Маленькие трагедии (из беседы бабочки со Смертью)

1. Аргема (Страх)

Когда Аргему провожали в последний путь, ей накинули на плечи лучшие меха, а путь под босыми ногами усеяли крохотными ягодами брусники. Она шла по ним - неуклюжая, грузная, волоча за собой меховую мантию, невыгодно оттенявшую ее бронзовую кожу.

Весеннее солнце пробивалось через листья белыми серпами света, кромсая в зеленые ошметки густую тень. В лесу одуряюще пахло мокрыми травами, прелой листвой и надвигающейся грозой, и это буйство терпких запахов буквально сбивало с ног. Иногда в него тоненькой лентой вплетался едва ощутимый, сладкий аромат уже не первых, но еще таких редких цветов.

Природа встречала Аргему во всей своей красе, не скупясь протягивать некрасивой девушке, точно россыпь дивных самоцветов, свои юные прелести. Лес переговаривался тысячей голосов; вразнобой кричали и пели птицы, шумел ветер в кронах, хрустела опавшая хвоя под ногами и по-старчески скрипели могучие сосны, с которых будто содрали кожу, оставив лишь багряную нагую плоть. Но вся эта какофония удивительным образом сливалась в чарующую мелодию, ласкающую слух.

Трава и листья играли всеми оттенками зеленого, и Аргема поражалась их великому многообразию. Весь мир можно было расписать одним только зеленым, и каждой песчинке достался бы свой оттенок. Это тоже было красиво. Мир был так прекрасен, словно доживал свои последние мгновения, и от осознания этого девушка вдвойне ощущала свою ущербность.

За свою столь короткую жизнь ей довелось немало натерпеться от сверстников; от красивых златокожих девчонок из соседних селений, что дразнили ее дурнушкой; от могучих богатырей, густо обвешанных мехами, что порою залетали к ним на огонек. Душа Аргемы кровоточила подобно соснам, истекающим смолой, и от одной мысли о своем уродстве к горлу девушки подкатывал комок, поэтому она старалась вообще ни о чем не думать.

И хотя все родные подбадривали ее на пути к заповедной домовине, лютый страх, подобный самому жуткому бурану, сковывал ее мышцы, и она заставляла себя идти насильно, глотая слезы. Они могли называть это, как хотели - сон, становление взрослой... Аргема знала, что идет на смерть.

Возможно, ее пугала неизвестность, что ждала впереди, или вероятность того, что все станет только хуже. Сжимая пухлые плечи, закусывая губу, она делала новый шаг, и священные дебри становились все ближе и ближе, а от ее прежней жизни оставалось все меньше, будто и сама она истончалась, как дымок на ветру...

Когда Аргема улеглась на мягкое ложе, точно сплетенное из паутины, ее переполнило удивительным спокойствием. Она смирилась со своей жертвой, и ни смерть, ни изменения в собственном теле ее больше не пугали. На девушку накатывал сладкий дурман, глаза сами собой закрывались, и Аргема все куда-то падала и падала...

Так всегда бывало ранней весной, когда природа еще только пробуждалась. Все юные девушки, обрюзгшие и рябые, опоясанные складками кожи, шли по этому лесу, чтобы распрощаться со своей жизнью в священной домовине...

...и затем вновь проснуться.

Когда Аргему провожали в последний путь, ее напутствовали, как царицу, хотя она ощущала себя скорее уродливой гусеницей. Сейчас же Аргема несмело стояла на краю леса, потирая сонные глаза, и солнце скатывалось переливчатыми жемчужинами по ее коже, гладкой, будто полированный эбен. Казалось, мир вовсе не изменился: все также горело льдистой синевой небо, щекотал ноздри пряный аромат полевых трав и где-то в вышине пронзительно свистели птицы.

А солнечные лучи блуждали по точеной фигурке девушки, по ее тонким ручкам и ножкам; ласкали ажурные, будто перышки, усики и вычерчивали невероятный орнамент на ее нежно-салатовых, усеянных черными вкраплениями крылышках, впервые пробующих воздух.

2. Бабочка в ночи (Тайна)

Море только исполнился двадцать один; время шальной, буйной молодости, когда океан кажется по колено, жизнь — простой и открывающей множество возможностей, а будущее — таким далеким... И правда, какое ей было дело до настоящих «взрослых» - тех самых, которые носили строгие серые костюмы, чахли в офисах и были погребены под лавиной мелочных проблем, кредитов и пеленок?

Двадцать один — удивительный возраст, когда ты больше не ребенок, да и не хочешь, чтобы тебя таковым считали, но пока еще не готов переступить рубеж взрослой жизни, в глубине души понимая, что возврата уже не будет. Молодой горячей девчонке, у которой в крови гудел джазовый ритм, незачем было задумываться о таких серьезных вещах.

Впрочем, Мора не относилась к числу тех девушек, у кого в голове гулял ветер. Родители считали ее прилежной ученицей, преподаватели — нахваливали; и пускай она против отцовской воли бросила престижную военную академию ради медицинского колледжа — ей прочили карьерный успех и счастливую семейную жизнь.

Над дорогой чугунным тазом нависло ночное небо, забрызганное звездной мишурой, которую прикрывало молочное кружево облаков. Февральский воздух потрескивал от мороза и был таким чистым, что царапал горло и распирал легкие. Унизанные искрящим стеклярусом когтистые лапы пихт прижимались почти к самой земле под тяжестью снега, словно образуя над дорогой волшебные виадуки для зимних фей.

Ночь была глубокой и непроглядной, как пролитые на мир чернила, и фары черного седана Сатурн вспарывали ее вороненую синь, точно тесаки, выхватывая перед собой из темноты белый отрезок заснеженной дороги и арку из поникших хвойных лапищ.

В магнитоле сонно бубнил Бинг Кросби, и Мора тихонько подпевала себе под нос, а снежинки врезались в лобовое стекло, на мгновение вспыхивая в свете фар, и рассеивались в ночи. На заднем сиденье в бумажном пакете позвякивали бутылки с дорогим вином. Работала печка, но проворный холодок все равно просачивался юркими змейками под куртку, покусывая тело.

Дорога в этих краях была ровной, но после вчерашней метели, еще отголосками припорашивающей лес, машина нещадно увязала. Вот за что Мора одновременно любила и не любила родные места: с одной стороны — сотни километров непролазных реликтовых лесов, горы и чистый воздух, за которыми сюда приезжали толпы туристов; с другой же — жизнь на лоне природы имела и свои недостатки. Иногда девушку так тянуло в город...

Внезапно в свете фар вспыхнуло нечто разлапистое, с ладонь размером, и Мора резко дала по тормозам, отчего седан практически уткнулся в сугроб, а потом, все еще не веря, уставилась на лобовое стекло. Показалось? Она потерла глаза, но видение не только никуда не исчезло; напротив, то, что сперва выглядело неясной призмой белого света, сформировалось в бабочку с необычайно красивыми, морозно-зелеными крыльями.

Лютый мороз бабочку совсем не волновал. Она сидела на игольчатых завитках инея, шевеля мохнатыми усиками, похожая на большую ожившую снежинку. В орнаменте ее крыльев сплелись точеные переливы граней и вьюжная россыпь; идеальная симметрия, подвластная лишь природе. Мерно оседающие на капот крупицы снега были видны настолько отчетливо, точно бабочка озаряла заледенелый мрак ночи.

- Вот же... - Мора не могла подобрать слов. Ей все еще казалось, что бабочка чудится ей от недосыпа; что это все игра наэлектризованных нервов, бьющихся в агонии после разрыва с Билли и постоянных склок с отцом.

И все же... бабочка не планировала никуда исчезать. Она была такой же настоящей, как и уходящая вперед черная дорога с вырезанным фарами голубоватым клоком, и как этот нахохленный, мрачный лес, пронзающий небо шпилями вековечных пихт, и как колкие злые снежинки, мельтешащие перед машиной.

Насколько все это было настоящим?

И являлась ли сама Мора настоящей? Или она тоже была всего лишь морозной бабочкой на чьем-то лобовом стекле?..

...в магнитоле сонно бубнил Бинг Кросби, а салон седана неспешно заполняла зимняя стылость. На приборной панели мигала стрелка спидометра. Брошенный на сиденье мобильник завибрировал, оглашая тишину своим назойливым жужжанием, и так и не дождавшись ответа, замолк.

Фары выхватывали из ночи треугольник заснеженной дороги и цепочку следов, тающую во мраке. Вскоре набирающая обороты метель стерла и ее, и мир вновь стал чистым и первозданным.

Брошенную машину заносило снегом, а вокруг нее, сомкнувшись хищным кольцом, напряженно застыл словно сотканный из мглы, неприступный, угрюмый и в то же время хрупкий, хранящий ледяное молчание лес.

3. Когда все обращается в пепел (Стыд. Мании. Фобии)

- Я не стану этого делать!

Смешок за спиной — царапающий, вороний. Я ускорила шаг, но голоса неотрывно следовали по пятам; облепляли сигаретным дымом постыдные страхи, словно норовя забраться под одежду, и я пугалась того электрического разряда удовольствия, который в тот момент получала. Нет, мне это вовсе не нравилось, было неприятно, неправда!

- Перестаньте!

- Разве тебе не нравится?

- Нет! Не нравится!

Мой крик сорвался на плач. Вконец обессилев, я сделала еще один шаркающий шаг и упала на колени. По спине скатывались ледяные капли пота, и грубая ткань одежды начинала холодить тело. Внутри же, наоборот, все полыхало, точно в огромной дьявольской печи. Но не это было наиболее мучительным, - а голоса, эти кошмары, незримо наполняющие серый туман.

Что им было от меня нужно? Я не понимала! Сколько бы я не страдала, не умоляла и не звала на помощь, их это только раззадоривало! Они хихикали над моим отчаянием и кололи в мозг ядовитыми жалами, окуная в те воспоминания, что причиняли невыносимый стыд.

- Почему ты остановилась?

- Она остановилась!

- Сдалась?

- Чего удивляться — все, как и всегда!

- Фи, а ведь уже рукой подать... жалкая, какая же она жалкая!

- Ничтожная...

- Да перестаньте вы уже! - взвыла я, захлебываясь рыданием; в горле клокотало, мешая говорить внятно, и я невнятно завывала, глотая комья клейкой слюны. - Я не стану делать то... то, что вы говорите!

- Тогда сиди тут.

- Сиди.

- Пока не обратишься в прах...

- Да ты и есть всего лишь прах!

- Замолчите!

Пускай бежать — без разницы, лишь бы больше не слышать их голосов! Я рванула с места, покачнувшись на гудящих ногах, и тяжелой рысцой потрусила по рельсам, спотыкаясь и зажимая уши ладонями. Когда все это закончится?! Дорога тянулась без конца и края, и я брела по ней так давно, что уже и не помнила, как здесь очутилась. Едва ли я вообще понимала, где нахожусь; весь мир ограничивался для меня лишь этой бесконечной полосой железной дороги, с которой я не могла сойти; пепельно-серым небом без единой тучки и черными, жуткими деревьями — голыми, лишенными листвы и коры, точно обгоревшие мертвецы, что раскинули над головой паутину когтистых ветвей.

И был Он — Свет, мелькающий иногда невыносимо далеко впереди; крохотное белое пятнышко. Что бы мне не нашептывали эти кошмары, я всем своим естеством знала, что если доберусь до Света — буду спасена...

- Спасение? От чего ты спасаешься?

- И заслуживаешь ли его?

- Ты пытаешься сбежать от нас или от себя?

- Я вас не слышу, не слышу, - повторяла я заклинанием.

И снова мучительные картины из какого-то далекого прошлого, моего прошлого, но я решительно их отвергала. Я готова была пойти на что угодно, лишь бы они заткнулись! Петь, кричать, бежать! Но кошмары просачивались в уши сквозь пальцы, они опарышами прогрызали себе путь через потаенные уголки моей души, и снова, снова меня окатывало волнительным жаром, снова хотелось вопить от стыда, словно все мои сокровенные тайны вытаскивали на всеобщее обозрение...

- Это не я! Я этого не делала!

- Ненормальная.

- Извращенка!

- Шлюха...

- Малолетняя дрянь.

...первая сигарета, выкуренная исподтишка от мамы. За ней следом первый глоток алкоголя — фу, как только взрослые эту гадость пьют?! А затем еще один, кривясь, и третий...

...первый поход в клуб, куда не пускали школьников, но стоило только надеть каблуки и накраситься, как меня занесли туда чуть ли не на руках. Пьяная, разгоряченная, я чувствовала себя Золушкой на балу, которую уводил куда-то в ночь малознакомый русоволосый красавец-принц... и пощечины разъяренной мамы, которая все, все испортила, опозорила на глазах у подружек и ухажера, как шкодливого котенка утащив домой!..

Как она могла?! Как же я в тот момент ее ненавидела! И весь мир ненавидела, обрушивший на меня лавину вселенской несправедливости! Проклиная все на свете, я глотала горькие злые слезы, запертая у себя в комнате. Да что бы они все вообще понимали! Это моя жизнь, только моя, и я сама решу, как и что мне делать!..

- Вас нет, это все неправда... это сделала не я, - жалко оправдывалась я в тщетной попытке избавиться от боли, - все так делают! Не хочу здесь находиться! Оставьте меня в покое!

Шпала за шпалой, шаг за шагом; я сбила стопы в кровь, корявые лапы-сучья цеплялись мне за волосы, расцарапывали лицо, а пепельное небо давило на спину, будто бетонная плита надгробия. И только Свет, предательская точка спасения, оставался ровно на том же месте!

А может... все это было лишь обманом? Да, конечно, эти демоны... они намеренно пытались меня куда-то завлечь! А я, дурища, развесила уши... Не нужен мне их свет, я просто хочу вернуться к маме!

Не сбавляя скорости, я резко развернулась на каблуках, готовая лицом к лицу столкнуться с кишащим монстрами мраком, но... передо мной лежала все та же пустынная железная дорога, сужающаяся полоса перечеркнутых шпалами рельсов; серое небо в трещинах черных веток и тоннель из мрачного, сгорбленного ведьмина леса.

- И что это меняет?

- Как будто можно стереть то, что уже совершено!

- Почему ты бежишь? От кого ты бежишь?

И вновь на меня накатила раскаленная волна событий, вскрывая болезненные тайны, словно гнойные нарывы. Задыхаясь, я остановилась. От слез в глазах все расплывалось.

- Нет, все было не так! Это произошло случайно, я не хотела... не хотела, чтобы так вышло! Всего-то один раз попробовать, вот и все...

...его шершавые пальцы шарили по моей коже, заставляя вскрикивать и испытывать странные, новые чувства. Те места, где он ко мне прикасался, горели огнем, точно по всем изгибам моей невинной души проходилась наждачка. И его колючие губы, словно оставляющие царапины на моей искренности... Я не могла, да и не хотела его отталкивать, хотя было так страшно, и я понимала, что все глубже и глубже падаю в бездну порока, откуда уже не будет возврата...

Боль, превращенная в тонкий изысканный пик наслаждения, когда кричишь то ли от муки, то ли от счастья...

- Нет, хватит мне об этом напоминать!

- Но тебе ведь понравилось!

- Неправда. Хватит! Умоляю, отпустите меня...

- Так тебя никто и не держит. И никогда не держал! Вон он, твой вожделенный свет, рай обетованный — иди же к нему!

- Вы лжете, - я сорвала горло, и последние слова слетели с губ сухими листьями, - его там нет...

...сладкий, щекотливый привкус во рту; в голове было легко и все кружилось, но мысли оставались на удивление ясными, словно я впервые узрела истинную суть мира — и было так отстраненно грустно, что незыблемые ранее истины оказались обманом. И не было в этом мире ни любви, ни дружбы, ни какой-либо искренности — только зябкая осень и лицемерие.

Тогда ради чего... все это было?

...и узкий парапетик крыши, на котором я стояла, пьяная и зареванная, а тело все еще таило в себе тепло его прикосновений, и горький запах табака и пота, и вкус его губ — кисловатый от пива. По щекам катились слезы, между ног жгло, а сердце выворачивалось, точно скрученная тряпка, от осознания того, что уже ничего не вернуть, не отменить; что назад пути нет и остается идти лишь вперед, с парапета на покатый скат крыши, а оттуда — в стылую морось сопливой осени, уже развесившей сигнальные огни на рахитичных березах. В ночь, в дождь, в зашлепанный лужами асфальт и кашицу из гниющих листьев...

- И этого ты тоже не хотела?

- Над твоим плечом не стояло ни ангела, ни демона; это было твое решение и твой шаг. Никто тебя не заставлял. Ну, ты наконец-то довольна? Счастлива?

- Нет! Хватит, хватит!

Кошмары хватали меня за волосы, хохоча и посвистывая, точно толпа пьяных подростков, зажавшая тебя в подворотне. Они шлепали по щекам липкими кожистыми крыльями, клацали зубами, игриво покусывали и носились с визгом вокруг дороги. Я рванула со всех ног прочь, отчего рельсы превратились в серую полосу, а голоса — в назойливый гул, и я зажала уши, рыдая и вопя в пустоту:

- Нет, нет!

Когда уже эта проклятая дорога закончится?! Свет никак не желал приближаться, манил, издевался, а кошмары опутывали мысли, вновь и вновь показывая все то, от чего я пыталась отречься; опутывая тело рабской сладостью, от которой хотелось выть.

- Не-е-ет!.. Хватит, хватит...

4. Письма мертвой девочки (Отношения)

Последним, что я увидела, были брызги битого стекла, в которое я влетела лбом — не выдержал ремень безопасности. А еще — белые лепестки вишни, словно застывшие в стеклянной ночи. Помнится, я еще успела ощутить толику горькой иронии, а затем все, включая меня, исчезло.

Я даже боли не почувствовала — так быстро все произошло. А вот картинку почему-то запомнила поразительно четко, и она до сих пор стояла у меня перед глазами: прозрачно-черная, акварельная ночь, притворяющиеся лунами фонари и майский снег из кружащих лепестков.

Теперь передо мной был только срез диахронического стекла, и сквозь мешанину разноцветных слюдяных чешуек, точно преломленных отражений радуги, я видела высокие голые стены, на которых змеились красные и синие провода, и длинные, металлически блестящие столы, уставленные диковинными приборами и аппаратами — я бы даже не взялась судить, работали они на электричестве, при помощи простейших механизмов или от магии...

А я была уверена, что попала в лабораторию к самому настоящему волшебнику! По крайней мере, мне так хотелось думать. И пускай здесь не паслись говорящие единороги, не летали феи и не было ни единой волшебной палочки, все предметы выглядели какими-то... неправильными; что-то в них неумолимо смущало.

Знаешь, Грегори, я ведь совсем не хотела умирать — я поняла это в тот самый момент, когда все уже произошло и ничего нельзя было отменить. В считанные секунды перед смертью я ощутила, как же люто, до сверления в зубах хочется жить, пускай и без тебя; радоваться каждому прожитому мгновению, чувствовать кожей тепло весеннего дождика и глотать полной грудью медвяные солнечные лучи...

Хотя, стыдно признаться, до этого я была настолько поглощена черной бездной отчаяния, что готова была умереть. Да-да, из-за тебя — даже странно, что сейчас я воспринимала это так спокойно. А ведь я еще помнила ту раздирающую в клочья боль, от которой я долгими днями рыдала и все никак не могла успокоиться; подружки и родители сходили с ума, не в силах мне помочь, а меня словно рвало изнутри. Принять тот факт, что теперь придется жить без тебя, что все эти два года идиллического счастья можно так просто выбросить, казалось невозможным.

Жаль, что я уже не смогу тебе все это рассказать. Как бы мне хотелось... чтобы ты тоже это увидел. Интересно, ты сейчас плачешь? Или забыл обо мне, как о дурном сне? До того момента, как перед машиной на дорогу выскочила собака, и я резко крутанула руль, я была кровоточащим сгустком боли, и каждый новый день приносил мне лишь новые мучения. На смену мукам пришли отрицание, апатия, затем снова истерические рыдания и, наконец, опустошение... жизнь уже тогда струйками вытекала из моего тела, точно песок из разбитого сосуда.

Что со мной теперь будет? Не знаю, но я совсем не боюсь. Боль вместе с плотью осталась в прошлом, я так долго летела к свету и вот теперь я здесь, на этой полке, в окружении множества других таких же стеклянных ячеек. Здесь и правда очень светло, ведь под потолком парят в воздухе сотни излучающих сияние розовых, фиалковых и лазурных шаров. Все стеклянные трубки и реторты искрят, точно присыпанные звездной пыльцой, но ярче прочего полыхают именно банки и колбы.

Знаешь, Грегори, сколько их?! Мириады... неисчислимое количество! Кирпичные стены увиты бесконечными спиралями полок, на каждой из которых под своим стеклянным колпаком сверкают витражными крыльями бабочки, чьи усики свиты из ажурного лунного света, и плещутся золотые искры на бронзово-зеленых спинках диковинных жуков с закрученными, сегментированными сяжками. Они, как и я, пристально наблюдают за волшебником, который постоянно чем-то занят.

Но нет, нам вовсе не страшно. Я уже почти не вспоминаю ни о тебе, ни о своей прошлой жизни. Иногда я с трудом припоминаю, как меня зовут... да и какой прок от названий? Это всего лишь ярлычки, которыми нас наделило рождение. Мне намного проще так — взмахивать невесомыми крыльями, рассыпая вокруг себя сверкающую пыльцу, и с не угасающим интересном наблюдать за волшебником.

Хотя ему, наверное, больше нравилось называть себя богом. Понятия не имею, чем он на самом деле занимался. Иногда он открывал свой вороненый несессер и бережно доставал оттуда пока еще бесформенный ком чистого света, затем аккуратно помещал его в пустую банку и ставил на полку. А я все гадала — кто же там, кто? Бабочка? Или похожий на граненый изумруд жук?

Ох, Грег, я бы так хотела написать тебе письмо... чтобы последний раз объясниться и попрощаться. Я больше не держу на тебя зла. Если ты счастлив, то к чему мне таить обиду? Ах, как же мне тут хорошо! На душе так легко, словно я и сама не больше, чем крохотная световая пушинка — тяжелые воспоминания и гнетущие чувства осели там, по пути сюда; в месте, которое было до того, как меня подняли бережные мозолистые ладони и поместили в банку.

Забудь меня. Я и сама тебя едва ли помню... кажется, у тебя было имя, вызывающее в душе странные завихрения... и я... я была...

Какой же красивый, ласковый свет, пронизанный всеми оттенками разлитой акварели — словно усыпанная солнечными блестками сахарная вата...

5. Терновая принцесса (Сон)

Однажды дождь пошел розовыми лепестками, и улицы тусклого, предвесеннего города запорошило багряно-розовым, невесомым снегом. Я шла по влажной брусчатке, разгребая ботинками благоухающие сугробы, а лепестки путались в моих волосах и цеплялись к ресницам. Ах, как же сладко они пахли!

Очень скоро весь город укутался в клубничную пену и внезапно стал совсем сказочным, под стать спящей или какой другой принцессе. Невзрачные пыльные коробки зданий преобразились, украшенные по крышам и карнизам точно взбитыми сливками, и даже клочья ржавчины на балконных решетках уже не так бросалась в глаза.

Небо было бледно-фиалковым, с ванильными разводами пролитых облаков, похожих на подтаявший зефир. Лепестков было так много, что даже мутная пересыхающая речушка, в иное время разящая рыбой, теперь превратилась в неспешно текущее растаявшее мороженое, и я долго стояла на мостике, вдыхая сладкий воздух и смежив веки.

Я, в общем-то, никуда и не спешила — времени у меня было навалом; да и в глубине души я знала, что и на этот раз ничего не получится. Знала, но все-таки надеялась. Да, вот такой я была мечтательницей.

Какой бы чарующе-пленительной не была припорошенная лепестками река, стоять на мостике вскоре наскучило, а от чрезмерно-приторного цветочного запаха начинало подташнивать. Тогда я сошла на знакомую улицу и побрела в сторону Стены. По сторонам я не смотрела — внутри все съеживалось каждый раз, как взгляду попадался белый кусок мира, будто по городу за первой линией домов прошлись ластиком. Я не могла отделаться от жуткого ощущения, что нахожусь посреди театральной декорации, и все вокруг ненастоящее...

Чтобы убедиться, что дома не картонные, а деревья — живые, я прикасалась ладонями к шершавому кирпичу или гладила упругие стволы, словно поглощая исходящее от них биение пульса. Они были настоящими — как и я.

Я сама себе поражалась, что порою некоторые совершенно нелогичные вещи казались мне правильными и нормальными, хотя чутье подсказывало, что это не так. Впрочем, я жила по здешним законам, а значит, являлась частью этого мира. Если все здесь было ненастоящим, то какой же тогда была я?..

Я заставляла себя думать, что все в порядке, и тогда все действительно было чудесно — меня не затягивало в пучины отчаяния, а значит, можно было жить дальше. Когда я закапывалась в свои проблемы, мир начинал колебаться, чернеть и сжиматься; невесть откуда налетали ураганные ветры, били молнии, разрывая небо в ошметки, точно бумагу, и гудящая чернота пожирала дом за домом, каждый сантиметр улицы...

Поэтому я приучила себя радоваться тому, что имела: домам, дорогам, деревьям и аккуратным клумбам; даже тому подобию замка, оплетенного плющом и вьюном, в котором жила. Там в летнем саду пели волшебные птицы и гуляли белые единороги - и правда, совсем, как в сказке.

Только грустно быть принцессой в непостоянном мире миражей, где кроме тебя и твоих воображаемых созданий не было ни единой по-настоящему живой души.

В пустом городе стояла звенящая тишина, но я к ней давно уже привыкла. Набравшись решимости, я поднялась по широкой, никак для дракона построенной мраморной лестнице, в которой золотые прожилки переливались, словно крохотные электрические змейки, и остановилась у черты.

Здесь город упирался в невидимую Стену, за которой... Я вздрогнула. Не сдержавшись, прижалась к Стене всем телом, силясь получше разглядеть то, что находилось по ту сторону... и слезы защипали в глазах, посыпались горючими жемчужинами по щекам. Почему же... почему снова не поддается? Почему не пускает меня обратно?!

Можно было молотить ногами и руками, пытаться разбить ее или разрубить, умолять и угрожать, да что угодно — прозрачная Стена оставалась неприступной и никогда не поддавалась. Она была прочной, как алмаз, без единого замка или хотя бы двери.

По ту сторону все оставалось неизменным — белые стены, плотно занавешенное шторами окно, игрушечная железная дорога на письменном столе и даже коллекция бабочек и жуков под стеклянной крышкой. И как всегда — мама... постаревшая, с навсегда отпечатавшейся на лице усталостью и безжизненными темными глазами. Она сидела на стуле около окна и читала в обволакивающем полумраке комнаты.

В который раз я попыталась пробиться сквозь преграду, и в который же раз осталась ни с чем. С той стороны наступала ночь; мама зажгла лампу и ушла. Сегодня мне больше нечего здесь делать. Стена теряла прозрачность, становясь матовой и белесой, и вскоре я снова стояла у подножия лестницы, с мокрыми дорожками на щеках.

Каждый день одно и то же. Что ж, сегодня у меня в городе шел дождь из розовых лепестков, и замок наверняка стал выглядеть еще сказочнее. Только где же затерялся тот принц, что разбудит меня своим поцелуем?

Я побрела домой, поддевая носком ботинка розовые дюны, а лепестки вспархивали, как мотыльки, и медленно оседали на брусчатку. Я шла в свой замок, чтобы завтра с новыми силами взяться за свой нелегкий ежедневный труд...

…вот уже который год подряд, в упорной попытке прорваться сквозь эти врата, за которыми меня все еще ждали...

6. Съешь меня (Внутренний конфликт)

В душе Мартина все спуталось, точно мир внезапно перевернулся с ног на голову, чего с ним прежде никогда не бывало. В его скудном разуме царил такой сумбур, что Мартин, и без того не отличавшийся особым интеллектом, замер с занесенными над головой руками и не мог сдвинуться с места.

Обычно в его жизни... если можно было ее так назвать, все было максимально просто: он бесцельно бродил по улицам, тычась в закрытые двери и врезаясь в ограды, сооруженные из досок и мешков, а когда его нутро сводило голодом (то есть, большую часть времени), Мартин ел. И его нимало не беспокоило, что еда при этом активно сопротивлялась.

Но сейчас... его что-то останавливало. Какая-то часть естества толкала Мартина вперед, поскорее утолить мучительный голод, другая же, ему совершенно непонятная, заставляла стоять в нелепой позе над дрожащим человечком, таким аппетитным, сочным...

Да и человек выглядел не бодрее Мартина — был бледным, едва держался на ногах, а палка, которой он до сего момента размахивал, теперь была прижата к груди. Острая палка, но Мартин ее не боялся — боли он все равно не чувствовал, а вот дырки не любил, из них потом все выпадало, а это затрудняло его и без того медлительное передвижение.

Голод сводил его с ума, точно прожорливая клыкастая тварь, грызущая изнутри стенки желудка. Голод уже давно стал единственным, что имело для Мартина значение. Голод — это неприятно, это больно. И вот она, пища, стояла перед ним беззащитная, так почему же он замешкался? Если бы он основательно поразмыслил... нет, Мартин не привык думать, все его нынешнее существование было лишено мыслей и эмоций. Зачем и почему... да какая была разница?

Жрать и жрать. Чтобы утолять свой обжигающий голод. Он был совсем как великан-людоед из детской сказки, которую рассказывала в детстве мама: это была плохая сказка, потому что в итоге ненасытного людоеда убил храбрый рыцарь и стал жить-поживать в замке вместе с принцессой.

Это было даже не воспоминание — скорее обрывочное видение, значения которого он не понимал. Вся жизнь Мартина была похожа на бесконечный размеренный сон, от которого невозможно очнуться.

В его воспоминаниях проскальзывали еще какие-то смутные смазанные картинки, чьи-то лица... в груди неприятно кольнуло, еще больше сбивая его с толку. Своими полусгнившими глазами, уже плохо различающими окружающий мир, он внимательно всматривался в мокрое, искаженное ужасом лицо человека.

И сам тоже скривился, не в силах ни напасть, ни победить это непонятное жжение в груди, что не давало ему насытиться. И такие муки исказили его лицо, изъеденное личинками и жуками, что человек пораженно выдохнул. А затем медленно положил палку и улыбнулся, раскрывая объятия, словно приглашая подойти.

- Мартин, - упоминание собственного имени еще больше его озадачило.

Мартин смотрел на человека, а человек смотрел на него, и мир вокруг них словно прорисовывался деталь за деталью: вот высокие преграды стали полуразрушенными зданиями, а монотонный скрежет в ушах — вороньим карканьем. Вся дорога, заваленная битыми машинами, мусором и стеклом, была расписана росчерками крови, похожими на громадных бурых бабочек.

- Ма... м... - невнятно замычал Мартин.

Впервые пища... словно приобрела для него обличье, становясь чем-то большим. И это было внове для Мартина, это было нехорошо, неправильно, потому что шло наперерез всему его существованию. В груди горело, вытаскивая что-то из памяти, но голод был настолько мучительным, что застилал остатки разума, вновь утягивая Мартина во тьму. Да, раньше это было важно, очень важно; до того, как голод стал его Богом, которому он не смел противиться.

По его лицу что-то сочилось, а тело двигалось само по себе. Инстинкты, разум, плотское желание — Мартин оскалился в жуткой улыбке и, истекая слюной, потянулся к человеку...

7. Воронье застолье, октябрьский тарт (Характер)

Вздох Бога, дальний ветер — тих;

Туманы на холмах седых,

Как тень — как тень, — храня свой мрак,

Являют символ или знак,

Висят на ветках не случайно...

Эдгар Аллан По

Клены пестрели червленым золотом, а кусты шиповника были густо увиты кровяными бусами спелых ягод, однако вокруг длинного стола все цвета меркли, выцветая в серый — это было странным волшебством леса, от которого у Жози по спине бежали муравьи, но она не позволила себе подать виду, что напугана. Ее вышколенным манерам, с которыми она сидела во главе стола, могла бы позавидовать королева Британии! А ее прелестное лазурное платьице было скроено лучшими портными и отвечало последним веяньям моды — сам мсье Анатоль собственноручно пришивал к подолу серебряной китайской нитью крохотных бабочек, точно сложенных из искристой мозаики. Фалбалы из тончайшего французского кружева украшали хрустальные бусины.

Мать Жози умерла при родах брата, поэтому отец баловал дочку, покупая ей все, чего бы та ни пожелала. Девочка жила как принцесса, ни в чем себе не отказывая: на обед она ела нежнейшие пироги и одевалась исключительно в дорогие одежды.

Хрупкая юная особа в кукольном платье, со смоляными локонами и ясными голубыми глазами выделялась бы на этом застолье, даже не будь она столь очаровательна. Стол буквально ломился от всевозможных яств, словно принесенных в дар самим лесом: с пышными, украшенными сеточкой из теста тыквенными тартами соседствовали рябиновый салат и чай из шиповника, а в большом блюде прямо напротив манила целая горка блестящих, красных с желтым яблок. Там и сям стояли крохотные тарелочки с дроблеными орехами, залитыми янтарным медом, и жареные каштаны, точно в кафтанчики укутанные листьями.

Вот только вместо аппетита все это изобилие вызывало у Жози приступ тошноты — стоило лишь поднять взгляд на жуткое сборище созданий, с наслаждением поглощающих угощения. Одни из них походили на оленей или козлов, иные же напоминали огромных воронов с массивными клювами и в щегольских цилиндрах. Каждый из воронов был затянут в черный с серебром длиннополый фрак, а вместо крыльев у них были уродливые птичьи лапы, щетинившиеся жестким пером.

Стояла мертвая тишина, не нарушаемая ни хрустом веточки, ни шелестом ветра в кронах, ни даже звоном вилок о тарелки, словно девочка внезапно оглохла. В неподвижности висела бахрома барбариса и неприступной стеной склонились над столом мрачные стволы вековых осин, заслоняя желтым пологом белое, пустое, точно ненастоящее небо.

Жози становилось зябко. Она поерзала на стуле и вздрогнула, ощутив на себе взгляд немигающих красных глаз. Ей потребовалось все самообладание, чтобы не отдернуться, когда ворон раскрыл в приглашающем жесте когтистую лапу. Молчание расцарапал скрежет его голоса:

- Ешь. Этот прием в твою честь, Жозетта.

Жози поджала губы. Зверье пялилось на нее, все оторвались от пожирания яств, и по их нечеловеческим мордам было совершенно непонятно, о чем они думают. Алые глаза, похожие на ягоды бузины, хищно поблескивали в осеннем сумраке. Уродцы, покрытые шерстью и перьями, с острыми клыками, замаранными ягодным соком, и загнутыми когтями, но при этом разодетые, аки высокородные господа!

Кажется, Жози начинала все понимать. Она все еще понятия не имела, что за мрачное застолье имела честь посетить, но становилось абсолютно очевидно, что она здесь была почетной гостьей. И как бы жутко эти создания не выглядели, они не имели никакого права ее здесь удерживать!

Громко хмыкнув, девочка приняла надменную позу, какую видела у знатных барышень, положив одну кисть на другую. Морща носик, еще раз окинула взором богатое застолье, сплошь состоящее из какой-то несъедобной гадости — ни тебе пирожных, ни трюфелей, ни даже запеченной с ананасами индейки, от которой она была без ума! Одни только листья да ягоды! Она что, корова? Может, всякому зверью и сгодится, но не ей же!

- Где я нахожусь? - Жози говорила с важностью, дабы не выдать дрожи в голосе. - И что вы вообще за чудища такие?

Создания во фраках все также безмолвно на нее взирали, точно именно она была диковинной зверушкой им на потеху. Уж этого девочка не могла потерпеть! Да она... да ее отец был главой городской железной дороги!

- Почему вы не отвечаете?! - теряя терпение, взвизгнула она, сурово сводя брови. - Вы знаете, кто мой папочка? И что он с вами сделает, уродцы шелудивые!

Кажется, черные стволы-великаны подступили к столу еще ближе и стояли теперь так плотно, что между ними не было ни малейшей прорехи. Сумерки клубились сизой шалью, подползая к ногам. Ни единый желтый лист не встрепенулся в кронах, повисли неестественным серпантином ягоды на кустах. Существа, не издавая ни звука, взирали на Жози, а та, закипая, обводила их гневным взглядом.

- Это все для тебя, - наконец со скрипом раскрылся клюв ближайшего к ней ворона, - ешь. Пей.

И он протянул ей в своей огромной лапище хрупкую чашечку с ароматным лесным узваром, остро пахнущим травами и плодами. Побагровев, девочка вскочила со своего места, плашмя отбрасывая чашку, и терпкий напиток брызнул багряным крылом на белоснежную скатерть.

- Не смейте ко мне прикасаться! - истерически завопила Жози, топнув ножкой, - уродцы, противные уродцы!..

Ее вопль стих, и девочка, хрипя, яростно посмотрела на созданий во фраках, а потом почти отчаянно, со злыми слезами просипела:

- Вы мне... платье замарали...

И сжала подол, по которому уже расползались новые, кирпично-красные бабочки, горько пахнущие железом. Затем с ужасом перевела взгляд на свои запачканные ладошки и удержалась от желания их лизнуть, дабы убедиться, что это не сок.

А когда она подняла взгляд на стол, крик застыл комом в горле, и девочка лишь беспомощно раскрыла рот в немом вопле: с пышными, украшенными сеточкой из отрубленных пальцев тартами соседствовали салат из костей и черная с пеной кровь в чашах из выбеленных черепов, а там и сям стояли тарелочки с влажными глазными яблоками, любовно укутанными в листья.

Глаза разношерстных созданий алчно горели алым, а когти, сжимающие чаши, были темными и опасными, подобно серпам. Почему-то сейчас песьи морды лисиц щетинились клыкастыми улыбками, а ветвистые рога оленей и козлов выглядели такими острыми, словно ими можно было проткнуть насквозь не только маленькую девочку, но и взрослого мужчину.

В выцветающие кроны осин бесшумно ворвался ветер и всколыхнул пестрые связки листьев, отчего лес заволновался, и леденящая тишина наполнилась шорохами и клацаньем клювов.

- Добро пожаловать, Жози, - заскрипело зловещее приветствие ворона.

24.09.18