Маковая вода

Часть первая. Нет

Он проснулся от того, что в комнате горел свет.

Тусклая лампочка светилась под потолком. От ее желтоватого сияния было жутко. Словно он очутился где-то в другом мире, где всё точно так же, до мелких деталей – и всё же не так!

Часы на стене показывали три часа ночи. Бабушкины часы, с фигурными стрелками, из которых шла всегда только секундная, а остальные две упрямо стояли, пока ты на них смотрел, но стоило лишь отвернуться, как тут же начинали двигаться.

Он вспомнил: ему десять, и он остался на ночь у бабушки, в старом деревянном доме.

Ему было не по себе. А все оттого, что на шкафу сидела она.

Он боялся на нее посмотреть, хотя и знал, что это надо сделать, но голова от мысли об этом наливалась такой тяжестью, что поди ее ровно удержи, не то, что приподнять и увидеть, что там, наверху.

Зато стоило подумать о ярком лунном свете, пробивавшемся сквозь закрытые шторы, как тут же становилось легко, и хотелось туда, скорее!

Дверь в сени была открыта, и дверь на улицу тоже.

Он встал с дивана, натянул майку и босой вышел на крыльцо. Как же ярко светила луна! Она была огромной и висела так близко, будто хотела упасть и рассыпаться по земле серебряными брызгами. В ее мерном свете все вокруг казалось чужим, незнакомым и одновременно таким манящим.

Было свежо, почти зябко, но он чувствовал, нет, помнил! – хотя никогда этого еще не было с ним прежде – что эта ночь была волшебной, и заходить обратно в дом совсем не хотелось. Да и нельзя было сейчас вернуться, он откуда-то знал это!

Ступни ощущали приятный холод влажных от ночной росы досок крыльца, шершавых, застарелых – и таких же обновленных, как и все вокруг. Он стоял и впитывал тишину ночи, лунный свет и ощущение нереальности.

Внезапно с неба повалили снежинки.

Он поднял голову. Где-то в метрах десяти над землей зависло белое облако, на котором лежал баран с огромными, лихо закрученными бирюзовыми рогами. И облако, и баран испускали яркое сияние, затмевавшее даже лунный свет. Баран время от времени встряхивал своей массивной головой, и с молочно-бежевой шерсти летели снежинки. Они искрились и таяли, не долетая до земли. И не снежинки это вовсе, запоздало понял он – другое!

Всё было удивительно уместно, что она даже удивился – возможна ли вообще такая гармония: эта ночь, луна и баран на облаке? Может ли так случиться, что это единственная такая ночь во всей Вселенной и за всю ее историю?

Баран повернул голову и поглядел на него. Смотрел долго и куда-то вглубь, пока крупные мурашки не побежали по всему телу. Отвернись, закричало все в нем, отвернись, пока не поздно, пока ты не понял чего-то, чего нельзя понимать, не нужно! Но он стоял, не шелохнувшись, не в силах оторваться от его глаз – черных, заполненных бездной до краев.

И он вдруг понял, и внутри похолодело от того, как долго он был слеп: все это могло длиться столько, сколько мне нужно, ибо ночь эта вечна, она пришла оттуда, из звездного неба, где нет ничего, кроме ночи и гармонии, где все безмолвно и волшебно, и всегда, всегда незнакомо. Но теперь этого уже никогда не будет, потому что нельзя смотреть на это слишком долго.

Баран будто услышал его мысли и отвернулся. Облако медленно поплыло прочь. Стало холодно и со всех сторон пополз мрак. Звезды уже выпали на землю снегом, луну закрыло облаками – а может она просто натянула на себя темноту неба, как одеяло. Он вернулся в дом.

Лампочка все еще разливала свой противный и тусклый желтый свет на красный ковер на стене, громоздкий черно-белый телевизор и швейную машинку на раскладном столе, закрытую полукруглой коричневой крышкой.

Та, на шкафу, никуда не делась – он чувствовал её присутствие, и в затылке неприятно скребло от наползающего страха.

Бабушка сидела на своей кровати в ночной сорочке и ощипывала тушку петуха, сбрасывая перья в желтый эмалированный таз, стоявший в ногах. Она, как всегда, сжимала в зубах деревянный мунштук с самокруткой, попыхивая клубами белого дыма, плывущего по комнате, как туман.

Та, на шкафу, закашлялась.

И он на нее посмотрел.

В дыму было сложно разглядеть, какая она: чудилась белая застиранная ночная рубашка, голые коленки, в которые упирался круглый подбородок – она сидела, согнувшись, затылок упирался в потолок. Хотелось увидеть глаза – да, в глазах всегда главное, но вместо них была тьма, полная звезд: она вобрала в свои глаза бездонное небо.

– Убежать задумал? – спросила она. – Не убежишь. Нет и не будет никаких окольных путей, чтобы вернуться в твой город. Я залью всё маковой водой. Или засыплю снегом из маковой воды.

Он молчал: нельзя ей отвечать, ведь он же уже почти понял, кто это, только никак не мог поймать это знание: дым застилал ему глаза.

– Ой, да ладно тебе! – Она засмеялась, покачав головой, и русые волосы рассыпались по плечам. – Здесь ты не спрячешься.

– Почему? – спросил он.

– Потому что. Я тебе обещала, что буду в каждом твоем сне. Думал, в детстве тебя не найду? Ненастоящее это всё – старый дом, бабушка. Нет у тебя бабушки, умерла она давно.

Он взглянул на бабушку. Ужас сковал его. Мертвая, полуистлевшая старуха сидела на кровати, сжимая горло полуощипанного живого петуха, который трепыхался и хрипел в ее цепких пальцах.

Бабушка повернула голову и поглядела на сидящую на шкафу. Глазницы ее были наполнены той же тьмой, что он уже видел ранее. Она вынула из беззубого рта мунштук и ненастоящим голосом произнесла:

– Ты хочешь обидеть моего внука. – Петух в ее руках забился в агонии.

– Не указывай мне, старуха. Он не твой внук, а мы с тобой из одного и того же места, – ответила девушка, что сидела на шкафу. Теперь стало понятно, что она тоже мертва. Как он мог не разглядеть ее серое, землистое лицо.

– Он не хочет тебя видеть. – Бабушка поглядела на внука. – Ведь правда? – И он утонул в черной бездне ее взгляда.

Петух закричал в последний раз.

И он проснулся.

Часть вторая. Всплеск

Он не помнил, бывают ли такие дни наяву: волшебные, звенящие. Во снах они тоже бывают редко, но зато тянутся так бесконечно, что ты даже не помнишь, как они начались. Он никогда раньше не был в этом приморском городке, иначе непременно запомнил бы его каменные улочки, спешащие к морю и тонущие в зелени. Он попал в этот город впервые, и все же город был ему родным с детства – таковые непреложные законы сна.

Он здесь вырос. Где-то среди этих улиц – кажется, на самой вершине холма – стоял дом, обнесенный низким каменным забором. Во дворе, под вишнями хлопотала мама в переднике, накрывая стол под открытым небом, а отец, присев на корточки рядом со старым «Юпитером», чесал подбородок испачканными в масле пальцами. Среди деревьев бегала маленькая шумная девочка, сестренка, он любил ее как никого другого. Он бы не нашел этот дом так сразу, ведь он в нем никогда не жил, но если сильно постараться, то в памяти всплывали вишни, плетеные кресла, калитка.

В тот бесконечный счастливый день он не дошел до дома, мама зря ждала его к обеду, а потом к ужину. Ему было семнадцать, и город звал его, как только умеет звать семнадцатилетних: он сверкал влажными от дождя мостовыми, его узкие переулки дышали летом, а самое главное – он прятал в тени акаций Серёгу и Наташку. А потом они втроем гуляли, и его пьянило от дружбы и любви. Наташка смеялась, красиво, закидывая голову, её почти черные глаза сверкали, а они вдвоем любовались ею. Их переполняли планы на жизнь, так, что переливались через край, сбегали по выщербленным ступеням к морю и тонули в белых брызгах.

Гуляли до утра, а перед самым рассветом, усталые, сели на каменном причале, свесив ноги в бездну и разрешая бьющимся о плиты волнам целовать их ноги. Наташка, сидевшая между парнями, долго молчала, глядела в ставшее сиреневым море, а ветер трепал ее черные волосы. Он смотрел на нее и видел, что она знает, как она красива в его глазах. Потом она повернулась и молча поцеловала его. Серёга глядел с завистью, но без злобы: они оба давно знали, кого она поцелует. В этом было столько гармонии и столько любви. Все трое поклялись, что всё это навсегда.

А потом взошло солнце и к пристани подошел корабль. Он скрипел мачтами – огромный, почти необъятный – паруса приветливо хлопали на ветру, кричали чайки. Это же за мной, понял он. Мне пора в дорогу, как я мог забыть. Нужно было непременно исполнить свою мечту: побывать в далеком городе на краю земли, где он был лишь однажды – то ли наяву, то ли это был сон во сне – но он накрепко запомнил все чувства, что испытал: восторг, счастье, беспечность. Ему хотелось вернуться туда хоть раз, и вот его корабль прибыл.

Он стоял на палубе, а Серёга и Наташка махали ему вслед. Она положила голову на плечо Серёги, и тот обнял ее, но ревности не было: он уплывал, а они оставались, их теперь было только двое, знавших о гармонии этой ночи. Странник – теперь он был странником, как в любимой книге детства – обязательно вернется в этот город, ведь они поклялись, что это навсегда. Кольнула мысль о родителях и сестре: им-то он не сказал, куда плывет. Но он не мог упустить корабль, потому что некоторые корабли приходят к причалу лишь раз в жизни.

Путешествие было долгим, почти бесконечным. В команду странник влился безо всяких вопросов: тут не было капитанов и боцманов, все были равны, но каждый знал свое место, все они шли к единой цели. Проходили дни, месяцы, годы, но их воодушевление только росло, они полюбили океан, пестроту его вод, закатов и рассветов. Океан стал им домом, но не переставал восхищать бескрайними просторами и соленым ветром, штилями и штормами – ни один из дней не был похож на другой. Путешествие сблизило их друг с другом, но почти стерло прошлое. Таков мир снов: ты можешь прожить сотни долгих жизней, разделяемых лишь коротким периодом бодрствования, и иногда новые жизни размывают предыдущие. Так и они, прожили большую часть своей жизни на корабле, превратившись из юношей в бородатых морских волков. Когда стало казаться, что путешествие и правда растянется на вечность, они увидели берег.

Сомнений не было, это берег детства: из предутренней мглы проступали знакомые многоэтажки, дворы, парки. Путешественники причаливали молча, с торжественной радостью, боясь нарушить покой волшебного места, спугнуть ожидавшее их чудо. Он ступил на землю первым: по негласному закону этого сна он вдруг стал капитаном. Прошел между домами и клумбами во двор, который помнил.

Здесь его ожидало разочарование.

Двор больше не был тем, каким он его запомнил. Все стало уменьшенной, ухудшенной копией себя, а еще забытой и никому не нужной: качели сорваны с петель, деревянная карусель сломалась от старости, краска на покосившихся скамейках облупилась, а заборы, на которых раньше сидели дети, рассохлись и ощетинились занозами. Вокруг стелился туман, не позволяющий разглядеть детали так же ярко, как в детстве, но окна многоэтажек смотрели на него темными дырами, и уже не было никаких сомнений: этот край давно заброшен.

Странник не получил того, к чему так долго стремился, а теперь стоял среди совершенно чужого двора и недоуменно пытался понять: что он искал здесь, каких встреч, каких ощущений. Детские воспоминания жили теперь слишком глубоко, чтобы можно было ухватиться за них и вернуть в реальность. Оставалось только одно: вернуться назад. В свой приморский городок, где точно жили родные ему люди: родители, сестренка, Серёга и Наташка. Эти воспоминания грели ярче всего, они звали его.

Скорее к кораблю, скорее! Но страх уже сковал его. Странник вдруг понял, что не представляет, где причал и корабль: и откуда тут, во дворах заброшенного микрорайона мог взяться причал! Напрасно он звал своих товарищей, ему не отвечало даже эхо. Он бежал мимо старых многоэтажек, но везде видел лишь те же укрытые туманом дворы с покосившимися скамейками, спиленными тополями, заросшими травой песочницами.

Отчаяние было уже невыносимым, когда он неожиданно наткнулся на причал. Но совсем другой! Речной, сколоченный из бревен, со старыми деревянными лодками, наполненными водой. Тут тумана почти не было, в лучах утреннего солнца проглядывался другой берег с песчаной косой и лесом. Обманчивым лесом, ведь не было тут никогда леса, только степи, бескрайние, с высокой желтой ковылью!

Именно здесь странник впервые встретил ее, мертвую девушку. Она лежала на спине, ногами в воде, головой на берегу, бездвижные голубые глаза смотрели в небо. Летнее белое платье с крупными красными маками колыхалось на речных волнах, русые волосы рассыпались по берегу. Тело еще не успело слишком сильно разбухнуть от воды, но черно-синие жилы уже проступили на бледных икрах. Он хотел закрыть ей глаза, страннику неприятен был их мертвенный взгляд, но тут губы ее шевельнулись:

– Не закрывай, – сказала она. – Я хочу видеть небо.

Странник замер.

– Не бойся, – продолжала она. – Я жива. Не знаю, почему все думают, что я умерла. Кажется, это оттого, что ему сказали, что я умерла. И он поверил.

– Кому «ему»? – спросил странник.

– Тебе, – ответила девушка и повернула голову в его сторону. Холодные глаза утопленницы смотрели в пустоту.

– Мне никто ничего не говорил про тебя, – сказал он. – Ты меня с кем-то путаешь.

– Да, пожалуй, – согласилась она. – Я путаю тебя с другим тобой. Это ему так сказали. Но вы связаны.

Она замолчала и снова повернула глаза к небу.

– Я пойду, – сказал странник. – Мне надо найти путь домой.

Мертвая девушка не ответила. Он повернулся и уже было пошел прочь от берега, но услышал в спину:

– Ты не найдешь туда дорогу, я не позволю. Я теперь буду во всех твоих снах.

Омерзение и брезгливость охватили странника: ему не хотелось больше разговаривать с разбухающим на глазах трупом у реки с ненастоящим лесом. И все же он повернулся к ней.

– То, что ты в моих снах, не помешает мне вернуться домой, – сказал он.

– Ох уже эта короткая память снов, – отозвалась она, медленно приподнявшись на локте, и попыталась встать. – К концу сна ты накрепко забываешь, как этот мир работает.

Он начал пятиться назад, чтобы не упустить ее из виду и судорожно вспоминая, о чем это она. Утопленница уже поднялась и двинулась в его сторону на негнущихся ногах.

– Сон может стать целой жизнью, – нараспев говорила она. – Но стоит тебе проснуться и уснуть снова, и ты уже не сможешь вспомнить, какой была твоя жизнь в прошлом сне. И даже если вспомнишь, то найти дорогу в прошлый сон не сможешь. Поэтому мне нужно сделать только одно: разбудить тебя.

Она права. Пробуждение меняет все до неузнаваемости, оно перестраивает мир заново. Руины поднимутся из песков, а его город уйдет под воду. Но важнее всего то, что он потеряет туда дорогу.

– Зачем тебе это?! – закричал странник. Слезы бессилия застилали глаза, его душил гнев. – Что я тебе сделал?! Я тебя даже не знаю!

– Увы, но затем мне это и нужно, – грустно ответила она. – Потому что ты меня не знаешь.

А потом протянула к нему свои белые пальцы, с которых капала вода.

Странник нагнулся, поднял весло, которое валялось на берегу, и ударил мертвую девушку по лицу. Злость придала ему сил: удар был хлестким, он отбросил утопленницу назад, она попятилась и замерла. Ему стало ужасно противно от того, что пришлось ее ударить. И он побежал.

Он петлял незнакомыми дворами, перепрыгивал через заборы, вокруг оказались какие-то помойки и старые дачи с полусгнившими деревянными домишками. Он бежал, что есть сил, он рыдал так отчаянно, как никогда в жизни. Но стоило лишь оглянуться, как оказывалось, что мертвая девушка выбредает из-за очередного угла, медленно, даже лениво, но неумолимо.

Он уже знал, что произойдет, помнил из других снов, что всё заканчивается именно так. Ноги налились тяжестью и почти перестали отрываться от земли. Каждый шаг давался с гигантским трудом. Слезы не давали увидеть, что вокруг. И оглянуться он уже просто не мог, нельзя, нельзя!

Потом странник остановился. Мучительное ожидание белой мокрой руки грозило перерасти в пытку, но он ждал, потому что больше ему ничего не оставалось. Наконец она коснулась его плеча холодными, склизкими пальцами.

И он проснулся.

Часть третья. Уговор

С тех пор он видел много снов и прожил много жизней. В большинстве этих жизней, как и было заведено, он практически никогда не помнил предыдущих снов. В большинстве из них он даже не был странником: иногда это были отголоски той жизни, что протекала наяву, иногда он превращался в кого-то совсем незнакомого. Но временами, в наиболее осознанных снах, странник вдруг снова становился собой и замечал, что память о портовом городке, где осталось всё, что ему дорого, не желала выветриваться, ее словно выжгли каленым железом в его мозгу. Иногда воспоминания искажались: когда он неожиданно стал капитаном пиратского корабля на Тортуге, городок в его голове превратился в пасторальную английскую деревушку, но это не меняло сути дела. Гораздо хуже были сны, в которых он вовсе не помнил о доме: вспоминая их, он содрогался от ужаса, что однажды может перестать быть странником насовсем.

Далеко не все сны равны целой жизни, некоторые из них – просто короткие фрагменты, часто абсурдные, а некоторые врезаются в уже начавшиеся сны, будто кусок пленки из другого фильма. Но в любом сне, стоило страннику лишь подумать о том, чтобы найти дорогу домой, приходила она.

Ей ничего теперь не требовалось делать. Он просыпался от одного ее появления. Да и самое главное она уже сделала: вырвала его из того самого первого сна и закрыла путь назад. Но он не терял надежду найти этот путь, там и тут спрашивал, не бывал ли кто в таком-то городке. Часто отвечали отрицательно, но один корчмарь на Тортуге неожиданно кивнул, чем подтвердил, что не все потеряно.

– Но это было в другом сне, – торопливо сказал странник: он знал, что мертвая девушка скоро появится. – Есть ли вообще способ попасть в старый сон не случайно, а осознанно?

– Есть, – убежденно протянул корчмарь, набирая еще одну кружку рома. – Проводники имеются, их надо только распознать.

Договорить он не успел: мертвячка уже вплыла на лодке в его крошечное заведение с низким, закопченным потолком, легко орудуя одним коротким веслом. Только теперь странник заметил, что стоит по колено в воде. Впрочем, это было неважно, поскольку появление утопленницы всегда означало пробуждение. На сей раз всё вдруг закончилось иначе.

– Ну-ка, ну-ка, расскажи, – мертвый голос звучал глухо, будто откуда-то снизу, а саму покойницу уже сильно раздуло от воды, глаза почти потеряли цвет.

Корчмарь повидал на своем веку всякое, но живых мертвецов встречал вряд ли. Он посерел и будто скукожился, еле слышно забормотал:

– Проводники… Проводники, пастыри, поводыри – по-всякому их кличут… Есть везде, да не каждый приметит…

– Как их распознать? – спросила утопленница.

– Не говори! – закричал странник, у него промелькнула страшная догадка, он уже знал, зачем она об этом спросила.

Мертвая девица осклабилась, а потом зашлась хохотом, у нее в горле клокотала вода.

– Распознать, распознать… – продолжал бормотать корчмарь. Вода на полу начала прибывать. Она доходила уже до пояса, на поверхности качалась жестяная кухонная утварь, время от времени зачерпывающая воду краем и уходившая на дно.

Странник хотел было побрести к выходу: в кои-то веки встреча с его давней подругой состоялась, а он все еще спит, нельзя было терять времени. Но утопленница взяла его за руку и сказала:

– Ты же не бросишь меня тут одну? Я уже была одна, когда тонула. Мне было страшно, а рядом никого не было.

– Я не имею к этому отношения, – злобно процедил странник, пытаясь вырваться, но хватка была мертвой, словно его посадили на цепь.

– Не имеешь, не имеешь, – ласково ворковала девица. А вода все прибывала.

– Проводники, поводыри… – вода уже дошла корчмарю до горла, он с ужасом смотрел на нее, не в силах двинуться. – Их узнает только тот, чей сон… – продолжал он, захлебываясь.

– Ах так… – мертвая девушка скривилась в гримасе. – Значит, только ты их узнаешь, – сказала она страннику. – Жаль. Теперь тони.

И вода сомкнулась над головой странника.

Он попытался задержать дыхание, но склизкая желтая жидкость уже хлынула ему в нос и в рот, мертвой хваткой сжала легкие.

И он проснулся.

И вдруг оказался в другом сне.

Такое случалось крайне редко. В плавно текущих снах это было нормой, но если сон прерывался так резко, то новый почти всегда отделялся от старого временем бодрствования. Явь разводила эти два сна так далеко друг от друга, что предыдущий сон вспоминался с трудом, будто всё происходило много лет назад, а на самом деле – в другой жизни. И уж тем более, если ты неожиданно умер. Но случалось и так, что крепкий сон не давал вырваться из своих объятий. В этот раз странник все еще спал даже после мучительной смерти.

Стоял жаркий полдень. Воздух звенел от напряжения, солнечные лучи словно впились в землю. Старая деревня утонула в помойках, бурьяне, покосившихся заборах, мотках колючей проволоки. Никого вокруг не было видно. Странник сел на бревно, стараясь не коснуться зарослей крапивы, стоявшей у высокого забора непреступным ощетинившимся лесом. Сон тянулся долго, как только умеют тянуться полудни. Никуда здесь идти не хотелось, но стоило закрыть глаза, как мерещился бриз, прохлада каменных переулков, акации. Странник отогнал эти ощущения, не то появится она. А потом вдруг подумал: а, может, пусть? Удалось же ему не проснуться, когда она пришла сегодня – это «сегодня» уже потерялось в далеком прошлом по законам нового сна, но сам-то он старался не забыть, что это произошло совсем недавно – а, значит, снова есть шанс остаться и поговорить.

Мертвая девушка – больше не утопленница – опустилась рядом на бревно. От нее теперь не веяло холодом, а с пальцев не капала вода. Она казалась живой, даже глаза были не страшными, хоть и немного пустыми. Лицо, покрытое коростами и красной сыпью, светилось умиротворением. Светло-русые волосы лежали на плечах, аккуратные, причесанные. Белое платье с красными маками выглядело так, будто никогда не было на дне реки, а потом в грязных прибрежных водах.

– Знаешь, они решили, что я утонула и даже похоронили меня, – сказала девушка. – Но на самом деле это не так. Я просто заболела. Поэтому я отказалась лежать в могиле и вернулась. И я намерена обязательно выздороветь.

– Если ты выздоровеешь, ты перестанешь преследовать меня? – спросил странник. Невесть откуда взявшаяся мысль – будто у покойника можно выторговать свободу – не удивила его, наоборот.

– Боюсь, что нет, – с грустью ответила она.

– Может, мне чем-то тебе помочь? И тогда ты отстанешь? – странник не отступал, его охватила дрожь нетерпения: выход, как ему казалось, найден!

– Не уверена, что это возможно.

Они еще какое-то время сидели на бревне и молчали. Странник ковырял кору, из-под которой сыпались муравьи: хотелось раздавить их всех без остатка, но он держался. Они падали на землю и смотрели вокруг, силясь понять, какая сила уносит их прочь от привычных мест.

– Как так может быть, чтобы тебя похоронили, а ты снова здесь? – спросил он. – Когда закапывают, там есть гроб и очень много земли.

– Не знаю, – пожала она плечами.

– Хочешь, помогу тебе выяснить?

– Давай.

Муравьи всё падали и падали, шли и шли, и над их головами вставал гигантский крапивный лес. Только сейчас странник заметил, что у муравьев человеческие лица, и все эти лица ему очень знакомы. Ему вместе с братьями пора было покорить запретную вековую чащу, за их спиной ждал весь муравейник и их королева. Они двинулись в сторону сотен усеянных шипами стволов, чтобы вернуться победителями или положить жизнь. Странник стряхнул с себя незаметно навалившийся сон во сне. «Если что-то отвлекает тебя от цели, то цель верна», вспомнил он слова охотницы. Какой охотницы, одернул странник сам себя. Встречал ли он ее когда-то или это был новый сон во сне?

– Пора действовать, – странник встал. Он понятия не имел, что будет делать. И все же был убежден, что надо попытаться. Если он чем-то поможет мертвой девушке, то, может, и она смягчится и поймет, что его надо оставить в покое.

Ее рядом больше не было. Возможно, она вовсе не хотела, чтобы он что-то выяснил, и пожалела о своем решении, но его уже охватил азарт. Он почувствовал себя сыщиком, пусть и стоял среди помоек и пустых, заброшенных дворов. Что делать, он понятия не имел, но, как всегда во сне, знал, что ответ не замедлит появиться. Сама ткань сна жила предчувствием, намерением, и ты мог заранее ощутить, будет она этому намерению сопротивляться или благоволить.

– С чего начнем? – спросил его помощник. У всякого детектива есть такой, без него никак. Помощником странника стала кукла, без рук и ног, с оторванной задней частью головы, куда обычно вставляется механизм, который кричит «мама» и закрывает кукле глаза, если повернуть ее в горизонтальное положение. Ни механизма, ни глаз не было, только пустые глазницы, с любопытством взирающие на помойку, посреди которой стоял странник. Кукла зависла в воздухе, затем облетела помойку кругом, удовлетворенно хмыкнула.

– Работёнки тут немало, – вздохнула она. – Улики явно где-то здесь.

И они, не сговариваясь, начали разбирать старую помойку. Кукла управлялась с мусором так бойко, что странник на мгновение позавидовал, что не лишен рук и ног: они, казалось, только мешали ему, тогда как помощник двигался быстро и ловко. В одну кучу собирали консервные банки всех мастей: плоские и высокие, ржавые и все еще отливающие металлическим блеском. В другую – большую – остатки техники: электроплитки, чайники, попалась даже стиральная машинка и духовка. В третью сваливались оторванные части некогда целых предметов: куски резиновых шин и гвозди, осколки стеклянной посуды и алюминиевые вилки с загнутыми во все стороны зубцами.

– Что мы ищем? – устало спросил странник. Он вдруг понял, что никакой он не сыщик. Он тот самый помощник, который никогда толком не понимает, что происходит. Настоящий сыщик – сломанная кукла, шнырявшая в горе мусора, как дома. Впрочем, она ведь и была дома.

– Что-то нездешнее, – отозвалась кукла. – Ты его узнаешь.

Нездешнее, отозвалось в голове у странника. Нездешнее нельзя найти здесь. Оно ведь на самом деле не здесь, а где-то еще. Но по законам сна нельзя оказаться где-то еще, не сменив сон, а это грозило переключением на новую жизнь, в которой будет трудно вспомнить предыдущую. Единственный верный способ – опасный, но действенный! – ему когда-то раскрыла охотница. Нужно шагнуть в другой сон одной ногой, на несколько секунд. Схватить добычу и вернуться назад. Опасный, потому что ты мог остаться там и перестать быть этим собой, нынешним собой. К тому же странник никогда его не применял, боялся. Смерть в мире снов не страшна, ужаснее каждый раз терять прошлого себя и обретать себя нового, переживая эту потерю всеми фибрами души. Ты был освобожден от смерти, но не от чувств и эмоций: иногда они ранили здесь очень глубоко – глубже, чем находилось само сердце!

И все же он сам видел, как охотница не раз проделывала это. Шаг, шаг назад – и она добывала что-то из другого сна. И снова охотница, подумалось страннику. Вот бы вспомнить, в каком сне он ее встречал.

– Вижу, ты что-то нащупал, приятель, – кукла довольно смотрела на озадаченного странника пустыми глазницами. – Доверяй сыскному инстинкту, он не подводит.

Странник попытался вспомнить, чему его учила охотница. Кажется, надо было дождаться, пока сон исчерпает сюжет, размоется и потеряет фокус – иногда ждать приходилось очень подолгу – а потом, крепко сосредоточившись на искомом, шагнуть за край фокуса, взять то, за чем пришел, и шагнуть обратно. Этот шаг был самым сложным: за мгновение до этого ты должен был материализовать исчерпанный сон заново, придать ему новый смысл. Бывали и задержки, ибо добыча не всегда давалась так легко, важно было лишь не забыть о том, что ты тут гость и оставаться одной ногой в прежнем сне.

И странник принялся за сортировку помойки с новой силой. Монотонные действия – лучший способ обесцветить сон, главное – не переборщить. Кукла хмыкнула и стала помогать: банки – к банкам, стекло – к стеклу, техника – к технике. Сон сопротивлялся расфокусировке: помойка едва уменьшилась, а вокруг выросли гигантские горы разобранного мусора. Горы заслонили солнечный свет, на их пиках засияли снега, на отрогах завелись загадочные звери и даже разумные, таинственные существа. Сломанные телевизоры в хребте техники светились голубыми экранами и показывали несуществующие передачи, гора бутылочного стекла сверкала изумрудным блеском и манила скрытыми в ее недрах сокровищами. Сон грозил обрести новую силу.

– Вижу, напарник, что мы не справляемся, – сказала кукла, паря в воздухе. – Придется мне взять этот сон на себя.

Она развернула пустые глазницы к страннику. В них царила знакомая с детства межзвездная пустота. Затем кукла вошла в поток развернувшегося перед ними сна, окунувшись в его события, став их главным героем. Наверное, ей предстояло исследовать загадочные горы вокруг, найти друзей среди местных обитателей, выглядывающих из-за гигантских камней, отыскать вместе сокровища.

Странник старался об этом не думать. Он никогда не слышал про такое ранее – но знание часто приходило во сне само собой, будто всегда существовало – теперь же он понял, что, передав сон другому, он уже был не тем, кто его видит, он превратился в участника. Так вот зачем охотница так долго водилась с ним: она передавала страннику в ведение свои сны, чтобы самой переступать за край фокуса и брать добычу. Почему она не рассказала об этом?

Возможно потому, что не было никакой охотницы, снова подумалось страннику. И в ту же секунду он ощутил, что ему пора: сон размылся, начал забываться, уходить из-под взгляда. И странник сделал шаг.

Его захлестнул ледяной ветер: он стоял в ущелье посреди гор, вокруг царили снега, скалы вздымались к небу так резко, будто собирались пробить синий купол. Этот мир набросился на него с такой силой, что странник едва не забыл, зачем он здесь. Пурга выбивала глаза, а его зимнее снаряжение плохо спасало от жгучего мороза. Странник надел защитные очки, надо было спешить, клад близко.

Сундук оказался под слоем снега и мерзлой земли, сперва понадобилась лопата, а затем лом. Сундук был новенький, блестел ковкой, ни следа того, что он лежал здесь годами. Потому что его туда поместили, догадался странник. В сундуке хранилась маленькая металлическая коробочка, размером с портсигар, но чуть потолще. Блестящая, будто только с завода, она открывалась с двух сторон. С одной стороны имелось маленькое стеклянное окошко. Протерев его, странник увидел, что внутри кружат светлячки. С другой стороны была просто крышка, но открывать ее было рано.

– Поздравляю, ты нашел его, теперь поспеши, – услышал странник голос куклы. Он обернулся. В этом сне кукла перестала быть собой, вместо нее стоял мужчина в альпинистском снаряжении. Он снял маску, и странник увидел, что это Серёга! Возмужавший, обросший бородой, но, вне всякого сомнения, это он. Столько всего промчалось перед глазами, когда странник его увидел. Акации над заборами. Гигантские волны, бившие о каменный берег. Огрубевшие руки отца, за которые он держался в детстве, и теплые руки мамы, перебиравшие ему волосы. Смех сестренки, которая бросалась ему на шею и не хотела отпускать, если его долго не было. Черные глаза Наташки и ее обветренные губы.

Вот это да, подумалось страннику. Дом стал немного ближе, раз впервые за все это время рядом появился Серёга, он поможет вернуться! Странник хотел было кинуться к другу и обнять его, но страх – застарелый, родом из раннего детства – остановил его. Позже он много раз корил себя за то, что не поддался первому порыву, однако законы сна непреложны, и этот вдруг потек иначе. Лицо Серёги изменилось, стало совсем чужим, странник заметил на нем шрамы, глубокие, злые морщины.

– Я не тот, кого ты знал, – сказал Серёга. Голос его звучал сухо, отстраненно. – И ты не узнал бы меня, если бы встретил в обычных обстоятельствах, как не узнал в том сне.

– Почему ты промолчал? – с горечью спросил странник. – Я так давно хотел увидеть тебя.

– Не меня ты хотел увидеть, – покачал головой Серёга. – Не этого меня, а того, что остался в порту. Этого меня ты не знаешь, я прожил сотни жизней и давно уже не тот. Я теперь кукла с пустыми глазницами, ты сам это знаешь.

Странник понял, что друг прав. На глаза навернулись слезы, застывавшие на ветру, жесткие, колючие.

– Я смогу туда вернуться? – спросил он.

– Возвращением туда управляешь не ты, а он, – ответил Серёга.

Через пелену прожитых лет проклюнулось осознание, приходившее к нему очень редко: существует другой он, живущий там, наяву. Этому человеку принадлежало время пробуждения, которое вспоминалось всегда смутно и однообразно: один и тот же дом, одни и те же люди и места, снова и снова, как заезженная пленка. Обычно странник отмахивался от этих образов, проку от них особо не было.

– Ты слишком долго тут задержался, – сказал Серёга. – Я держу этот сон, но еще немного – и он станет твоим.

– Последний вопрос, – странник понял, что ужасно не хочет уходить, но что его держит – сам сон или его желание увидеть в друге, ставшим ему чужим, что-то знакомое, родное – он не знал. И ему было очень грустно. Хотелось отправиться в совместное путешествие, ведь не зря же им была дарована эта встреча! Все это уже промелькнуло перед глазами как предчувствие – долгие странствия, битвы плечом к плечу, гигантский космический корабль, бездна межзвездного пространства.

– Что это? – странник показал коробочку.

– Здесь она не имеет никакого значения, – покачал головой Серёга. – Просто очередная несуразица, каких полно в каждом сне. Всё на свете обретает смысл, лишь попав туда, где ему не место.

Значит, пора уходить обратно в тот сон. Его оторванный край все еще болтался, его трепал морозный ветер. Но что страннику там делать, среди гор рассортированного мусора в заброшенной деревне? Что там поможет ему вернуться домой? Здесь Серёга, из плоти и крови, он может помнить дорогу назад в старый порт. А там лишь абсурдные пейзажи и… она. Да, где-то там была она, которой странник обещал найти ответы на ее вопросы. И получил надежду на то, что она перестанет врываться в его сны.

Старый сон сфокусировался, стал осязаемым.

– Прощай, – сказал странник и махнул Серёге рукой. Тот поднял руку и замер в этой позе, пока странник не шагнул назад и не очутился снова посреди покосившихся сараев и серых деревянных заборов. Гор сортированного мусора больше не было, помойка приняла прежний вид, среди хлама валялась и сломанная кукла без конечностей и верхней части головы. Единственное, что было как прежде – знойный полдень все еще планировал длиться вечно.

Коробочка в руках странника покрылась теперь ржавчиной, но за старым, исшарканным стеклом все еще мельтешили светлячки. Кажется, прибор работал на светлячковой тяге, они были его мотором. Как и обещал его друг, здесь эта вещь начинала обретать смысл. Передатчик, понял странник. Его связь с самим собой из мира яви. Похоже, тому ему было что-то известно про обстоятельства смерти девушки, а еще тот он – который не был на самом деле странником, но знал о его путешествиях! – мог помочь найти дорогу домой.

Беда была в том, что странник не умел пользоваться этой вещицей. Крышку со стороны светлячков открывать было нельзя: если они разлетятся, то прибор превратится в бесполезную коробочку, а найти другой такой невозможно: за долгие годы – а может и столетия! – путешествий странник научился отличать обычные вещи от уникальных. Крышка с обратной стороны заржавела намертво и не открывалась, а, может, не желала открываться! Было и такое чувство, что страннику нельзя пользоваться прибором, в этом случае всё изменится и уже не будет прежним. Коробочка таила в себе опасность, он это ощущал всей кожей.

Так он оправился в долгое путешествие по дворам старой деревушки, силясь найти что-то, что поможет ему открыть коробочку: то ли решимость, то ли человека, знающего ее секрет. Деревня, до этого выглядевшая совсем крохотной – пара улиц да поля за околицей, обнесенные от скота колючей проволокой – внезапно стала бесконечной. Дворы ее, до сей поры пустые, населили люди: кто-то же должен был рассказать ему о коробочке. Но вглядываясь в их лица, странник понимал, что это всё не то. В своей экспедиции он набредал на улицы, выходившие к городским районам: то старинным с мощенными булыжником улицами, то промышленным, живущим только сумерками, желтыми окнами однотипных многоэтажек, дымящими трубами. Время от времени в путешествие вклинивались сюжеты, и длинные, и совсем короткие, попадались люди, часто знакомые, еще чаще – псевдознакомые: он не встречал их прежде, но законы сна заставляли его вспоминать эти никогда не происходившие встречи во всех деталях.

Отчаявшись, он даже хотел избавить от коробочки, ведь это она не позволяла ему покинуть проклятую деревню, растянувшуюся на весь земной шар и даже за его пределы! Но упрямство не давало ему признать поражение: тот я что-то скрывает, думал он, зло шагая по сельской улице.

– Как он вообще может что-то знать? – спросил странник сам себя и замер: не себя он спросил, другого!

– А что с ним не то? – отозвался старый маг, сидевший на крылечке возле деревянного дома. Странник огляделся: сумерки, вросший по окна в землю старый домишко и темно-сиреневое небо. Маг был в семейных трусах и растянутой грязной майке, во всех стороны торчала взлохмаченная полуседая бородёнка на опухшем с похмелья лице. Дядя Сеня, вспомнил он. Сосед наш, так же сидевший на крыльце, когда странник еще был ребенком и носился по двору барака с мечом. И все же этот вид не мог обмануть странника. Он знал, что это маг, он не мог им не быть.

– Тот я ненастоящий, – ответил странник, присаживаясь рядом. – Заперт в своей яви, как в тюрьме.

– Хм… – протянул маг. И как-то невнятно пробормотал, словно не знал, можно ли выдавать тайну, не рано ли:

– Да, сидит, это верно. Но знаешь ли ты, что есть теория, будто настоящий мир тот, а не этот?

Странник рассмеялся. Интересно, кому такое пришло в голову – посчитать настоящим мир, ограниченный несколькими локациями и парой десятков людей. А этот – бесконечный, непредсказуемый, дарящий сотни жизней – что он тогда такое? Он плохо помнил, что происходит наяву, но обрывки яви, казалось, были наполнены бессмысленными, вечно повторяющимися событиями. Как это может быть реальностью?

– Как бы то ни было, вы живете друг в друге. И у него есть ответы на многие из твоих вопросов, как и у тебя – на многие его вопросы, – маг достал из-под крыльца граненный стакан и бутылку, плеснул себе немного, выпил, поморщился.

Странник протянул магу коробочку. Тот явно должен знать, как ею пользоваться. И от странника не ускользнуло, как у мага загорелись глаза.

– Такая драгоценность и в таких руках… – пробормотал он, взяв коробочку в руки.

– Хочу узнать кое-что у того себя, – небрежно бросил странник. – Но мне надо понять как.

– Научу, научу, – ответил маг. – Но в обмен на это ты отдашь мне прибор. Ты ведь все равно не знаешь, что это такое.

Не отдавай, сказал кто-то на ухо страннику. Тот отмахнулся от голоса. Как иначе он узнает, как им пользоваться. Да и искал он этот прибор для конкретного дела, с которым нужно покончить как можно скорее. А шанс встретить мага один на тысячу.

– Идет, – сказал странник.

– Что ты хочешь узнать?

– Как в моих снах смогла появиться девушка, которую похоронили?

Маг посмотрел на танец светлячков внутри, в сумерках они выглядели особенно волшебно.

– С его помощью можно пообщаться с собой? – спросил странник.

– Чушь, – отозвался маг. – С тем собой, что живет наяву, нельзя пообщаться. Если он начнет такое проделывать, в его мире это сочтут безумием. Или, еще чего хуже, он сам сочтет это безумием.

– И что?

– А то, что он – это ты, дубина. Сойти с ума вам придется вдвоем, пополам с ума не сходят.

– Что же тогда может этот прибор?

– Он может позволить тебе побывать там, наяву. Обменять вас местами. Но не синхронно. Тот ты окажется здесь, а ты сам – в любом его дне, где есть ответы на твои вопросы.

У странника перехватило дыхание от страха. Одно дело – иногда вспоминать, что есть параллельная жизнь, странная, однообразная, похожая на темницу, другое – добровольно оказаться там. А если та жизнь и правда всего лишь его вымысел, как он всегда думал, то так еще страшнее: застрять в собственной фантазии о том, как живешь одну единственную жизнь, не имея выбора.

– Решайся, – настойчиво сказал маг. – Этот сон не вечен, а правила ты знаешь, в следующий сон ты ничего с собой не возьмешь.

И странник решился. Взял у мага коробочку, полюбовался светлячками, а затем перевернул ее. Щелкнул замок, она легко открылась: то ли маг знал секрет, но не раскрыл его страннику, то ли коробочка просто подчинилась естественному ходу сна и готовности странника открыть ее. Внутри, как оказалось, вращались маленькие шестерни, раскручивались пружины, крутились маленькие стрелки.

И мир качнулся.

Вокруг было много крестов и холмиков, оград и тропок. И бесконечная печаль, похожая на страшную тайну: в эту печаль примешивалась и радость тоже, не деланная, а настоящая – казалось даже, что самая настоящая из всех возможных. Странник силился вспомнить, что это за место, но не смог: мир петлял и размывался, зато в странника вливались воспоминания, целым морем, огромным, черным, холодным.

Тот он, другой, стоял посреди кладбища, держась за оградку, но на краткий миг вдруг увидел сон наяву: он вдруг ощутил себя в своей давно покинутой деревне, на крыльце, со старым магом в майке-алкоголичке и со странной коробкой в руках – все это было так абсурдно и нелепо, что он моментально отбросил эти ощущения, списав на стресс и усталость. А странник вернулся в свой сон.

– Должок, – протянул руку маг. На его ладонь легла ржавая коробочка, снова закрытая. Он торопливо сунул ее в карман потертых штанов.

Странник молчал, подавленный тем, что видел и слышал, что вспомнил и впитал.

– Так, я пошел, – дядя Сеня поднялся. – Не люблю мертвых. – И ушел в тёмный проём, затворив за собой скрипучую дверь.

К крыльцу подошла мертвая девушка. Ее глаз не было видно, но странник знал, что может ничего не говорить: она сейчас слышала всё, что происходило внутри него, тьма в ее глазах впитывала его чувства и мысли.

Он вспомнил, как встретил в мире яви, среди таинственных оград и крестов человека – чужого ему, странного и даже отталкивающего – и выслушал его рассказ о том, как жарко горел дом, дотла, до серого пепла. Как пламя вздымалось к ночному небу, а люди боялись даже подступиться. Ни воды, ни пожарной машины – ничего: в старом, никому не нужном селе давно уже не было приспособлений для тушения пожаров, как и тех, кто способен спасти девушку из горящего дома.

– Ты не утонула, а сгорела, но не тут, а наяву. И похоронить нечего было, – произнес странник. – Но ты не болела и не можешь выздороветь. Тебе незачем бродить среди живых, ни здесь, ни там.

Почему тот он, живущий наяву, встретив чужака и выслушав его рассказ о погибшей девушке, впустил ее в свои сны? Странник не знал, потому что плохо понимал, как работают законы яви. Кажется, понял он, мертвецам там нет места. А вот снах есть. И вот она, здесь, притворяется живой.

Странник еще пару минут посмотрел во тьму, обитавшую в глазах девушки, пытаясь прочесть там ответ: удовлетворена ли она, отпустит ли она его. Ответ пришел ему раньше, чем она заговорила. Ты поддался страху и пошел на сделку, произнес уже знакомый голос, но свобода не получается от кого-либо, ее можно только взять самому.

– Да, теперь я вспомнила пожар, – отозвалась девушка. – Спасибо тебе за это, мне стало легче. Но это поможет только мне, а тебе нет. В твоих снах я не поэтому. И ты никогда не попадешь в свой город, обещаю.

Белые акульи зубы выросли у нее во рту мгновенно, сплошным рядом, она впилась ими в шею странника, раздирая его на части.

И он проснулся.

Часть четвертая. Мрак

Дальше все стало гораздо хуже.

Мертвая девушка больше не появлялась во снах в открытую, но он ощущал ее присутствие, будто она все время была за спиной или где-то в уголке его глаза, неприметная, если не сосредоточится. Ей теперь не требовалось портить хорошие сны: она отравила их все. Если раньше во снах бывало и море, и корабли, и тенистые улочки, похожие на родные ему переулки – а с ними и надежда на возвращение – то теперь все заполнили грязные, липкие сны о самых потаенных уголках души.

Иногда страннику удавалось сохранять осознанность, тогда сон быстро заканчивался пробуждением или сменялся каким-то другим. Хуже было, если он забывал, что все это однажды закончится: тут он начинал проживать эту жизнь упорно, как одну-единственную! Та еще задача – пытаясь выжить в мерзких, нечеловеческих условиях, но кто бы подсказал, надоумил. Забвение было подарком только в добрых, красивых снах, в кошмарах же оно оборачивалось проклятием. Именно теперь странник узнал еще один страх – не умереть. Он оставался жить, даже если ужас был бесконечен, до тех пор, пока на него просто не оставалось сил. А он продолжался еще и еще, будто бесконечность обретала новую, ранее неизведанную глубину.

Со временем, путем долгих тренировок он научился подолгу не свалиться в кошмар. В такие дни он лишь плыл на поверхности уныния, не погружаясь в пучину. Пытался не забыть об утраченном доме, но надеждой попасть туда себя уже не тешил. Брел болотами, укутанными туманом, без дороги, без направления, лишь бы не стоять на месте. Блуждал по сумрачным улицам незнакомого города, заходя в многоэтажки с бесчисленными лестничными пролетами без перил, но выход из подъезда больше найти не мог. В нынешних обстоятельствах всё это казалось спасением. Потому что стоило хоть немного отпустить вожжи и дать сну обрести силу, как город заманивал его в темные переулки, подвалы, катакомбы – и вот он забывал, что над головой бывает небо: оставались только подземелья с чадящими факелами и копошащимися по темным углам местными обитателями.

И все же проблески случались. Чаще всего – в самый темный час, когда надежды уже не было, а пробуждение не приходило. В один из таких нескончаемых часов, когда ты уже забываешь начало сна и теряешь нить повествования, странник скитался в едва освещенных подземных лабиринтах, где под ногами копошились толстые безглазые создания с огромными черными ртами на бледно-серой бугристой коже. Они шамкали своими ртами так погано, что хотелось закричать что есть мочи и проснуться, но он не помнил, чтобы это был сон. Отвратительно было и то, что они занимались обыденными делами: что-то продавали, с кем-то ругались, кого-то ели. Ростом по колено, они сновали туда-сюда, заставляя странника жаться к склизким землистым стенам, которые тоже были противны, но и близко не стояли с этими смердящими, грязными, погаными коротышками.

Ему удавалось какое-то время оставаться незамеченным в этом подземном городе, где он явно был чужаком: у созданий вокруг не имелось ни зрения, ни обоняния. Но рты, эти жадные рты с мелкими зубами, они хватали всё вокруг и пробовали на вкус. В какой-то момент странник так устал лавировать между ними, что ноги начали заплетаться. Он измученно присел в каком-то углу, но так было еще хуже: теперь их дурно пахнущие рты оказались совсем рядом.

Странник не успел понять, в какой момент одна из пастей ухватила его за палец и, радостно захлебываясь, стала звать товарищей. Рты набросились на него, и он мгновенно утонул в море из лязгающих пастей, не успев даже закричать от боли. Странник знал, что эти зубы будут рвать его долго, и даже был рад тому, что томительное ожидание закончилось – вот оно, страдание! – он теперь свободен от страха. Он чувствовал каждый укус, каждый кусочек отобранной у него плоти, это извращенное чувство свободы пьянило его.

В следующую секунду его выдернула из кучи мелких тел сильная рука.

– Заблудился? – спросила охотница. Она отпихнула странника себе за спину и несколько раз махнула кинжалом перед метнувшейся за ними толпой ротунов. Кинжал нанес самым прытким несколько глубоких ран, из которых брызнула жидкость, похожая на помои. Раненые существа бросились назад, увлекая за собой остальных: по истошному вою они поняли, что всем грозит опасность.

– Уходим, – сказала охотница и нырнула в один из коридоров, ухватив со стены факел. – Не представляю, кто это, и сколько еще они готовы меня бояться.

Странник, прихрамывая, бросился за ней. Он хотел было попросить ее замедлить бег, но передумал, когда заметил, что и она тоже прихрамывает: на ступне у нее болтался белый лоскут. Стены вокруг больше не сочились мерзкой слизью, а факел светил ярко, как шахтерский фонарь. Причиной, казалось, была сама охотница, которая делала ярче всё, к чему она прикасалась. Недолгие блуждания привели их к коридору со взъёмом, в конце которого забрезжил свет. Еще немного – и они вышли на поверхность, в маковое поле, высокие крупные цветы были им почти по плечи. Стоящее в зените солнце скрыли облака, маки мерно колыхались по ветру, будто и не было никакого кошмара с подземельями и монстрами.

Странник осмотрел себя: разорванная одежда, куча ран от укусов, но хуже болела уязвленная гордость: он сдался, а охотница уделала мелких пакостников в три секунды. Да, перед ним стояла охотница, во плоти, высокая, статная, насмешливая. Кожаные штаны, серая рубашка с широкими рукавами, перетянутая ремнями, которые держали арбалет за спиной и кинжал в ножнах чуть выше пояса. Широкополая коричневая шляпа, стянутые в тугой хвост длинные черные волосы. Страннику пришло в голову, что он мог видеть ее только на картинке, и все же он хорошо знал ее – откуда-то знал!

– Забавно, – усмехнулась охотница. – Первый раз достаю что-то живое. Не думала, что выйдет.

И сбросила с ноги лоскут, который теперь стал черным. Ход под землю схлопнулся, будто его и не было, осталось только нетронутое поле маков. Только тут странник понял, почему она хромала: это был никакой не лоскут, а край расфокусировавшегося сна, в котором она оставалась одной ногой. Они вышли не в поле, а в этот сон.

– Знакомы? – нахмурилась охотница, поймав внимательный взгляд странника.

– Ты со мной незнакома, – ответил тот. – А я, похоже, как-то раз вспомнил нашу будущую встречу.

Охотница понимающе кивнула.

– Идем, – она махнула рукой куда-то вдаль. – В маках долго оставаться нельзя, сам себя забудешь. Придем на место, сдам заказ и распрощаемся.

Она прытко зашагала в указанном направлении, а странник поспешил за ней: впервые за долгое время он был не внутри кошмара, и это явно была заслуга охотницы. Засмотревшись на ее стройную фигуру, он пропустил момент, когда они вынырнули из зарослей мака и оказались в небольшом промышленном городке. Его многоэтажки были словно натыканы в случайном порядке посреди степи подальше друг от друга. По огромным паркам, заросшим сухой травой, гулял осенний ветер. Всё вокруг опоясывали потрескавшиеся бетонные дорожки. Пахло пылью, низкое солнце едва проглядывало сквозь дымку.

Странник снова поймал это чувство, когда ты приходишь в место, где никогда раньше не был, но узнаешь все до последней детали, и даже начинаешь угадывать, что увидишь за углом. Он закрыл глаза и глубоко вдохнул пыльный воздух. Опять знакомое, даже родное ощущение. Сон был таким ярким и податливым, что странник легко представил себе, что ран больше нет, а одежда снова стала чистой и опрятной; это так легко происходило, что приносило особое удовлетворение.

Охотница зашла в парк и села на деревянную скамейку, много раз облезшую и столько же раз окрашенную, сквозь краску топорщились шероховатые кусочки прежних окрасок.

– Ну и заварушка там была у тебя, – ее глаза смеялись.

– Спасибо, – неловко бросил странник, присаживаясь рядом на край скамейки. – Сам бы я оттуда не выбрался.

– Кошмары преследуют?

– Да, и слишком уж долго. – Страннику не хотелось в подробностях рассказывать про мертвую девушку, но хотелось поделиться бедой с кем-то, похожим на нормальных людей: слишком часто его в последнее время окружали скорее существа, чем люди.

– Только не ной, ради бога, – охотница откинулась, вытянув руки в стороны и положив ладони на спинку скамьи.

– Да я и не ною, – странник обиженно замолчал. Что за люди, хочешь просто поддержки, но тебя обязательно щелкнут за это по носу.

Тут сон засбоил. Охотница, как оказалось, прогуливается где-то на самой окраине парка, а город замельтешил плохо понятными образами. Случились ли все эти перемешавшиеся между собой события: пустырь, сидящие на бетонных столбиках кошки, пустая квартира – но кто-то в ней все же был! – на двадцатом этаже с высохшими цветами на окне, из которого открывался вид на степной город и почти бескрайние сопки. Потом был разговор с кем-то, кто оказался то ли старым знакомым, то ли кем-то, кого он принял за старого знакомого. Разговор он помнил смутно, но понял главное: этот кто-то заказал охотнице вытащить его из кошмара. Зачем, он не запомнил, но, когда сон оборвался, у него осталось чувство покоя и умиротворения, едва ли не впервые за много дней.

Череда кошмаров продолжалась, и не все они заканчивались появлением охотницы. И все же иногда ей удавалось вытащить его, а если нет – она участвовала в событиях, и становилось чуть легче. Порой она подробно рассказывала ему, как доставать нужные вещи из других снов, но у него ни разу не получилось: ресурс, которым он обладал во время своего расследования с напарником-куклой, канул в небытие. Похоже, для подобной охоты требовался другой уровень отношения ко сну, странник же продолжал застревать в кошмарах крепко, часто без шанса выбраться.

Тогда охотница научила его трюку попроще: не можешь выбраться из кошмара – оставайся в нем, но выйди в управляемый сон во сне. Найди укромное место, хорошенько продумай сон, а затем погрузись в него. Сон первого порядка редко поддавался коррекции, а вот вторичный сон можно было задать заранее. Надолго в нем спрятаться было нельзя, но передохнуть и набраться сил – вполне себе. Именно тогда странник начал скрываться в таких полуснах. Порой он помнил, что это укрытие, порой забывал. В таких случаях мертвая девушка являлась за ним лично, чтобы вернуть его в кошмар: он ведь все еще был там.

Открыв новый навык, он время от времени пытался вообразить себе свой город, чтобы оказаться в нем хотя бы на время сна во сне, но эти попытки каждый раз заканчивались неудачей. Город расплывался под ногами, а знакомые переулки почти сразу уводили в какие-то иные места. Вскоре он оставил эти бесплотные попытки: каждый раз ему было все больнее слышать за углом знакомые голоса и шум прибоя, а выходить к пустырям, заросшим бурьяном, или на задние дворы двухэтажных бараков, где на него глазели только пустые окна старых сараев.

В самые черные дни охотница пропадала надолго, а он забывал, что кошмар не вечен. Именно в такой из дней он обнаружил себя скитальцем в далеком краю, где ему требовалось найти нужного человека и помочь ему совершить древний обряд – и этот обряд пугал странника больше, чем то, что сейчас происходило с целыми мирами!

По чёрным, выжженным полям тянулась длинная петляющая грязная колея, заросшая многолетним бурьяном. По этой колее медленно, с глухим скрипом ехала телега: страннику удалось попроситься в нее пассажиром.

С неба, затянутого тучами, беспрестанно моросил противный мелкий дождь. Он превратил и без того жалкое подобие дороги в полнейшее бездорожье. Телега уже не первый час едва продвигалась по колее, выглядевшей так, словно здесь никто не проезжал уже добрую сотню лет. Колеса то и дело застревали в грязи и буром кустарнике, но возница в сером дождевике и капюшоне был невозмутим, даже слегка насмешлив. Его лицо казалось страннику знакомым, но с некоторых пор все лица казались ему таковыми: то ли от того, что он так много путешествовал и все лица слились в одно, то ли неотступные перемены, происходившие с миром, и правда сделали лица людей похожими.

Когда телега застревала в грязи, животное, тянувшее ее – уродливое, жалкое – начинало тихо стонать. Оно не пыталось выбраться из грязи, словно ему не было ведомо никакое сопротивление судьбе. Странник слезал с телеги, погружая ноги в липкую жижу, и начинал толкать телегу, пока возница вставал впереди и тянул за поводья. Наконец, когда колёса преодолевали месиво грязи и веток, странник снова усаживался на своё место и продолжал огладывать окрестности: бесконечные черные столбы до самого горизонта, кривые, покосившиеся, опирающиеся друг на друга. Эти обгоревшие остатки неведомо чего напоминали ему, что и здесь ожидают приход страшного недуга, спасаясь только одним поверьем: если сжечь все дотла, оставив только свою крышу над головой, то беда пройдет стороной, не углядит здесь живого.

Странник посмотрел на возницу, как уже тысячи, сотни тысяч раз смотрел на всех, кого встречал по дороге. Можно ли такому доверить проведение обряда? Вознице не было до случайного спутника никакого дела, как, впрочем, никому здесь: местные обитатели всегда были погружены в себя, будто наполовину спали. Еще одно поверье: сон – почти смерть, притворись мертвым – и обманешь напасть. Говорят, этот способ подсказал людям князь, мол, верное средство отвести от себя расходящуюся по мирам недосмерть. Не спят ли они на самом деле, вдруг подумалось страннику. Притворяться спящим много лет и спать – разница стирается, если делать это слишком долго.

Сам странник в этом мире носил длинное, тёмного цвета грязное и бесформенное одеяние и чёрную шляпу, поля которой были настолько широки, что сгибались под собственной тяжестью. Из-под шляпы во все стороны торчала длинная взъерошенная седая борода. Когда-то он брился, если выпадала такая возможность, но спрятаться от безнадеги этого мира было негде, и он тоже опустил руки, теша себя только одной надеждой: он все еще в пути, а, значит, даже растеряв все остальное, он не забыл о цели своих скитаний. На плече у него висела котомка, сшитая из толстой кожи. Она была плотно застёгнута с помощью хитрого приспособления – внутри явно было что-то ценное, но странник уже не помнил, что именно: слишком давно ему было поручено это дело. Тот, кому предназначено ее открыть, всё поймет.

Через какое-то неизмеримо долгое время на горизонте показалось строение, издалека похожее на нечто чёрное и бесформенное. По приближении оно оказалось обветшалым постоялым двором. Странник слез с телеги и огляделся.

Постоялый двор находился на вершине пологого холма, а на его склоне, который был скрыт от путников раньше, располагалось небольшое поселение из нескольких домов, построенных так же неумело и громоздко, как и харчевня, и, видимо, в те же стародавние времена. Жителей селения не было видно, лишь темные силуэты домов в угасающих сумерках. Возница натянул вожжи и глухо позвал кого-то. А слов-то совсем не разобрать, подумалось страннику. На его оклик из ворот вышел маленький сутулый карлик с жёлтым и покрытым коростами лицом, наспех накидывающий на себя много раз латанный плащ из грубой ткани. Он заговорил писклявым голосом, обращаясь к вознице. Тот что-то ответил, указав при этом на поклажу, и слова снова ускользнули от сознания, будто оно постепенно разучивалось считывать человеческие знаки. Карлик кивнул, засунул руку в кошель и вынул оттуда несколько почерневших и грязных монет. Он отдал их вознице и, подойдя к телеге, взял лежавший на ней мешок и понёс его в строение за чёрными воротами. Странник последовал за ним. Возница же, чуть тронув вожжи, направил телегу в село.

Внутри постоялый двор выглядел ещё хуже, чем снаружи. Закопчённый потолок, прогнившие стены и стойка. Уродливый рослый детина за стойкой тоже будто спал, только стоя. Вид он при этом имел страшный: сам одуловат, тёмно-серое лицо с землистым оттенком, огромный нос, пухлые губы, лысая башка, длинные руки. Была на нем грязная засаленная одежда, состоявшая из серых штанов и рубахи, поверх которых был одет мясничий фартук непонятного цвета, включающего все оттенки бурого. Только лицо его снова показалось знакомым, и странник испугался мысли: неужто он так долго скитается, что делает уже не по первому кругу?

Поскольку оказалось, что в этих землях не говорят привычным ему языком – если не считать таковым писк и невнятное мычание – странник просто положил на стойку горсть медяков. Детина протянул новому постояльцу дырявый затасканный плед и несколько огарков, в некие стародавние времена бывших свечами. Потом указал жестом на чердак. Странник зажёг свечу, взял её в левую руку, и погрузив на правую оставшийся груз, он отправился вверх по лестнице.

Ничего нового странник там не увидел. Пыльное и узкое пространство, где нельзя разогнуться в полный рост, можно лишь сидеть на полу, едва не касаясь при этом нависшей над головой гнилой кровли. Насколько глубоко в людей проникла обреченность, чтобы жить в таких условиях, подумалось страннику. Глубоко, ответил ему слышанный ранее голос, почти так же глубоко, как в тебя.

Странник постелил плед на более или менее сухом месте, прислонился к стене, поставил свечу рядом и положил свою котомку, таившую в себе ответ на нынешние беды обитаемых миров, но самую ужасную из всех кар для того, кто эту котомку откроет. Надо только найти человека, который согласится его провести. И, кажется, этот человек не находился лишь потому, что всякий, кто приближался к котомке, испытывал гораздо больший страх перед ней, чем перед гибелью целой вселенной.

Странная тишина ночи в здешних местах поначалу пугала его: такой глухой и безысходной тишины он не слышал ещё нигде. Но ко всему привыкаешь. Закутавшись в плед, странник заснул и нежданно увидел сон во сне.

В этот раз он не помнил, что умеет это делать, но навык сработал сам по себе. Во сне он застал себя в портовом городе, в который так стремился, но не мог попасть, если делал это намеренно. Никакой радости странник не испытал: он каким-то образом знал, что городок фальшивый, просто точная копия, которая каждой частичкой кричала о своей мнимости. Акации не дарили той же прохлады, волны бились о берег совсем по-другому, а в глазах людей была пустота. Странник, кажется, даже встретил семью и друзей, но все они старательно отводили взгляды, чтобы он не заметил что-то страшное в их глазах – и, кажется, они тоже боялись увидеть что-то в глазах странника! Проснулся он еще более усталым.

Утро выдалось таким же хмурым, как вчерашний день и все остальные дни, которые он помнил. Странник спустился вниз, чтобы продолжить путь, но харчевня оказалась абсолютно заброшенной. Стойка давным-давно сгнила и провалилась, потолок кое-где зиял огромными дырами, всё было в пыли и испражнениях мелких грызунов, оставшихся жить здесь даже после того, как это место покинули люди. А покинули они его очень давно. Среди пыли и хлама не было даже его вчерашних следов, и глядя на всё это, странник прикидывал, не попал ли он в беду.

Во дворе стало ясно, что беда близко: от горизонта до горизонта тянулись только выжженные поля, от вчерашней деревеньки остались привычные чёрные столбы, в нагромождении которых угадывался какой-то смысл. Все это сгорело невесть когда, и никакого намёка на живое существо.

Теперь было ясно: сон забрал не только его силы, но и старую реальность, и его самого! Странник схватился за подбородок: никакой бороды, а сам стоит в рубахе и джинсах! Он так долго бежал от наступающей на пятки недосмерти, что она устала догонять его – и отобрала всё единым рывком. До него запоздало дошло, что еще вчера – в том далеком вчера, которое отделил от него сон – он проворонил важную вещь: всё уже случилось до того, как он прибыл. Как он мог не заметить: никто ни с кем по-настоящему не разговаривал, взгляды у всех были направлены вовнутрь. Реальность начала переключаться в новый режим еще тогда, а пока он спал на чердаке, недосмерть уже доделала свое дело: сильные недоумерли, сожрали слабых и впали в спячку.

Еще мгновение – и развалины деревни зашевелились. Ее жители, голодные, злые, выбирались за едой – первой за долгие годы, а, может, и десятилетия. Рослые, сильные, с одинаковыми пепельными лицами, на которых застыла насмешливая гримаса. Странник знал, что справиться с ними не сможет, а бежать было некуда: недоумершие приближались к постоялому двору со всех сторон. Он зашел в харчевню и внимательно осмотрелся. Под стойкой нашелся мясницкий нож. Хоть так, не сдаваться же без боя.

Мощный удар снес дверь с петель. Первый в харчевню зашел знакомый детина. Странник не стал ждать и с размаху полоснул ножом ему по горлу. Нож будто резанул по пластилину, едва не застряв в жирной шее и не причинив недоумершему никакого вреда. Странник попытался нанести еще несколько ударов, надеясь отсечь детине гигантскую руку, но тот не замечал разрезов, в которых не было крови, только серая плоть, и продолжал наступать.

Харчевня наполнялась местными. Они не спешили, только ухмылялись, рассредоточиваясь и пытаясь окружить странника. Не было на их лицах печати настоящей смерти: они прекрасно понимали, что делали, они получали от этого удовольствие. Словно, заглянув за грань и отказавшись уходить, они узнали какую-то тайну, которая позволяла им одновременно остаться собой и перестать быть собой.

Странник бросился по лестнице на чердак, это было единственное место, где он мог еще немного оттянуть неизбежное. Заперев лаз, он судорожно огляделся. Надежды не было: дыры в потолке, хлипкая дверца на чердак. Он оказался из слабых. Тех, кого сожрут. В противном случае он уже присоединился бы к армии голодных: недосмерть не давала выбора. А если бы давала? Он не мог ответить себе, на какой стороне хотел бы оказаться. В бытии слабым было свое благородство, будто ты не отвратился от человеческого в себе, сохранил свое я. Но, если бы выбор все-таки был, остался бы ты среди слабых?

Странник снял с плеча котомку. Сколько времени прошло с тех пор, как ему вручили этот груз – кто и когда? – а странник так и не смог найти того, кто решится открыть котомку и совершить обряд. Что случится теперь? Котомка останется на чердаке, нераскрытой, и будет лежать тут, пока харчевня не рухнет окончательно и не обратится в прах? Возможно, все миры обратятся в прах, когда последние недоумершие доедят выживших, а потом впадут в спячку.

На одну секунду странник допустил, что он сам откроет котомку и совершит обряд, ведь жить ему осталось недолго и потом спасти мир будет некому. В тут же секунду шаги недоумерших на лестнице замерли. Кажется, они почуяли, что его убивать нельзя. И правда, пока странник жив и котомка с ним, он не решится ее открыть и никогда не найдет того, кто преодолеет этот страх. А, значит, его нужно отпустить. Странник возликовал: он будет жить! И тут же представил эту жизнь: один, целую вечность, среди ухмыляющихся серых лиц, которые будут провожать его взглядом до тех пор, пока не удостоверятся, что на земле съедены все слабые без остатка. Тогда открыть котомку будет уж некому, да и незачем.

Охотница бы открыла, вдруг подумалось ему. Когда он вспомнил, что на свете есть охотница, ему стало легче. Вот бы ее найти и передать ей этот груз. Уж она-то на всё способна.

Сон во сне! – охнул он, вспомнив утреннее пробуждение. Как он мог забыть. Уж там-то он точно ее найдет! Конечно, самое время было вспомнить об этом именно сейчас, когда недоумершие стоят на лестнице и готовы ворваться на чердак. Но время нелинейно: снаружи может пройти как секунда, так и целая вечность, в течение которой странник на время перестанет существовать. И, возможно, найдет охотницу.

Недоумершие поняли, что что-то изменилось и что они в опасности. Их ноги снова загрохотали по лестнице. А странник выскользнул в сон во сне.

На этот раз все было пронизано удивлением: один из тех снов, где ты каждую секунду ждешь чего-то волшебного, грандиозного. Странник угадал, лучшего сна для встречи с охотницей и быть не могло.

Он стоял у окна своей детской спальни. На дворе была ночь, но светло было, словно днем. Свет шел от гигантской луны, которая медленно поднималась над горизонтом. Она занимала полнеба, ее кратеры и моря были совсем рядом, хотелось протянуть руку и коснуться их.

Охотница спала на его старой кровати. На ней не было привычной экипировки, только ночная рубашка. Волосы разметались по подушке, грудь поднималась и опускалась равномерно: если она и видела сон, то спокойный. Странник поймал себя на том, что любуется ею, и ему стало неприятно: где-то далеко его ждала любимая девушка, и внутри такое отношение к охотнице ощущалось как предательство.

Та открыла черные, прожигащие глаза, и на ее умиротворенном лице появилось привычная немного насмешливая улыбка.

– Ух ты, вот это луна! – сказала она, потянувшись. – Как давно не виделись с тобой. Соскучился?

– Я по делу, – сухо ответил странник.

– Видела недавно дядю Сеню, – отозвалась охотница. – Он упоминал, что ты можешь прийти. Коротенько так изложил, но суть ясна.

– Ты сделаешь это? – с надеждой спросил странник.

Охотница рассмеялась. Огромная луна отражалась в ее черных глазах, луна жила в них.

– Нет, – ответила она.

– Почему?

– Потому что я не хочу, – охотница пожала плечами.

– Но тогда мир погибнет! – странник не понимал, почему она так легко отказывается. Он бы понял ее страх, но страха в глазах охотницы не было.

– Пусть погибнет.

– И ты вместе с ним.

– И я вместе с ним.

– Ты не веришь, что этот мир реален?

– Я, в отличие от тебя, знаю, что этот мир реален. Пока ты сомневаешься, где настоящее – во сне или наяву, я живу и дышу этим миром.

– Тогда я не понимаю!

– Однажды поймешь, – охотница встала с кровати, повернулась к окну, еще раз потянулась, высоко вверх, встав на носочки, отчего ночная рубашка поднялась выше колен, показав ее стройные, сильные ноги.

– Нравлюсь? – спросила она, почувствовав его взгляд и лукаво обернувшись. Потом скинула рубашку, ослепив странника своей наготой, вскочила на подоконник, открыла окно и прыгнула.

На землю она не упала. Луна притянула ее, и охотница исчезла в небе, растворившись на фоне лунных гор. И она стала луною, и луна стала ею, и больше не было никакого неба и звезд, только она одна.

Странник проснулся на чердаке.

К его счастью – или несчастью – тут не прошло даже секунды.

Так это был чертов дядя Сеня – теперь странник это вспомнил: именно маг отдал ему котомку и отправил в бесконечный поход. Я точно найду нужного человека, спросил тогда странник. Найдешь, кивнул маг. Всех сонных гони прочь, они не помогут. Но есть и бодрствующие, на них вся надежда. Только ведь сколько странник не скитался, никого он так и не нашел. Все как один боялись.

Если боишься чего-то – стань им, произнес кто-то над ухом. Страшная догадка пронзила странника. Он замер, пораженный ею: недоумершие ниоткуда не брались, никакой напасти не было! Притворившись недоумершими, они становились ими.

С магом всё стало понятно: старый мерзавец знал, что странник откажется, если узнает, что главный герой этой истории – он сам. И именно ему придется остановить продвижение кошмара, даже ценой того, что он останется в кошмаре один и навсегда. Да, теперь он понял. Все остальные обитатели мира снов смогут дальше жить в разных снах – иногда радостных, иногда мрачных – он же останется со своим кошмаром навечно. Это цена обряда. И это теперь – его выбор.

Котомка растворилась сама.

Из нее выкатилась черная свеча и зажигалка. Странник так и не вспомнил никаких инструкций, но отчего-то обрел уверенность, что обряд простой. Он чиркнул зажигалкой и подпалил фитилек свечи.

Дверь на чердак выбили. Показалась серая голова одного из недоумерших. Это была мертвая девушка, такая знакомая, даже родная! Привычной ухмылки недоумерших на ее лице не было. Странник охнул, но тут же понял, что ошибся: то была уродливая лысая голова детины из-за стойки. Затем голову просунул карлик. Затем возница. Их лица были одинаковыми, все они принадлежали мертвой девушке.

Сама она уже сидела на чердаке. В дальнем, темном углу.

– Это ты отравила всех недосмертью, – странник поднял свечу, чтобы рассмотреть девушку поближе. Ее лицо – чистое, не обезображенное ни болезнями, ни синевой утопления, ни огнем – теперь принадлежало всем обитателям известных миров, а он и не заметил.

– Нет, – покачала она головой. – Это сделал ты. Ты заразил всех страхом передо мной. Люди любят и ненавидят страх более всего на свете. И готовы пойти за кем угодно, кто избавит их от страха. Ты толкнул их в объятия богов и князей, и они стали тем, кем стали.

– И ты все равно продолжаешь преследовать меня, зная, что я делаю с обитателями снов по твоей вине?

– Потуши свечку, – сказала она. – Иначе тебе будет очень плохо.

– Не угрожай мне, сука, – ответил странник.

– Я не угрожаю, – по щеке девушки пролегла мокрая дорожка. – Я хочу защитить тебя.

– Твоя защита – бесконечный кошмар?

– Это все равно лучше того, что тебя ждет, – ответила она. – Намного лучше.

– И что там будет?

– Мы больше никогда не увидимся, вот что там будет.

Почему ее слова были так убедительны? Что такого в ней было, что давало ей право всем владеть? Какое слово заставило его услышать: без неё не будет мира, где обитает странник. Прощание с мертвой девушкой станет самым печальным событием на свете – он каким-то образом знал, что она права! Рука уже потянулась затушить свечу, хотя в этом и не было никакого смысла. Но его запястье тут же перехватила другая рука.

Это была охотница. Снова с арбалетом за спиной и в полном обмундировании.

– Я не могу запалить свечу, – произнесла она. – Но помогу, чем смогу, если она уже горит.

Охотница улыбалась. Без усмешки, открыто.

– Продолжай, – кивнула она. И странник продолжил, под всхлипы мертвой девушки, которая больше не пыталась его удержать.

Последний предмет обряда все еще лежал в котомке. Странник вынул его, недоумевая, что такие причудливые вещи вообще могут существовать. Прямоугольный, он открывался, распадаясь на сотни тонких составляющих, и на каждой неровным строем стояли черные, обгоревшие столбы, покосившиеся, падающие друг на друга, зависшие над бездной, грозя упасть и утащить всё за собой. В столбах обитали миры, люди, звери, птицы, живые, мертвые и иные.

Что это за чертовщина, хотел было спросить странник, но охотница уже знала ответ:

– Дядя Сеня сказал, что эта штука не для тебя, она для другого тебя. Это его путь сюда. А тебе понадобится путь отсюда. – И она протянула страннику коробочку. Мотыльки, шестерни – прибор из другой жизни!

– Дядя Сеня очень жалел, что эта штука снова достанется тебе, – рассмеялась охотница. – Но все зашло слишком далеко.

И странник открыл коробочку.

Рядом был кто-то еще, прямо за правым плечом. Странник чувствовал, что это кто-то важный. Потом этот кто-то коснулся странника и через мгновение оказался внутри него, побежал по его венам, проник в стук сердца и каждую клетку мозга.

И этот другой в теле странника и в его душе, вышел с чердака и говорил с людьми чужим голосом, на чужом для странника языке, но все недоумершие и все живые – суть одно и то же – услышали его. Он говорил, что не нужно бояться, что все боги и князья падут, все земли станут небесами и наоборот, все страхи равно или поздно исчезнут. А люди останутся. Ибо все миры – как наяву, так и во сне – исчерпают себя, люди же вечны.

Но странник всего этого не слышал.

Потому что он проснулся.

Часть пятая. Да

Он шел по ночной степи. В фиолетовых небесах не было ни луны, ни звезд, но сама степь сияла волшебным светом, высокая трава то припадала, то вздымалась под порывами ветра. Он видел каждую травинку, ощущал ее свет, любовался редкими одинокими деревьями, которых тут, конечно, быть не могло, но вот они, раскинули свои ветви, шумящие листвой. На ветвях висели желтые фонари, но что за свет из них лился, он не знал.

Сам он не был странником. Он пришел сюда из мира яви.

Он спал и видел сон.

Когда-то подобных снов в его жизни не бывало. Раньше, уснув, он превращался в кого-то другого, его собственная жизнь застывала на это время. Работа, учеба, быт – все исчезало, подменялось, а иногда и того страннее – обычные вещи во сне становились незнакомыми и удивляли сильнее, чем что-то невиданное доселе.

После того, как кошмары стали его неизменным ночным спутником, он стал бояться засыпать. Будучи далеким от психотерапии, он не подозревал, где надо было сразу искать спасение, позднее он увидит в этом некую предопределенность. Спасался же чем мог. Сначала попытками не засыпать как можно дольше, а потом сваливаться от усталости. Потом – лекарствами, позволявшими заснуть так крепко, что сны не запоминались. И все же он знал, что кошмары никуда не делись: он просыпался в холодном поту со стучащим сердцем, чувствуя, что тот он, другой, из снов, пережил все по полной, и еще переживет.

Во снах он часто бывал странником. Тот, другой он, путешествовал между мирами, ему были открыты все дороги. Наяву эти путешествия вспоминались обрывками, часто бессмыслицей. Но чувства! Те бывали во снах такими сильными, что он невольно начинал искать там ключ к своим переживаниям наяву.

В одном из кошмаров – таких, что при пробуждении кажутся бесконечными, но к обеду оставляют лишь неясные образы – он увидел себя выполняющим какой-то странный обряд для спасения мира. Для его проведения в заплечной сумке хранилась книга «Осознанные сновидения», но точно такая же давным-давно стояла у него на полке в гостиной: старая, потрепанная! Углядев в этом знак, он начал читать её, пытаясь понять, поможет ли она ему избавиться от кошмаров. И рьяно взялся за дело!

Через какое-то время у него стало получатся направлять сны. Корректировке они поддавались не всегда, но он был человеком упорным, а кошмары подстегивали его. Постепенно он понял, что из всех вариантов существования во сне – быть единым со странником, заместить его собой или смотреть на его путешествия со стороны – последний вариант лучше всего подходил для управления событиями. Они оставались малопонятными: странник проживал свои жизни нелинейно, порядок событий часто нарушался, но это было неважно. Осознанные сны выполняли свою задачу: он стал спать лучше.

Как-то раз ему даже удалось провернуть почти невероятную штуку: он воссоздал тот самый сон про обряд и книгу: ему хотелось отблагодарить странника – самого себя, которого он упорно принимал за кого-то другого! – ведь именно тогда он получил подсказку. И, вернувшись, он сумел изменить финал сна: слившись со странником, он преобразовал тот мрачный, унылый мир в новое, фантастическое место, где не было страха, лишь свет и гармония.

Теперь, наблюдая за странником, он получил возможность помогать ему – и с удивлением обнаружил, что странник не всегда принимает эту помощь! Порой во снах ему удавалось убедить участников сна посодействовать страннику, а порой приходилось даже нанимать их: так появилась охотница. В сами путешествия он старался не вмешиваться: этот путь, казалось, ему не принадлежал. Даже родной город, в который странник так хотел попасть, наяву не существовал, да и на море доводилось бывать наяву только в редких отпусках.

Так сны перестали быть пугающим местом. Он ощущал себя как дома, но только как если бы дом существовал в параллельной реальности, и понять, что это дом, можно было, только оказавшись там. Он был тут всесилен, но не пользовался этим бездумно. Он был тут неисчерпаемо мудр, но ответы на все вопросы знал только во сне.

Много дней он не мог решиться на еще одну встречу, которая возможна была только здесь, откладывал её, впрочем, понимая, что без этой встречи все остальное напрасно.

И вот он идет по степи и дышит сном, впитывает его. Ветер крепчает, фонари на ветвях качаются все сильнее, это ощущается так реально, как никогда не ощущалось наяву! И все же сон не повелевает им, не увлекает его в никуда, в свои бессмысленные дебри. Он здесь, чтобы поговорить.

Мертвая девушка сидит под деревом, подогнув колени к подбородку. Она смотрит в фиолетовую даль, к невидимому горизонту, который в эту ночь слился с небом. Он не знает, как начать, а еще ему страшно не хватает странника: и куда он только подевался из своих собственных снов!

– Он ушел в явь, – девушка будто слышит его мысли. Она сегодня печально безразлична, не отрывает мертвых глаз от дымки вдали. – Вы поменялись местами. Ты видел его кошмары во сне, теперь пришел его черед посмотреть твои, наяву.

– Я не помню того дня, – отвечает он. – Врачи казали, это из-за психологической травмы.

– Ничего, он запомнит. Из того дня ты ушел в этот сон, а он покинул этот сон, чтобы попасть в тот день.

И он начинает ощущать странника: через толщу лет и дней. Он не в силах увидеть, что там происходит, но странник увидит всё его глазами, ему же достанутся только чувства.

Странник стоял возле горящего дома, не в силах шелохнуться. Звездное небо над головой исчезло, охваченное ревущим огнём. Оказывается, явь тоже умеет причудливо изгибаться, если ты не хочешь ее видеть. Не было тогда на кладбище никакого странного, убитого горем мужчины, а историю сгоревшего дома рассказал он себе сам. Возможно, в сотый раз, не в силах поверить, что она была там, внутри. В его портовом городке ей все еще лет пять, но наяву она была уже почти взрослой, готовой жить, любить, окунуться в мир, дышать им полной грудью.

Теперь странник стоял прямо здесь, глядя, как пламя пожирает дом, а вместе с ним – её. Я в прошлом, пронзила его мысль, я занял место того себя, что живет наяву. Раз я здесь, то смогу всё изменить, спасти её! Он почти бросился к дому, но ноги будто приросли к земле. Как пройти через горящую дверь, оставшись целым? Как пройти весь дом до спальни, не задохнувшись в дыму? Как вынести оттуда ее наверняка уже бездыханное тело?

Он погибнет там вместе с ней. Никогда не увидит моря. Никогда не вдохнет пыльного ветра. Никогда никого не поцелует. Так малодушно, так противно, но он все равно не двигался с места, чувствуя при этом, как дым наполняет ее легкие, как огонь снимает ее кожу. Разве это любовь, если ты не готов отдать свою жизнь? Зачем ему дан шанс снова оказаться здесь, если он ничего не изменил в прошлом, даже не попытался?

Ему не с кем разделить эту боль и вину, ответил голос. Он уже совершил это, а теперь совершишь ты. Вас теперь двое, из разных миров, выбравших себя и свою жизнь.

Крыша дома рухнула, к небу взметнулся сноп искр. Они заменили собой невидимые звезды. А странник стоял там, этой безумно длинной ночью, пока вокруг суетились люди, подъезжали машины, плакали дети. Пока не забрезжил рассвет, и всё не стало совсем уж реальным и оттого нестерпимым.

Тот он, что сейчас был в фиолетовой степи, прочувствовал всё это, но степь выпила его боль, оставив только печаль, немного торжественную, даже светлую. А девушка, слишком знакомая, слишком родная, все сидит и сидит, как будто ей нечего ему сказать.

– Ты должна отпустить меня, сестрёнка, – говорит он ей.

Она переводит взгляд на него. В глазах ее – черная пустота.

– Ты ведь знаешь, что я умерла, – отвечает она. – Меня тут нет. И отпустить меня должен ты.

– Мне плохо без тебя, – по его щекам текут слезы. Он не хочет плакать так, скупыми слезами. Ему хочется рыдать, упав на землю, рвать траву бессильными руками, впиваться пальцами в холодную ночную почву.

– Я знаю, – сестра срывает красные маки, растущие под деревом и сплетает их в венок; ветер рвет его из ее холодных пальцев. – Именно поэтому я была здесь. Если бы странник вернулся в город, в котором нет меня, ему было бы очень больно.

– Но почему только кошмары? – с обидой спрашивает он. – Я скучаю по тебе живой, а не по мертвой! Почему я не узнаю тебя в своих снах? Почему ты никогда не приходишь, чтобы просто побыть со мной?

Она молчит. Он понимает, что она не знает ответа. Ответ знает только он. И этот ответ утекает сквозь пальцы звездным небом, невидимым, неосязаемым.

– Потому что ее смерть случилась на самом деле, – слышит он сам себя. Только теперь это говорит не он, а странник. – И ты никогда не отпустишь ее, если она будет приходить живой. Ты запер ее в своих снах, а она спрятала от тебя свою смерть. Но её маковая вода – это яд.

Мертвая девушка встает. Венок падает из ее рук, но ветер подхватывает его и уносит к невидимому горизонту.

– Пожалуйста… – шепчет он. – Просто скажи мне «прощай» в последний раз.

Девушка снова обращает на него свой взор: снова пустота, снова бездна.

– Меня больше нет, я ничего не могу сказать тебе. Сказать можешь только ты.

– Прощай, – шепчет он, и странник вторит ему.

Девушка уходит прочь, но и он, и странник, ставшие на время единым, еще долго видят ее белое платье с красными маками, оно будто плывет уже само по себе, растворяясь в фиолетовых травах и фиолетовом небе.

Он еще долго стоит там, как будто в ожидании рассвета, но рассвета тут не бывает, этот мир вечно будет сиять своим внутренним светом. Он понимает, что уже можно просыпаться, но странник негромко окликает его. Они перестали быть друг другом. И находятся во сне вместе, хоть дядя Сеня и говорил, что этого делать нельзя. Когда я проснусь, пообещал себя он из яви, первым делом постараюсь убедить себя, что сны – лишь выдумка, плод хорошо развитого воображения. Надеюсь, что получится.

Странник стоит поодаль и чего-то ждет.

– Так это ты проводник? – наконец спрашивает он. Город в его мечтах изменился. Там теперь не было сестренки, которую он так любил, лишь ее могилка на кладбище – ведь погост там есть, пусть он и не был на нем никогда! – но папа и мама, Наташка и Серёга, акации и каменный причал – всё должно быть на своих местах!

Другой он, из яви, понимает, что странник прав, он и есть поводырь. Пока он здесь, он может управлять сном, как странник управляет сном во сне. И он может указать дорогу.

– Идем, – говорит он страннику. И ведет его за собой к неразличимому горизонту.

Трудно сказать, насколько долог был их путь. Они шли и не могли наговориться. Делились воспоминаниями детства – у каждого оно было своим, но таким похожим в деталях! – смеялись и плакали, вспоминая сестру, которая досталась им одна на двоих, но ни смех, ни слезы всё не унимались. Потом молча грелись у костра, понимая друг друга без слов.

Когда наконец они высказали и вымолчали всё без остатка, фиолетовую, неизменно ночную степь сменил утренний причал: море билось о скалы, одетые в смолёные доски, матросы насвистывали песню, их шапки с помпонами слетали от порывов ветра, а они хохотали, подшучивая друг над другом.

Корабль поднимал паруса, мачты скрипели, брызги рассыпались по прибрежным камням, и тот он, что из яви, кивнул страннику: да, это судно поплывет в нужном направлении.

– Прямо к моему городу? – одними губами, не веря происходящему, прошептал странник.

Нет, покачал головой он из яви. До города еще долго, потому что ты не готов. На твоем пути стоит еще слишком много всего: и отец, и мать, и дружба, и одиночество, и князь, и все, кто ему кланяется в пояс, и бог, и боги, и ты сам. Ты встретишь их всех, и, возможно, не пройдешь эти испытания. Но если отправиться прямо сейчас, то ты станешь немного ближе к цели.

«Только вот уверен ли ты, что тебе туда нужно?». Он из яви спросил это одними глазами, а странник не ответил, потому что ответа у него не было. Сердце сжалось от предчувствий, которые тут же захотелось поскорее прогнать прочь. Сперва нужно попасть домой, пока такая возможность есть, а там он разберется, что дальше.

– Ты со мной? – спросил странник.

– Нет, – ответил он из яви. – Это только твой дом, а не мой. К тому же путь твой будет слишком долог, чтобы я столько времени жил снами. Я вернусь на свое место. Спасибо тебе, что помог мне справиться с кошмарами.

– И тебе спасибо, – странник пожал руку самому себе и пошел по трапу.

Неузнанным поднялся он на борт, хотя сам узнал этот корабль с первой секунды: он плыл на нем во двор детства, он возмужал на этом судне, он стал другим в тот странствии. Моряки смотрели на него с уважением, видя его закалку и мужество, он же видел, что они еще даже не побывали в его городе и не решились на то путешествие, которые стало для него далеким прошлым.

Как здорово было бы, если бы охотница оказалась здесь, подумалось ему. Ей понравилось бы, как корабль режет воду, как соленый ветер хлопает в парусах. Но он тут же рассмеялся: охотница появляется лишь там, где сама захочет, она живет своей жизнью, и что ей за дело до чужих кораблей и чужих странствий!

А город лежал где-то там, он тоже ждал встречи со странником, ибо для чего еще на свете города: они ждут тех, кто еще может вернуться, и иногда грустят по тем, кто больше никогда не пройдет по их улицам.