Магазин прошлого и другие невозможные истории Аграфены
Магазин прошлого
Было раннее утро, но по-летнему уже светло. Аграфена Марковна абсолютно не выспалась, несмотря на снотворное. Теперь, кое-как накрасившись и нарядившись, она что-то бормотала и пыталась корчить дружелюбные рожи перед зеркалом, а внутри всё тревожно дрожало.
Она вздохнула: получалось где-то на троечку с минусом, но оставалась надежда на кофе.
— Ты в порядке? А то это зубную боль напоминает, — озабоченно спросил муж Мусик, протискиваясь мимо неё в захламлённой гардеробной и тщетно ища галстук. — И, пожалуйста, без выпендрёжа. Надень что попроще — и в самолёте удобно, и пялиться не будут, как с корабля на бал.
Сегодня была свадьба племянника — то самое семейное событие, на которое она ехать не хотела, но обещала. Семью давно разбросало по разным странам, и хоть все друг друга любили, реальной близости не было. Оправданий была куча — день обещал быть жарким, поездок в последнее время было много. Мусик предлагал просто отправить щедрый подарок.
Но Аграфена знала: ехать надо. Попросил брат с невестой. Они боялись неловкости из-за матери жениха — бывшей снохи Груни, которая упорно игнорировала семью даже спустя годы после развода.
— А так мы выступим единым фронтом. Со старшей сестрой мне ничего не страшно. Как в детстве, — шутил брат, но голос его дрожал.
— Мы непременно будем. Хоть потоп, хоть конец света, — пообещала Аграфена.
Ей и самой было тревожно. Она не любила конфликты, но сейчас избежать их не выйдет. Да и у них с Мусиком всё было не так просто — просто фасад держали лучше других.
«Как бы то ни было, ты едешь. Ты же себе обещала — не упускать шанс поступить правильно», — напомнила она своему отражению. Под окнами уже сигналило такси, грозя перебудить всех соседей.
Клятву эту Аграфена дала себе после одного странного случая, который произошёл много лет назад, когда она ещё работала терапевтом в Детройте.
Была пятница, конец недели, всё валилось из рук. Пациенты с проблемами приходили без записи, Надин в регистратуре опять кому-то нахамила. Потом заявилась пациентка, которая подала на Аграфену в суд — любимое хобби американцев, мечтающих разбогатеть, как в лотерею. У женщины были осложнения после операции — не по вине терапевта, но и её приплели «за компанию». Аграфену накрывала мигрень, и когда подряд отменились две диспансеризации, она, как школьница с физкультуры, сбежала с приёма.
План был простой: прокатиться на роликах в парке. Но ливень шёл стеной — никто в здравом уме на улицу не вышел бы. Пришлось просто кататься на машине — по скоростным трассам, под любимую музыку.
Минут через тридцать она заметила, что оказалась на парковке у старого викторианского домика. Раньше здесь был магазин медицинского оборудования, куда она заглядывала ещё во время учёбы, мечтая о будущем. Теперь там светилась новая неоновая вывеска:
«Вторая попытка — не одежда, а жизнь».
На двери — табличка «открыто», но перевёрнутая.
Всё было странно, и она уже почти уехала.
«Что я тут забыла?» — подумала Аграфена, но рука сама потянулась к дверной ручке.
Внутри уютно пахло корицей, аптекой и чуть пыльными книгами. На полках — коробочки, баночки и свёртки с этикетками, написанными от руки.
— Добрый день, — раздался вкрадчивый голос.
За прилавком стоял старичок в элегантном, но странноватом костюме.
— Мы не продаём вещи. Только возможности. Примерочные — вон там.
— Примерочные? — переспросила Аграфена, уже почти разворачиваясь к выходу. Но взгляд зацепился за надписи на коробках:
«Телефонный разговор. Мама. 2002»
«Пионерский лагерь. 1980. Павлик»
«Свадьба. 1986. ЗАГС»
«Больница. 2004. Бабушка»
Она не выдержала, схватила коробочки и юркнула за занавеску.
Лагерь
Линейка, шорох «ручейка», Павлик — мнущийся, краснеющий. Она — гордая, замкнутая, будто сама себя назначила Снежной королевой.
Грустно и немного смешно.
Свадьба
ЗАГС. Казённая речь про «ячейку общества», от которой тогда хотелось сбежать.
А теперь — благодарность: именно этот союз сделал её матерью двоих сыновей.
Мама
Разговор, который болел годами. Она делилась мечтой о собственной клинике, а в ответ слышала только тревогу, нотации и мамино: «Не смей рисковать!»
И тогда она поняла: любовь бывает глухой. И это — не про неё.
Бабушка
И последняя коробочка — бабушка. Та ночь.
Двухместная палата. Тот самый тяжёлый больничный запах — лекарств, антисептика и человеческой боли.
Тишина, прерываемая стонами, тяжёлым дыханием и шипением кислорода.
Бабушка, отказавшаяся от реанимации, цеплялась из последних сил.
Такая маленькая — будто ребёнок, потерявшийся в большой белой кровати.
Её холодная, сморщенная ладошка в руке Аграфены.
Тогда она не осталась. Устала. Испугалась собственного бессилия.
«Завтра приеду пораньше…» — успокаивала себя.
Но бабушка умерла под утро.
Одна.
Эта боль всё ещё жила в ней.
Но — кажется — бабушка бы простила.
А может, давно простила.
После просмотра коробки исчезали.
Продавец наблюдал внимательно, но без осуждения.
— Больно, — тихо сказал он, словно зная, о чем речь.
И подал ей тонкий льняной носовой платок.
— Но вы сделали то, что могли тогда. Больше никто не может.
Ни морали, ни загадочности — просто слова взрослого человека, который кое-что понимает.
Аграфене вдруг захотелось ещё — как будто можно наверстать всё упущенное разом. Она потянулась к другим коробкам:
«Повтор экзамена без страха»,
«Прощание без чувства вины»,
«Тот день на пляже, когда всё могло пойти иначе»…
Но в примерочной начало темнеть. Голоса спутались. Воздух густел.
Она услышала чужую жизнь — и ей стало дурно.
Продавец резко отдёрнул занавеску.
— Вы что, хотите всё сразу вернуть? Так нельзя.
Жить заново — куда опаснее, чем впервые.
Перед уходом она спросила:
— А можно… что-то на будущее?
Он протянул ей маленькую коробочку.
На ней — надпись:
«Шанс. Неиспользованный».
— А если он не пригодится? — спросила она.
— Значит, вы сделали всё правильно, — ответил он тихо.
Она вспомнила ту ночь с бабушкой — и поняла: вот он, шанс, который нельзя откладывать «до завтра».
— Мы едем, — сказала она уверенно. — Даже если потоп, даже если конец света.
В кармане лежала коробочка.
Пустая — и от этого правильная.
Браслет доктора Графини
Ривка Соломоновна была особенной пациенткой — из тех, кто заполняет собой не только приёмную, но и всё расписание врача на полдня вперёд. Очень полная пожилая женщина с гремучей смесью еврейско-цыганских корней, в золоте и обтягивающих нарядах леопардового принта с глубоким вырезом, она, тяжело дыша, вкатывалась в кабинет и театрально, на весь коридор, с придыханием произносила:— Доктор, спасайте! Опять умираю — давление зашкаливает!И весь офис тут же начинал суетиться вокруг неё.
Аграфена Марковна — или Графиня, как её в шутку звали близкие, — Ривку, несмотря ни на что, любила. Та была яркой, доброй, по-своему мудрой. После инсульта в Нью-Йорке Ривка пролежала в коме несколько недель, а выйдя из неё, уверяла, что у неё открылся дар: теперь она могла предсказывать судьбу и чувствовать энергию. Помогала всем — кроме себя. Она продолжала курить, выпивать «немножко для души» и стремительно сдавать. Отсутствие страховки и астрономические счета за таблетки ситуацию не улучшали.
Аграфена, как могла, помогала: договаривалась с лабораториями, выдавала бесплатные лекарства, оставленные фармпредставителями, и по пути домой завозила их Ривке, заодно измеряя давление.
— Доктор, Грунечка, заедете сегодня ко мне? — умоляла переставшая умирать дама. — У меня день рождения! А я совсем одна! Я торт испекла, клубничный, со сливками! На полчасика, не больше…
Аграфена вздохнула. После приёма она была как выжатый лимон, дома ждали семья и куча дел. Но представив Ривку в захламлённой квартире, одиноко сидящую с тортом, она сдалась:— Хорошо, заскочу. Заодно лекарства привезу.
До Ривки она добралась еле живая — в семь вечера. Конец месяца, счета, кто-то снова пожаловался на грубость в регистратуре — пришлось проводить воспитательную беседу. По дороге позвонила домой: пусть закажут пиццу, не ждут.
Ривка встретила её сияющей. На ней было ещё больше золота, если это вообще возможно. Она налила чай в тончайшие фарфоровые чашки, гордо бормоча: «Семейная реликвия», — и отрезала щедрый кусок торта. От гадания Аграфена в очередной раз отбилась. Она так и не составила себе мнения, обладала ли Ривка настоящим даром, но предпочитала, чтобы всё шло своим чередом, а будущее оставалось сюрпризом.
— Вот хочу сделать тебе подарок, — неожиданно сказала Ривка. — Наедине можно и пофамильярничать.
Она протянула тонкий браслет с подвесками в виде стилизованных букв — возможно, на иврите.
— Был бабушкин. Женщина непростая: через Литву в Нью-Йорк сбежала, с золотом в зубах и этим браслетом на руке. Он исполняет желания. Не как у Золотой рыбки — владычицей морскою не станешь, но всё остальное возможно. Главное — формулировать чётко. А то получится, как с моим мужем, царствие ему небесное… — она перекрестилась на висящий на груди Маген Давид. — Молчи, я знаю, что мне недолго. А ты добрая, порядочная. Пусть он будет в надёжных руках.
На прощание добавила:— Носить необязательно. Знаю, ты украшения не любишь. Просто спрячь в надёжное место. И запомни: чётко формулировать!
Ривка умерла во сне в ту же ночь. Об этом Аграфене сообщила соседка — тоже пациентка. Графиня расстроилась. Терзалась чувством вины: вдруг что-то упустила, недоглядела… Мысли о браслете затерялись в делах и заботах. Пока не произошло странное.
Надин работала в регистратуре уже три года. Эффективная, пунктуальная — но с одной проблемой: её голос. Резкий, металлический, он превращал любую фразу в претензию.
— Надин, можешь попросить миссис Джонсон подождать? Я задерживаюсь.— Я ей уже сказала, что вы опаздываете. Она недовольна.— Я не опаздываю, у меня затянулся приём с предыдущей пациенткой.— Ну, я не знаю, как это иначе объяснить. У меня просто такой голос.
Аграфена сжала кулаки. Хотела сказать что-то резкое. Но промолчала.
Жалобы копились. Партнёр-хиропрактик, зная её характер, подшучивал:— Давай я приеду и уволю её. А то ты не справишься!— Справлюсь, не маленькая! — обижалась она.
И вот — решилась. После приёма попросила Надин задержаться, произнесла заготовленную речь, вручила чек. Надин заплакала:— Не выгоняйте… Мне так нравится с вами работать. Я не грублю, просто у меня голос такой!
Аграфена почувствовала, как внутри всё сжимается. Но в сердцах сказала:— Ну так сделай что-нибудь со своим голосом.
Слова вырвались сами — от усталости, от раздражения, от того, что она не умела увольнять людей и ненавидела это делать.
На следующий день Надин не вышла. Через три дня прислала СМС: голос пропал. Врачи не знают, почему.
Дома тоже было неспокойно.
Вечером муж спросил:— Ты когда-нибудь угомонишься ?— От чего? — не поняла Аграфена.— От всего. От работы. От помощи всем подряд. От того, что ты тянешь на себе весь мир.
Она хотела ответить, но он уже ушёл.
Через несколько дней они поссорились — из-за ерунды, как обычно. Аграфена вспылила:— Ты можешь делать так, как я сказала?!
Вернулась домой вечером — стол накрыт, дети тихие, муж как голосовой помощник: «Сядь. Ешь. Глотай. Дыши». Выполнял буквально всё. Ни слова от себя. Ни одного возражения.
Аграфена испугалась. Очень.
Она вспомнила Надин. Вспомнила браслет. Вспомнила слова Ривки: «чётко формулировать».
«Ох, не зря Ривка хотела избавиться от браслета…»
Она думала день и ночь, как всё вернуть. Ничего не приходило в голову. Извелась.
И вдруг — среди ночи — поняла.
Она ничего не хотела. Просто говорила слова. От усталости. От злости. От бессилия. Но браслет не различал — он исполнял всё.
Аграфена встала, подошла к комоду, взяла браслет в руки.
— Хочу быть собой, — сказала она вслух. — И чтобы ты ушёл.
Легла. Уснула.
Она проспала сутки. Родные волновались, проверяли, дышит ли, но решили не трогать. Проснулась она странно спокойной — как после долгой болезни.
Подбежала к комоду: браслета не было.
«Всё», — подумала она. И выдохнула.
Надин вернулась через месяц. Голос восстановился — почти. Теперь он звучал тише, осторожнее. Она больше не спорила с пациентами. Но и не шутила. Аграфена несколько раз пыталась заговорить с ней — просто так, по-человечески. Надин отвечала вежливо, коротко. И отводила глаза.
«Я это сделала», — думала Аграфена. И не знала, как исправить.
Муж тоже изменился. Не сразу заметно — но изменился. Стал чуть более молчаливым. Чуть более далёким. Как будто что-то внутри него сместилось и не встало на место.
Она вспомнила слова Оскара Уайльда:“When the gods wish to punish us, they answer our prayers.”«Когда боги хотят нас наказать, они отвечают на наши молитвы».
А на следующий день в клинику пришла новая пациентка.
Молодая, с серьгой в носу и татуировкой в виде ивритских букв на шее. И на запястье — тонкий старинный браслет с подвесками.
— У меня давление, — сказала она. — И сны странные… Вы ведь хороший врач?
Аграфена смотрела на браслет. Потом — на девушку.
Она могла предупредить. Рассказать. Спасти её от того, через что прошла сама.
Но вместо этого сказала:
— Давление измерим.
И молча взяла тонометр.
Диагноз в отражении
— Доктор, у нас опять одноразовые шприцы и перчатки кончились. Да и ещё куча всего на исходе. Надо новый заказ делать, — поймала её в коридоре медсестра.
— Да что ж вы с этим делаете — ведь недавно заказывали! Я же деньги не печатаю, — рассердилась терапевт Аграфена, или Графиня, как её шутливо называли близкие. И, успокаиваясь, добавила:
— Ладно, я после работы сама закажу.
Закончив приём, она в своём офисе пролистала каталоги, оставленные представителями разных компаний: цены росли не по дням, а по часам, и очень кусались.
Вдруг заметила ещё один, валяющийся в углу. Его принёс странный, неопрятный молодой человек с ускользающим взглядом. Каталог выглядел так, будто ему место не в офисе XXI века, а в старом аптекарском сундуке: потрёпанный, пахнущий чем-то смолистым.
Она тогда бросила его в мусорную корзину — но промахнулась. Каталог упал на пол, как будто сам хотел, чтобы его подняли.
Со вздохом усталости Графиня всё-таки подняла буклет и начала листать.
Цены приятно удивляли, товары выглядели достойно. В конце заказа обещался бесплатный подарок.
— Приятно с вами иметь дело, — пробормотала она, закончив и торопливо собираясь домой.
Через несколько дней заказ пришёл. Медсестра, быстро всё рассортировав, постучалась в дверь:
— Там вам подарочек вложили, — хмыкнула она и протянула маленький пакетик, захлопнув за собой дверь.
Аграфена открыла и вытянула круглое зеркальце — тяжёлое, в странной рамке, тёплой на ощупь, будто её совсем недавно держали в чьих-то руках. На обороте — крошечный завиток, похожий на древний символ.
К зеркалу прилагалась инструкция:
«Вспомогательное средство для постановки диагноза. Смотреть только врачу.
Не задавать вопросов, если не готовы к ответу».
— Глупость какая-то, — пожала плечами Аграфена. — Эти китайцы научились делать качественный товар, но перевод у них по-прежнему хромает…
Она засунула зеркальце под стопку бумаг.
Но рамка будто чуть дрогнула — словно бы не соглашаясь.
Джейн МасДовелл
Следующей пациенткой была Джейн МасДовелл — ипохондрик со стажем. Вечно жалующаяся, вечно здоровая.
Аграфена, пролистывая результаты анализов, вдруг наткнулась на зеркальце. Оно как будто само выскользнуло из стопки на край стола.
Откровенно скучая, она дождалась, когда пациентка встанет у окна, и незаметно направила на неё зеркальце.
В отражении вместо Джейн появилась испуганная женщина — в халате, с тенью синяка на щеке. Отражение дрогнуло, словно живое, и в её взгляде проступил настоящий ужас.
— Позвоните по этому номеру. Вам помогут, — тихо сказала Аграфена, протягивая женщине карточку кризисного центра.
Когда Джейн ушла, она покрутила зеркальце в пальцах:
— Ну-ну. Надо будет ещё проверить.
Отец Пётр
Случай проверить зеркальце представился, когда пришёл отец Пётр — человек сложной судьбы и бесконечных жалоб. Пациента она унаследовала вместе с практикой от ушедшего на пенсию терапевта.
Одни его панические атаки чего стоили, вместе с высоким давлением, не поддающимся никаким препаратам. Врач подозревала синдром «белого халата».
Она решила действовать аккуратно и повернула зеркальце в его сторону.
Отражение дрогнуло — и на его месте возникла тускло освещённая кухня.
Маленький Петя в пижаме с машинками, красные щёки, температура.
Родители у окна:
— Мы же обещали, что без укола…
— Ты хочешь, чтобы он умер?
Мальчик смотрел взрослыми, обиженными, испуганными глазами.
Аграфена закрыла зеркальце.
— Ну, всё ясно. Я была права, — сказала она.
Она протянула отцу Петру рецепт:
— Вот самый точный тонометр. Измеряйте давление дома, дважды в день. Приходите раз в месяц.
А девочкам в регистратуре скажите, чтобы ставили вас последним перед обедом. С запасом по времени.
— Опять придётся питаться фастфудом из Taco Bell… — осуждающе подумала она. Но тайного облегчения скрыть не смогла.
Новая пациентка
Однажды пришла новая пациентка — бледная, измотанная, с приступами страха, внезапной гипертонии и ощущением, что «что-то нападает изнутри».
— Я была у кардиолога, у невролога, у эндокринолога… Они говорят — тревожность, — почти оправдываясь, сказала она. — Но это не похоже на тревогу.
Подозрения закрались сразу.
Феохромоцитома — диагноз редкий, почти легендарный.
Но симптомы… слишком уж говорящие.
Аграфена машинально взглянула на зеркальце — оно лежало на столе, будто подрагивало рамкой, словно ждало, когда его возьмут.
Она подняла его, повернула к пациентке — и в отражении глубоко под рёбрами вспыхнула пульсирующая, огнёвым светом дышащая точка в области надпочечника.
Мерцала, как сердитый светляк.
Аграфена закрыла зеркальце, открыла снова — пятно не исчезло.
— Давайте сделаем анализ метанефринов, — сказала она ровно. — На всякий случай.
А потом, уже нажимая на клавиши:
— И направим на МРТ забрюшинного пространства. Страховка одобрит, если я укажу «подозрение на опухоль надпочечника».
Когда дверь за пациенткой закрылась, Аграфена снова взглянула в зеркальце.
Пятно вспыхнуло, словно подмигнуло: видишь?
— Молодец, — пробормотала она с лёгкой ревностью. — Но не зазнавайся.
Диагноз подтвердился.
И был шанс — реальный, редкий, драгоценный.
Эпилог
— Всё по клятве Гиппократа, — решила она и поставила зеркальце рядом с тонометром.
Старые пациенты привыкли. Новые иногда спрашивали:
— А оно точно не записывает?
— Нет. Оно только судит. Беззвучно, — утешала она.
Надо бы и себя продиагностировать… — подумала она однажды вечером. — Уверена, проблем найдётся немало.
Но всё откладывала. Не потому что не верила — а потому что слишком верила.
И когда в конце одного рабочего дня она всё же решилась, зеркальце отразило заплаканную девочку с голубыми глазами. Рука дрогнула. Зеркало упало и треснуло.
— Наконец-то ты вернёшься к доказательной медицине, — вздохнула медсестра Джулия, поднимая осколки.
— Как скажешь, — ответила Аграфена. — Но я заказала ещё два.
На случай, если сломаются. Или начнут спорить друг с другом.
Пять лет в кредит
Закончить работу вовремя не удалось.
Последняя пациентка — восьмидесятипятилетняя старушка — долго и обстоятельно перечисляла все свои симптомы, подробно описывая реакцию организма не только на лекарства, но и на малейшее дуновение ветерка, перемену погоды и даже на притяжение далеких галактик.
А потом медленно, непослушными пальцами, коряво записывала все рекомендации:
— Чтобы не забыть, доктор.
Аграфена терпеливо ждала, хотя внутри всё дрожало от нетерпения.
Она натянуто улыбалась, но под столом нетерпеливо постукивала каблучком.
Когда офис наконец опустел, она сидела одна — усталая, опустошённая.
Перед ней — полупустая чашка с остывшим кофе, подёрнутым тонкой плёнкой. Девочки из регистратуры налили его ещё час назад — «для поддержания сил».
— Всё-таки поеду, — сказала она вслух, как будто убеждая саму себя. — Больше откладывать нельзя. По совести — давно надо было навестить.
Сегодня у бабушки день рождения… да и последняя пациентка чем-то так напомнила её, что сердце защемило.
Мичиган готовился к Рождеству.
Улицы и дома сверкали огнями, словно соревнуясь, кто ярче. Рождественские мелодии доносились, казалось, из каждого фонарного столба.
После этого шума и света тихое, неосвещённое еврейское кладбище казалось потусторонним миром, где действовали другие законы .
Оно уже было закрыто, но Аграфена знала, где в ограде не хватает секции. Туда и направилась, припарковав машину у запертых ворот.
Беззвездное тёмное небо висело низко, будто давило на плечи. Снег шёл мелкий, колючий, сбиваясь в косые полосы, стирая границы между мирами.
Она шла, то проваливаясь по колено, то спотыкаясь, пока наконец не разыскала бабушкину могилу.
«Надо чаще бывать, — привычно упрекнула себя. — Тогда и запомнить легче».
Перчатками очистила надгробие от снега, особенно фотографию родного лица.
Пожалела, что не заехала за цветами. У евреев это не принято, но бабушка так любила гвоздики…
«Ладно, коль нет цветов — хоть камень положу», — подумала она и стала искать глазами что-то подходящее.
Соседняя могила была аккуратно расчищена и посыпана белыми камешками. Сверху лежал свежий букет алых роз.
Аграфена подошла ближе.
На плите было выбито:
«Дорогой и любимой жене и маме, так рано покинувшей нас…»
А ниже — её имя.
И дата смерти — 2012 год.
Она усмехнулась, пытаясь перевести всё в шутку:
— Ну, задуматься о вечном, конечно, стоит, но я, кажется, ещё не заказывала себе памятник.
Потом добавила громче, как будто кто-то мог услышать:
— Если это чья-то шутка, то неудачная!
Но в ответ — только ветер.
И вдруг за спиной, совсем рядом, прошелестел знакомый голос:
— Ещё не поздно всё исправить. Ты умница — справишься.
Так бабушка говорила, когда жизнь заходила в тупик.
— Гипогликемия, — решила Аграфена. — Обед пропустила, вот и мерещится.
Она медленно побрела к машине.
Снег усилился. Дворники скрипели, фары выхватывали из темноты знакомые и странные силуэты: витрину магазина, который, казалось, давно закрылся; билборд с улыбающейся семьёй и надписью:
“Drive Safe — Someone Loves You.”
И — красный свет светофора там, где должно было быть круговое движение.
Она стиснула руль и повторяла как мантру:
— Мне всё кажется. Просто усталость. Дома всё пройдёт.
Дом встретил запахом разогретой в микроволновке пиццы.
Лабрадор Лаки, яростно виляя хвостом, бросился навстречу, с мячиком в зубах.
Аграфена застыла: Лаки умер три года назад.
Кухня тоже была не та — деревянная, старая, как до ремонта. На комоде — стопка воскресных газет с торчащей рекламой, и дата на верхней: 16 декабря 2012 года.
Теперь уже нельзя было отрицать очевидное.
Она вернулась в тот самый вечер.
Аграфена тяжело опустилась на стул, чувствуя, как внутри нарастает ледяное осознание:
пять последних лет были какими-то стерильными, без запаха, без вкуса, без боли.
Практика росла и приносила доход, пациенты были несложными, никто не умирал.
Дома — тишина и корректность: с мужем всё ровно, сын живёт в Аризоне — звонит редко, но без ссор.
Всё как будто работало. Слишком хорошо.
Как если бы кто-то дал ей жизнь взаймы — по чётко прописанному плану, без риска и без чувств.
Лаки тяжело дышал у её ног.
Часы тикали. В стекле буфета отражалась женщина — уставшая, но явно моложе.
И тут хлопнула входная дверь — громко, по-подростковому.
— Ты куда собрался на ночь глядя? А уроки? Вернись сейчас же! — выкрикнула она по привычке, прежде чем успела себя остановить.
Сердце ухнуло. Именно так всё начиналось тогда — обычная история: она пыталась говорить разумно, он — защищал своё право решать сам.
Сначала слова, потом крики. Эмоции всегда побеждали любовь.
— Майк?.. — позвала она.
Он вошёл — высокий, лохматый, в худи, с наушниками и вечным выражением протеста. Ему снова семнадцать.
— Всё, что на завтра, я сделал, — буркнул он. — Остальное — не срочно. Будешь проверять?
— Что — всё? Проект по истории? Эссе, которое ты «вот-вот закончишь» уже третий месяц?
— Мам, не начинай. Всё под контролем.
— Под контролем? Майк, преподаватели жалуются, что ты ничего не сдаёшь, не слушаешь, отвлекаешься! Через полгода — колледж!
— Может, я не хочу в твой «престижный колледж»!
— Я не могу за тебя учиться! Репетитор — дорогой, а ты даже не открываешь конспекты!
— Потому что я не робот, мам! Я не могу всё время только учиться и оправдывать твои ожидания!
— Я хочу помочь!
— Нет, ты хочешь, чтобы я стал тобой!
Он пнул стул, Лаки залаял.
— Пока ты живёшь под этой крышей — живёшь по моим правилам!
Он зло рассмеялся:
— Тогда, может, мне пора найти другую крышу? Такой дом мне не нужен.
Хлопок двери. Тишина.
Холод.
И — паника.
Аграфена бросилась за ним — и вспышка света.
Резкий визг тормозов. Белое небо. Тишина.
Это было тогда.
Теперь она знала: не надо бежать.
Надо довериться. Не потерять. Сохранить контакт любой ценой.
— Всё сделано? Ну и умница. Иди, только не возвращайся слишком поздно, ладно? — сказала она спокойно.
И, в уже уходящую спину:
— Помни, что я тебя люблю.
Сын слегка дёрнул плечом — знак, что услышал.
Аграфена сидела, не двигаясь.
Тишина больше не давила — просто была.Она на секунду устало прикрыла глаза рукой.
Когда она их открыла , вокруг снова было кладбище.
Снег стих. Воздух стал прозрачным, как стекло.
На плите не было ничего — ни имени, ни дат.
Камень был чист, как новый лист.
Аграфена наклонилась, положила камешек:
— Спасибо, бабушка. Я постаралась.
Ветер тихо пошевелил снег.
И вдруг на камне проступили буквы.
Имя — её.
А дата — уже 2015 год.
Аграфена грустно улыбнулась:
— Значит, не всё ещё исправила.
Пауза.
— Ну что, бабушка… поможешь?
Ветер качнул снежинки — будто в ответ.
Аграфена подняла воротник пальто и пошла к воротам.
Снег снова начинал идти — мягко, почти ласково.
Над кладбищем рождался новый день.
Калейдоскоп
Решение лететь в Сиэтл было неожиданным и для семьи, и для самой Аграфены. С мамой они виделись только по Скайпу уже лет пять, и такое общение на расстоянии, учитывая их сложные отношения, вполне устраивало обе стороны: дистанция помогала сохранять дипломатический нейтралитет. Хотя в последнее время мама всё реже включала видео, а разговоры становились всё короче — без прежнего, так сказать, задора.
На днях они с братом Гошей обсуждали, что подарить маме на 85-летие (угодить ей было невероятно трудно), и он вдруг сказал:
— Слушай, может, приедешь и вместе отметим её день рождения? Повидаешься с ней, пока она ещё узнаёт нас, а то она здорово ухудшилась…
Сначала Аграфена отмахнулась. Дни рождения у них с мамой шли в календаре почти подряд, и на свой у неё с мужем уже была запланирована поездка. А тут — лететь на другой конец земного шара, через несколько часовых поясов, и всего на пару дней! Да и не было уверенности, что мама обрадуется: она давно отнекивалась от любых визитов.
Но за дело взялись совесть и чувство ответственности, подстёгиваемые удобным поводом собрать семью и увидеть сыновей.
— Поеду! Выдержу как-нибудь, — решила она.
Сказано — сделано. Билет был куплен подороже, но прямой рейс из Франкфурта. Чемодан с нарядами и подарками собран. И вот она уже дома у брата, помогает готовиться к торжеству. В отличие от безрукой Аграфены, Гоша был знатным кулинаром. Он уверил сестру, что они с невестой всё приготовят сами, а ей — отдыхать и быть слегка на подхвате.
Планировалась русская кухня: холодный свекольник с молодой горячей картошкой, селёдка под шубой (Гоша уважал свёклу), оливье, пара салатов, шашлыки на гриле во дворе и торт-медовик. Гоша, работающий в Microsoft, только забыл, что в этот день у него было дежурство. Он как раз мыл картошку, когда прилетел алерт: «Outlook лёг в Восточной Европе». Он вздохнул, вытер руки о фартук и пошёл спасать мир.
Больше Аграфена его не видела до самого отъезда за мамой. Она носилась по кухне, пытаясь всё успеть и ничего не испортить. Американская невестка старалась помогать, но в русской кухне ориентировалась слабо. Про торт вспомнили, когда по дому уже поплыл запах пригоревших коржей.
Началась суматоха: приезжали дети, племянники, все норовили помочь, но больше мешали. Наконец брат привёз именинницу, и все уселись за стол. Аграфена села напротив и украдкой поглядывала на маму.
— Как же она постарела… Совсем усохла, стала крошечной… — кольнуло сердце.
Мама ела как птичка, с рассеянной улыбкой пробовала всё, благосклонно принимала поздравления и что-то бормотала в ответ. На дочь особого внимания не обратила — их общение ограничилось парой вежливых реплик. Оживилась она только, когда приехала её бывшая помощница по хозяйству Виктория — с букетом и домашним тортом. Вот тут начались комплименты, оживлённые объятия, весёлый тон. Такой маму Груня с братом дома не видели.
— Эстер, вы прекрасно выглядите, я так по вам скучала! — ворковала Виктория.
— Ах, вы моя хорошая! Что бы я без вас делала? Без вас праздник — не праздник! — откликнулась мама.
Аграфена почувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы — несмотря на все годы самозащиты.
— Пойду пройдусь, — шепнула она брату и вышла из-за стола.
Дом стоял в лесу, соседей почти не было. Аграфена побрела по грунтовой дорожке, вдыхая хвойный аромат, ведя внутренний диалог и жалея себя.
— Вот чёрт-те куда летела, готовила весь день… а в итоге — ни «спасибо», ни радости…
— А чего ты ожидала? — отозвалась внутренняя Аграфена. — Чуда? Ты же знаешь, какая она. С возрастом мы только хуже становимся…
Она присела на широкую корягу, прикрыла глаза, подставив лицо вечернему солнцу.
— Красивый костюм у вас, — неожиданно услышала она и вздрогнула.
Рядом сидела пожилая, ухоженная женщина с фирменной американской улыбкой. Платье в цветочек, удобная обувь, спокойный голос. Наверное, из богатых Гошиных соседок, решивших провести старость поближе к природе.
— Спасибо. Это я на мамин день рождения принарядилась… но она не заметила, — усмехнулась Аграфена.
— Не очень всё прошло, да? — участливо спросила незнакомка.
— Да как обычно, — пожала плечами Аграфена. — Мне уже за пятьдесят, а всё надеюсь, что мы поговорим по душам. Что услышим друг друга… А ведь есть что сказать. Она — человек интересный: известный учёный, друзья у неё были потрясающие, мужчины с ума сходили, один даже… стрелялся. Извините, не знаю, зачем я вам это рассказываю.
— А хочешь узнать её получше? — перешла на «ты» незнакомка. И достала из сумки игрушечный калейдоскоп. — На, попробуй. Тут всё просто: в одну сторону крутишь — одно видишь, в другую — совсем другое.
«У меня такой в детстве был», — подумала Аграфена. Пока она рассматривала игрушку, старушка исчезла.
Аграфена приложила калейдоскоп к глазу, покрутила влево — и ахнула. Вместо узора — молодая мама с косами, в белом фартуке, сияющая от радости, когда ей вручали серебряную медаль. Хотелось приблизить, рассмотреть… Она повернула тубус вправо — и картинка сменилась: шестилетняя Груня плачет — подружка унесла её любимую куклу, а мама вместо утешения читает лекцию о жадности.
Снова налево: мама — студентка, поёт у костра с друзьями. Направо — мама, кричащая, обвиняющая бабушку и дочь в собственных несчастьях. Налево — мама с ней на руках в роддоме. Направо — сцена очередного холода. Налево — радость при приёме в пионеры. Направо — равнодушие.
Она не могла оторваться. Крутила в обе стороны, вглядываясь в лица, жесты, эмоции. Мама была разной — строгой, весёлой, уставшей, любящей, отстранённой.
Солнце скрылось. Калейдоскоп погас.
— Пора идти. Ещё не хватало заблудиться, — спохватилась Аграфена.
Дом брата был тих. Гоша ждал.
— Мама решила тебя не ждать, — пояснил он. — Устала, попросила отвезти её домой. Завтра съездим, если хочешь.
— Обязательно. А лучше — я одна поеду. Не захочет говорить — просто посижу рядом. Чай попьём, может, старые фотографии посмотрим.
Пока родители живы, мы — как ни странно — всё ещё дети. Ждём безусловной любви, мечтаем об идеальных родителях. А они — обычные люди. Со своими слабостями и страхами. И нет школы, где выдают медали за то, как быть хорошей мамой.
А жизнь… она как калейдоскоп. Очень многогранна.
Нидерланды за один день
Все персонажи вымышлены, а совпадения случайны.
Никогда не угадаешь, как повернётся жизнь. Аграфена в юности не представляла будущего без любимой Москвы, но — раз, и они с мужем оказались в эмиграции, в Америке. За пятнадцать лет жизни там она только освоилась, почувствовала себя настоящей американкой, а тут — развод, новое замужество, и всё снова нужно начинать сначала, в Германии.
Поначалу было слишком много всего, чтобы расслабиться и задуматься: свадьба, обустройство, адаптация сына-подростка, изучение языка. Со временем всё устаканилось, жизнь потекла по накатанному руслу, и Аграфена поняла: ей ужасно не хватает подруг.
Какие-то приятельницы, конечно, были, но не такие, что знают тебя с молодости, с которыми съеден пуд соли.
Зря волновалась! Когда купили дом, выяснилось, что Европа напоминает Москву её детства: от родственников и друзей, желающих прилететь в гости, отбоя не было. Насладиться стариной и многолюдными улицами, вкусно поесть, походить по музеям и магазинам… Только успевай принимать. Кого-то привечали с радостью, от кого-то пытались вежливо откреститься — но Лику она ждала с детским нетерпением.
Познакомились они через общих друзей вскоре после приезда в Америку. Лика с мужем — ровесники, из Питера. Она — инженер, он — экономист. Семьи быстро подружились, особенно сблизились, когда купили дома на одной улице, а младший сын Груни пошёл с Ликиным в один садик. Их семейная жизнь была бурной: ссоры, скандалы, в которые вовлекалась вся русскоязычная община, и примирения с пиром на весь мир. Как и ожидалось, всё закончилось тяжёлым разводом. Лика долго болела, замкнулась, а потом переехала в другой город — начать всё заново, без воспоминаний.
Связи подруги не утратили. Часами болтали по телефону обо всём: личная жизнь (у Лики — бурная, но не слишком счастливая), дети (одинаковые оболтусы), здоровье (когда-то Лика лечилась у неё и до сих пор не упускала шанс проконсультироваться), общие знакомые (ну с кем ещё посплетничать, если не с лучшей подругой?), престарелые родители, прочитанные книги…
Но никакие разговоры не заменят личного общения, и Аграфена уговаривала:
— Давай! Ну хоть на недельку! Ты же сейчас не работаешь, — Лику сократили с хорошими отступными. — И билеты недорогие, пока летний сезон не начался.
И вот она в Кёльне.
Несколько дней пролетели незаметно: болтовня допоздна под бокальчик вина, рестораны, прогулки вдоль Рейна, Кёльнский собор, Дюссельдорф, Бонн, деревеньки вокруг…
А куда бы ещё съездить? Чтобы подружку впечатлить, и не сидеть часами за рулём, и не посещать места, где она сама уже была.
Аграфена тихонько тыкала в клавиши, пока Лика сладко посапывала рядом после их блиц-поездки в Люксембург, и вдруг — хоп! Оно! Автобусная русскоязычная экскурсия «Нидерланды за один день». На завтра. «Спешите! Осталось 2 свободных места».
Ждать было некогда. Она вздохнула, глянула на сопящую подругу и решительно нажала: «Купить».
Выезд был ранний. Наспех накрашенные, кутающиеся в ветровки — они метались у вокзала в поисках нужного автобуса, рискуя уехать случайно на несколько дней в Италию. Хотя, если подумать, и не худший вариант.
Нужный автобус уже был забит бабушками и дедушками с вкраплениями детских головок и тихо урчал, готовый к старту. Под неодобрительные взгляды сорока восьми глаз подруги протиснулись на оставшиеся места, попутно втягивая запахи курицы, котлет и колбасы.
— Хорошо, я хоть кофе успела сделать, — пробормотала Лика, доставая термос. — Терпи, завтракать будем в Голландии. Селёдкой с булкой, как положено.
Экскурсовод — женщина неопределённого возраста, закутанная в шаль с тюльпанами, — бубнила всю дорогу. Монотонно, с цифрами, фактами и вставками «у нас». Сначала они честно пытались её слушать, но быстро запутались, где «у нас», а где «у них», и вскоре заснули, проспав до Лейдена.
— Посмотрите направо — тут родился Рембрандт, — отстукивала экскурсовод.
Толпа жевала, позировала и расползалась по округе.
Зато набережная, с домами, будто сложенными из лего, была настоящей открыткой. Аграфена сфотографировалась под указателем на Universiteitsbibliotheek и выложила: «Поступила. Поздравляйте».
Лика зачем-то решила купить серьги у женщины в валяной шляпе и ещё полчаса выясняла, настоящее ли серебро.
Следующей остановкой был Харлем — очаровательный старый город с узкими улочками, сырной лавкой, тюльпанами и органом на площади.
— Вот тут я бы жила, — мечтательно сказала Лика.
— Ты бы здесь со скуки сдохла, — хмыкнула Аграфена.
На площади они съели вафлю, которая была вкуснее всех селёдок на свете, запили её ароматным горячим шоколадом и сделали четырнадцать почти одинаковых селфи с органом за спиной.
Финальной точкой стал Норвейк — элегантный морской курорт с аристократическим прошлым. Хотя на дворе был конец мая, погода не радовала: моросило, дул порывистый солёный ветер, выворачивая зонтики и срывая капюшоны. Пляж был покрыт пеной, похожей на взбитый крем для бритья. Одинокие смельчаки пытались летать на кайтах.
— У вас полтора часа свободного времени. Погулять, насладиться и надышаться, — бодро заявила экскурсовод и мгновенно исчезла вместе с водителем.
— Ну что, давай наслаждаться, — подражая её тону, сказала Лика, кутаясь в ветровку и безуспешно удерживая капюшон. — Для согрева предлагаю пробежаться вдоль пляжа. Заодно вафли растрясём.
Аграфена неуверенно кивнула. Хотелось неспешно пройтись по берегу, поискать ракушки и янтарь (а вдруг повезёт?), попить кофе на террасе, подставив лицо весеннему солнышку… Но солнца не предвиделось, нос уже покраснел, пальцы замёрзли — и она обречённо затрусила за более спортивной подругой.
Пейзаж был однообразным, но вдруг что-то блеснуло у берега, когда отступила очередная волна.
— Смотри — старая запечатанная бутылка. Достанем? Может, там карта клада?
Не дожидаясь ответа, Лика выхватила бутылку. Форма странная, цвет не понять — всё облеплено водорослями и ракушками. Пробка, стоило её подковырнуть сувенирной открывалкой, вылетела легко, с хлопком и клубами чёрного дыма. Подруги в испуге отпрянули.
Перед ними появился странный мужичок, надсадно кашляя и размахивая руками. Лет семидесяти с хвостиком, но ещё крепкий, в узеньких не по возрасту плавках, в потёртой шубе из непонятного зверя, которую он тщетно пытался запахнуть. На груди — ярко-красная татуировка: «Джинн».
— Я — Джинн, — представился он по-русски с мелодичным акцентом, указывая на татуировку. — Спасибо, что освободили, пока я совсем не закоченел.
Подруги переглянулись. В волшебство они давно не верили, да и на актёра Волкова из «Старика Хоттабыча» он был не похож. Скорее — на Этуша.
А тот продолжал:
— Я сначала тысчонку-другую лет по южным морям плавал, потом — не спрашивайте как — через круизный лайнер, канализацию и треску угодил в это холодильное отделение. Думал, в сосульку превращусь. В бутылке-то не наколдуешь много. Вот последнюю волшебную щепочку в шубу превратил… А тут вы. Не хочу задерживаться. — Он повернулся к Аграфене: — Давай, три желания твои.
— Почему мои? Нас же двое.
— Ты меня освободила — твои и желания, — упрямо повторил Джинн.
Аграфена задумалась.
— Хочу, чтоб мне снова было двадцать!.. Ой, нет, постойте, — спохватилась она. — Двадцать не надо. Стрёмно всё было: учёба, специализация, личная жизнь… Давайте сразу тридцать, хорошо?
— Дальше, — кивнул Джинн, загибая палец.
— И жить я хочу в большом доме на берегу моря. На самой первой линии. Спишь под шум волн, утром выходишь на пробежку или с песиком по пляжу. Как в фильме с Джулией Робертс, помнишь?
— Два, — сказал Джинн. — Последнее?
— А можно попозже? Я так сразу не могу.
— Ладно, — нехотя согласился он. — Даю неделю. Больше ждать не буду — пропадёт.
— А как тебя позвать?
— Просто сильно захоти, — пробормотал Джинн, сделал какие-то невероятные движения рукой — и исчез.
…И вот она стоит у панорамного окна своей огромной гостиной и раздражённо смотрит на переполненный, шумный, грязноватый пляж. Солнце скрылось, а они всё никак не угомонятся. И так каждый день. Приходится прятаться в глубине сада, у бассейна. Влажность, песок везде…
Теперь её зовут Лора. Ей тридцать. Она красива и ухоженна — благодаря залу, косметологу и массажисту. Работать врачом незачем: нужно заниматься благотворительностью и устраивать приёмы для мужа и его друзей.
Муж — подающий надежды адвокат из «правильной» семьи с большими политическими амбициями. Умный, лощёный, контролирующий: где была, с кем, почему тут лежит не там, зачем купила…
«Душный», — подумала она.
Она всё помнила о жизни Аграфены, а про Лору знала, словно прочитала книгу: факты есть, эмоции — чужие.
Совсем не так она представляла себе жизнь тридцатилетней.
А как представляла?..
Лика, тоже тридцатилетняя, жила неподалёку и осуществила свою мечту — стала психотерапевтом. Наслаждалась вторым шансом и жаловалась только на то, что Лора стала её бесплатным пациентом.
— Постарайся мыслить позитивно, — уговаривала она. — Ты сама этого просила.
Лора вздохнула и отпила вина. И как раз в этот момент очередной «маленький» приём — всего человек на тридцать — подходил к концу. Дамы обсуждали детей, комитеты, новые коллекции и достижения косметологии («Я-то, конечно, ничего не делаю!»). Мужчины курили на террасе сигары и обсуждали яхты, стоки, Сардинию, Ролексы…
Последними выпроводили сенатора Роджерса с женой. Оба, как всегда, перебрали и требовали продолжения банкета. Лора с отвращением оглядела беспорядок. Ничего, утром прислуга уберёт. Она направилась в спальню.
Спать у моря оказалось менее романтично, чем она мечтала: волны грохотали, как канонада. Муж, что-то покуривший с друзьями, был настроен романтически, но мысль о близости вызывала лишь ужас: секс для него — спорт, где он должен победить.
— Я пойду ещё посижу внизу, почитаю. Голова болит, — произнесла она и исчезла в библиотеке.
— Ага, почитает она… — проворчал муж и полез в аптечку за снотворным.
Через минуту он ворвался в библиотеку, размахивая начатой упаковкой противозачаточных.
— Это что?! Ты же обещала бросить три месяца назад! Сколько я должен ждать наследника?!
Ещё и рожать ему?! — в ужасе подумала Аграфена-Лора. Я уже всё отрожала — у меня двое взрослых сыновей, муж любимый, собачка, друзья…
Слёзы сами покатились по лицу.
— Хочу всё отменить! Пусть всё вернётся как было! — Она закрыла лицо руками. Мелькнуло ухмыляющееся лицо Джинна: «Лика расстроится…»
…И вот они снова на холодном пляже Северного моря.
— Смотри — бутылка. Может, достанем?
— А, впрочем, ну её… Ноги промочим, перепачкаемся. Пойдём лучше чего-нибудь горячего выпьем.
Хихикнув, подруги устремились к ближайшему бару.
Обратно автобус напоминал стаю сонных пингвинов: кто-то дремал, кто-то жевал, кто-то смотрел в окно, будто впервые видит автобан. Аграфена листала фотографии, Лика пересчитывала покупки. Завтра всё вернётся в обычное русло — работа, хлопоты. Обычная жизнь, в которой они будут вспоминать эту, в общем-то, обычную экскурсию.
Хотя оставалось ощущение, что было там что-то ещё…
Но что?
Слепила из того, что было
Аграфена Марковна сидела с мужем в полутёмном зале уютного итальянского ресторанчика. Они прилетели в Пизу на юбилей к друзьям. Программа была насыщенная: в этой семье удивительным образом дни рождения всех членов шли один за другим, да ещё и достопримечательности! Аграфена вздохнула с облегчением, когда были сделаны все обязательные фотографии на фоне так и не упавшей башни, и можно было провести свободный вечерок вдвоём.
Полностью расслабиться мешала пара за соседним столиком. Муж и жена, судя по одинаковым обручальным кольцам и тому, что почти не разговаривали, уткнувшись каждый в свой телефон, были примерно их возраста. Ничем особо не примечательные, дорого, но неброско одетые, и по каким-то неуловимым признакам — явно из России. Женщина казалась странно знакомой. У Аграфены была плохая память на лица, да и зрение подводило: бывало, люди на неё обижались, когда она, не поздоровавшись, проходила мимо. Однажды, провожая друзей в Дюссельдорфе, она не узнала свою «новую сестричку» — дочь папиной последней жены. Все долго не могли успокоиться, а уезжающая подружка пошутила: «Вот сейчас уеду — и ты сразу про меня забудешь».
Несмотря на это, мысль о том, что она знает сидящую рядом женщину, не покидала. Только встретив недружелюбный, удивлённый взгляд, Аграфена поняла, что пялится уже довольно давно. И тут её осенило:
— Ленка… — негромко и неуверенно позвала она. — Михайленко?
На лице женщины сменился целый калейдоскоп эмоций — от раздражения до растерянности, а потом — до радости.
— Грунька?! Вот это встреча!
Аграфена уже не раз убеждалась, что земной шар не так уж велик. С Ленкой они учились в одной институтской группе. Обе — серьёзные, отличницы, но Лена — более тихая, старательная, благодаря чему у неё можно было стрельнуть конспекты пропущенных лекций и речей вождей марксизма-ленинизма. Постепенно совместная подготовка к семинарам переросла в дружбу. Они даже вместе поехали отдыхать на Азовское море после третьего курса. Начиная с четвёртого, в мединституте пошли повальные свадьбы и роды. Подружки поддались общей истерии: времени на общение не осталось, потом специализация, выпуск — пути разошлись. А через пару лет Аграфена уехала в Америку. Тихую Ленку она почему-то часто вспоминала и пыталась разыскать, но та как в воду канула. Кто-то, вроде, упоминал, что развелась и живёт одна с сыном…
И вдруг — такая встреча!
— Ты как? Где? Кем работаешь? Дети, внуки? — тараторили они наперебой. Мужчины вежливо улыбались друг другу с разных столов. Только когда выяснилось, что Аграфена теперь живёт в Кёльне, а Елена часто бывает там по делам фармкомпании, и было получено твёрдое обещание заехать в гости в следующем месяце, удалось наконец закончить ужин.
И вот встреча состоялась. Елена Николаевна, завершив совещания, пообещала провести выходные у Аграфены. Будут болтать, гулять вдоль Рейна, шляться по магазинам, может, даже и на Кёльнский собор заберутся — подбадривая друг друга. Тёплым весенним вечером с бутылкой белого вина подруги устроились на террасе. Поговорили о том о сём, вспоминали молодость, кружили вокруг важных тем.
Аграфена не выдержала первой. Она знала: из замкнутой подруги откровения приходится вытягивать.
— Я не поняла: муж у тебя прежний? Вроде похож… Но ты же знаешь, я могу и перепутать. А слухи были про развод.
— Была у меня странная история, — подруга нерешительно подняла глаза от бокала. Пить она не умела: сидела с красными пятнами на лице и блуждающим, слегка безумным взглядом. — Никому не рассказывала, чтобы в психушку не упекли. А ты, может, и поверишь.
Аграфена поощрительно закивала. И Лена начала:
— Пригласили нас как-то на сорокалетие одноклассника в Хельсинки…
Ехать ей не хотелось: никого, кроме юбиляра, она там не знала. Но повод сменить обстановку, увидеть Финляндию. Перед праздником устроили экскурсию. Погода — холодная, ветреная, небо тяжёлое, всё серое. Давило на психику. Елена, слушая монотонного гида, думала, как могут финны считаться одной из самых счастливых наций. Экскурсовод, кстати, была русская и в основном сетовала на засилье иностранцев и на то, что опасно выпускать дочерей одних. Оживилась она только у статуи Хавис Аманда — обнажённой морской девы, окружённой морскими львами.
— Если к ней прикоснуться и загадать желание, оно обязательно исполнится. Я проверяла, — сказала она. — У вас есть пятнадцать минут.
Муж Елены болтал по телефону в стороне, не обращая внимания.
С мужом они знали друг друга с первого класса и поженились ещё в институте. Всё шло, как у всех: учёба, семья, работа, ребёнок, родители. В последние годы они жили рядом, но порознь. Всё реже разговаривали, исчезли смех и спонтанность, секс можно было пересчитать по пальцам. Лена страдала молча, уверенная, что ради сына так будет лучше.
Она посмотрела на спину мужа и подошла к статуе. В чудеса не верила, но терять было нечего:
«Хочу другого мужа», — мысленно произнесла она, прикасаясь к ноге девы.
Мир вдруг замерцал, всё стало размытым. Перед ней возникло странное существо: то ли гном, то ли гоблин, то ли фея.
— Ты кто?
— Я… неважно. Морская дева попросила помочь. Ты нового мужа хотела? Давай, лепи. Времени мало, я спешу.
— Ну… повыше, — неуверенно начала Лена. Муж ей не позволял носить каблуки. — Поумнее… — вспомнилась сессия и как она скрывала пятёрки, чтобы не задевать его самооценку. — А ещё можно?
— Да что угодно. Помнишь песню Апиной «Узелки»? Вот и лепи! Только побыстрее!
— Тогда… чтоб был как Костолевский! — выпалила она. — И чтоб читал стихи… И чтоб был нежный, страстный, внимательный, с чувством юмора… И чтоб дарил цветы… И умел готовить… И…
— Всё! Хватит! Исполнено! — хлопнуло в ладоши существо и исчезло.
Лена очнулась. Снова холодная площадь, экскурсовод что-то бубнит. Кто-то тянет за рукав:
— Дорогая, — раздался потрясающе сексуальный голос, — опять в облаках витаешь?
Рядом стоял высокий, стройный мужчина с лицом небывалой красоты.
— Что смотришь, как будто в первый раз видишь? — усмехнулся он. — Здесь скучно, холодно, и мы окружены незнакомыми людьми. Предлагаю улететь прямо сейчас в Мексику, — и помахал двумя авиабилетами в элегантной перчатке.
Следующие десять дней были волшебными. Курорт, джакузи, подарки, стихи, разговоры о Вселенной, идеальный секс, нежность… Всё было.
И вдруг — тоска.
В гамаке, после идеального ланча, она вдруг поняла: устала. От подарков, от разговоров, от вечной необходимости наряжаться и соответствовать. От совершенства. Соскучилась. По неидеальному, родному, привычному.
«Хочу всё обратно», — подумала она и закрыла глаза.
…
Она снова стояла на Рыночной площади. Муж маячил вдали с телефоном у уха. Лена подошла, обняла его за талию и тихо сказала:
— А давай махнём в Мексику? Сын вырос, деньги есть… Мы ж мечтали.
Он обернулся и с удивлением посмотрел на жену:
— Слушай, — сказал он, — я как раз хотел предложить Мексику. И знаешь, вдруг так захотелось читать стихи… Не знаешь ничего про рождение Вселенной?
Тринити Эйд
«С помощью этого аппарата можно переписать свою судьбу на клеточном уровне».
Аграфена вздохнула: умеют же некоторые вешать лапшу на уши! Если бы всё так просто — она бы уже лет двадцать как ходила двадцатипятилетней и с плоским животом.
Но маленький чемоданчик с кристаллами уже стоял у неё на столе.
…А началось всё совсем иначе.
Аграфена переезжала в Германию с твёрдым намерением продолжить врачебную карьеру, но ситуация оказалась значительно сложнее, чем она ожидала.
— Доча, — ворчал папа из Москвы. — Тебе что, Америки не хватило? Снова экзамены собралась сдавать? Тут и молодые с первого раза валятся.
— А вдруг получится? — слабо возражала она. — Я же способная.
— У тебя немецкий, как у твоей мамы английский, — не мог не подколоть он. — А потом будешь за копейки работать ассистентом. Кому ты и что хочешь доказать?
Вопрос, конечно, был риторический.
И правда: путь подтверждения диплома в Германии был почти непроходимым. Устные экзамены, бюрократия, новые термины, поиски практики — хватало, чтобы навечно потерять желание лечить. В итоге она махнула рукой и выбрала альтернативную медицину. Письменный экзамен сдала легко, а на устном экзаменаторов интересовал только один вопрос: что она тут делает с полноценным врачебным дипломом?
Профессия эта, к слову, была утверждена ещё Гитлером в 1939 году как «альтернатива буржуазной академической медицине». С тех пор закон почти не менялся: лечить инфекции и использовать рецептурные препараты нельзя, зато — пожалуйста — хоть в артерию коли, хоть мозг оперируй. Только без наркоза.
Идеальная профессия для мечтателей и экстремалов.
Однажды позвонила мама, которую всегда волновали новомодные учения:
— У подруги был сеанс на аппарате «Тринити Эйд». Подробности не знаю: что-то там с квантовой физикой связано. Омоложение, похудение, оздоровление, гармония, снятие стресса, счастье в личной жизни…
— Всё сразу? — прищурилась Аграфена.
— Ну, дом убирать и готовить он за тебя не будет, — мама не упустила шанс. — Проверь сама.
Вооружившись любимой кружкой чая и пачкой овсяного печенья, она несколько вечеров подряд штудировала сайт прибора и форумы. Чай остывал, тойчик Гавнюшка засыпал на коленях, а она всё листала страницы.
Чего там только не обещали, но отзывы были противоречивые:
— «Моё лицо помолодело на десять лет!»
— «Боли ушли, сон нормализовался».
— «Чушь, ничего не почувствовала».
В Аграфене боролись научные принципы и вечная человеческая надежда на чудо. В конце концов любопытство победило.
Ближайший дистрибьютор — дама по имени Аманда — находилась в Лондоне. Аграфена решила, что это судьба: она давно собиралась навестить там старую школьную подружку.
Ленка, услышав про прибор, увязалась за ней — «посмотреть на это чудо света».
Аманда, эксцентрично одетая моложавая дама, пригласила их в полутёмную гостиную: бархатные тяжёлые шторы, всюду свечи, запах благовоний.
— Вы меня, наверное, узнали, — жеманно произнесла она. — В семидесятых я играла Джину в «Живём один раз». Тогда я была брюнетка и в мини…
Аграфена кивнула вежливо. Никогда в жизни не видела Джину, но спорить не стала.
— Боже, сколько же ей лет… — прошептала Ленка. — Может, прибор действительно работает?!
— Ну, какую программу хотите попробовать? — деловито спросила Аманда, наливая им чай с молоком в чашечки тончайшего фарфора. — Хотите на похудение? Пятьдесят фунтов за сеанс.
— Там… много?! — ужаснулась Ленка.
— Это денег, — тихо пояснила Аграфена (pound — фунт стерлингов и вес).
А вслух спросила:
— А нам бесплатно? В качестве демонстрации?
…Потом, уже с чемоданчиком в руках, подруги заглянули во французскую кондитерскую. Видимо, прибор действовал не сразу.
Вернувшись в Германию, Аграфена решила приступить к практике.
Первая подруга пришла «срочно похудеть». После пяти сеансов сияла:
— Я не похудела, наоборот, прибавила! Но мне плевать. Я счастлива, муж за мной бегает, как в первые годы.
Аграфена усмехнулась: вот бы врачи так отчитывались — «Пациент не выздоровел, но доволен!»
Следом был знакомый с больным коленом. После курса он исчез, а потом вернулся с фотоаппаратом:
— Еду на сафари по контракту! Колено? Болит, но какая разница?!
Маникюрша с дерматитом заявила:
— Уволилась! Теперь делаю фарфоровые цветы. Химии даже больше, но это искусство. Я счастлива!
Особые надежды Аграфена связывала с косметологом Джулией. Та обещала сдать ей часть офиса под практику.
— Приходи, покажи, что умеешь.
Аграфена провела сеансы — омоложение, «общая гармония». Джулия сияла, но договор не подписывала.
Через месяц позвонила:
— Представляешь, я беременна!
Аграфена задумалась: прибору стоило бы выдавать гарантию — «результат возможен, но не тот, на который рассчитываете».
Она поняла: прибор исполняет не просьбы, а тайные желания.
В какой-то момент любопытство пересилило, и она включила на себе программу «Благополучие».
На следующий день телефон звонил без остановки:
— У меня спина!
— У меня судьба не ладится!
— А у собаки тоска, сделайте что-нибудь!
Клиенты нашли её через интернет и теперь требовали срочной записи. Дом превратился в колл-центр. Отдельного входа в подвал не было, Гавнюшка кидался на каждого, муж ворчал, что нельзя пригласить гостей и уехать из города.
А сама Аграфена вдруг осознала: прибор исполнил её собственное тайное желание.
Она ведь всегда хотела быть нужной.
И вот теперь — нужной была всем, кроме себя.
Телефон продолжал надрывно звонить, Гавнюшка лаял, муж хлопнул дверью.
Аграфена подняла чемоданчик и решительно задвинула его в шкаф — между йоговским ковриком и скороваркой.
— Обе вещи одинаково опасны… но со скороваркой хотя бы правила понятны, — усмехнулась она.
И впервые за долгое время почувствовала, что вернула себе право выбирать.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге