Лужа

Глава 1

Жена ушла от Семенова вечером, прямо в дождь.

– Как ты меня достал! – бросила она и хлопнула дверью.

– Сама достала! – крикнул вслед Семенов. – Чтоб ты там утонула, язва! Чтоб тебя… – Слова потонули в громовых раскатах. Ливень сделал секундную паузу и забил по жестяному откосу окна с удвоенной силой.

«Во-во, помокни там», – злорадно подумал Семенов, глядя на разлитую по улице темноту. На секунду сердце кольнуло жалостью, но потом взгляд упал на распахнутую дверь кладовки, и Семенов вновь сердито засопел.

Именно «тещина комната» и стала причиной скандала. Тамара, которую Семенов называл в редкие минуты нежности Томочкой, а чаще всего Томагавком (про себя, конечно), давно лелеяла мечту превратить пыльный закуток в гардеробную. Слово-то какое – гардеробная! И так шмотьем два шкафа забиты, еще и кладовку займет. А где прикажете теперь удочки хранить? Их у Семенова было три. Две обычные, а третья... Карбоновый японский спиннинг, купленный по случаю в жирные годы, был предметом гордости и… вечным яблоком раздора. Томочка-Томагавк не упускала случая припомнить мужу деньги, изъятые из бюджета на бесполезную хреновину.

Второй день унылым гостем стучал по окну дождь, и по телевизору ничего интересного. Когда Семенов сообразил, что дело плохо – было поздно. Тамара уже вытаскивала из кладовки коробки, старые ведра, мешки. Удочки валялись на полу, а рядом сироткой лежал спиннинг с безжалостно отломанной катушкой. Семенов взревел раненым гризли.

– Ты че наделала-то? Ты че?..

Больше слов не было. И так было понятно, что Тамара, расчищая хлам, не рассчитала силу. Семенов разевал рот рыбкой, водил руками перед лицом, а потом выдал такой тщательно скрываемый доселе запас слов, что жена отшатнулась к стене и даже прикрылась какой-то старой кацавейкой, вытащенной с антресоли. Лицо ее пошло неровными красными пятнами, губы затряслись, глаза налились злыми слезами. Миг, и дверь хлопнула.

Догонять Семенов не стал. Не первый раз Тамара хватала сумочку и уходила типа навсегда. Этого ее «навсегда» хватало самое большее дня на три. За это время она успевала остыть, вдоволь наплакаться в жилетку подругам и вернуться домой, пусть и не к несовершенному, но все же родному мужу. Оба при этом делали вид, что ничего не произошло. Так и жили.

***

Утром, выходя из подъезда, Семенов наткнулся на лужу. Темным озерцом она раскинулась на асфальте до самых ступенек крыльца. Пришлось скакать козликом через мутную водицу, поддерживая руками брючины, чтоб не намокли. Стиснутый на заднем сиденье маршрутки, с одной стороны толстухой, с другой – унылым юнцом, он прижимал руку к ноющему желудку. Завтракал Семенов бутербродами и растворимым кофе, еще и радовался, что не придется больше впихивать в себя склизкую овсянку, преподносимую женой, как лучшее средство от гастрита.

Мокрая брючина холодила щиколотку. «Дурацкая лужа, – ругался про себя Семенов, – и город дурацкий. Не город, а одна сплошная мокрость». Перед глазами проносились все обиды, причиненные ему непогодой: омраченное первое сентября, когда его, такого чистенького, наряженного в отпаренную школьную форму, с букетом гладиолусов, откатил грязной водой грузовик; позорное свидание с первой красавицей класса, Лизой, когда он, запнувшись о бордюр, упал плашмя в лужу, а когда поднялся в мокрых спереди брюках, Лиза сделала круглые глаза и громко захохотала. Даже сейчас его накрыло волной стыда. Хотя лет-то прошло, ой-ой, сколько. Семенов сглотнул горькую слюну и чуть согнулся, пытаясь утихомирить резь в животе.

Вечером лужа, конечно, никуда не делась, и Семенов адски обругав погоду, дворника и управдома, остановился, вожделенно глядя на родное крыльцо.

– Мужа моего не видели? – раздался за спиной голос.

Соседка с верхнего этажа с ведром в руке уставилась ему в лицо, с явной надеждой услышать, что, мол, как же, как же, только что мимо проходил.

Семенов затряс головой и решительно направился в сторону помойки, где мелькала оранжевая жилетка местного дворника.

– Пошел мусор выносить и пропал, – кричала вслед соседка. – Вот ведро только и осталось. Что же это делается, господи!

Дворник Алим, которого Семенов притащил к луже, хмурился и неодобрительно цокал языком.

– Тут асфальт такой, понимаешь, да? Что ни делай, все равно мокро.

Семенов тыкал рукой в сторону ливневки, находившейся в полутора метрах от лужи, и настаивал. Дворник сдался и притащил широкую жестяную лопату. Лужа стекала в ливневку, и Семенов торжествовал. Это была его победа! Он еще постоял, полюбовался на подсыхающий асфальт и решил, что так вот теперь и будет жить: настаивать, добиваться и, вообще, хватит терпеть.

Перед сном он выглянул в окно и ахнул. Лужа была там. Еще темнее и шире. Опять дождь, что ли? Но нет, на улице было тихо и безветренно. Семенов быстро оделся и выбежал во двор. Черная вода у крыльца темнела маслянистой поверхностью под неверным светом одинокого фонаря в самом конце двора. Семенов мысленно записал в список насущных дел разобраться еще и с освещением.

Лужа у его ног тихо вздохнула. Так ему показалось. Вода казалась густой, вязкой, словно разлитая нефть. Семенов присел, тронул воду пальцем и тут же отдернул. Тоненькая ниточка жидкости потянулась вслед за рукой липкой жвачкой. Семенов попытался отодрать ниточку, но только еще больше испачкался. Теперь и пальцы второй руки оказались измазаны чем-то клейким. Семенов вскочил, соскользнул со ступеньки и погрузился в лужу по щиколотку. Он хотел вскинуть ногу, но ее будто приклеило к земле. А то, что было лужей, вспучилось, охватило голени, полезло вверх, и Семенов понял, что это конец. Он открыл рот, но смог выдавить только хилое: «Х-р-р!»

Яркий свет ударил по глазам, раздался визг тормозов и резкий звук клаксона. Семенов подпрыгнул и оказался на крыльце. Автомобиль проехал мимо, разбрызгивая колесами воду. Самую обычную грязную водицу. Брюки чуть намокли, но липкости не было и в помине. Уф! Померещилось. Нет, это все от гастрита и таблеток, которых он наглотался, чтобы снять приступ. Все, больше никакой химии!

Ночью Семенова разбудило странное ощущение, что в комнате кто-то есть. Некто стоял рядом с кроватью, колышась во тьме плотным сгустком. «Вернулась», – подумал он и закрыл глаза, притворяясь спящим. Он знал, что Тамара вернется. Куда ей деваться-то? С матерью не шибко вместе поживешь: та еще язва. Вечно дочь свою накрутит, Тамара и давай на нем отыгрываться. А все потому, что детей нет. Ну вот не получилось. Даже усыновить хотели, но на малышей была огромная очередь, а большеньких они не решились. Испугались. Семенов вспомнил, как плакали тогда вместе, осознав, что не смогут, не справятся.

Кровать несколько просела, что-то прошлось по одеялу, чуть надавило в области живота. Семенов удивился, но глаза не открыл. Если уж жене приспичило именно так просить прощения, он не возражает. Давно уж они не «шалили». В лицо пахнуло сыростью, словно влажные волосы прошлись по щеке, попали в нос. Семенов фыркнул, дернулся, чувствуя, как что-то вязкое легло на веки. И не успел он пошевелиться, как лоб, щеки, рот накрыло плотным слоем мокрого и дурно пахнущего. Семенов задергался, замахал руками, чувствуя, как заканчивается кислород в легких. Ладонью нашарил шнурок настенного бра. Вспыхнул свет. Семенов с выпученными глазами, разинутым ртом сидел на развороченной кровати и шумно дышал, озирая пустую комнату. До рассвета он не спал и смотрел на лужу в окно.

Утром он чуть ли не за руку притащил Алима к подъезду. Тот почесал в затылке и пошел за лопатой. Девочка лет четырех в ярко-желтых, цыплячьих, резиновых сапожках, громко топая, прошлепала прямо через всю лужу, разбрызгивая воду во все стороны. Семенов прикрылся рукой.

– Леночка, что ж ты делаешь! – окликнула девочку молодая женщина. – Смотри, дядю обрызгала…

Леночка остановилась у края лужи и потопала обратно, нарочно высоко поднимая ноги.

– Лена! – отчаянно крикнула ей мать. – Простите, никакого сладу с ней. Все дети, как дети, а эта… чистое наказание. – Она поймала дочь за руку и потянула за собой.

Леночка семенила за ней, и все смотрела на Семенова, выворачивая шейку. Тот неожиданно для себя показал девочке язык. Та хлопнула глазами и весело расхохоталась, выдернула руку из материнской ладони и побежала к детской площадке. Семенов проводил глазами быстро мелькающие цыплячьи сапожки и вздохнул. Их собственная девочка, если бы она у них родилась, уже закончила бы институт. А мальчик, которого они хотели, но так и не взяли, перешел в выпускной класс.

Подошел Алим, волоча лопату по асфальту. Пока он гнал воду к решетке канализации, Семенов стоял на крыльце, подальше от лужи. Вот лопата зацепила толщу мутной воды, на секунду обнажив дно, и Семенов вздрогнул: на темном асфальте лежал человек со вздувшимся синим лицом, из его разинутого в немом крике рта толчками выплескивалась черная жижа. Семенов заорал, ударился спиной о железную подъездную дверь, заколотил кулаками. Алим обернулся, смерил его взглядом и погнал воду дальше. Семенов замолк и уставился на остатки лужи. Тонкий слой воды никак не мог скрывать человека. Он крепко зажмурился. Померещилось. Алим пошоркал лопатой последний раз и встал посреди мокрой грязи.

– Остальное само высохнет, – сказал он и достал сигареты.

Семенов кивнул, взялся за ручку подъездной двери, и тут увидел, как из ливневки выползает темный ручеек и разливается по земле. Алим застыл, глядя, как под ним собирается вода, ползет вверх по ногам, карабкается, цепляется тонкими языками. На глазах Семенова Алим погрузился в эту жидкую субстанцию сначала по колени, потом по пояс, потом по грудь. Он словно таял, растворялся. Последнее, что Семенов видел – его руку с тлеющей сигаретой. Лужа вздохнула, чуть колыхнулась и застыла ровной гладью. Самое страшное было, что Алим не кричал. То есть совсем. Теперь лужа стала еще больше, захватив и нижнюю ступеньку крыльца. Семенов принялся дергать ручку двери, пока не сообразил ткнуть в домофон таблеткой магнитного ключа.

Закрыв за собой дверь квартиры, Семенов сполз на пол и долго сидел, привалившись к ней спиной. Звонок заставил его вздрогнуть. Встать не было сил. Он пошарил рукой, выискивая опору. В дверь постучали.

– Здрасти, Нин Тимофевна, – раздался за дверью голос соседки. – Доченьку пришли навестить?

– И вам не хворать, – ответил ей низкий грудной голос.

У Семенова резануло чуть ниже диафрагмы. Теща!

– Не видели моих-то? – спросила теща у невидимой Семенову соседки. – Звоню доче-то второй день, а она не отвечает. И зятек вне зоны доступа. Вот думаю, не убил ли мою кровиночку. С него станется, ирода.

Боль от диафрагмы спустилась ниже, но Семенов не заметил. Теща и не могла до него дозвониться, даже если бы спала с телефоном возле уха. Ее номер давно числился у Семенова в «черном списке». Так, но ведь она сказала, что звонила дочери два дня и не дозвонилась. Но разве Тамара не к матери поехала? Или она не к ней ушла тогда, прямо в ночь, в грозу? Ах, Томка, ах змея! К мужику свалила, выходит? К другому? Семенов сильно прикусил кулак, чтобы не жахнуть по полу.

Теща потопталась еще немного за дверью, послушала причитания соседки о пропавшем муже.

– Не взяли заявление-то в полиции, – возмущалась соседка. – Говорят, ждите три дня. Может, он загулял, да сам потом и вернется. Ну, как? Загулял он, как же! Вот сердцем чую, беда случилась.

– Вот и я чую, – теща стукнула кулаком по двери и проорала в замочную скважину. – Эй, зятек! Если ты дома, то знай, я тебя упеку. На пожизненное, слышишь?

Когда на лестничной площадке все стихло, Семенов, не вставая, стянул ботинки и на четвереньках пополз в комнату. Взобрался на диван и накрыл голову подушкой. Из этого состояния его вывел звонок тестя. Тот интересовался, не у них ли дома застряла дрожайшая его супруга, Нина Тимофеевна. Семенов хрипло выдавил из себя, что не знает, не видел, и, вообще, болен.

Два дня Семенов просидел дома, у окна. Смотрел на лужу и беззвучно шевелил губами, то ли молясь, то ли ругаясь. Лужа теперь разлилась Аральским морем на два метра в обе стороны от крыльца. Жильцы обходили ее по газону, поребрику, пытались перепрыгивать, громко ругаясь на управдома, олигархов, правительство и даже масонов. Смотреть на их попытки преодолеть водное препятствие было даже смешно. Почти.

С высоты второго этажа ему было хорошо видно, как жадно тянулась лужа за каждым ступившим хоть на малый ее край, как тянулись к подошвам тонкие вязкие языки. У Семенова от всего этого холодело сердце, и ныли виски. На третий день кончились продукты. Осталась пачка макарон, банка сомнительных сардин в масле и засохшая горбушка. Попросить соседку купить ему хоть что-нибудь в магазине? Так ведь сразу спросит, где Тамара, еще и в полицию настучит. А что Семенов мог сказать полиции? История про лужу и самому казалась бредом, а уж полиции и тем более. Он просто знал, что выходить ему нельзя. Никак. Она только этого и ждет.

Возле детской площадки мелькало желтое пятно. Девчушка в цыплячьих сапожках носилась между горок и лазалок. Тамара, – вспомнил он внезапно, – рассказывала ему про эту Леночку, да, точно Леночку. Мать-то ее умерла в прошлом году, а отец недавно женился. То есть женщина, с которой Семенов ее видел, это не мать – мачеха. Но вроде ничего так, не злобная. Да и кто их там разберет? В чужую семью лезть – последнее дело.

Леночка меж тем подбежала к луже с тонким прутиком в руке и захлестала по воде, разбрызгивая веер темных капель. Застыв, Семенов видел, как неестественно медленно плывут по воздуху эти капли, сверкая на солнце ртутными боками. Как тянется за прутиком густая жижа, капая с него склизкой патокой. Леночка словно ничего не замечала, громко речитативом декламируя какой-то стишок. Где-же мать-то ее, мачеха эта? Леночка стояла уже в центре лужи, продолжая забавляться. Прежде чем Семенов успел подумать, он сорвался с места и побежал вниз по лестнице, топая наспех всунутыми в ботинки ногами.

Улица возле парадной была пуста. Семенов повертел головой, с отчаянием понимая, что опоздал, и готовый завыть.

– Семенов, как ты достал!

От неожиданности он присел на мигом ослабевших ногах. Жена стояла посреди лужи, уперев руки в бока, и с укором смотрела на него.

– Уходи оттуда, – прошептал он одними губами. Сил на крик не было.

Жена покачала головой, сделала шаг на ступеньку и остановилась перед ним. Посмотрела жалостливо, протянула руку и погладила по мокрому от холодного пота лбу. В другой руке она сжимала ладошку Леночки. Та с любопытством крутила головой. Семенов облегченно выдохнул, всхлипнул и уткнулся лицом в грудь жены. Она же обняла его и сделала шаг назад, Семенов тоже шагнул, почувствовал, как хлюпнуло под ногами. Поднял глаза и увидел синюшное лицо соседа-алкоголика, которое тут же пошло рябью и превратилось в лицо Алима, потом тещи, а потом снова в лицо жены.

– Пойдем, дорогой, пойдем, – улыбнулась она.

– Девочка… – прошептал Семенов одними губами.

– Хорошая, – улыбнулась Тамара и наклонилась к девочке: – К маме пойдешь? Мама ждет… скучает…

Леночка открыла рот, да так и застыла, хлопая голубыми глазами.

– Отпусти, – попросил Семенов, но даже голоса своего не услышал.

Тамара покачала головой и снова сделала шаг назад. Семенов внезапно обхватил ее лицо обеими руками и впился в губы. Вот так они целовались двадцать пять лет назад, сбежав с последней пары, и допоздна гуляя по городу. Тамара как-то всхлипнула и тоже обняла его за шею. Рот наполнился вязкой жижей с запахом перегноя. Краем глаза Семенов увидел, как от детской площадки к девочке спешит ее мать-мачеха, хватает девочку за руку, дергает к себе так сильно, что та чуть не падает, тащит за собой по выложенной цветной плиткой дорожке, приговаривая: «Что за ребенок, что за ребенок, ни на минуту отвернуться нельзя, ни на минуту». Потом под ногами что-то булькнуло, резкая боль пронзила мышцы, кости, сосуды, словно в лужу вылили жидкий азот. Семенов хотел закричать, но не смог, он опустил глаза: ступней уже не было, он погружался в густую жидкость, беззвучно разевая рот, из которого не мог выдавить ни звука.

***

– Вот полюбуйтесь, – человек с портфелем в левой руке тыкал пальцем правой в темное озерцо на тротуаре. – Это, по-вашему, уборка? Да я сейчас на горячую линию ЖКХ позвоню!

Управдом, усталая женщина с костлявым лицом, кивала и подзывала к себе человека в оранжевой жилетке. Тот нехотя подошел, волоча за собой лопату.

– Да тут такой асфальт. Кривой. Тут всегда лужа. Понимаешь? – с ленивой безнадежностью ворчал он, гоня мутную жижу к решетке ливневки.

Мужчина с портфелем предпочел не отвечать, лишь презрительно кривил губы. На миг лопата обнажила дно, мужчина вздрогнул, увидев на асфальте лицо человека с широко разинутым ртом. Он отпрыгнул, дико посмотрел на управдома, развернулся и быстро пошел прочь, крепко прижимая портфель к себе.

Дворник и управдом переглянулись, пожали плечами и разошлись в разные стороны. Из ливневки показался тонкий язык масляно блестящей жидкости. Он медленно пополз к мокрому пятну на асфальте. Через несколько минут лужа воцарилась на прежнем месте. В середине ее вспух огромный пузырь, сквозь тонкие стенки которого можно было разглядеть лицо человека с широко открытым кричащим ртом. Но этого уже никто не увидел.