Мальчик, который ищет дом

Глава 1

Мальчик, который ищет дом

Капли дождя блестели в свете луны. Мириадами светлячков они стелились по траве, будто указывая путь. Подвластные не только законам физики… но и чему-то иному. Незримому. Бесконечному и неопределённому.

Чёрные кроны шептались — рассуждали о появлении в их царстве двуногих зверей: женщины и мальчика. Те шли молча, держась за руки, вдоль светящейся лунной дорожки, и на лицах их хранились спокойствие и умиротворённость. Словно не ночь сомкнулась над их головами — и не лес обступил со всех сторон…

Они шли, точно прогуливались по парку. Лёгкий ветерок игриво трепал их волосы и платье женщины. Она знала, куда идёт — несомненно: это читалось в её глазах, в которых отражался ровный диск ночного светила. Зрелище завораживало. Любой, кто увидел бы их в тот момент, сказал бы: именно так выглядит идиллия. Претензия на совершенные отношения между мужчиной и женщиной — кем бы они друг другу ни приходились.

Мальчику на вид было лет одиннадцать, и он едва доставал макушкой до груди спутницы. Однако лицо его выглядело взрослым, не по годам. То ли тому способствовала ситуация, требовавшая всей возможной серьёзности, то ли детство мальчика иссекли кнутом опыта. Кожа — молодая и румяная, ни единой морщинки, но глаза…

Глаза всегда говорят о человеке больше, чем он может поведать сам. Они — отражение души. Взглянув на мальчика единожды, можно было убедиться в этой истине.

Он шёл непринуждённо, полностью доверяя спутнице. Не задавал вопросов и не нуждался в объяснениях. Лишь переставлял ноги, стараясь двигаться с женщиной в такт.

А она была красива. Поэты назвали бы её «бесподобной» или «губительницей мужских сердец». Чёрные волосы шелковым водопадом ниспадали до самых бёдер. Длинные стройные ноги двигались грациозно и плавно — точно их обладательница не шла, а парила над землёй. Неподвластная гравитации…

Пара вышла на освещённую луной опушку. В центре, как гигантское чёрное колесо или свёрнутая клубком доисторическая змея Титанобоа, высился одинокий пень — в три обхвата, а то и больше. Со временем он превратился в камень. Как богу, ему поклонялись звери и прочая живность, время от времени приходившие и прилетавшие на эту поляну даже из самых отдалённых уголков леса.

Женщина подвела мальчика к некогда величественному исполину, неведомо откуда взявшемуся в этом лесу среди куцых (по его меркам) осин и берёз. Она посмотрела вниз, на мёртвую землю вокруг пня: на расстоянии двух метров по периметру не росло ни единой травинки. Словно корни уничтожали всё живое поблизости.

Женщина указала на глубокий волчий след, почти до краёв заполненный дождевой водой. Контур выглядел идеально ровным — будто высеченным умелым мастером. И в нём отражался лунный диск: ровный, гладкий, как подушечка на лапе.

— Пей, — сказала женщина, выпуская тёплую ладошку мальчика из своей руки.

***

Сева был в сарае, когда с улицы донёсся голос Фёдора — отца. Говорил он быстро, сбивчиво — совершенно не в своей манере. Неужели что-то стряслось? Любопытство взыграло в мальчишке, и он бросился к дому, так и не накормив кур.

Отец с утра отправился в лес за дровами. Планировал вернуться не раньше четырёх. Но сейчас ещё был полдень, поэтому Сева ничего не понимал. Мальчик выскользнул из полумрака.

Пыль разлетелась под его ногами.

Мать стояла на крыльце, хлопая себя руками по бёдрам. Что-то отвечала отцу, но с такого расстояния не разобрать. Мария была крупной женщиной — доброй и очень заботливой. Всегда приносила кувшин холодного молока, когда Сева с отцом работали в поле. На ферме по-другому никак: мужчины — посевы, женщина — живность.

Мать просыпалась в 4:30 на утреннюю дойку и выгон скота. Через полчаса поднимался отец. А ещё чуть позже — сын. Сева уже был большим: недавно ему исполнилось двенадцать, и работал он наравне со всеми. После сбора урожая он вновь пойдёт в школу, в которой училось не больше десятка ребятишек, собиравшихся на занятия с поздней осени до ранней весны со всех близлежащих поселений.

Снова его станет задирать Яшка с Кульпицкого села, а Михей из деревни Ключи будет стоять в сторонке и мерзко хихикать. А ещё ему придётся каждый день видеться с Тамаркой — соседкой, что жила с родителями в трёх километрах южнее их фермы. Она была забавной, и, не будь девчонкой, Сева бы с ней с радостью играл. Однако в свои юные годы он считал зазорным водиться с противоположным полом.

Мальчики должны играть с мальчиками, девочки — с девочками. И никак иначе. В противном случае в школе засмеют.

— Что мы будем делать? — до ушей Севы донёсся обеспокоенный голос Марии.

— Я не знаю, — ответил Фёдор.

Он держал кого-то на руках и не мог пожать плечами, хотя и сделал неуклюжую попытку. По привычке.

Сева не видел, кого именно держал отец. Наверное, одна из коз подвернула лапу на пастбище, и он принёс её домой. Но что тогда отец делал на пастбище, если был в лесу?

Мысли роились в голове, пока Сева пересекал двор — от сарая до крыльца. Странное поведение родителей возбуждало, будто он попал в одну из приключенческих книг, которые они читали в классе. А откуда ещё узнать о перестрелках и погонях, о таинственных местах и отважных героях, как не из книг! На ферме-то не происходило ничего интересного… по крайней мере, до этого самого дня.

— Папа! — крикнул Сева, махая рукой.

Отец мельком взглянул на сына и снова обратился к Марии:

— Пока побудет у нас. Как придёт в себя, расскажет всё. Там и решим.

И только у угла дома Сева разглядел загадочную ношу. То был ребёнок, одетый в какую-то мешковину, со всклокоченными волосами. Он был без сознания: тихонько постанывал и изредка дёргался, словно втянутый в жуткий кошмар.

— Кто это? — Сева остановился и непонимающе обвёл родителей взглядом.

Сердце запрыгало в груди.

Мальчик на руках отца выглядел чрезмерно худым и болезненным; возрастом — примерно как Сева, может, чуть младше.

— Сынок, иди в дом, — мягко произнесла Мария. — Мы с отцом сейчас тоже зайдём.

— Он живой? — мальчик замер, не сводя глаз с нежданного гостя.

— Да, — буркнул Фёдор и стал подниматься по скрипучей деревянной лестнице.

Гостя определили на кровать Севы, и мальчик не думал возражать. Он стоял в углу своей комнаты и молча пялился на незваного гостя, который метался в тревожном сне.

«С ним случилось что-то жуткое, — думал Сева, глядя на мальчишку. — Наверное, он потерялся в лесу и встретил волка».

Отец принёс из кладовки старый тюфяк и бросил у противоположной от кровати стены.

— Поспишь сегодня тут, — велел Фёдор. — Завтра разберёмся.

Сева безропотно подчинился. Обычно он не был таким молчуном, но текущая неразбериха обескуражила. Хотелось лечь и немного поспать. А после, возможно, полегчает.

Гость протяжно застонал и перевернулся на другой бок. Даже во сне его била дрожь. Он выглядел измождённым, словно без отдыха трудился в поле несколько дней кряду. Грязные ступни сучили белоснежную простынь, оставляя на ней пыль и частицы земли. Маленькие пальчики стискивали подушку.

— Сынок, ты все дела сделал? — мягко поинтересовался Фёдор.

— Нет, пап. Я кормил кур, когда услышал вас с мамой.

— Нужно доделать работу.

— Да, пап, — мальчик остановился на пороге, прикусив губу. — Ты в лесу его нашёл?

— В лесу, — подтвердил отец, погладив сына по голове. — Пойдём, ему нужно поспать.

До самого вечера Сева размышлял о незнакомце. В их школе училось с десяток ребятишек, но этого мальчика он видел впервые. Почему так вышло? Жил слишком далеко и не мог ходить на занятия? Или его родители не считали знания чем-то важным? Всё равно непонятно…

Если мальчик жил далеко, то как он оказался в их краях? Вопросы без ответов.

Сева кормил скотину и птицу, но всё валилось из рук. Движения были медленными и неуклюжими. Словно он съел тех грибочков, что однажды принёс в класс Яшка с Кульпицкого села. В тот день Яшка выглядел так же: будто балансировал на грани бодрствования и сна и никак не мог выбрать сторону. Учительница быстро поняла причину, рассказала родителям — и все долго смеялись, когда разгневанный отец Яшки высек его прямо на крыльце школы.

Но Сева ничего подобного не ел. Такое он бы точно запомнил.

И только к вечеру пришёл в себя, переступив порог дома. Мама хлопотала на кухне, готовя ужин. Отец точил литовку в сарае.

— Скоро будем кушать, — сообщила Мария, поцеловав сына в макушку.

Мальчик вывернулся из объятий матери и засмеялся:

— Ну ма-ам… я ведь уже не малыш.

— Для меня ты всегда будешь малышом, — с любовью сказала женщина. — Сходи, пока поздоровайся с нашим гостем. — Она кивнула в сторону комнаты Севы. — Он проснулся. Пусть сначала тебя увидит. Мы с папой опасаемся, что он может испугаться взрослых.

Сердце у Севы забилось сильнее. Неужели свершилось? Он не верил своим ушам. Сейчас узнает, что приключилось с тем мальчишкой. Если тот, конечно, не глухонемой.

Сева направился в комнату. Дверь была приоткрыта, и из неё выглядывала тонкая полоска закатного света. Вот сейчас — ещё пара шагов, и он встретится с незнакомцем лицом к лицу.

Сева осторожно приоткрыл дверь, будто опасался нападения. Он не был трусом — просто впервые столкнулся с подобной ситуацией и не знал, как себя вести. Раньше в их доме не ночевали чужие люди. Максимум, на праздник приходила Тамарка с родителями — но его кровать она не занимала.

Через несколько лет займёт. Отец озвучил это на прошлый Новый год, и родители Тамарки не возражали. Их заочно поженили, обсудив, наверное, всё — кроме единственного: желания самих Тамарки и Севы.

Но кто и когда слушал детей? Никто… и никогда.

Сева переступил порог, опасливо косясь на гостя. Тот лежал на кровати, закутанный в покрывало; из-под него торчали лишь непослушные космы да огромные глаза. Он не боялся — нет, — но выглядел растерянным. Прижимал покрывало к лицу.

— Привет, — сказал Сева и назвал своё имя.

Мальчик молчал. Не двигался. Только ресницы беспрестанно хлопали, словно в глаза попала соринка.

— Ты умеешь разговаривать?

Мальчик кивнул.

— Скажешь, как тебя зовут?

Гость призадумался. Он не знал, можно ли доверять этим незнакомым людям. И даже не помнил, как оказался в их доме.

Сева прошёл в комнату и сел на свою «новую» кровать. Слишком низко и неудобно, и, если где-то в доме останется незапертой дверь или окно, его запросто протянет сквозняком. Даже летом ночи бывали холодными, особенно в дождливую погоду.

Гнетущее молчание наконец прервал гость:

— Игнат, — еле слышно произнёс он.

И на этом первый контакт закончился. Мальчик отвернулся к окну, а через несколько минут засопел.

Сева вышел, притворив за собой дверь. Сел на стул возле матери и наблюдал, как она ловко нарезает картофель. Её руки всегда вкусно пахли. Сева любил проводить время с мамой — слушать её голос, видеть улыбку. Но он стал большим, и свободного времени почти не оставалось.

«Наверное, вот так дети и отдаляются от родителей», — подумал Сева совсем уже по-взрослому. «А дальше — больше. В их жизни появляются “тамарки” и забирают их из дома. Насовсем».

— Как у него дела? — спросила Мария, кивнув в сторону комнаты.

— Не знаю. Нормально.

— Вы поговорили?

Сева пожал плечами:

— Его зовут Игнат. И он опять спит.

Гость на ужин не вышел. Фёдор велел его не беспокоить.

У Севы накопилась куча вопросов, но задать их мальчик не решился. За столом весь вечер висела гнетущая тишина — давно такого не бывало в их доме. Разве что в день, когда у Тамарки умер дед: перепил какой-то самопальной дряни. Тогда они тоже ужинали молча. И вот теперь…

«Почему вы молчите?» — хотелось спросить Севе. — «Сейчас же никто не умер».

Но он промолчал. Отец ушёл в себя — и пока не разложит всё по полочкам, не вернётся. После ужина наверняка выйдет на задний двор с бутылкой портвейна и просидит в её компании до глубокой ночи — пока не отыщет в закромах разума ответ или пока не закончится выпивка.

Мать вымоет посуду и ляжет спать.

И только Сева будет ворочаться на новом месте — на полу — и с замиранием сердца всматриваться в сторону гостя при каждом шорохе.

Но он ошибался. Мальчик и не представлял, насколько вымотался за день: едва голова коснулась жёсткой подушки, набитой соломой, он мгновенно уснул. А из-под покрывала торчали глаза Игната. Проснувшись, тот лежал тихо и со страхом поглядывал на растущий полумесяц за окном.

С самого утра мать отправила Севу убирать за скотиной. Сама приготовила сладкий чай и позвала Фёдора в комнату сына. Гость проснулся, и теперь взрослым нужно было поговорить с ним: узнать, как он очутился один в лесу и где живёт. Наверняка родители сходили с ума, разыскивая его.

— Не знаю, что бы я делала, если бы Сева пропал, — говорила Мария, пока они шли по коридору.

Игнат сидел на кровати, закутавшись в покрывало. Видимо, оно ему нравилось: мальчик не выпускал его из рук.

Родители задавали вопросы, стараясь понять, как помочь, но узнали немного. Игнат сказал, что больше у него никого не осталось. Отца он никогда не знал, а мать утонула на болоте — вместе с домом. Как это понимать, взрослые не знали.

Ещё он рассказал, что убегал от какого-то животного и несколько дней питался ягодами и сырыми грибами, пока полностью не лишился сил. Говорил, что очень испугался, когда зверь погнался за ним.

А ещё сказал, что хочет найти дом.

Дом…

Фёдор разрешил ему временно пожить у них — пока не удастся уведомить комиссара о сложившейся ситуации и тот не решит судьбу мальчика. Но с условием: Игнат будет помогать по хозяйству.

— На ферме все работают, — мягко пояснил он.

Игнат понимающе кивнул.

Отец всё равно разрешил бы ему остаться. Он был добрым, сердобольным человеком. Но с самого начала установил правила, показав себя хозяином в доме, слово которого — закон.

Мальчик не возражал. Ребёнку — особенно мальчишке — нужен поводырь: тот, кто скажет, как жить и что делать. И Фёдор стал таким человеком для Игната. По крайней мере, на время.

Вечером Игнат вышел на ужин. Он тихонько прошелестел по коридору и сел напротив Марии на свободный стул. Женщина поставила его ещё утром, принеся из сарая.

— Вон там, четвёртый стул — для тебя, — сказала она днём, когда заходила проведать гостя. — Можешь вечером покушать с нами, если захочешь. Если нет — я принесу ужин сюда.

Игнат пришёл ужинать с семьёй. Он не знал, рады ли ему здесь, и как нужно работать, чтобы остаться хотя бы временно.

Но всё оказалось не так сложно.

Последующие дни Игнат проводил с Севой. Тот показал новому «члену семьи», как кормить и поить животных, как убирать за ними. Несколько раз они помогали Фёдору в поле: поливали пшеницу и кукурузу, чинили разодранное птицами пугало (которое не справлялось со своей работой, в отличие от Игната), убирали погибшие ростки.

А ещё травили крыс в амбаре и загоне для скота. Отец приволок какую-то новую отраву, купленную по дешевке на соседней ферме, и божился, что она изведёт всю серую нечисть на их участке.

Игнат осваивался. Перед сном они болтали с Севой, лежа на кроватях, и с каждым днём становились ближе.

— Мы теперь братья, — однажды заявил Сева, укладываясь на тюфяк. Со временем он привык спать на полу. Это казалось по-своему даже крутым — по-детски: спать не как все. О чём он и сообщил Игнату, когда тот предложил поменяться местами.

— Это всё-таки твоя кровать, — сказал гость.

— Теперь и твоя тоже, — отмахнулся Сева. — Ты останешься с нами. Мы не отдадим тебя комиссару. Я поговорю с отцом.

Но отец думал о другом. Его беспокоила сложившаяся ситуация — и это ещё мягко сказано. Он сотню раз прокручивал в голове рассказ Игната, сравнивал его с собственными наблюдениями. И всякий раз заходил в тупик, возвращаясь к началу — к тому утру, когда обнаружил мальчишку в лесу: продрогшего, на грани истощения, но невредимого. Ни единой царапины — насколько мог видеть Фёдор.

Игнат говорил, что убегал от какого-то животного. Но так ли это? В состоянии ли измученный мальчишка убежать от хищника? Отец сомневался.

И ещё эти слова об утонувшем на болоте доме — вместе с матерью.

Чем-то подобным пугал Фёдора дед, но это было давным-давно. А история с затонувшим домом и вовсе казалась покрытой вековым слоем праха.

Так мужчина и размышлял вечерами за стаканом портвейна, сидя в деревянном кресле на задней половине двора. Он сплетал две истории — увиденную собственными глазами и рассказанную мальчиком — выуживая из каждой по крупицам логику и смысл, чтобы собрать одну: правдоподобную.

Но это давалось с трудом. Чем больше Фёдор уходил в мысли, тем больше пил.

Марии не нравилось его поведение, но что она могла поделать? То было время, когда мужское слово не обсуждалось и не ставилось под сомнение. Женщине оставалось лишь заниматься хозяйством да смиренно ждать, пока проблема разрешится.

Мальчики просыпались одновременно, умывались, завтракали и выбегали под утреннее солнце. За две недели Игнат освоился и, казалось, проникся доверием к Севе. Со стороны они и вправду походили на братьев.

Вместе работали: носили воду с колодца, выгоняли скотину на пастбище, вычищали загоны и шли помогать отцу. Так проходили дни и ночи. Работа и сытная еда стали для Игната неизменными атрибутами жизни на ферме. Он выглядел счастливым и словно позабыл о трагических событиях прошлого.

Но однажды всё изменилось.

Всё к тому и шло, и Игнат понимал это с самого начала. Он оттягивал до последнего, не зная, как Сева воспримет его слова. Но они были уже близко… рвали ткань реальности на горизонте, выискивая Игната. Они.

А началось всё с утра, ничем не примечательного. Мальчики раскладывали свежее сено в сарае, смеялись, как вдруг до их ушей донёсся голос Фёдора:

— Мальчики, идите поздоровайтесь.

Ребята мигом побросали занятия, оттряхнули друг друга от соломы и побежали в дом.

— Кто бы это мог быть? — размышлял Сева на ходу.

Оказалось, это Тамарка с родителями. Они собрались в город и по-соседски заехали узнать, не нужно ли чего попутно прикупить. Игнат заметил, как Сева переменился в лице, увидев девочку, но не подал виду. Он лишь ощущал, как друг мнётся и норовит сбежать, но держится под строгим взглядом отца.

Тамарка была красивой в своём зелёном шелковом платье — как ёлочка, которую наряжают под Новый год. Игнат смотрел на неё как на картинку.

Родители Тамарки удивились, обнаружив у соседей вместо одного ребёнка — двух. Фёдор в нескольких словах рассказал, что случилось, и что намерен делать, как только появится дорога в город. Кажется, ответ их удовлетворил: соседи дружелюбно улыбались и, как бы невзначай, называли Севу женихом. От этого слова мальчик фыркал и становился ещё угрюмее.

А перед сном, когда прибывающая луна устремила взгляд в окно детской комнаты, Сева всё рассказал.

Про то, как родители договорились поженить его на Тамарке, когда им стукнет по четырнадцать. Потому что семья у неё богатая: и скотины больше, и земли плодороднее.

— Выгодный союз, — цитировал Сева слова отца, сокрушаясь головой о тюфяк. — А я не хочу. Но меня никто не слушает.

Он клялся, что сбежит из дома, если к условленному возрасту родители не передумают.

— А если ты передумаешь? — поинтересовался Игнат.

— Ни за что! — отрезал Сева. — Я никогда не буду жениться. Это скучно и… для дураков.

Игнат лишь пожал плечами. Он плохо разбирался в семейных ценностях, а то, чему учила его мать, и вовсе казалось за гранью нормальности.

Огонёк в лампе задорно освещал уютную комнату. Тени покачивались, гипнотизировали — будто подталкивали вскрывать тайны, как гнойники. Сева долго говорил о своём несчастье. Дважды в глазах собирались слёзы, но он держался, не позволяя ни одной капле скатиться по щеке.

Потом наступила тишина. Сева выговорился и смотрел на темень за окном. На лице застыла маска печали. Он не понимал, почему родители собираются поступить с ним так жестоко. Что он сделал им плохого? По хозяйству помогает… даже подменяет отца в поле, когда тот напивается с вечера и весь следующий день не может и пальцем пошевелить.

— Это нечестно, — Сева всё-таки упустил слезинку. Быстро стёр её и уставился на Игната.

Будто ждал поддержки. Или понимания.

Но Игнат этот взгляд понял иначе: словно Сева перебросил мяч на его половину поля и ждал ответного секрета. Уют, лампа, их шепот — всё толкало к откровенности. Такие разговоры остаются только между «братьями» и никому больше не принадлежат.

Игнат не успел толком обдумать, не взвесил «за» и «против». Он словно увидел себя со стороны и задержал дыхание, наблюдая, как губы произносят:

— Я — оборотень.

Сева вздрогнул, но не подал виду. Что ещё оставалось делать двенадцатилетнему мальчишке с глухой фермы, который видит ровесников лишь четыре месяца в году? Не верить — значит признать, что ты один на один со страхом. А верить — значит хоть как-то объяснить странного гостя и собственное возбуждение.

В памяти всплыли прочитанные книги и услышанные байки. Всё сводилось к одному: волшебство существует. И вот сейчас оно лежало рядом — живое, настоящее.

— Никто не должен знать, — тихо продолжил Игнат. — Это секрет.

Сева кивнул. Горло свело, он не мог выдавить ни слова.

Тишину нарушал лишь храп отца, приглушённый через стенку. Он снова напился, решая, как поступить с гостем. С каждым днём Фёдор изводил себя всё сильнее, безуспешно ища ответ.

— Не бойся… я тебя не обижу, — спохватился Игнат, глядя на побледневшего Севу. — Это случается только в полнолуние.

— Осталось несколько дней, — пролепетал Сева.

— Я знаю, — горько всхлипнул Игнат. — Поэтому и должен был сказать. Я не хочу причинять вам вред. Мне просто нужен дом. Мне хорошо у вас. И не страшно.

— Чего ты боишься? Ты же оборотень.

— Я боюсь мертвецов. Тех, кого я убил. Мне приходится бежать от них, но они всегда меня находят. Они страшные. Они хотят схватить меня. Только свет не даёт им прикоснуться ко мне. Ночью, когда ты засыпаешь, я зажигаю лампу… они не могут подойти. Смотрят из тьмы, выжидают…

Сева поднялся с тюфяка и осторожно сел рядом с Игнатом.

— Свет около тебя никогда не погаснет, — прошептал он. — Я обещаю.

— Спасибо. Но ты должен кое-что делать, чтобы я остался.

— Что?

— В полнолуние привязывать меня в сарае. Чтобы я не натворил бед.

— Хорошо.

— И твои родители не должны знать. А то они выгонят меня… или убьют.

— Они не узнают, — пообещал Сева и накрыл своей рукой ладонь Игната.

— Я просто хочу, чтобы у меня был дом…

Сева вернулся на тюфяк и лег лицом к стене.

— У тебя есть дом, — пробормотал он и почувствовал, как сон тянет вниз.

В последующие дни между мальчиками словно чёрная кошка пробежала. Игнат винил себя: прошло слишком мало времени, чтобы откровенничать. Тогда момент казался подходящим, но с новым днём всё изменилось.

Сева украдкой бросал на Игната косые взгляды — то ли опасался, то ли принимал за сумасшедшего. Ребята работали вместе, как и раньше, но держались на расстоянии. Лишь изредка переговаривались по делу — когда надо было принести очередной тяжёлый мешок с кормом или сходить на колодец за водой.

Игнат боялся, что Сева не сдержит слова и проболтается. Конечно, родители не поверят в оборотня, но могут решить, что у Игната не в порядке голова. И что хуже — потом уже не разберёшь.

— Ты ведь не расскажешь им? — спросил Игнат на перерыве.

— Не расскажу, — ответил Сева, пряча взгляд.

Он выглядел замученным, как и его отец в последние дни. Гены работали исправно: наверняка через пару десятков лет Сева станет копией Фёдора — рано полысеет и будет хвататься за бутылку в любой непонятной ситуации.

— Почему ты не разговариваешь со мной? — не унимался Игнат.

— Я разговариваю, — отрезал Сева, не желая выдумывать ничего сложного. Потом, помедлив, добавил: — Мы же договорились, помнишь?

Игнат кивнул. Конечно, он помнил каждое слово той ночи — и всё же не знал, чего ожидать дальше.

— Мне нужно привыкнуть, — подвёл итог Сева.

Но в его взгляде Игнат увидел не только опаску. Там мелькнуло ещё кое-что — на миг, но оставило горькое послевкусие. Игнат встречал людей с таким взглядом. И ничем хорошим те встречи не заканчивались. Внутри у них зрела скверная идея, подпитанная дурными мыслями.

Игнат пытался выбросить это из головы — не выходило. Сева стоял на пороге глупости. Возможно, самой серьёзной в своей жизни.

От дальнейших расспросов Сева уклонился и под конец заявил, что перерыв окончен и пора приниматься за работу. До самого вечера они возили навоз на старой одряхлевшей тачанке, поэтому продолжить разговор не удалось.

После ужина Игнат мгновенно заснул: сказалась усталость.

А Сева ещё долго лежал, закинув руки за голову. Тени от лампы колыхались на его сосредоточенном лице, делая мальчика решительным и взрослым. Химия, происходившая в голове, была для него новой. Поначалу он испугался её, но вскоре втянулся — и даже удивился, как жил без неё раньше. Словно до этого дня был посаженным, но ещё не проклюнувшимся зерном.

Может, это и есть взросление — момент, когда начинаешь смотреть на мир другими глазами.

Сева услышал, как вернулся отец и завалился на кровать, что-то бурча. Снова напился. Ну и ладно. Отец взрослый, сам решит, что делать и когда. А Сева теперь… тоже взрослый.

Мальчик улыбнулся и лег лицом к стенке, закрыв глаза.

Так прошло ещё два дня. Сева ходил себе на уме, отвечал односложными репликами — даже родителям, — постоянно где-то витал. Завтрак оставался почти нетронутым, как и ужин. Вскоре странности заметила мать. Фёдор же отмахнулся, сославшись на переходный возраст.

— Всё с ним будет в порядке, — говорил он, как заученную мантру.

Но у Марии на душе скребли кошки. Сева худел, избегал разговоров. Она могла бы обвинить Игната — связать всё воедино, — но повода тот не давал. Никакого. Робкий мальчишка без семьи радовался любой мелочи, даже внеочередной конфете в обеденный перерыв, и расплывался в улыбке, когда его трепали по голове.

А Игнат ловил каждое слово, когда Сева перекидывался короткими фразами с родителями. Он словно невзначай оказывался рядом, проходил мимо, становился слухом. Игнат понимал: так долго не продлится. Сева не выдержит, и всё вскроется — как абсцесс. Секрет доживал последние дни, а может, и часы. И Игнату придётся снова уйти — пуститься в одиночное странствие в надежде, что в следующий раз повезёт больше.

Ах, если бы он знал (или хотя бы догадывался), что задумал маленький чёртенок Сева…

В первый день полнолуния, после обеда, Сева куда-то пропал.

Они с Игнатом, как обычно, работали в сарае, когда Сева резко повернулся и сказал:

— Я схожу к отцу. Ему нужна помощь.

— Но как ты…

Сева не дослушал. Бросил ведро у корыта с поросячьим кормом и выбежал за ворота.

— …узнал? — договорил Игнат в пустоту.

Сначала он не придал этому значения. Дел было много — они отвлекали. Игнат убеждал себя: прошло несколько дней и, если бы Сева хотел рассказать родителям, сделал бы это давно. Время шло, но никто не приходил с ружьём по его душу.

Через час Игнат пошёл в поле — выяснить, куда запропастился друг. Но там Севы не оказалось. Не нашёл он его и в доме, и на выпасе.

Неужели Сева испугался и сбежал? И что теперь делать?

Игнат не мог связать сам себя. Он уже пробовал однажды — и ничего хорошего не вышло.

Он снова и снова обходил ферму, но Сева словно провалился. Мария что-то заподозрила, задала пару неудобных вопросов, и Игнату пришлось солгать. Потом он спрятался за сараем и заплакал. Если Сева не вернётся к ужину, придётся бежать. Со всех ног — чтобы оказаться как можно дальше от фермы.

За Марию он не боялся: женщина до утра не вставала с кровати. А вот Фёдор иногда поднимался ночью — облегчиться и выпить ещё кружку портвейна — и мог наткнуться на Игната. Игнат знал: такая встреча не сулит ничего, кроме беды. Он не контролировал себя в другом обличье и поутру не помнил, где был и что делал. Оставались только противный медный вкус во рту и забрызганное запёкшейся кровью тело.

Сева вернулся незадолго до ужина — уставший, замыленный, бледнее обычного. На вопросы Игната отвечал, что пас скотину. Конечно, соврал: Игнат обошёл все места и нигде его не нашёл.

Ужинать Сева отказался. Юркнул в свою комнату и забился в изголовье тюфяка. Его сотрясала мелкая дрожь. Глаза блуждали по стенам и время от времени цеплялись за горящую лампу.

В комнату осторожно вошёл Игнат.

— Не бойся. Всё будет хорошо, — тихо сказал он.

— Я знаю, — ответил Сева, обхватив руками колени. — Я нашёл верёвку. Спрятал в сарае.

— Она крепкая? Выдержит?

— Должна. Отец привязывает ею быков.

— Тогда дождёмся, как твои родители уснут, и пойдём?

— Хорошо. Ты точно уверен, что превратишься?

Игнат кивнул.

Он разглядывал Севу, пытался запомнить его черты, осанку, жесты. Сердце щемило от неизвестности — что будет дальше? — и он ругал себя за эти мысли.

Всё будет хорошо. Нужно продержаться три ночи — и всё вернётся на круги своя. На целый месяц. За это время Сева привыкнет к тайне Игната, перестанет бояться. И вместе они что-нибудь придумают.

— Мама скоро ляжет, — сообщил Сева. — А отец на заднем дворе, в кресле-качалке. Он нас не заметит. Тихонько пробежим в сарай. Главное, чтобы он лёг раньше, чем ты превратишься. А то может услышать и пойти посмотреть.

— На всякий случай нужно запереть их в комнате, — посоветовал Игнат.

— Я сделаю. Главное, чтобы отец уснул…

Удача оказалась на их стороне.

Как только стемнело, за стеной они услышали шаги отца. Он шумно раздевался, цеплялся за мебель, пыхтел. Потом со скрипом рухнул на кровать и почти сразу захрапел.

Немного выждав, мальчики вышли из комнаты. Игнат нёс перед собой лампу. Сева прислушивался к каждому шороху. Они напоминали ночных воришек, вторгшихся на чужую территорию под покровом темноты.

Каждая дверь в доме открывалась наружу, и ребята без труда заперли родителей, подперев ручку двери поленом. Справившись с первой частью плана, они направились в сарай.

Сева вернулся через полчаса. Его трясло, лоб был мокрый от холодного пота. Он сел на кровать Игната — в полной темноте — и уставился на полную луну за окном. Раньше она казалась красивой. Сейчас же вселяла страх.

Холодный белый шар в небе будто вибрировал и усмехался. Тонкие лучи касались макушек кукурузного поля, придавая им жуткий вид — такой, какого Сева прежде не знал.

Только теперь он в полной мере осознал, что натворил, и порывался всё исправить. Но было поздно. Сделанного не воротишь.

А когда вдалеке послышался приглушённый, нечеловеческий вой, Сева забрался под покрывало с головой и стал ждать рассвета. Он понимал: уснуть не получится. И даже не надеялся.

Сердце бешено колотилось, слёзы выступили на глазах. Он тихо плакал под покрывалом, вздрагивая от каждого шороха. Воображение рисовало чудовищные картины, написанные кровью. Но разум понемногу сдавался, погружая Севу в дремоту.

Туда, где безраздельно правил зверь.

Чудовище с превеликим трудом выбралось из Игната. Оно было огромное и страшное, а голод ощущался почти физически. Целый месяц существо сидело взаперти, довольствуясь пережёванной дрянью, которую Игнат называл едой. И теперь пришло его время.

Оно вырвалось на свободу и упивалось предвкушением живой, трепещущей плоти.

Сева наблюдал за передвижением чудища, заняв место луны на небосклоне. Он видел спящую ферму с высоты — так, как никогда прежде. От его всевидящего ока не ускользнула тень, что отделилась от сарая и направилась мимо дома к амбару.

А навстречу ей, с другой стороны…

Тамарка аккуратно ступала по краю пыльной дороги, которая уже несколько дней просила дождя. Лёгкие туфли поднимали тёплую пыль. Привыкшие к темноте глаза намечали путь.

Она не знала, зачем Сева позвал её в полночь к амбару, но мальчик сумел заинтриговать. Ещё днём он прокрался на их ферму тайком и попросил не говорить о встрече родителям. Выглядел он странно: постоянно озирался, голос дрожал. Словно боялся кого-то.

Тамарка не была глупой: она не пошла бы неизвестно куда в столь позднее время. Но этот мальчик через несколько лет станет её мужем…

И она не смогла отказать, пусть просьба и казалась необычной. Девочка решила: теперь у них будет тайна. Одна на двоих. И никто о ней не узнает.

Тамарка умела хранить секреты. Поэтому, как только родители легли в постель, она тайком выскользнула из комнаты. Не стала дожидаться окончания еженедельного ритуала охов и вздохов: после своих игр родители никогда не заходили к дочери — и можно было не тратить драгоценные минуты.

Двигаясь в тени деревьев, Тамарка миновала угол дома и прошла мимо вольеров для собак. Те лишь вильнули хвостами, признав хозяйку, но голоса не подали. Девочка мысленно поблагодарила их за это.

Дальше она скользнула вдоль коровников и свинарника, обогнула цистерну с водой и вышла на тропу, которая вывела к дороге.

Она не боялась заблудиться и не опасалась диких животных: в этих краях хищники показывались редко — умудрённые фермерскими ружьями и жизненным опытом. За час она добралась до амбара, где её обещал встретить Сева.

Он хотел поговорить о чём-то важном. Возможно, таким странным образом пригласил на первое свидание — просто стеснялся сказать напрямую. Тамарка убедила себя в этом и нарядилась в выходное платье и новые кожаные туфли.

Девочка шла налегке, и лёгкая улыбка цвела на её лице. Она свернула с дороги и, пройдя по краю пшеничного поля, вышла к амбару. Огромная постройка встретила её тёмной массой — нависающим локомотивом.

На таком они с родителями ездили к родственникам на юг. Тогда Тамарке было шесть, и поезд казался гигантским. Прямо как амбар сейчас.

Она дотронулась до стены, ощущая пальцами сухую древесину. Сева не пришёл.

«А вдруг он обманул?» — мелькнула непослушная мысль, но Тамарка отогнала её.

Нет, он не мог так поступить. Сева ей нравился. Он был забавным и… красивым.

Занятая этими мыслями, она не сразу расслышала шорох. А затем громко выдохнула, почувствовав, что рядом кто-то есть.

— Сева? — осторожно позвала она.

В ответ раздался низкий, утробный рык. И сухие ветки захрустели под тяжёлой поступью незнакомца.

Сева проснулся от того, что кто-то тряс его за плечи.

Едва разлепив глаза, он чуть не вскрикнул, увидев над собой обезображенное до неузнаваемости лицо Игната. Мальчик дёрнулся, садясь на тюфяке. И только потом понял: лицо не обезображено — оно перекошено гримасой ужаса и покрыто засохшей кровью.

Как и всё тело Игната.

С ног до головы он был в грязи и крови и нещадно вонял. Как в цехах на скотобойне. Запах, который Сева возненавидел с того раза, когда отец взял его на забой.

— Ты это сделал! — шипел Игнат, теребя Севу за руки. — Ты специально!

— Что? Что случилось? — Сева никак не мог прийти в себя.

— Ты специально! — твердил Игнат, и глаза его готовы были выпрыгнуть из орбит. — Ты сказал, что посидишь со мной, пока я усну… а потом… потом ты развязал меня. Специально.

— Я ничего не делал, — Сева попытался вырваться, но не смог. И тогда он завопил.

То ли проснулся окончательно и осознал, что его хватает окровавленный человек. То ли сделал это нарочно — чтобы не отвечать за содеянное.

Игнат запаниковал.

В соседней комнате послышался недоуменный голос отца. Он поднялся с кровати и не сразу понял, что выход заблокирован.

— Что там у вас происходит?! — кричал он.

А следом запричитала мать.

Сева продолжал вопить, будто его разрывали на части. Он вырывался из не по-мальчишечьи сильной хватки Игната, а тот удерживал его крепко, шипел, пытался успокоить, привести в чувства.

— Тише! — умолял Игнат, теряя контроль. — Тише!

— Откройте немедленно! — рявкнул отец и врезался плечом в дверь.

Дверь не поддавалась. Толстый чурбак встал несгибаемым клином между полом и полотном.

— Что ты делаешь?! — Игнат тряс Севу за плечи, будто мог вытрясти из него крик.

Удары в дверь прекратились. Отец громко выругался и кинулся к окну.

Мать звала сына по имени — запертая, не понимающая, что происходит. Воображение подсовывало ей самые страшные картинки. Женщина зарыдала в голос и опустилась на колени, зашептав молитву. Слёзы градом катились по щекам; в животе холодело. Лишь бы с сыном всё было хорошо — о чём ещё просит любящая мать?

Отец оббежал дом и ворвался пулей в детскую.

Его сын дико вопил и вырывался, а верхом на нём сидел голый и окровавленный Игнат.

Жуткая картина лишила Фёдора дара речи. Подобного он не видел даже в пьяном бреду. На его глазах происходило нечто иррациональное.

Отец схватил Игната и, как котёнка, отшвырнул в угол. Мальчик шумно ударился о пол.

— Сынок, ты как?! — Фёдор подхватил Севу на руки.

— Папа! — разревелся Сева. — Убери его… Он её убил…

— Кого убил? — не понял отец, но руки его затряслись.

— Тамарку. Я ему рассказал, а он её убил!

— Он врёт! — крикнул Игнат, поднявшись. Он плакал, размазывая по лицу слёзы, сопли и грязь.

— Помолчи! — рявкнул отец и вынес сына из комнаты.

Мужчина откинул от двери полено, выпуская жену, и та тут же кинулась к Севе, целуя его и плача.

— Всё хорошо, мой маленький… всё хорошо, — шептала Мария, прижимая сына к себе.

Они вышли на кухню — перепуганные, взъерошенные. Отец усадил Севу за стол, сел рядом.

— Он врёт! — донёсся из комнаты сорванный крик Игната. — Это всё из-за него!

Отец на мгновение посмотрел в ту сторону, затем повернулся к сыну:

— Не бойся. Расскажи, что случилось.

— Игнат убил Тамарку. И пытался убить меня… потому что я всё знаю.

— Что ты говоришь? — вмешалась мать. — Откуда тут Тамарка? Она дома, с родителями.

— Нет… нет! — Сева заплакал с новой силой. — Сходи и проверь. — Он уставился на отца. — Она там… снаружи.

— Где? Где снаружи?

— Я не знаю… где-то там…

Отец погладил сына по голове и вышел из дома. Громко хлопнула дверь. Сева вздрогнул и обхватил себя руками. Мать прижала его к груди и повторяла, что всё хорошо. А из комнаты доносился плач Игната.

Отец вернулся белее мела. Его дважды вырвало от увиденного; несколько минут он стоял, опершись о амбар, не в силах пошевелиться.

На молящий взгляд жены он ответил коротким отрицанием.

Достал из шкафчика початую бутылку портвейна и отпил из горла.

— Тамарка?.. — уточнила мать шепотом.

— Да, — прохрипел отец, и тошнота снова подкатила к горлу.

— Что случилось?

— Всё плохо. Очень плохо. Она мертва…

Мать закрыла сыну уши, чтобы он не слышал ужасных подробностей. Но Сева выгибался: он хотел знать, какой Тамарку нашёл отец и почему тот так выглядит.

— Почему ты не принёс её? — продолжала Мария, дрожа.

Отец покачал головой и сделал ещё несколько глотков:

— Я не мог. Побоялся, что она рассыпется.

— Что сделает?..

— Господи, Мария, прекрати… — голос отца сорвался. — Девчонку разодрал какой-то зверь. Там всё ужасно. Нужно сообщить её родителям.

— Это сделал он, — Сева ткнул пальцем в сторону комнаты.

— Малыш… ни один взрослый не смог бы такого сотворить, не говоря уже о ребёнке. Её задрали волки или медведь, — отец ухватился за буфет, будто искал опору.

— Но он весь в крови! В её крови!

— Наверное, нашёл её утром и пытался помочь. Или хотел принести в дом — вот и замарался. Так… ладно. Я к соседям. Нужно рассказать о случившемся и вызвать комиссара. Теперь уже безотлагательно. Вы оставайтесь здесь.

— Нет, — перебил Сева шёпотом. — Я не останусь с ним. Убери его, пожалуйста.

— Хорошо…

Отец вернулся в детскую. Он понимал, что Игнат не мог сотворить того ужаса, что остался у амбара, но всё же испытал лёгкий приступ страха.

Игнат сидел в том же углу, что и раньше, и плакал в ладони. Его хрупкие ручки походили на спички; под кожей проступали рёбра.

Не мог — определённо.

Одна лишь развороченная грудная клетка девочки убеждала Фёдора. И ещё отсутствующая нога. Отделить конечность можно разве что топором…

«А может, там и топор где-то в траве?» — мелькнула мысль, от которой Фёдор вздрогнул.

Уж лучше перестраховаться.

— Игнат, — мягко сказал он, — почему ты в крови?

— Я… не знаю…

Игнат отнял руки от лица и посмотрел на мужчину. Маленький перепуганный ребёнок — и только. Одинокий человечек, который мечтал обрести дом.

Дом…

Каждый имеет право на дом. На место, где ему рады, где его выслушают и помогут. Семья ведь именно так и поступает. Близкие защищают друг друга. Что бы ни случилось.

— Игнат, мне нужно уйти из дома на какое-то время, — сказал Фёдор на одном дыхании. — И я хочу, чтобы ты побыл в сарае до моего возвращения.

Игнат расплакался сильнее. Плечи затряслись, слёзы текли ручьём.

— Там тебе ничего не угрожает. Не бойся. Потом ты расскажешь, что видел. Хорошо?

— Хорошо, — кивнул мальчик и послушно пошёл за мужчиной.

На кухне он перехватил испуганный взгляд Севы, но тот отвернулся и придвинулся ближе к матери. Спрятал лицо, будто боялся осуждения за свои слова и поступки.

Игнат прошёл мимо молча. Не пытался оправдаться. В шоке он думал лишь о том, чтобы всё быстрее закончилось. Как бы оно ни закончилось.

Фёдор проводил мальчика в сарай и запер на тяжёлый навесной замок. Лязгнули цепи, отрезая путь на свободу, и Игнат заревел в голос.

У Фёдора защемило сердце. Ему было жалко мальчика, но иного выбора не оставалось. Как главе семейства, ему нужно было думать о своих родных. Пока события прошлой ночи не прояснятся, рисковать он не мог.

Отец вернулся через несколько часов — вместе с родителями Тамарки.

Бедные люди не помнили себя от горя: мать тонула в слезах, а отец каждую минуту спрашивал, кто это сотворил с его девочкой. Он сотрясал кулаками и проклинал тварь, что растерзала младшую дочь. Трагедия перевернула мир двух семейств, выбила почву из-под ног.

Фёдор приказал Севе сидеть в комнате и не высовываться. Мальчик был напуган и мог наделать глупостей при безутешных родителях Тамарки. Не хватало ещё, чтобы её отец принял слова ребёнка за истину и расправился с Игнатом в состоянии аффекта.

В то, что такое чудовищное убийство совершил маленький мальчик, Фёдор упорно не верил. Нужно было дождаться комиссара — но тот обещал приехать только на следующий день.

Какое-то происшествие в городе — только это сумел понять отец Тамарки, вернувшись с почтамта.

И не оставалось иного выхода, как сложить останки дочери в мешок и отправиться домой. Фёдор пытался мягко намекнуть: комиссару не понравится, что место преступления трогали. Но мужчина остался непреклонен — и трудно было с ним спорить. За день на солнце девочка начала вонять, а запах мог привлечь нежелательных гостей на ферму: волков или лис.

Когда родители Тамарки ушли, отец зашёл в комнату к Севе.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он, погладив сына по голове.

— Что теперь будет? — Сева проигнорировал вопрос.

— Завтра приедет комиссар, он во всём разберётся.

— А Игнат?

— Посидит пока под замком. Ничего с ним не случится. Позже я отнесу ему ужин.

Оставшийся вечер Сева просидел в комнате. Он молча смотрел в окно, словно там были ответы.

И главное: что сделают с Игнатом, если выяснится, что он всё-таки убил Тамарку? Вряд ли его оставят в живых. Отец Тамарки — суровый мужик, а девочка была его любимицей. Он всегда говорил, что старшая — дура, каких свет не выдавал, а у сына какая-то страшная болезнь и жить ему осталось не больше пяти лет. Что-то связанное с кровью. Сева не помнил, что именно, но парень выглядел жутко — будто уже успел побывать в могиле.

Осталось недолго…

Эта мысль перескочила на Игната. Его вины в этой истории не было — он не ведал, что творит в другой личине. Как пёс, сорвавшийся с цепи, он делал то, для чего был рождён: кусал, рвал. Такова природа.

Сева пытался вспомнить, когда именно эта идея пришла ему в голову, но не мог. Наверное, в ту ночь, когда Игнат сознался. Тогда всё и началось. Тамарка умерла в тот самый вечер — просто ещё не знала об этом.

Если бы можно было вернуть время… Сева никогда бы не повторил сделанное. Как покорный сын, согласился бы жениться. Тамарка осталась бы жива. Игнат не сидел бы в сарае, запертый, как узник.

Луна поднималась над горизонтом. Ярчала, холодным светом заглядывала в комнату — словно обвиняла. Сева и сам всё понимал. Но сделанного не воротишь. Мёртвых не вернуть.

А вот живых — ещё можно спасти.

Сева вскочил и прислушался к тишине за дверью. Родители не спали. Он не различал слов, но наверняка они обсуждали трагедию и строили догадки.

Мальчик выглянул во двор. Луна уже стояла высоко. Сева почти физически ощущал, как она вытягивает из Игната всё человеческое, превращая мальчика в голодного зверя.

Времени на раздумья не осталось.

Сева схватил лампу и тихонько отворил окно.

Игнат сидел на куче соломы. Его трясло от страха. Темнота облепила его со всех сторон — густая, липкая.

Вернулись кошмары.

Мертвецы, которым не найти покоя, отыскали его. Они медленно брели сквозь леса и болота, вынюхивая след Игната. Каким-то невообразимым образом они знали, куда идти, и тащили свои истерзанные тела без устали. Их рвали хищники, клевали стервятники — но мертвецы не обращали внимания. Их цель была впереди.

Мутные глаза бездумно смотрели прямо, зубастые челюсти клацали, предвкушая пир.

Игнат живо представлял эти картины — и темнота становилась осязаемой. Он боялся пошевелиться, боялся звука. Мертвецы уже рядом; они услышат — и разнесут в щепки хлипкую дверь. Тогда шанса на спасение не останется.

Тамарка приведёт их. Она знает, где заперли её убийцу. И кривая улыбка на её изуродованном лице станет последним, что увидит Игнат.

Снаружи послышались шаги. Неуверенная поступь. Это она — девочка с соседней фермы — явилась в посмертном обличье. А где-то там, позади неё, хромают и тащатся остальные. Игнат давно сбился со счёта, сколько их. Он знал только одно: их много. И они одержимы местью. Это всё, что осталось для них на земле.

Лязгнула цепь на петлях, и Игнат не выдержал — заорал.

Он вскочил и стал биться о стены, искать спасение — будто надеялся, что одна из старых досок поддастся и откроет путь к бегству. Совсем скоро мертвецы окружат сарай, и тогда будет поздно.

Оставались минуты.

Игнат кричал, захлёбываясь ужасом, не слыша голоса Севы, зовущего его по имени.

Сева пытался отворить замок ключом, но в спешке никак не попадал в скважину. Ему казалось: мертвецы добрались до Игната раньше. Сейчас они разрывают его на части — ведь им не нужны двери и окна. Они заходят, куда пожелают. Проникают в щели, как песок, просачиваются через крышу, как вода.

Из сарая доносились нечеловеческие вопли — хрип, визг, будто живое ломали об живое. Всё смешалось.

Сева не думал, что на крик прибегут родители. Его держала одна цель: ворваться с лампой и разогнать мертвецов по углам.

Ключ наконец провернулся, замок рухнул к ногам. Сева распахнул дверь, подняв лампу на уровень глаз.

Он успел различить на границе света и тьмы движение.

А затем кто-то рванулся из сарая — метясь прямо в горло…

***

Мальчик стоял на краю болота и смотрел, как дом погружается в вонючую пучину. На поверхность поднимались серные пузыри и лопались, отравляя воздух. Вонь стояла нестерпимая.

Над лесом вставала полная луна — первая в его жизни… и последняя для женщины в доме.

Мальчик хотел остаться, разделить судьбу со своей спутницей, заменившей ему мать. Но она была непреклонна. Она обещала, что ещё вернётся — и они снова будут вместе, как прежде. Просто у всего есть цена. Цена, которую приходится платить за дар. За возможность обращаться в сильного и хитрого зверя, равных которому не сыщешь во всех обозримых государствах.

Женщина сказала, что сила Игната будет расти вместе с ним. И когда-нибудь он станет неуязвим. Тогда она вернётся. Поднимется из болота — и вместе они будут править землями, что раскинулись на сотни километров вокруг.

— А пока ты должен идти, — сказала женщина. — За меня не волнуйся. Всё будет хорошо. Мои стражи смогут защитить меня.

Игнат плакал. Он не хотел расставаться с «матерью», но ещё больше не хотел причинять зло. Он мечтал лишь об одном — обрести дом и быть счастливым…