, когда Михай выстрелил, как будто оса ужалила. И голова тут же сильно закружилась, и комната тоже.

Но улыбалась горбунья: мамочка пришла к ней!

— Маменька, это ты? — спросила горбунья. Тварь оторвалась от горла Михая и отбросила его, как пустой винный бурдюк. Тело грузно загремело по полу.

— Оставь моего сына, — доктор возился с ружьем трясущимися пальцами. Горбунья только сейчас заметила: волосы у доктора стали сплошь белые. Как у старика Паткаи.

Вобрав ноздрями воздух, гадина переступила вывернутыми ногами и прижала Акоша. Стрелять нельзя...

— Маменька, — прошептала Верон, глядя в глаза женщине, которая все-таки пришла, пришла наконец-то. Горбунья подняла окровавленную ладонь, чтоб по щеке погладить маменьку. И та в ответ тоже ее погладила и улыбнулась широко. — Я сама пойду с тобой, но Акоша нельзя. Он не твой.

Теплый смрад маминого дыхания обдал горбунью. Вовсе не страшная, такая же точно, как сама Верон. Знала горбунья, что мама ее примет всякую — пускай она уродка для других.

Брошенный Акош уже на полу хрипел, а тварь подхватила Верон. Замер доктор, поседевший и морщинистый, с лицом будто бы в бордовой глазури. Нажать на спусковой крючок он уже не мог, пальцы ослабли и выпустили ружье.

Сверху луна и звезды, ветер кусает щеки. Мама Верон с собой забирает. Через поле бежит, через лес и дальше...

Прижала вот к себе, поцеловала крепко. Да так тепло, так хорошо стало на душе у горбуньи. Потому что любит ее маменька. Потому что теперь они вместе навсегда.