Магреализм

Пища бога

Когда боги пришли на землю, мы были совершенно не готовы. Мир стал слишком прагматичен и приземлён, чтобы обратить внимание на предзнаменования, а многочисленные пророки и священники, что смотрят скорее в кошелёк, чем на небо, в гороскоп или в душу, разумеется, ничего не смогли предсказать. Предшествующие приходу эпидемии, войны и стихийные бедствия воспринимались как сами собой разумеющиеся, невиданное сияние Авроры привлекло внимание считаных мечтателей, и даже засверкавшая в небе вторая луна была сочтена просто забавным явлением.

Большинство людей благоразумно решили забыть о существовании подобной силы рядом с собой. Они закрывали глаза, рвали газеты и жгли книги, затыкали рот не в меру любопытным и пополняли казну несговорчивым.

Другие, не успевшие вовремя обезопасить себя неведением, поплатились рассудком. Заслышав о появлении бога в городе, восторженные безумные толпы бесновались на улицах, рвали на себе одежду, волосы и кожу, ломали руки в тщетной попытке дотянуться и карабкались по телам погибших в давке.

Были и такие, что видели бога и пережили это, но с тех пор ничто больше не отражалось в их пустых глазах, их души были выжжены, а разум уничтожен.

Тогда богов спрятали в бетонных бункерах и стеклянных небоскрёбах, окружили камнями, железом и живым оружием, занавесили тысячей вуалей и загородили сотнями ширм. Но ткани сгорали и здания рушились, армии падали замертво, а железо плавилось под волей высшего.

Единственным надёжным вместилищем стали древние храмы — неизвестно, потому ли, что они обладали достаточной прочностью, или же нравились богам. Каждое государство спешило восстановить святилища, давно опустившиеся до туристических приманок и насколько возможно воссоздать их великолепие.

Богов было немного, и все они были разными; разве что, как говорили учёные люди, отдалённо напоминали изображения, которые сейчас принято относить к народному фольклору или малозначимым мифам. Вытянутые пропорции лица, уши странной формы, миндалевидные глаза с мудростью эонов в глубине и сильные тела, не снившиеся Витрувию — вот, наверное, и всё, что объединяло их.

***

Как водится, ничто не предвещало беды. Вернее, её предвещало всё, но мы не заметили этих примет. Наша семья была из обычных забывших. В округе не было храмов, а всех безумных рассовали по больницам.

Засмотревшись на homme fatal из очередного кино, я пожелала себе супруга «такого, чтобы кожа белая, как лунный свет, волосы чёрные, как тёмная ночь, а глаза и губы красные, как пролитая кровь».

— Нарвёшься, вот нарвёшься, — причитала суеверная тётя, но я добродушно посмеялась над ней.

Потом мы узнали, что весь состав съёмочной группы погиб, а показ титров был запрещён. Это замолчали. Один — это не три, всякий может ляпнуть неосторожную глупость.

Один — это не три, но после сей кинокартины я загорелась желанием выучить совершенно не очевидный для наших широт язык. Все прежние дела и увлечения были заброшены, знакомые пополам осуждали и завидовали такому упорству. Я доучилась до частых поездок, полезных связей и гранта в местном университета — всё шло как по маслу, и вскоре полусобранные чемоданы мазолили нервы из коридора, а загодя купленные билеты — из телефона.

— Лети и без жениха не возвращайся! — нажелала сердобольная подруга.

Она никогда намеренно не изучала ни фольклор, ни филологию, ни мифологию, и столь точная формулировка в её устах прозвучала зловеще. Хотя мало ли кто как может сказать, два — это не три.

Два — это не три, но в ночь перед полётом мама рассказала мне, что у неё не могло быть детей, а перед моим появлением они с отцом посетили с прошением храм в далёкой стране — в той, куда я сейчас направляюсь. Я родилась в полнолуние ни на кого ни похожей, и какая-то отметина на моей коже испугала старую медсестру.

Я, конечно, знала, что это значит: мне читали достаточно сказок, я выучила достаточно мифов. Достаточно, чтобы понимать, что никуда не деться.

На третий день пребывания в стране я заблудилась в трёх домах и вышла к храму, чей вид внушал то ли ужас, то ли благоговение. Толпы туристов и других студентов куда-то делись, не было слышно ни зверя, ни птицу, а луна скрылась за тучами. Я бежала оттуда со всех ног, но осознавала, что это ненадолго.

На шестой день мне пришла объёмистая посылка, хотя в городе меня никто не знал. Курьер выглядел виноватым и смущённым. В свёртке было молочно-белое платье с вышивкой из красных гранатов и чёрных воронов.

А когда на девятый день за мной пришли молчаливые люди в длинных старинных одеждах, я уже знала, куда мы направляемся.

По дороге прохожие отворачивались, будто сговорившись. Миновав три ряда ворот, молчаливые служители храма попросили у меня прощения, завязали себе глаза и отвели меня во внутренние помещения, держа втроём за руки и за плечи — посчитали, вероятно, что достанет глупости сопротивляться.

При взгляде на того, кто обитал в храме, можно было бы умереть на месте, но мне помогло осознание, что это я ещё успею. Все шелка одеяний и драгоценные камни украшений тускнели в сравнении с ним, а изысканная живопись на стенах и скульптуры на пьедесталах казались грубыми пародиями на прекрасное. Его кожа бела белее идеального жемчуга, волосы чернее оникса, а глаза ярче тёмного насыщенного рубина. Губы его были бледными до тех пор, покуда не коснулись моих.

***

С тех пор я живу среди занавесей и фресок тёмного храма, среди вечерних звуков тэгыма и утреннего плача молящихся. Пока ещё могу говорить, я еженощно рассказываю ему прочитанные мифы и сочинённые истории. Пока могу слушать, он объясняет, как всё происходит в реальности и почему никакой единой реальности не может быть. Он объяснил, что им тоже нужно что-то есть. Тленные земные аминокислоты, конечно же, не годятся. Музыка, кровь, страх и слёзы подходят, однако в них много примесей человеческих пороков и лишних мыслей. Страсть лучше, но она слишком яркая и не насыщает надолго. Чтобы добыть настоящей пищи, нужно постараться и подождать.

— Мечты в человеке, — говорил он, — имеют свойство перегорать и становиться совершенно не употребимыми, как для вас — сгоревшее в угли мясо. Но в цветении это самая чистая и вкусная на свете субстанция.

Мои мечты удовлетворяют его совершенно, и ему жаль, что такого деликатеса хватит ненадолго. Я исчезну на двести семидесятую ночь третьего года — не знаю, куда и полностью ли. Но мне не обидно и не страшно. Можно с радостью отдать и большее, лишь бы остальные хотя бы на миг своей жизни могли лицезреть прекрасного бога.

Такое время

Если кто-нибудь долго читал мои истории и теперь сердится из-за большого перерыва, простите меня. В последние маленькие круги — я думаю, даже целый средний круг —мне было некогда записывать днём, а вечером мёрзнут пальцы.

По-первых, скоро канун Великой тьмы, а значит, надо украсить дома, приготовить дары, засушить пищу, запастись горючей смесью для костров и поискать огоньков-из-коробочки, какие всё ещё изредка попадаются за границами Тривяцара.

Потом, я долго вытачивал игрушку-амулет для Лисёнка, ребёнка Илы Речной и, предположительно, дяди Барса. Этим всегда занимаются старшие дети и старики, чтобы приносить хоть какую-то пользу, а у меня получается даже лучше других. Вот и эта лиса вышла как настоящая. Речную теперь все уважают — ещё бы, первый потомок за десять больших кругов! — а Лисёнка балуют. Я завидовал ему и его имени, но потом передумал: моё, Юркая Мышка, мне подходит лучше. У меня действительно серенькие волосы, маленький нос, и вообще я маленький и незаметный. Дядя рассказывал, меня даже хотели оставить в дар духам осенних заморозков, но мама заступилась — и к лучшему: как бы мы теперь чинили вещи, кто бы чьетал немых рассказчиков, записывал имена родных на табличках? И, может, когда мне дадут взрослое имя, меня тоже будут уважать, как родителей, Илу и бабулю. На самом деле я тоже женщина, правда, ещё маленький, поэтому не привык называть себя как надо. До настоящей женщины мне ещё расти и расти, так говорит бабуля. Увы, это правда: испытание, после которого присуждают взрослое имя, проводят только в шестнадцать больших кругов, а настоящим человеком можно считаться с двадцати. Мне всего лишь девять — долго… Зато есть время подготовиться к важному дню.

Кстати, недавно произошло другое невероятное по важности событие, о нём я и хочу записать. Дядя Лось починил, наконец, говорящую коробочку.

Он долго-долго копался в её блестящих и звенящих внутренностях, сверяясь с рассказчиком, которого я чьетал, и вот там что-то заискрилось и зажужжало: коробочка ожила. Прозвучало несколько непонятных фраз не на человеческом, и всё смолкло, но это уже кое-что!

«Вот бы папа обрадовался», — ляпнул я и тут же закрыл рот: отец отдал тело Земле в борьбе с Бурым лесным хозяином уже давно, в то время, как я едва обрёл своё тело, но мама до сих пор скучает по нему. Я знаю папу только по историям, но, как положено потомку, записал его имя на памятной табличке и даже нарисовал на ней фигурку рядом с Тем-зверем, которого закрасил коричневатым углём.

Чьетать и записывать меня научила бабуля. Я долго не понимал, что это и зачем оно нужно, но, когда додумался, страшно возгордился. Я знаю, что хвастаться плохо, но не удержусь: бабуля самая умная и самая древняя из всех семей! Она не мама моей мамы, и даже не мама той женщины, никто точно не знает, сколько ей больших кругов — она хранит уже четыре ряда табличек. Она рассказывает о лечении, о лесных братьях, о духах и о богине-прародительнице нашего дома. И я стал её преемником. Бабуля любит повторять, что очень важно передавать хорошие знания и забывать ненужные, для этого как раз нужны такие, как я.

Она также следит, чтобы никто не нарушал обычаи, не лез, куда не надо, и занимался своим делом. По вечерам все любят собираться вокруг общего костра и слушать её сказки. Некоторые из них, если честно, звучат неправдоподобно. Скажем, та, где очень много людей (я думаю, это ремесло отдельного дома, но кто знает) только и делают, что придумывают, как бы вручить окружающим некрасивые, ненужные, но до-ро-хопрода-е-мые (я точно не запомнил) вещи. Это как обменять на корову пустую корзину, без припасов, но ярко раскрашенную? Нелепица. Есть сказка про других людей, ещё более глупых и опасных: они постоянно придумывают, как бы изобрести такие вещи, которые отдавали бы Земле как можно больше тел. Это уж вообще невозможно.

Зачем кому-то заниматься злыми ремёслами? Как будто можно до такого додуматься! Вот все открытия жителей нашего дома очень добрые и полезные.

Бабушке, правда, не очень понравились успехи дяди Лося: услышав те странные фразы из коробочки, она замерла, потом заплакала, а глаза её застыли — как у шаманов, вроде моего папы, когда они уходят к духам. С тех пор бабуля нервничает и плохо спит. Её смешная привычка — бить пальцами по воздуху — усилилась и перестала быть смешной, мы боимся, как бы она не поранила себя. Мы поили её успокой-травой, но, думаю, придётся разорять запасы и идти с подарком к ночным тварям. Хотя, пожалуй, перед этим я обращусь за советом к названым братьям, те куда дружелюбнее — кажется, они любят не только зерно, но и сушёное мясо, у нас как раз его достаточно. В прошлый раз у меня получилось их вызвать, и они почти ничего не погрызли, так, продырявили маленький кулёк гречи, да пищали громче обычного. Так что, хоть бабуля и называет меня непоседой, от меня есть толк! И эти листочки наверняка помогут потомкам не повторять те ужасы, о которых говорится в сказках. Ну, на случай, если они правдивые.

Что ещё интереснее, когда все уже забыли про странную речь из коробки, я не забыл и ещё раз заглянул в заброшенный дом, где мы нашли её. Представьте, как я ликовал, найдя там записи кого-то из предков! Мне казалось, до этого их там не было, мы же весь дом обшарили с дядей Лосем, но вот откуда-то взялись. Да-да, предок тоже рассказывал о жизни, как я! Это не были ни памятные дощечки, ни немые рассказчики, к которым я привык — буквы казались какими-то косыми, и поначалу я чьетал с трудом, к тому же большей части, видимо, не хватало. Старался я не зря: мне в руки попал настоящий исторический… как его… дакомент. Я попытался переписать некоторые моменты, показавшиеся самыми интересными, а свои мысли отмечал знаком с хвостом трубой:

***

17.10

Сперва это было даже забавно, насколько может быть забавным ужастик. Сколько раз мы читали о фантастическом апокалипсисе — и вот тебе пожалуйста. Промахнулись вы, фантасты: сейчас не 1999-ый и не 2012-ый, никакой магии цифр. Выжило… не знаю, сколько. Мало. Экспедиции из самых сильных мужчин уходили довольно далеко, но никого не нашли. Сомневаюсь, что вот прямо все вымерли, но центр города наверняка. Стресс, перенаселённость — так это пытались объяснять последние оставшиеся «учёные». Чёрт его знает, что это было, сейчас нету, и замечательно, никто о нём не говорит. Неудивительно! Если бы процентов восемьдесят-девяносто ваших знакомых, в том числе родственников, покончили с собой в течении пары месяцев, вы бы болтали об этом?

Убедившись, что волна безумия улеглась, люди с грехом пополам организовались: женщины-мужчины живут раздельно, налажена охота, подобие полиции, всякие бригады…

Я, как инвалид и учитель музыки (бывший), понятно, никому не нужна. Спасибо хоть не прибили: соседи, что и говорить, попались хорошие, да и немного их — жк сдали прямо перед… сами знаете, чем. Подумать только, назвать жилой комплекс «Тридевятое царство». Мифический загробный мир, то есть.

В точку. Чёрный юмор, блин.

***

(!) Не понимаю, какой это большой круг и давно ли ушёл этот предок. Надо спросить у бабули, что это за странные значки: 9, 1, 2…

***

1.11

Ну вот наконец прибыли «за дровами». Я укатила на веранду и пишу тут (несмотря на минус пять), чтобы не видеть, как инструмент грубо выпихивают из квартиры и, ломая на ходу, тащат по лестничной клетке.

Исчезло ещё одно явление прошлой жизни. Как мама. Как та добрая продавщица в аптеке. Как мамин любимый кофе, как новинки в книжном, как дурацкая навязчивая реклама в супермаркете. Понимаю, что мне будет не хватать даже ощущения клавиш под пальцами… А ведь скоро зима, уже ноябрь. Что дальше? Книги жечь начнём, приступим к каннибализму? Мои кости, чур, на бульон, а не на ожерелье!

***

(!) Кошмар! Бабуля говорила, что людей не едят, а оказалось, когда-то было вот как…

***

20.11

Какой-то добрый человек принес изрубленные практически в щепки буквы со стилизованной вывески при въезде в район — она очень кстати оказалась деревянной. Теперь «гениальное» название лишилось слога «ДЕ». На мой вопрос, откуда это пошла мода на благотворительность, суровый с виду дядька буркнул, что нужно пользоваться моментом и утверждать нормальные нравы. Если бы он вырос на какой-нибудь классике, то продолжил бы «на руинах сгинувшей из-за своей злобы цивилизации», но он выразился иначе, как именно, я передавать не буду.

Тот же дядька днём позже принёс консервов, овощей, которые удалось вырастить его предприимчивой супруге, и плед. Кивнув на мои руки, велел лучше кутаться, а то трупов и так хватает. Я не стала пояснять, что пальцы дёргаются не от холода, а просто так. Впрочем, не просто: присмотревшись, обнаружила, что движения повторяют последнюю сыгранную мелодию.

Надеюсь, это не новая болезнь, а просто нервное.

30.12

Сегодня отключилось электричество. Я этого даже ждала. Неуместен бубнёж ромкома у соседей или как ни в чём не бывало бурлящий чайник на фоне смены эпох и всеобщей катастрофы! Перед тем, как погас свет, в сотый раз слушала подкаст про похождения французской учёной на Камчатке — той, что ударилась в анимизм. Так что получилось эффектно, прямо мистика.

***

(!) Дальше записи стали ещё более непонятные, и я расшифровывал их ещё дольше. Не знаю, что это за э л е к т р и ч е с т в о, но, наверно, оно помогает записывать.

***

1.12

При свече в полночь писать трудно, но это очень важно. Думала было вычеркнуть все саркастические высказывания, но они всё равно узнают, если захотят. Как всё-таки жаль, что это никто не прочитает!

Ночью хотела вспомнить старые добрые времена: нарисовала на стене ёлочку с подарками найденным угольком, зажгла оставшиеся свечи и изо всех сих представила, что это такая модная ролевая игра среди молодёжи, и вот сейчас раздастся смех, придут друзья (которых никогда не было), родители (единственная из которых погибла одной из первых несколько лет назад), и покажут классную видеозапись в стиле «постапок»…

Смех раздался, только не совсем тот.

Открыв глаза, я с минуту таращилась на огромную Тень, явно разумную и не являющуюся галлюцинацией, что повисла над импровизированной ёлочкой. Какова была моя реакция?.. Не стану врать, что не тянуло хлопнуться в обморок (хотя куда хлопаться с коляски?), но организм выдержал и запустил «план б» — саркастический.

И, как это ни чуднó, с Тенью у меня состоялся следующий диалог:

- Карт-тина Репина «Не ждали». Из-звините, а вы откуда тут? — впервые в жизни я начала заикаться.

- Так ведь Канун ночи. Йоль. Рождество. Сагаалган. Называй как хочешь, — воем отозвалось это нечто.

- Я вс-сего лишь зажгла свечи. Я думала, вся эта еру… история — выдумки.

- Такое время, — снова зашелестел голос существа.

- Я… из другого времени. Не знала.

- Явилась за исцелением? Первая. Ты храбрая. Но без дара. Не боишься?

- Нет.

- Чего ты боишься? — прошептало оно.

- Что никто не будет помнить о прежнем мире. И о маме.

2.01.

Сегодня, чтобы выгнать из головы страх и, ясно, распробовать новые возможности, минут пятнадцать просто бегала по лестницам.

Тень приходила ещё раз прошлой ночью и рассказывала кое-что.

Очень нелепое чувство. На улице, можно сказать, конец света, а для меня — начало новой жизни, в которой я принесу пользу. У соседей из 101-ой перестанет пропадать крупа, у сторожа начнёт ловиться рыба, а детей сверхтревожной мамаши с третьего этажа перестанут мучить ночные кошмары. Теперь я знаю, что поможет от неурожая и насекомых, и как договориться с крысами, и в который лунный день лучше идти на охоту. Знаю, где моя мать.

Да, и это последняя заметка. Тот, что меня вылечил, потребовал дневник себе. Зачем-то. Надеюсь, кто-нибудь всё же прочитает его, хотя…

Узнав много такого, о чём не посмела бы подумать и над чем посмеялась бы ещё два года назад, я не вижу смысла продолжать записи, оплакивая наивные прежние нравы.

А ещё я, наконец, поняла, о чём говорил чудаковатый французский антрополог.

La lumière s’est éteinte et les esprits sont revenus*.

***

Записи, сами понимаете, удивили меня. Люди, оказывается, жили совсем иначе — должно быть, очень плохо. Вчера вечером я пришёл к общему костру: бабуля почувствовала себя лучше, выбралась погреться и тихо попивала ускопой-траву, по-прежнему перебирая пальцами. Я вручил ей какую-то вкусняшку на ужин и спросил о древних странных людях.

— Они не приносили жертв в канун Великой тьмы и не откупались от Ночных, ни во что не верили и ничего не боялись, словно слепые! Как такое может быть, бабуль?

— Просто было такое время. Сейчас совсем другое.

_______

*с французского: «когда погас свет, вернулись духи». Фрагмент реального интервью с антропологом.

Полярная мечта

Что самое страшное — не было никакого рычания или топота, как в фильмах ужасов, и горящих глаз тоже не наблюдалось. Медведь стремительно нагонял её, но был практически не заметен. Белая тихая смерть с тяжёлой шкурой выдавала себя только скрипом снега под лапами.

Крутящиеся в голове панические мысли вроде «Они же сразу не нападают!» или «Почему он просто не забрался на продуктовую базу?!» не прибавляли скорости перепуганной почти-обезьяне, в которую превратилась путешественница. До станции оставалось метров сто... двести?.. кто его разберёт, в эту бурю!

Йенни поскользнулась на обледенелом снегу и со всего размаха влетела в нанесённый ветром сугроб.

«Нет, нет, только не это!»

Очнулась горе-полярник в медицинском отсеке. Вроде бы, во всеми причитающимися конечностями. Йохан неодобрительно покачал головой, помог ей сесть, протянул кружку с чем-то горячим и конфету «Мишка на Севере». В свете недавних событий это казалось издевательством.

— Не жалко разграблять НЗ?

— В исключительных случаях можно. Недавно была поставка, еды пока полно, до следующего раза хватит. Ты лучше объясни, какие злые духи тебя толкнули выходить в такую пагоду?! Мы ещё вовремя тебя нашли.

В отличие от двуязычной с рождения Йенни, Йохан ещё допускал смешные ошибки в языке, особенно когда нервничал или злился. Но поправлять его сейчас было бы неблагодарностью.

— Сам ты дух. Бешеного норвежского медика! Всё ведь в итоге хорошо. Ну да, испугалась немного. На самом деле я ничего такого не планировала, но со смотровой площадки увидела что-то очень необычное, какое-то атмосферное явление. Как бы сказать... вроде птицы, или не птицы, а ветра, только плотное и переливается, — Йенни с помощью одеяла попробовала изобразить диковину. — Через стекло было плохо видно, вот и решила выйти ненадолго, тогда выглянуть — и всё. Я не хотела отходить далеко, не знаю, наверное, из-за бури так получилось. А потом появился медведь, и... и п-почему-то он с-сразу...

— Ну ладно, всё, забыли. Докладывать, так уж и быть, не буду. Спишем на несчастный случай. Сильного шока вроде нет. Мы в экспедиции «Полярная мечта», на дрейфующей исследовательской станции, состав формально международный, а по факту от Норвегии и СССР, помнишь? Меня-то, старика Йохана, тоже помнишь, надеюсь?

— Да ну тебя! Нашёл старика.

— Я не шучу, мне нужно проверить влияние стрессовых ситуаций на психику в условиях труднодоступных станций, это одно из заданий. А ну представься по форме.

— Йенни Берг, биолог, младший научный сотрудник Института Низких Температур АН СССР, отправлена на испытательный...

— Угу, хватит. Нарушений памяти нет, так и запишем...

Он и вправду раскрыл потрёпанный журнал и с довольным видом принялся строчить отчёт.

— Ну чего она там?

Сигизмунд боязливо заглянул в отсек.

— Если ты надеялся на мою порцию тушёнки, я тебя расстрою!

— Всё в норме, Сизя, видишь: дерзость — признак здоровья юношества.

— Опять обзываться. Хрюкай дальше, от «Свинтусена» слышу! Между прочим, пока вы тут беседовали, я починил радиостанцию, а то всё больше шипела. Теперь можно нормально с коллегами разговаривать, и с большой землёй тоже. Новости узнавать.

— Сдалась нам это земля, и тут втроём хорошо!

— Ну это ты загнула. Могли бы хоть спасибо сказать единственному механику в этом царстве природолюбов. Хотя, ты права, действительно хорошо.

Позже, в комнате отдыха, происшествие показалось Йенни далёким и ненастоящим. Сперва они выслушивали хвастовство Йохана о том, какую красоту ему доводилось видеть в местном небе («это не Северное Сияние, это какой-то Северный Прожектор!», а потом каждый уединился за своим занятием. Перелистывая электронные страницы романа Симмонса (до чего техника дошла!), девушка думала, как же здорово очутиться в уютной безопасности станции. Да, как ни странно, она ни сколько не рваламь домой, хотя условия, что и говорить, были не из лёгких. Никто из приятелей не рвался изучать полярные зоны, нынешняя молодёжь тянется к робототехнике. Она же, по выражению Павелсаныча, её научного руководителя, принадлежала к особенной породе «северян по духу», издавна встречавшихся героев. Вот и в книге о таких рассказано — однако мистики там чересчур много. Книжка, конечно, отличная, но в наш просвещённый век трудно представить, что люди могут предаваться таким суевериям. Хотя придётся признать: давешний медведь и вправду был похож на демона.

Йенни потрясла головой.

«Дурочка! А ещё комсомолка! Арктика уже покорена человеком— и всё благодаря Советам! Знай изучай потихоньку флору и фауну с целью экстраполяции на ксенобиологию. Тем не менее феномен Юргенца заслуживает внимания...»

Теперь мысль об этой загадке не давала спокойно читать. Наконец сдавшись, девушка решила посвятить остаток вечера изучению отчётов предшественников, в том числе самого первооткрывателя феномена.

— Что читаем? — «Сизя» подсел к коллеге.

— Да вот интересная вещь творится с фауной и климатом, смотри, — она повернула планшет с пляшущими на экране графиками,— По всем известным законам не должно быть такого резкого потепления вот тут, и некоторые виды никак не могут встречаться в нашей области.

Любопытствующий покачал головой.

— Ну и сложные штуки! До чего техника дошла. Самолёт как-то проще.

— Да ладно, чего сложного. В общем, возьмём «моего» медведя. Мало того, что в это время их тут никогда не наблюдали, он ещё и таким громадным вымахал, не представляешь: даже успешные, здоровые самцы обычно не дорастают. Я вот думаю, не новый ли это вид. Или, кто его знает, каким-то чудом сохранившийся потомок Ursus maritimus tyrannus, давным-давно описанного Кёртеном... как это всё-таки интересно, а? Буря уляжется, непременно надо отправиться туда!

— Ну и энтузиазм у тебя. Впрочем, если...

— Эй, там, помогите! — раздался окрик Йохана. — Ещё на наших глазах помрёт, вот «весело»-то будет!

Прибежав на голос, они увидели, как неофициальный администратор станции втаскивает окоченевшего собрата по исследованиям.

— В медотсек его. Крепкий, в сознании ещё, и вроде ничего не отморозил. Повезло, я же едва заметил: думаю, взгляну ещё раз, что там с погодой.

— Н-не надо в медотсек, хватит с меня, мне бы только горячего чего, — попросил новичок, мужчина лет тридцати.

Общими усилиями с него стащили заледеневшую спецодежду (неизвестного им покроя), провели в радиоцентр (там был ближайший чайник) и принялись усиленно отпаивать горячительным, ради такого дела выудив незаконно прихваченную бутылочку рижского бальзама.

Примерно через полчаса бедолага приобрёл достаточно живой вид, чтобы попросить добавки. Прихлёбывая бальзам, он нервно поглядывал на обитатеоей станции и теребил что-то на цепочке. При ближайшем рассмотрении этим чем-то оказался небольшой крестик.

— Сегодня какой-то день чудом спасённых, - констатировал Йохан. - Сказал, шёл куда глаза глядят, ещё и медведь преследовал... потом, говорит, не помню, вероятно, шок, мозгу было не то того. Опять медведь, их же тут обычно нет, а?

— Ну, значит, есть, — пожал плечами Сигизмунд. — Йенни вот этим займётся, кстати. Делов-то. Надо только доложить.

— А кому докладывать? — подал голос «спасённый», до того сидевший тихо. — Вы тут какие-то странные. И эмблема у вас странная, - указал он на лежавщий рядом комбинезон Йенни с нашивкой Всесоюзной Арктической программы. Это что за косплей советской фантастики?

— Международная исследовательская экспедиция «Полярная мечта», от Норвегии и СССР, газет не читаешь? — нахмурился врач. — Ты сам наверняка с соседней станции. Потерялся во время какого-то задания, вышел...

— Чего это ты за меня придумал? Нееет. А вы все кто вообще? Ребята, вы крышей поехали? Нет, я вам очень благодарен, конечно, за спасение, и всё такое. Но какой СССР? Он в девяносто первом тю-тю. Сколько вы уже здесь? Он клаустрофобии чокнулись? Вас надо срочно эвакуировать. Когда были поставки, скоро прилетят?

Единственная присутствующая дама не выдержала и влепила наглецу пощёчину.

— Как это тю-тю?! Капиталист! Да ещё церковник! - поморщилась Йенни, покосившись на крестик. — За языком следи! А доставляли недавно, слышишь?! Сегодня вот на меня медведь напал, Йохан им передал, а до этого... эээ... не суть. Нам нравится здесь! А длится экспедиция уже месяца... не помню, биологические часы сбились, в журнале посмотри, но у нас ведь есть связь, мы узнаем о новостях... недавно колонизировали Марс... аккумуляторы, всё раб...

— Мне кажется, там было про церемонию присуждения звания Героев Союза,— заспорил механик.

— Ты плохо слушал! Говорили про последние открытия и особенно важность нашей миссии...

— Чего?! — перебил их «найдёныш». — Тааак. Лучше бы уж я правда замёрз. Какой Марс?!Окей, допустим, допустим. Что вам говорят по этой вашей радиосвязи?

— Ясно что, — фыркнул Сигизмунд, — Привезли ли провизию? Отвечаем, привезли. Погодные условия спрашивают. Желают удачи в работе.

— И как часто вы общаетесь? И что вещали до этого?

— Да не часто, раз в... хм... ну, как продукты привозят, так и... эхм.

— До этого рассказывали про передовые исследования в наномедицине! — воскликнула Йенни, — Каждый сеанс сообщают подобные новости! А ты дурак.

Новичок тяжело вздохнул и закатил глаза.

— Я уже и сам не знаю. В любом случае, вы где угодно, ребят, но не в Арктике. Не в нормальной земной Арктике. Чёрт-те что. А ну попробуйте ещё раз связаться с этой вашей «землёй».

— Да пожалуйста!

Сигизмунд подошёл к аппарату. Возился он долго, но радиостанция выдавала только помехи.

— Ой, опять не работает. Я же вроде чинил...

— Значит, так, слушаем меня. На дворе двадцать первый век... по крайней мере был. Никаких «живых» полётов на Марс. Никакой наномедицины. Никаких, чёрт возьми, званий Героев Союза. Меня самого зовут Максим. Я тоже русский, летал на Шпицберген... очнулся один, чуть не потонул, а ещё этот медведь. Мечтал выйти куда угодно. Вышел, тоже мне. А вы? Припоминайте давайте хорошенько.

— Глухой? — рявкнул механик.— Говорят тебе, исследовательская дрейфующая станция.

— Я — биолог, он — механик и лётчик, этот — врач, а ты — бешеный какой-то. — бормотала Йенни.

— Да ну?

— Да...

— А если подумать? Кто вам это сказал? Сами придумали?

Оба возмущающихся покосились на Йохана и тут же отвели взгляд. Тяжёлое молчание прервал Сигизмунд, выглядящий теперь пристыженным школьником :

— Ладно, попробую. Девчонка права, я твой коллега. Что помню до прибытия... хм... Из последних достойных дел — спасал «Челюскина». То есть хотел... Потом махнул в США из Москвы. В тридцать седьмом году это было.

— В каком?! — округлила глаза девушка.

— Так ведь...

Йохан не дал товарищу оправдаться.

— А моя фамилия Свендсен. Йохан Свендсен, врач. Я участвовал в экспедиции «Фрама».— он закрыл лицо руками, — Не знаю, что на меня нашло потом, я... В последнюю секунду мне было так стыдно: единственный врач, столько людей, а я... Я так хотел, чтобы всё было иначе...

— Дату назови, — оборвал его Максим.

— Я помню тысяча восемьсот девяносто девятый.

Пришла очередь Йенни, у которой и так уже тряслись руки.

— А я никогда на самом деле... даже в универ... — голос её начал совершенно не по-комсомольски дрожать. — Я просто... Но это не так, всё враньё, абсурд! Скоро снова приедут, привезут еду, и новую технику, и ты тоже убедишься, и раскроем тайну феномена Юргенца, и нас похва...

Не закончив, он подбежала к радиостанции и стала вызывать всех подряд, без разбору.

Сигнал исчез окончательно.

Словно оставленная тряпичная кукла, неудавшаяся комсомолка бессильно сползла на пол и зарыдала. Сквозь всхлипывания можно было расслышать лишь обрывки «дедушка рассказывал», «добыла путёвку» и, рефреном, «стать полезной».

Йохан гладил её по плечу и что-то шептал, укоризненно поглядывая на жестокого незваного гостя, пока молодой организм не включил древний как мир защитный режим и не погрузил хозяйку в спасительный сон. Сигизмунд камнем застыл в углу отсека.

Когда оборвалась связь, полярники были слишком погружены в себя, чтобы заметить снаружи огромного белого медведя, превратившегося в белое сияние.

Чудеса в парадной

Беда пришла откуда не ждали. Ну то есть как «беда» — неожиданные заботы. Джаз и чрезвычайно приятный аромат печенья для завтрашних гостей, призванные перекрыть пробирающий холод и жутковатый вой вьюги, не позволили сразу услышать материн звонок.

— Ну наконец-то, а то делась…

Низенькая девица непонятных лет и хилой невзрачной наружности наскоро вытерла руки о передник с веселой лисой и, протиснувшись мимо ожидающих хозяйку кошек, открыла дверь. Вопреки обыкновению первые слова мамы были не «Привет» и не «Извини, поздно».

— Переноска есть?

— А что?

— Вот такое у нас сидит под дверью, — пояснила глава семейства, кивая куда-то назад.

Незваная кошка практически сливалась с чернотой парадной, нервно светя золотисто-зелеными глазами с черными лунами зрачков. В голове тут же затикали варианты дальнейших действий.

Взять себе. Девчонки порвут в клочья и на завтрак съедят лучше всякой печенки.

Оставить тут. Так совесть съест самих хозяек.

Подождать владельца. Тот, может, и явится, но в пустой коридор — кошка, как известно, не работа, убежит куда угодно и в самый неподходящий момент.

— Ясно. Давай переноску и те лакомства, заманивать будем — и по соседям.

Очевидно голодный и, думается, порядком растерянный зверь без возражений залез в пластиковый «автомобиль» вслед за мясными подушечками.

****

Начать решили сверху, благо этажей в новом доме с забавным названием, отсылающем к русским сказкам, насчитывалось всего четыре, по шесть квартир на каждом. Первая же попытка оказалась удачной: в ответ на стук заскрипели половицы, загремела ретроградная дверная цепочка, и на блеклый свет коридорной лампы высунулся длинный тощий нос.

— Добрый вечер, простите, поздно. У вас, это, кошка не убегала?

— У меня все дома, — проворчало за носом тоном, позволившем усомниться в прямом смысле высказывания.

— Простите еще раз, нашли в-вот…

— Да не блей ты, козленочком станешь, — как-то визгливо рассмеялась обитательница квартиры, отстегивая цепочку. В открывшуюся щель без труда протиснулась худющая бабушка бессчетного возраста, но с иссиня-черными волосами самого натурального вида. Она стояла как-то криво, будто хромая. Быстро оглядев стучавших, соседка не очень удачно изобразила максимально добродушную улыбку, обнажив криво торчащий зуб, и осведомилась:

— Что, так и будете по всем этажам ходить?

— А что делать.

— Э, девки, этак вы до утра промаетесь. Значит, доставай свою ерундистику электронную, записывай, — обратилась она к младшей, — кошки живут: в пятой, восемнадцатой, тридцать первой и двадцать… как это…

Громкое карканье за спиной бабули прервало перечисление.

— …двадцать шестой, вот.

— С-спасибо, — пролепетала дочь. — Очень время сэконо… А откуда вы знаете?

— Чую, — отрезала старуха и захлопнула дверь.

****

— Псих, что ли?

— Скорее просто сплетница. Про нашу восемнадцатую верно сказала. Давай, в общем, проверим, мало ли. Кошка, ты там как? Вроде нормально. Сиди давай.

— Сижу.

— Какая там по списку ближе, тридцать первая? Ну вот она, напротив. Стучи, мам, ты сильнее.

В этот раз на стук долго не отзывались. Старшая из хозяек восемнадцатой уже занесла было руку над звонком, но в глубине квартиры, наконец, послышались шаги, и дверь открылась нараспашку. На пороге предстала типичная продавщическо-пролетарская тетка — хоть в палату мер и весов ее, а лучше в музей советского быта. Крепко сбитая, не толстая, а скорее квадратная во всех измерениях, с короткой стружкой без намека на стилевой замысел и с носом картошкой, она наверняка звалась Зиной или Зоей. Если не Оюшминальдой. Младшая даже пожалела, что на теткином переднике в какую-то детскую полосочку не написано имени. Образ органично дополняли стоптанные застиранные тапки и ободравшийся линолеум на полу.

— Вам чего?

— Добрый вечер, вы кошку не потеряли? Черненькая, с хвостом.

— А где ж есть кошки без хвоста, оторвали и сварили, что ли? — ухватилась женщина не за тот пункт.

— Ну, знаете, у нас одна — курильский бобтейль, они как рыси. Не суть. Так кошка…

— Брсик! БРСК! — отрывисто, еле разборчиво, но громогласно позвала тетка, немного отходя и отворачиваясь в коридор. Благодаря этому ее отступлению стала видна кухня, освещенная ничем не закрытой лампочкой, под которой на клеенке шел пир горой — из непонятной жидкости, кильки, маринованных огурцов и ржаного хлеба. Судя по торчащим из-за угла красным носкам, состав пирующих недавно понес потерю. Оставшиеся в строю двое дядек, не различимых со спины, явственно приступили к стадии «ты меня уважаешь».

— Простите, — неловко улыбнулась тетка, — отмечаем. О, Барсик!

К ногам хозяйки подошел поджарый рыжий кот без одного уха и с до жути пронзительным взглядом зеленых глазищ. Судя по всему, это было единственное существо, с которым та не вела себя, как с надоевшим покупателем, задерживающем очередь: неожиданно ловко нагнувшись, она поскребла кота за оставшимся ухом, что-то ласково нашептывая. Тот громко заурчал.

— А, так ваш на месте?

— Барсик, скажи тетенькам, ты в порядке?

— В полном.

— Ну, мы тогда пошли.

— Вы скажите потом, кошку-то вернули или нет. А то я бы и вторую взяла. Мы долго сидеть-то будем. Удачи.

— Да, конечно.

****

Растрогавшись соседкиным кошколюбством, женщины не сразу обратили внимание на один подозрительный момент и вспомнили о нем только на подходе к двадцать шестой квартире с извечно мигающей лампой. Через незадвинутый глазок был видел горящий свет. Стуча уже по третьему — последнему— разу, младшая опомнилась:

— Слушай, а тебе не показалось… Или это только мне с недосыпу… Что, так сказать…

Путаная мысль снова прервалась — перебоем электричества. И каким! Обычно свет мигает один раз. Ну, второй. В крайнем случае, просто выключается — надолго или нет, как повезет. Тут же началось натуральное светопреставление: несчастные лампы во всем доме моргали быстро и с разной интенсивностью, аки аварийная сирена, где-то что-то скрежетало и, кажется, даже разок взорвалось. И спустя минуту прекратилось, чтобы оставить лапочку перед двадцать шестой квартирой в уже привычном мерцающем состоянии.

Заодно «ожил» ее обитатель: неслышно просеменив к двери, ночных обходчиц радостно встретил Иван — студент-аспирант, в прошлом году прославившийся на всю парадную командировкой в Перу. В его специальности никто был точно не уверен, но поговаривали то ли о фольклористике, то ли об экспериментальной археологии, то ли вовсе о неведомой квантовой психолингвистике. По крайней мере, гости у студента отмечались выдающиеся: один только шаман из того Перу чего стоил.

— Добрый вечер, я могу чем-то помочь? — поправляя сползающие квадратные очки, спросил Иван. На заднем плане — ранее это скрывала дверь с толстенной звукоизоляцией — переливались многоязычные голоса. Младшая смогла различить французские, испанские, английские и даже корейские ноты, а еще нечто вроде немецкого — на большее ее познаний не хватило. Хватит тут, когда эта мигающая лампа в глаза бьет!..

— Вы не бойтесь, она только через раз телепортирует, — глупо пошутил парень, обратив внимание на недовольный прищур гостей.

— Добрый-добрый. Кошечка не убегала черненькая, не у вас живет?

— Хм, нет.

— Не дай бог.

— Ээ… что-то?

— Говорю, нет, Маахес дома, все хорошо. Надо же, какое происшествие…

Дочь и студент пару мгновений понимающе перемигивались.

— Сын Баст? Так вы все-таки египтолог?

— А вы кто, раз таким интересуетесь?

— Я — несбывшийся много кто. Здоровье подвело. Ладно, спасибо. Вам сказать, как найдем хозяина?

— Да, конечно — если сможете.

— Если… впрочем, ладно. Простите.

— Ничего. И это, кстати. «Несбывшийся»… Это ненадолго.

— Кто же знает-то.

— Знаю, сказали, — даже сурово произнес Иван, запирая дверь.

***

— Что осталось?

— Пятая. Слушай, раз это первый этаж, может, зайдем в то кафе?

— Какое, «козлиное»?

— Ну да, да. Ну ты и называешь. Как же его, «лаггинс»… в общем, да, козлиное — оно круглосуточное. Страшно есть хочется, я же только завтракала перед работой. И не надо ничего про режим, одно кофе не считается.

— Ну тебя. Хорошо, пойдем. А кошка?

— А кошке возьмем хоть бы куры. Рыбу ей нельзя, дашь — убью.

— А вот это хорошая мысль, женщина. Кура вся вкусная.

В кафе дежурила вроде бы обычная девушка, то ли из-за ночного освещения, то ли из-за усталости производящая странноватое впечатление. Она почти не моргала, уставившись в одну точку где-то в черноте зимней ночи за витриной. Вся ее фигура, несмотря на формальную стройность, казалась аморфной и неповоротливой. На лацкане фирменного платья красовалась неуставная вышивка с осьминогом. В конце концов девушка перевела мутный взгляд на поздних посетительниц.

— Что бы. вы. хотели… — она будто нарочито растягивала дежурную фразу.

— Капучино без сахара, пожалуйста. И красной рыбки — просто на пару, без приправ.

— Мама, не рыб…

— Капучино. сейчас. сделаю. Простите, рыбу не. подаем.

— А, у вас теперь тоже вегетарианское кафе? Ну, не веганское, молоко в кофе ведьобычное?

— Не вегетарианское. Морепродукты. просто. не подаем.

— Ну ладно… давайте куры кусок вареной. Дочь, смотри, какой-то новый психический десерт — не хочешь на завтра себе посчитать?

Младшая критически оглядела пудинг с чиа и, обнаружив калорийность, но не найдя состава, обратилась к заспанной продавщице, возящейся с кофемашиной:

— Вы не знаете, там есть какой-нибудь сахар?

— Не. знаю. простите. Секунду. Алена, подойди. Пожалуйста. Я с кофе. занимаюсь.

Из кухни выскочила спортивно сложенная девица с мощной русой косой — хоть сейчас без грима на возрождение нацкинематографа.

— Нужна помощь?

— Вы не знаете, тут есть сахар? И вы правда не подаете рыбу? Почему тогда она в меню?

— Ты опять? Не майся дурью, разогрей людям рыбу! — одернула Алена коллегу, на обычно неподвижном лице которой отразилось отвращение в перемешку с ужасом. — Сахар… дайте вспомнить… в документах должно быть. Марф!

— Ну что?

Все из того же служебного помещения с достоинством выплыла слегка смуглая девушка с медными густыми волосами и поистине королевской самооценкой. На шее у нее красовались драгоценные ожерелья в несколько рядов, а на открытых плечах — тонкой работы татуировки со стилизованными средневековыми драконами. К счастью, мадемуазель хватило здравомыслия обратиться к посетительницам не «на колени, псы смердящие», а по-человечески:

— Что будет угодно?

«Княже», — иронично закончила за нее в мыслях дочь, а вслух повторила вопрос про сахар.

— Состав у заведующей. Сейчас уже за полночь. Ммм… — Марфа оценивающе осмотрела женщин и кивнула, — ну ладно, позову.

— Они бы еще мышку позвали, — хихикнула младшая на ухо матери.

Мышка появилась из кармана Марфы. Поправив фартук и уперев маленькие кулачки во впалые бока, она деловито, но весело осведомилась:

— Ну что вам?!

— Сахар… в пудинге… есть? Простите.

Мышь шмыгнула к стаканчику и повела носом.

— Есть. Много. Диетическое меню в разработке.

— Спасибо, тогда не надо. А еще, прошу прощения, Вы должны знать: Пропп был прав или все-таки нет?

— На одну сотую. Балбес он рационалистический. Ну?

— Что «ну»? — растерялась младшая.

— Что стоишь? Задавай третий вопрос, раз дозвалась. Положено.

Над ним девчонка размышляла всего секунду.

— А не знаете ли, как зовут бабушку из тридцать третьей квартиры?

— Ядвига. А большего ВАМ знать не надо.

Напоив мать кофе и под протесты младшей все-таки скормив кошке вытребованную рыбу, компания направилась к последней, пятой, квартире.

****

— «Здравствуйте. Не хотите ли поговорить о кошке?» — издевалась над нелепой ситуацией дочь, протирая глаза на коротком пути к пятой. — Если это не хозяйка кошки, начинаем сначала, бабка врет.

— Посмотрим. Звони, — велела мать, еще из-за двери оценив шумную обстановку.

Действительно, в квартире царило бурное веселье: кто-то смеялся, громко болтал, чем-то звенел, стучал и временами даже подвывал. Из всего этого выделялся звонкий женский голос, командующий: «Посмотрели. Понюхали. Аккуратно… Откусили немного. Эге, ты куда всю сразу жуешь?! Посмотрели еще. Понюхали. С наслаждением доели, так. Едим вторую…»

«Съесть вторую», чем бы это ни было, весельчакам помешал звонок в дверь. Ее мигом отворила невысокая, но очень симпатичная, лучащаяся здоровьем дамочка из немодного сейчас, но вечно молодого типажа. Воздушные огненно-рыжие волосы пестрой копной лежали на длинном льняном платье с лесной вышивкой. Она довольно щурилась, видимо, разгоряченная чем-то, хорошо идущим к «первой» и «второй».

— Зачем, соседки, пожаловали?

— Извините, если мешаем празднику, — перекрикивая гостей, выдала дочь заготовленную фразу, — но к нашей квартире пришла кошка, черная, с хвостом, с зелеными глазами. Не ваша?

Веснушчатое лицо на секунду вытянулось, чтобы тут же расплыться в благодарной улыбке.

— Ой, вот спасибо-то! Как же ты убежала? Я-то балда, не услышала, кто-то дверь открыл, не посмотрел. Вот получат у меня! Прости, котичка…

Судя по тому, как радостно вытащенная из переноски кошка принялась тереться о щеку рыжей, об обмане речи не шло. С десяток раз поблагодарив кошачьих спасителей и три раза предложив решительно отвергнутое вознаграждение, красотка заперла дверь. Последнее, что послышалось из квартиры с дружной компанией, был гремящий игривой досадой низкий голос : «Ах ты черт, опять проигрался!»

****

— Пойдем отчитываться или поздно уже?

— Да пойдем, люди нервничать будут. Только давай бабулю не беспокоить. Ну, мало ли.

— Ага. Спит, наверно, — не моргнув глазом, поддержала дочь притянутое за уши оправдание.

Пять минут спустя усталая парочка снова стучала в тридцать первую. Не в пример себе же часом ранее, «Зина» выглядела спокойной и удовлетворенной. Она отворила дверь одной рукой, активно вытирая вторую о передник, который покрылся маслянистыми красными полосами. Из квартиры пахнуло чем-то съедобным — но незнакомым.

— Вернули? Ой, радость-то какая! Барск, слышь? Нашли хозяйку девочке.

— Они ее зовут Татьяна.

— Да разница?! Ой, девоньки, а вы есть не хотите? Я вот тут борщик варю. С томатами, — еще шире разулыбалась тетка. Вот весь фартук измазала, так старалась!

Рыжий котяра счастливо облизывал с усов похожую субстанцию.

— Нет, что Вы, мы поужинали.

Повторно принюхавшись и по украдкой кинув взгляд на кухню, где от лампы над клеенкой — пустой — роль единственного освещения перешло к подсветке над базой, мать малого семейства уверенно повторила:

— Нет-нет-нет, мы пойдем.

— Ну хоть супа с собой возьмите на завтра! — всплеснула руками хозяйка и потопала к плите.

— Закрывай! Бежим!

— Куда?!

— Да хоть к Ивану.

Уже добежав до двадцать шестой и собравшись панически трезвонить в дверь, не в меру подозрительные бедолаги услышали недовольное эхо из тридцать первой:

— И нечего бегать, так бы и сказали, что у вас аллергия на томаты! Барсик, хочешь косточку?..

— Вроде закрыла. А студент где? Света нету.

— Спит уже, что ли? Ой.

Дверь, издав печальный скрип, открылась сама собой. С внутренней стороны, насколько позволяла судить вконец сдающая позиции коридорная лампа, толстенную обивку сильно опалило, будто кто-то испытывал фейерверк, направив его прямо на дверь. Посреди более чем минималистичной — белая плитка, синяя штукатурка — прихожей уныло болтался абажур, чью былую форму вообразить уже не представлялось возможным: он также пострадал от гипотетического взрыва. В общем, все жилище, полчаса с хвостиком назад являвшее великолепный пример дружеских посиделок, ныне представляло картину разрухи и запустения. Можно было бы добавить, что по полу носилось перекати-поле — но нет: клубки пыли и еще какой-то перламутрово-пенистой субстанции.

— Живые есть?

В дальнем конце квартиры что-то глухо стукнуло. Расхрабрившаяся было младшая «разведчица» испуганно подскочила и едва не поскользнулась на очередном пенистом пятне.

— Да не бойся. Крысы, наверно.

— У-уже? Хорошо бы.

А вот единственная внутренняя дверь прихожей оказалась заперта. И как раз оттуда что-то выло, шелестело и стучало — все громче и громче.

Запертая дверь. Этот с первого взгляда обыденный лейтмотив преследовал младшую из жительниц восемнадцатой всю не слишком долгую жизнь. Первая подозрительная дверь попалась ей еще в дошкольном возрасте. Все кошки, что жили с родителями до ее рождения, а значит, были всегда, ни с того ни с сего взбесились и принялись ломиться в закрытую ванную. Взрослых дома не было, вот она и приоткрыла щелку для сиамки — которая с концами исчезла в иссиня-черном бархатистом пространстве. В один из приступов снохождения, что столь типичны для детей, ей повезло наткнуться на не совсем тот коридор. Отец проснулся от звона ключей и едва успел оттащить непутевую дочку от, как потом ей долго втолковывали, свежепомытого скользкого пола. Когда пять лет назад исчез сам отец, двери в гостиную, где он любил сидеть в одиночестве, оставались насмерть замурованными в течение недели. Окно никто не трогал. Больше это не обсуждали. А бывшая говорливая соседка из еще не расселенной тогда коммуналки напротив любила болтать, что, мол, «мамку-твою папаша невесть откуда привел: не было и вот, никто не входил-не выходил, только за дверью что-то как вспыхнет».

И вот новая дверь. Только что будет за ней?

— Не надо. Не сейчас.

Девчонка опустила руку.

В задумчивом молчании женщины побрели было на родной этаж, когда старшую посетила разумная мысль.

— Надо дать телефон той, из пятой, вдруг кошка опять прибежит. Видно, этажи перепутала — наша как раз над ее квартирой.

— Верно. Давай. Судя по крикам, они там долго еще не лягут.

******

Когда рыжая красотка открыла снова, на руках у нее, кое-как замотанный в кухонные полотенца, визжал младенец. Повернутый вниз головой.

— Не знала, что у вас есть дите, — автоматически выдала младшая, натягивая улыбку вместо растерянной мины, — как зовут?

— Какая разница? Ну Марья, а толку? Все к лешему ее.

«Странная форма ругательства».

— Конечно-конечно. Мы тут решили, вы бы, вот что, дали телефон? А то у вас часто гости… и кошка…

— Действительно, — вдруг перехватила инициативу мать, — давно общаемся, а Вы все не представились. Я Эльвира.

— А вы знакомы?

Никто из старших дам не ответил, зато рыжая масляно улыбнулась и невесть откуда выудила визитку — элегантным жестом, будто веером обмахивалась, сопроводив его, к тому же, бормотанием об именах и плохих приметах. На тонкой — деревянной! — карточке посреди клюквенного хохломского узора значилось:

«Лисафья П.

Заговоры, привороты, отвороты, гадания, гороскопы и прочая»

И на другой стороне:

«Гарантия качества. Оплата деньгами, натурой или заветом»

— С-спасибо, — промямлила младшая, заглянув в карточку. — Приятного вечера. Мам, пойдем, ну?

— До встречи, — по-приятельски попрощалась мать.

— И вам не болеть. Да, кстати! Я вам за кошку ту швабру сделаю со скидкой. Первоклассный мех, отличные аэродинамические качества.

— Мам?..

Миры Марьиванны

Марьиванна — учительница литературы на пенсии, что длится уже не один десяток лет. У неё настолько тривиальное имя и профессия, что оно стало нарицательным именно для такой должности. Живёт бабуля в типовой хрущёвке, которую бесконечно собираются снести и никак не соберутся, на окраине, толком не принадлежащей ни к одному городу. У пенсионерки нет своих детей, но бывшие ученики и даже их внуки из подступивших со всех сторон новостроечных ульев часто навещают её. Фигура у Марьиванны не тощая и не колобковая, а всегда среднеквадратная, что бы они ни ела. Ужинает она шоколадными батончиками, пережаренной картошкой или другими натащенными школьниками припасами — смотря что модно у нынешней молодёжи. Она никогда не выходит из дома, предпочитая взирать на серый двор из окна. Встаёт она поздно — уже может себе позволить. Мир Марьиванны — это пахнущие старой библиотекой сборники фольклорный трудов, высчитывание расходов с хилой пенсии и приходящие ночью за солью соседки. Это через раз работающий телевизор, вязание никому не ненужных кружевных салфеток и игрушек, раздаваемых даром каждому встречному. Это постоянно пропадающие и находящиеся в самых неожиданных местах очки, протекающие трубы, настенный ковёр с оленями и прерывистый сон под бормотание «Кто? Где? Когда».

Мир Марьи Ивановны, хранительницы границ — это забытые сновидения, будущие озарения и прошедшие печали. Её компетенция простирается на такие сферы, что вы не можете их даже вообразить — и не сможете никогда, покуда обитаете в этом пространстве. Мир Марьи Ивановны — символы и смыслы, архетипы и образы, плетущиеся и связанные, отражающиеся и просачивающиеся в реальности. Марью Ивановну, конечно, зовут не так — имя дал ей один из просителей в качестве подарка, и выбрано оно в честь его любимого архетипа. Она не возражала — это знание оказалось полезным. Её непросто увидеть, и ещё сложнее до неё добраться. Совет её немалого стоит, и приходят за ним из самых отдалённых областей те личности, о существовании коих краем разума догадываются считанные учёные и художники с репутацией безумцев. Тогда она обращает на них взгляд всех глаз, что может задействовать в данный момент без вреда для работы, и отвечает не то, что хотят услышать, а лишь то, что нужно.

— Тот парень, который приходит к тебе по средам и в выходные. Он хороший писатель, — сказал как-то новый проситель, но старый знакомый. — Слишком хороший, не для того унылого закутка. Давай перетащим его? Толку от него будет больше, и жизнь куда приятнее.

— Нельзя, — ответила хранительница. Она бы покачала головой, но предпочла не размениваться на тело и его условности. — Он живой и привязан к родной земле, и будет живым ещё долго. Пока не выполнит свои задачи там, никуда не денется.

— Ну будет он биться головой в этих грязных трущобах. Такие души…

— Нельзя, — уже более резко оборвала Марья Ивановна. — Что ты знаешь? Просто рассуждать о красоте и смысле, но находить их в бесцельном тусклом быте — вот вызов и самоценность. Они куда сложнее, чем победа над змием или возведение дворца за ночь. Если будет больше таких мечтателей, тот мир тоже обретёт смысл.

— Может, хотя бы расскажешь ему?

— И этого нельзя. К тому же в той части меня почти нет — так, самая необходимая малость. Я давно разделила их и соединю не скоро. Насколько смогу, поддержу мальчишку. Он будет жить до конца и принесёт много хорошего. А там посмотрим. Теперь уходи и жди, младший Руэл, ты своё прожил и получил, что хотел.

Хмурым ноябрьским утром Марьиванна проснулась в своей хрущёвке под звон советского будильника. Меся тесто для сырников, которыми собиралась угостить пятиклашку-фантазёра, что всё писал про какие-то другие реальности, древние языки и прекрасные народы, она пыталась припомнить ту интересную историю. Если рассказать парню, ему может пригодиться. В тени забытого сна она видела плетущую сеть хранительницу.

Неолит

Я не знаю, слышите ли вы меня, знаете ли обо мне. Я не знаю даже, где буду я сам. Мне непривычно говорить это «я» так одиноко, его путь в отрыве от всего мне неизвестен. Нельзя более делиться мыслью, и старших нельзя попросить передавать в поколениях мои слова — ведь у меня даже нету слов: они ускользают, стоит произнести.

Но, пока я еще здесь, пока еще остались люди и пока горит огонь рядом с моей хижиной, я попытаюсь донести хоть что-то. Увидите ли вы мои рисунки? Поймете ли что-нибудь? Сохранятся ли они вообще? Надеюсь. Камень и кость — прочный материал, почти такой же, каким был когда-то рассказ.

***

Нас было не слишком много: запах от первого очага доходил до последнего без ветра. Еды хватало: где-то после второй-третьей зимы каждый чувствовал пищу от земли, и пища от старших поступала тоже регулярно: чаще от старших с чешуей, что плещутся в текущей воде неподалеку, и с копытами, что щиплют траву, но иногда даже великие братья с густой шерстью оказывались на наших кострах. После я, как шаман, благодарил их. Мы жили, спали кто в обнимку, кто один под своей шкурой, видели солнце, прятались от холодной нетекущей воды и весело брызгались под теплой, радовались новым пришедшим и провожали отлучившихся, чтобы потом с танцами встретить их вновь. Я баловал всех поделками из кости и зуба старших, из плоти земных древних, изображал что мог: и нас, и самих старших, и духов. Древние были равнодушны, они жили совсем иначе.

Но в самой сути нашей, кажется, таится жадность и стремление обладать камнем, что не сможешь унести. И мы тогда тоже были недовольны. Два малых круга назад защитник маленькой Син, Ысин, ушел прямо во время ночной тропы: рана после похода через лес заставила его сменить плоть, как я ни старался. Он не успел никак попрощаться: Син плакала, ее мать Илу рвала на голове волосы, скучая по другу. Его проводы показали, что мы не встретились бы ранее, чем через три жизни норушки. А теперь если встретимся, то не узнаем… Вдобавок наступила как раз середина большого светлого круга: пришли первые духи зимы, многие старшие отошли на теплые места, куда мы бы не добрались, пищи от земли стало меньше. Та, что находилась, часто портилась или пропадала: самые мелкие и пакостные старшие, которых я всегда недолюбливал, чуяли холода и прибегали на своих шести ногах ордами, сгрызая наши запасы подчистую. В животах у нас бурчало. От недостатка пищи портились и болели зубы — но трав для их лечения тоже уже не росло: оставалось носить зубы не во рту, а на бусах.

Мы возмущались и ругались.

— Ты шаман, — говорили мне мы, — иди и испроси у духов зимы, чтобы не было холода.

И я зажигал очаг, как меня учили, и звал духов зимы, и упрашивал их уйти навсегда, и они смеялись надо мною, а возвращался я с отмороженными пальцами и синим носом.

— Ты учился у бурого хозяина, любителя меда, и у старшей сестры-норушки, владычицы злаков, знаешь, как общаться с ними. Иди и скажи, чтобы никто из старших не трогал пищу, — велели мне.

И я лил свою кровь на череп старейшего из бурых, и приносил гроздья пищи от земли, но старшие лишь фыркали и упрекали меня в глупости. Порезы болели, кожа измазывалась в соке и кололась от шипов, а сестра-норушка с детьми прогрызли мою хижину.

— Ты умеешь растить плоть и вызывать свет в небе, — кричали мы на меня, — ты в ответе за всех, а сам ничего толком не делаешь. Иди и скажи, чтобы никто никогда не уходил из тела! В одном сподручнее будет и привычнее!

Я отказался: предыдущие попытки ничего не дали. Но вспомнилась Илу, и снова захныкала ее дочь. Другие ушедшие и еще не вернувшиеся отозвались пустотой. Тогда я заманил в скорлупу жесткой земной пищи молодого зимнего духа, при темном свете отправил к деду маленького сына бурой хозяйки, выпил его кровь, чтобы видеть того, к кому обращусь, жилами его связал для надежности скорлупу с плененным духом, а из шкуры и зубов сделал красивую накидку. Из его костей, зубов великого брата и тела срубленного земного древнего, живущего не менее четырех наших жизней, я сложил очаг на пустыре посреди глухой чащи, развел огонь, позвал того, кого нужно, и принялся ждать.

Прошло время, нужное для приготовления мяса на троих. Я насторожился. Уши ухающей старшей услышали шорох, нюх хитрой рыжей старшей учуял тепло, мелькающее по веткам. Тот, кого звали, не был теплым и не издавал звуков: это же пришла всего лишь маленькая рыжая старшая, что прыгает по ветвям.

Она поглядела на костер, на дары и поняла, что я задумал.

— Зря ты пришел. Уходи, спрячь все это, пока не поздно. У вас не отбирали больше еды, чем было необходимо, и не оставляли меньше, чем хватило бы на зиму, — посетовала рыжая сестра. — Зачем же тебе обращаться к Нему?

— Я в ответе за своих родичей, — сердито отвечал я, и волна общей злости на невзгоды и обязательство считаться со старшими и духами нахлынула на лесное создание. Сестру чуть не снесло с ветки.

— Как знаешь, — расстроилась она, — Что до меня, постараюсь научить детей держаться от вас подальше. Странные затеи у вас нынче.

Прежде чем я смог ответить, ее рыжий мех исчез в гуще рыже-бурого леса. Но я еще долго ощущал ее страх и смятение.

Я прождал еще немного, греясь у огня и поглядывая по сторонам. Зрение нашего тела плохое в тени, и я полагался на глаза, уши и нюх тех старших братьев и сестер, что привыкли бодрствовать в этот период.

Следующий гость тоже оказался не тем, кого я звал: на поляну вышел брат с широкими рогами и горбом.

— Сложно вам, что ли, немного потерпеть холод? — тут же обратился он ко мне. — Я тоже терплю. Все терпят, даже хозяева-медоеды отправляются спать на долгую зиму. Я сам уже третий раз сдавался вам на ужин и возвращался в том же теле — все как положено у друзей.

— Не надо нам таких друзей! — страх перед приглашенным и стыд за приготовленные жертвы сделали меня резким и неприветливым, — Мы умнее всех, хотим жить по собственному почину.

Брат с широкими рогами опустил голову, чувствуя нашу решимость, и тоже убежал.

Ночь по ощущению перевалила за половину. Когда не идешь на ночную тропу, как положено, чувствуешь себя страшно усталым, а время в темноте тянется дольше.

Тут явился третий незваный собеседник, которому я, однако, обрадовался: ломая ветви древних и отгребая их своим гибким длинным носом, на пустырь вышел мой названый брат из великой породы с двумя огромными зубами и густейшим мехом. Мы поздоровались. Осмотрев подготовленные приношения, он не стал корить меня или отговаривать, а только сказал:

— Прошел слух; вижу, что он не пустой. Нам всем будет жаль, если приключится что-то плохое. Но я знаю тебя и думаю, что без причины ты бы не пошел на такое.

Когда шум от его шагов затих, мне стало грустно и тревожно — тогда я не понял, почему. Если бы я знал, чем все закончится, пообщался бы с ним подольше напоследок.

Наконец, уже перед самым рассветом, поляну объял пронизывающий холод, тени стали темнее, лес застыл, все его обитатели затихли: явился тот, кого я звал — Проводник уходящих, которого страшились все живые. Я сжег накидку: она появилась на плечах духа, принявшего для удобства относительно человеческий облик. Кинул в огонь ловушку с его младшим зимним товарищем — Проводник завладел и ею. Дары были принесены, все ритуалы выполнены.

Он выслушал мою просьбу. И в уплату потребовал последнюю жертву.

***

В племени слова о требовании духа были встречены молчанием: они, конечно, чувствовали мое беспокойство, но до последнего не могли поверить. Я и сам надеялся — и в тот момент стыдился этого — что такую меру отринут и все будет, как раньше. Никогда еще никто ни с кем так не обращался, и нечего было начинать. Ну, отыщу я какую-нибудь морозостойкую лечебную траву, пропитание будем собирать усерднее, подарков предкам приносить побольше — и все обойдется. Но никто не стал перечить: требование посчитали обоснованным. А я не мог спорить со всем народом. На ночлег в тот день ушли поздно, с застывшими камнем лицами и тяжелыми мыслями.

Только Илу подошла к моей отдельной скромной хижине.

— Это неправильно. Совсем мало больших кругов прошло. И здоровье у нее еще хорошее. Слишком рано. Это слишком жестоко.

Собрав все мужество и приглушив собственную совесть, я убедил женщину, что ради хорошего будущего можно и потерпеть, тем более, все так или иначе возвращаются, вот и она вернется.

Илу ничего не ответила, только заплакала и попросила в таком случае подарить ей тело для нового родственника. Несмотря на усталость, я не посмел отказать ей. Все прошло успешно: как опытный шаман, я сразу почуял новую жизнь и узнал поселившуюся в ней душу.

Этой же ночью я повел жертву в лес, на все ту же поляну. Мы вместе разожгли огонь на вчерашнем пепелище. Жалея девочку, я сперва дал ей тройную дозу сон-травы: только когда тело совершенно обмякло и потеряло чувствительность, я решился взяться за каменный нож. Вытащив сердце и положив его в огонь, я произнес нужные слова и тут же увидел духа прямо напротив костра.

— Не хотим больше видеть тебя, и заботиться о переходах, и морочить разум разговорами с ушедшими, что больше не похожи на нас. Не хотим, чтобы приходилось считаться с мясной долей старших братьев, и оставлять зерно сестрам, и приносить дань бурому хозяину. Не ходим думать о холодах и чувствовать зимних духов. Хотим быть сами по себе!

Сердце в костре вспыхнуло ярче: жертва была принята. Дух сжал его когтями, пообещал исполнить просьбу — и исчез. Тело малышки Син я оставил лесным братьям и сестрам.

Отмываться в текущей воде от багровых засохших пятен пришлось долго. Сейчас я понимаю, что не отмылся до сих пор и не отмоюсь никогда.

***

Вернувшись в поселение на рассвете, усталый, печальный и голодный, я сразу заподозрил неладное. В горло не полезла даже любимая лепешка с добавлением алых кругленьких плодов земли: аппетит напрочь перебивал чей-то ужасный вой и причитания, и еще какое-то странное ощущение оглушенности, которое я сразу и не распознал. Я пошел на звук: Илу плакала над могилой, в которую недавно положили тела Ысина и ушедшего следом старого Асху. Прежде так никто не страдал: все знали, что рано или поздно встретятся с ушедшими, к тому же у бедняги Асху повыпадали все зубы и страшно болела спина. По трагическому же виду женщины можно было подумать, что ее родичи исчезли окончательно из всех миров. Когда я вслух напомнил ей об этом, она глянула непонимающе и продолжила реветь.

«Она же ничего не видит! Она их никогда не узнает!» — в панике понял и я попытался дотянуться до памяти Илу, чтобы сказать, что новый пришедший, что сейчас благодаря нашей ночи растет внутри нее — это как раз бывший старик Асху, который не захотел отлучаться надолго. Но я не смог. Вокруг было пусто. Я не мог коснуться ни разума Илу, ни обновленного Асху — никого. Ничего.

Бешеный, как дорвавшийся до перезревших сладких плодов широкорогий брат, я носился по всей нашей стоянке, пытаясь достучаться хоть до чьего-то ума. Ловил мысли самого крохотного существа и самой хилой травинки — безуспешно. Все соплеменники тоже выглядели растерянными, что немудрено. Вот как сработала мольба и жертва духу…

Я взбежал на холм, где мы обычно обращались к ушедшим и пока отсутствующим предкам. Попробовал поприветствовать их, узнать о зиме, о кочевье старших. Ничего. Мой разум будто засыпали тяжелыми камнями и грудой земли — в нем не отзывалось ни единого чувства, помимо собственных хаотичных, воющих от паники мыслей.

В отчаянии я упал на землю и заколотил по ней кулаками, проклиная свою затею. Я остался один. Каждый остался один. Сам по себе.

Я старался не глядеть на товарищей: вскоре после Разрыва, устроенного моими руками, они завалили всех старших, что обретались вокруг, а остальных — и тех, что щиплют траву и тех, что едят плоть — распугали. Теперь их приходилось ловить, рискуя собственным телом. В отместку за собратьев духи зимы по своему обычаю послали мороз и хворь, но мои соплеменники, больше не видя их, придумывали все новые и новые объяснения напастям — одно другого нелепее. Подозреваю, что явился также разозленный дух Син, которую я выгнал из тела раньше положенного: стали умирать совсем маленькие дети.

Меня все меньше уважали и уже не прислушивались. Что же, совсем не удивительно! Кому нужны знания, которые не можешь проверить? Для них все это стало выдумкой. Да я и сам стал бы сомневаться, не поговори я с духом еще один раз. Главным теперь стал Пау — мускулистый высокий детина. Он вдруг принялся побивать кого ни попадя, попробуй не подчинись. Видимо, Разрыв всех связей направил его силу в какое-то плохое русло. Впоследствии его назвали «злом». В конце концов соплеменники зарезали и моегоогромного названого брата. Мне кое-как удалось отхватить кусок его зуба, я повесил его на шею на память: больше нам не суждено поговорить…

Через четыре больших круга меня изгнали из племени как бесполезного старика. Знания уже почти не ценились. Я не сопротивлялся: не хотел смотреть на ужасающие поступки оторванного от всего народа.

***

Кроме как в лес, место моей главной ошибки, путь держать было некуда.

Никаких ритуалов не понадобилось. Дух ждал меня на том самом месте, на опушке. К счастью, я чувствовал хотя бы его, и радовался уже этому. Осуждать Проводника не было смысла: он выполнил именно то, о чем я просил. Мне еще повезло остаться без дополнительного наказания. Впрочем, что может быть хуже разрыва связи со всем и вся?..

— Это произошло со всеми? И с ближними, и с дальними поселениями?— понуро спросил я.

— Со всеми людьми по всей планете.

— Они хотя бы поняли, что произошло? Помнят, как было раньше?

— Кто постарше, может, и помнит. Но это быстро уйдет. Память людская коротка, без напоминания она улетучивается, как песок в бурю.

Я схватился за голову. «Лучше надо было думать! Иначе говорить!»

— Не кори себя. Сформулируй ты иначе, ничего бы не изменилось. Пока ты жив, не можешь быть сам по себе, а ты просил этого. Вы хотели выйти из цикла, — дух выражался странно. Как и всегда.— Выход из цикла равен смерти. Окончательной, а не тому переходу, в котором помогаю я. А смерть противна всем мирам.

Он восседал в подаренной мною накидке на верхней ветви земного древнего и, казалось, глядел на меня сочувствующе-издевательски.

— Тогда зря я вообще согласился идти и просить тебя. Жаль, что меня не съела бурая хозяйка, когда я убил ее сына.

— Не ты, так другой. Порода у вас такая, люди.

— А…

— А Обратный ритуал не примут. Такое не прощается! — отрезал дух, стоило мне открыть рот.

— Скажи, нас хотя бы будут помнит? Как нас назовут потомки? Они помянут имя Илу? — взмолился я.

— Ранненеолетическая осиповская культура. Петроглифы Сикачи-Аляна. Вот как вас будут звать. А Илу назовут пятым образцом. «Неолит» — это из-за тебя начнется, можешь гордиться.

Мысли эти звучали страшно и чужеродно, и гордости я никакой не испытывал.

— Син посчитают твоей бабкой: она слишком часто есть рыбу, — посмеялся дух. — То есть тело Син, конечно. Она не захотела помогать вам — не удивляюсь. Девочка решила мстить и станет нести болезнь. Медвежонок, принесенный тобой в жертву, будет разжигать в душах ненависть и злобу: семья будет идти на семью, племя на племя. А обманутый зимний дух примется вымораживать поля и убивать животных, что вы будете содержать для пропитания. Это теперь мои помощники. Нас теперь четверо, и когда-нибудь мы еще встретимся открыто, глупые люди.

Мне стало невозможно обидно. Получается, я не только зря разозлил Син: я лишил ее возможности успокоиться и мирно идти дальше. Как и всех…

— Я все равно хочу попробовать сделать хоть что-то. Чуть дальше у текущей воды, куда мы… куда люди обычно не доходят, есть много прочных камней. Я взял с собой инструменты, которыми раньше мастерил фигурки — попробую рассказать ими хоть что-нибудь. Скажи, наши потомки найдут их?

— Может статься.

Его глаза стали черными, как ночь без малого светила, и светлыми, как огонь. Потом он ответил:

— Да. Часть найдут.

— Поймут?

— Я отвечаю за рождение и смерть тела и за переход души, — пояснил дух. — А не за то, что в этой душе творится. Кстати, ту, что будет особенно много работать — ее будут звать Ирина. Умная девушка.

Чуднóе имя резало уши.

— Твоя дочь через семьсот пятьдесят поколений.

— Сколько?!..

— Семь раз по десять десять раз и еще пять раз по десять поколений.

От невероятной цифры закружилась голова.

— Сколько тогда будет… как ты сказал… людей? Мы выживем в таких страшных условиях, совсем без Связей?

— Восемь миллиардов. Объяснять долго. Это примерно столько, сколько листьев посреди лета на восьми огромных дубах.

Я предпочел не обдумывать это количество и ужасный образ жизни, до которого люди дойдут к этому времени.

— А моя дочь в то далекое время — она как-нибудь вспомнит меня ? Поставит хотя бы самый маленький камень?

— Она понятия не будет иметь о вашем родстве. Сохранит одну твою кость, и то сперва примет за оленью, а потом выставит, как диковину.

***

Я не могу ручаться, прав ли был дух. Не могу передать все детали рассказа и донести его в сохранности до вас, тех, кто будет людьми позже. Надеюсь, дух смилостивится, и жить снова будет не так одиноко и страшно, а возможно, и нет. Но если хоть что-то сохранится — посмотрите на мои рисунки, а потом закройте глаза и прислушайтесь. Может, вы услышите хотя бы обрывки истории о том, как человек потерял связь с миром.

Словарик для неразумных потомков:

Старшие — животные

Великие братья — мамонты

Земные древние — деревья

Бурый хозяин/медоед — медведь

Новые пришедшие — дети

Отлучившиеся, ушедшие — умершие

Ночная тропа — сон

Малый круг — сутки

Большой светлый круг/большой круг — год

Темный круг — лунный месяц

Нетекущая вода — дождь

Пища, плоды от земли — фрукты, коренья, ягоды и так далее.

Жесткая земная пища — орех

Мы — люди

Все — люди, духи, животные, деревья

Защитник — отец

Надёжный метод

Направляясь на встречу, «молодой и многообещающий», как это принято говорить, дизайнер Ксения не могла сдержать улыбки, несмотря на неуместные для сентября слякоть и ветер. В кармане пальто амулет от Мастера Тришё — круг из четырёх секторов со знаками Бо — холодил ладонь, но грел душу. Подумать только, она единственная из всей группы экскурсантов-паломников добилась личного приёма! И какого же полезного для её роста приёма!

«Полезного и прибыльного», напомнила она себе. Учение Ван-Ло в последний год обрело небывалую популярность, а значит, у интерьерщика, заручившегося благословением его основателя, ещё долго не будет недостатка в клиентах.

Правда, девушка немного сомневалась в эффективности амулета для усиления действия Ван-Ло, а злые языки болтали, что в свободное от монашества время Мастер живёт вполне приземлённой и не очень-то праведной жизнью, но клеветники были всегда и всегда будут. Как говорится в его книге, если ты кого-то не простил, не позволяй ему портить тебе энергию. Тем более, она пригодится для восторженных клиентов. Надо так и думать, и всё получится.

1.

И ведь клиенты не заставили себя ждать. Первым объявился пожилой мужчина, по телефону мнившийся внушительным и могучим, а на деле оказавшийся довольно худощавым, в круглых забавных очках и с залысиной. Этакий шаблонный интеллигент. Звали клиента Эммануил — очень подходяще. Ксюша, следуя давней привычке давать знакомым прозвища, тут же про себя обозвала его «Тёзкой Канта». Хороший улов — старый фонд на одной из Советских, в отличном состоянии, в оформлении полный карт-бланш; и не подарок богатенького сына — собственность. Дедушка явно не терял времени в молодости. К ней же он обратился не только за услугами дизайнера, но и за привлечением удачи в делах.

— Последнее время не везёт страшно, — жаловался Тёзка Канта. - Вот заходил в автоматические двери и умудрился прищемить палец. Который раз беру билеты в театр, и то занят в нужный вечер, то на улице грязь и холод. Один раз пошёл, упал, подвернул ногу. Внуки — сплошное позорище…

Вежливо выслушав сетования, девушка заверила его, что обязательно постарается помочь делу. «Беды у него мелочные. Тут и обряда Лим хватит», — решила она.

Что и исполнила на заключительной стадии ремонта. Рядом с симпатичной статуэткой божества и кукурузными палочками на блюдечке (отечественный аналог деликатесных шариков, но сойдёт) теперь красовался один из секторов амулета.

Спустя неделю после сдачи проекта настало время узнать впечатления заказчика. Благословение Мастера не могло не сработать! Сперва дедуле нужно было немного подольстить.

«Тёзка Канта Советская 8» ответил спустя два гудка.

— Добрый день, Эммануил Витальевич, как… ммм… поживают Ваши внуки? Вы довольны ремонтом?

— Да всё замечательно, все теперь отличники. Ремонт тоже замечателен, — как-то чересчур равнодушно произнёс тот.

— Я очень рада! Ну так, может, встретимся там же, расскажете о впечатлениях? Мне для портфолио, знаете.

— Понимаете, я не могу!

— То есть ?.. Вы хорошо себя чувствуете? — перепугалась Ксюша.

— Да! В том-то и дело! Замечательно я себя чувствую! Но они ничего не дают мне делать! Даже выходить лишний раз! У меня скоро руки-ноги атрофируются! И мозги заодно, — вспылил Тёзка.

— «Они»?...

— Внуки, дочка, врач, подчинённые… недавно я вышел на улицу. Хотел купить багет. Люди сбились с ног, открывая мне дверь в пекарню! Я что, такой старый на вид?!

— Нет-нет, ну, чего только не бывает! Может… эээ… это новый фильм или популярная книга — про помощь ближнему или что-то в таком духе?

На самом же деле Ксения начала подозревать неуёмную силу амулета. «Нда, с помощью в делах придётся быть осторожнее».

В конце концов, встретиться пришлось утром, когда все новоявленные «самаритяне» пребывали на работе или на учёбе. Выходя, Ксюша обнаружила под дверью свежеиспечённый пирог.

2.

Помня неловкость с Эммануилом, ко второму клиенту дизайнер постаралась отнестись внимательнее.

Тот оказался страстным любителем путешествий, но, увы, коварная актёрская профессия, что мотала некоторых по всему миру, держала его как приклеенного в «родном» театрике по соседству. На оформление своей студии он, вероятно, едва наскрёб. Тем не менее, «Олегу 20м2» хотелось обзавестись скорее не приманкой денег (к ним он относился философски — привык), а чем-нибудь, привносящим разнообразие и странствия.

Ксюша хорошо понимала его и даже, посочувствовав, сделала скидку: сама обожала путешествия, и на доход от его проекта как раз собиралась разжиться билетами на новогодний круиз в Скандинавию.

— Давайте сперва путешествия, потом основные работы, — посмеялся Олег. — Всё равно они не капитальные.

Так что, взяв аванс, прежде ремонта девушка занялась энергетическими пространственными манипуляциями. После должных измерений на стене напротив окна (к счастью, оно не выходило в какой-нибудь «колодец», который, несомненно, прекрасен, нов подобном случае губителен) расположилась полочка с картинками рамажей, вставленными в рамочки билетами и фотографиями дальних стран. И, разумеется, со вторым кусочком амулета. Что удобно, строго-настрого запрещать клиентам перемещать его не требовалось: раз подействовав, амулет многократно увеличивал силу прочих талисманов и придавал ей практически неограниченную длительность. Спасибо Мастеру!

— Я должен потребовать возвращения аванса.

Ксюша опешила. Она что, случайно утащила, приняв за свои, какие-то вещи? Попортила имущество? Ударилась головой и забыла о своём тюремном прошлом?!

Откуда такая категоричность?

— Вы чем-то недовольны? Уверена, что это недоразумение, и если бы Вы рассказали подро...

— Вы не понимаете! Я больше не живу в квартире. И неизвестно, когда туда вернусь! Мне эти деньги потребуются.

— Извините, но ведь в контракте…

— Мадам, а я что, виноват?! Меня, чёрт возьми, принимают за какого-то Одиссея. Отправляют в мировое турне с какой-то благотворительной программой. Откажусь — уволят. Да и стыдно. Ладно, верните половину. Как специалист-то Вы мне нравитесь, жаль, что так вышло. Вернусь - позвоню. Если вернусь.

Скандинавский круил, что и говорить, пришлось отложить.

3.

У последнего за этот год клиента не имелось особых требований: он был типичным богатеньким дельцом с демонстративным типом потребления, чья благоверная прослышала о новом модном веянии и возжелала квартиру, обустроенную строго по принципам Ван-Ло. Тут негде было ошибиться.

Нужно было классическое, всем необходимое пожелание. Перед установкой главного талисмана Ксения сверилась с лунным календарём в смартфоне. До новолунья оставалосьвсего два дня. Выглянула в окно — прямо напротив взор радовал парк, сейчас унылый и промерзший, но всё равно. Окно широкое, поток энергии не «вылетал» во входную дверь, уместно переправляясь книжным стеллажом… Всё верно. Это лучшее место. Она с почтением водрузила на миниатюрный алтарь, поставленном в самой правильной, идеально подходящей точке, посеребрённую статуэтку крысы. После Ксюша отломила третий сектор амулета и закрепила прямо в вазе с гречкой (риса у клиента не водилось). Всё. Больше никаких сомнительных экспериментальных методов. Только проверенные способы от самого Мастера Тришё. И денежки от счастливых заказчиков.

Тон «Сергея Буржуя» сперва показался дружелюбным и даже довольным.

— Ксения Игоревна? Удобно? Я по поводу квартиры.

— Вы рады мудрости и процветанию, пришедшему в дом? — в предвкушении похвал вкрадчиво спросила девушка.

Повисла пауза.

— Как бы сказать… Мудрости — вероятно. Я слышал, это очень умные животные… в количестве одной или двух они очень милы. Но, проклятие, не такой стаей!

— Что вы имеете в виду?

— Крысы! Я не знаю, откуда их столько! Это становится похожим на фильм ужасов! Они нас разорят, мы питаемся только в ресторане, потому что в доме всё съедают! Мне придётся разорвать контракт на неопределённое время. Не бойтесь, девушка, выплаченные двадцать процентов я требовать назад не стану, ведь квартира почти готова — была почти готова, а теперь я не знаю, сколько уйдёт на изгнание этих тварей.

— Почему бы не пригласить дерати…

— Потому! — собеседник начал раздражаться. — Потому что моя жена не позволяет причинять вред символу цикла, чёрт бы побрал ваши книжки… извините. Документы я вам пришлю.

Трубку бросили. Сила духа Ксении шваркнулась до уровня плинтуса вместе с ней. Крыс, да, было жалко. Но себя больше.

4.

Поздний звонок с неизвестного номера застал горемыку-дизайнера за пролистыванием сайтов пошлых турагентств с их не менее пошлыми, масскультурными предложениями посленовогоднего отдыха. Зато они стоили куда меньше привычных ей вояжей, а плачевные исходы всех недавних проектов принуждали к экономии: двадцати процентов от Сергея Буржуя категорически не хватало.

Звонил мужчина, похоже, старше её, зато, судя по извиняющемуся тону, такой же невезучий. Разумеется, он обращался за помощью по методикам Ван-Ло. И этот. Носком тапка Ксюша пнула опальную книгу Мастера ещё дальше за комод.

— Мне не нужен даже ремонт, это не займёт у Вас много времени перед праздником. Я нормально заплачу! Мне бы только успеха в личной жизни! — жалобно протянул звонивший.

Как бы ни был велик соблазн, наученная горьким опытом Ксения скрепя сердце произнесла:

— Нет. Извините, уважаемый, я не…

— Ну пожалуйста, — совсем тихо повторил молодой человек, — я знаю все принципы, но я очень невезучий. За что бы я ни брался — всё ломаю или порчу. И я даже не хочу удачи, я просто не могу дальше быть совсем один.

Трогательная просьба задела дизайнера. Почему бы не попробовать? В конце концов, у парня и так дела не фонтан, хуже не будет. В крайнем случае обзаведётся навязчивыми поклонницами — а ему и полезно.

На следующий день Ксения уже отряхивала с шапки снег перед визитом в старенькую квартиру Михаила Васильевича, выходящую прямо на набережную. Клиент полностью соответствовал имени и голосу: чуточку полный, забавный и добродушный субъект, напомнивший Пьера Безухова, он тут же был окрещён «Мишкой с Васьки». Ксюше ещё больше захотелось помочь ему.

В этот раз она взяла на объект другую книгу по Ван-Ло, для «чайников», лазерную линейку, палочки с благовониями и компас. Часа полтора делала замеры и, наконец, с нанороботовой точностью вычислила оптимальное местоположение для талисманов. Ими служили уже не приобретённые в специализированном магазинчике, а откопанные на маминых антресолях сувениры: свадебная фотография красивой в то время тёти, на которой сама Ксюша была запечатлена большеглазой трёхлетней кудряшкой, и успевшаяпожелтеть открытка «Счастья молодым!», то ли доставшаяся от той самой тёти, то ли ещё более старая.

Наверняка они привлекут милую, заботливую жену, под стать хозяину квартиры. И рядом, непременно, последняя доля амулета. Ошибки быть не могло. Ну точно. Если это не поможет клиенту, то она завязывает с Учением и переезжает в другой район.

— Я бы хотел с вами встретиться. Желательно, сегодня. Где вам удобно?

Голос «Мишки» заметно подрагивал.

«Вот оно. Опять».

Как бы то ни было, отвязаться от встречи ей не позволяла совесть, и сквозь темень и метель пришлось добираться до ресторана в центре, оказавшегося неожиданно пафосным. Мишка, похоже, не стремился к показушничеству, но при случае мог шиковать.

«Какой же он всё-таки забавный , — рассуждала про себя Ксения, пока парень безуспешно пытался ровно повесить куртку, — добрый, вежливый, может, и умный, но кто захочет замуж за такого плюшевого медведя? Тут не помогут никакие ритуалы».

Она с мрачной обречённостью удаляла из смартфона все контакты группы по Ван-Ло, когда скромное покашливание заставило оторвать глаза от экрана. И не поверить им.

«Плюшевый» клиент, не стесняясь многочисленных посетителей ресторана, стоял на коленях, протягивая ей раскрытый вишнёвого цвета футляр с аляповатого вида кольцом.

— Понимаешь, я сразу всё понял — наверное, как только увидел тебя…