Луна и Дьявол

Луна и Дьявол

В ту пору моей ранней юности, когда умы сверстников занимали лишь знакомство с алкоголем и первобытные позывы плоти, мое внимание было поглощено мрачными безднами городских легенд. Не стану отрицать: пьянящие чары вина и смутный зов женщин не были мне чужды. Однако в тот роковой период — да и поныне — моя мать, женщина суровая и мнительная, запрещала мне ступать за пределы дворовой территории. Это и привело моё внимание к книгам Г.Ф. Лавкрафта. Я упивался ими, сидя на скамейке у нашего многоквартирного дома, пока мои одноклассники постигали гибельные грани межличностных отношений.

Если начать приближать карту Московской области на северо-востоке, то в один момент можно найти тихий городок Константов. Скамейка располагалась в одном из безымянных дворов, чья геометрия ничем не привлекала взгляды случайных прохожих. Часы моего бдения на ней перерастали в дни, дни сменяли годы, а времена года неумолимо бежали вперёд, словно стараясь быстрее стянуть с моих костей жалкие остатки юности.

Считаю ныне, что моё вечное нахождение в одной точке пространства повлияло на две судьбоносные встречи, но обо всём по порядку. Возвращаясь к городским легендам, нельзя упустить немаловажный факт об абсолютном отсутствии таковых в моём городе. По крайней мере, я пребывал в этом слепом заблуждении до встречи с Виктором.

Стояла осень. Прикрывшись ветхим зонтом и уткнувшись в пожелтевшие, чуть подмокшие страницы книги, я оставался верен своему ритуалу и находился во дворе. История погружала в себя без остатка. Сантиметр за сантиметром захватывала моё тело мурашками древнего ужаса. В груди будто зарождалась черная антрацитовая дыра, которая старалась свернуть меня в комок. Биение собственного сердца единственное, что я ещё мог слышать.

— Лавкрафта читаете, я смотрю.

Мир дёрнулся, а с ним содрогнулся и я. Звуки тяжелых капель, бьющихся о зонт и опавшую листву, ощущение промокших джинсов на коже и тошнотворный перегар от незнакомца вторглись в мое сознание одновременно. Он склонился надо мной, вырвав книгу из моих похолодевших пальцев, и вперился мутным взглядом в название «Зов Ктулху». Улыбнувшись чему-то своему, он сразу же отдал мне её обратно и тяжело опустился сбоку. Моя мать назвала бы его маргиналом, хотя не уверен, даже сомневаюсь, что она точно знала, как употреблять это слово. Сальные пряди спадали с его головы сантиметров на двадцать; одежда всем своим видом кричала о том, что её время давно истекло. Неприятный, кислый запах перегара будто пропитывал окружающую действительность.

— Не бойтесь, молодой человек. Я скажу лишь одну мысль. Давно, когда я был немногим старше вас и столь же читал эти пагубные тексты, а ещё и пытался писать сам, меня не покидала въевшаяся мысль, что где-то в нашем городе живёт этот непостижимый ужас и древний страх. Считал, что если найду в родном месте эту никем неизведанную тайну, то смогу описать ее в книге и сделаю наш город, а заодно и себя самого, бессмертно знаменитым.

Его тугая, натянутая ухмылка и отсутствующий взгляд, устремленный на собственные мозолистые руки, говорили сами за себя. Преодолевая чувство физического отторжения к этому человеку, я всё же стоял рядом с ним и слушал. Мое одиночество отвергало меня куда сильнее.

— Вы не нашли?

Незнакомец вскочил с места, схватил меня за плечи с силой, недоступной обычному пьянчужке, отчего зонт выпал из моей ладони, и обрушил на меня слова, бывшие, как показалось моему помутненному рассудку, лишь малой частью боли, что выпала на его долю.

— Я не нашёл?! Прыщавый юнец, ты думаешь, что я — Виктор, какой-то дилетант? О, видел бы ты мир моими глазами, не зарывался бы. Склизкие стены, покрытые не то смолой, не то дёгтем; всюду пустые глазницы, на кого из этих ходячих мертвецов ни посмотри; стоит прикрыть веки, как окружающее пытается сдавить мою давно пустую оболочку! Если хочешь найти правду и не боишься последствий, как я когда-то, иди на озеро «Тряпка» в глубине проклятого леса! Милости просим, идиот!

Он отдёрнул руки, судорожно обхватив себя за плечи. Виктор казался мне тогда таким жалким безумцем. Однако описание того инфернального пространства вокруг показалось мне до боли знакомым. На тот момент мои чувства были притуплены и не ощущали всего ужаса.

Уже не помню, как мы распрощались с ним. Несколько лет я неукоснительно сидел на своей обветшавшей лавке, и моментами ощущал иррациональную, титаническую тревогу. Двор был ровным прямоугольником из четырёхэтажек с пролётами между ними, но в эти мгновения глаза пытались подвести меня, искажая геометрию окружающего. Казалось, что кровли стекают вниз, подобно поту на гигантском теле, а основания домов медленно гниют, источая миазмы больной земли.

Каждый такой случай непременно сопровождался криком матери с балкона, которая в приказном тоне звала меня домой. Не могу сказать, каким чутьем она узнавала, но попадания были стопроцентными.

Квартира находилась на третьем этаже. Мне часто снилось, как меня зовут домой и я в припрыжку добегаю до последнего лестничного пролета, но он отсутствует. Кровь густеет, тело перестаёт слушаться, и, не успев остановить прыжок, обрушиваюсь куклой в беззвучную космическую пустоту. Поэтому я никогда не бежал в подъезде, когда просыпался в холодном поту, а медленно и неспешно плелся вверх, считая ступени.

Разувшись и пройдя на кухню, я уселся есть. Частым блюдом нашей трапезы была гречневая каша со свиными ушами. Друг матери, Дмитрий, работал на ферме вблизи города и часто привозил их нам, пытаясь помочь, чем мог. Я не любил уши. Но друг любил мать и пытался помочь, чем мог.

Моя мать, чьи нервы были истерзаны постоянным страхом перед внешним миром, имела обыкновение бубнить себе под нос придуманные молитвы и перекладывала потертые карты Таро, пока очередной страшный расклад не повергал её в трепет. По мне, так странное увлечение. Но кому-то по нраву читать истории ужасов, а иным — ужасать самих себя.

Я всегда был худощав, но её худоба не шла ни в какое сравнение. Высокий рост только подчеркивал противоестественную несуразность её тела. Кости, казалось, хотели выбраться наружу, выпирая сквозь бледную кожу в самых разных местах. Сколько я ни уговаривал маму больше есть, она считала, что воспротивится любому греху, в том числе и чревоугодию. Выверенные до миллиграмма приёмы пищи стали обыденностью, с которой давным-давно не справился отец. Хотя это лишь догадки и домыслы, потому что он ушёл от нас, когда я ещё не мог говорить.

Не знаю, что такое истинная любовь и доброта, но тогда я принимал за них все её чудачества. Ни разу один я не выходил за пределы двора по её указке. Мама предупреждала меня, что опасность кроется за любым углом и только под нашими окнами находится островок иллюзорной безопасности. Может быть, она пыталась убедить в этом не только меня, но и себя. Ее страхи шли с ней нога в ногу. Мы старались использовать пластиковую посуду, взамен керамической, не говоря уже о стеклянной. Уборка являлась ежедневным ритуалом, а при малейшем пятне грязи начинался форменный скандал. По квартире расставляли свечи или использовали ручные фонари, чтобы дома не было стеклянных лампочек. Я жил в созданном ею вакууме, и на тот момент меня это полностью устраивало.

— Дмитрий с фермы хочет познакомить меня с родными, сынок.

— И что, ты уже готова, мама?

— Да, завтра он зайдёт за мной, и мы поедем в другую область на пару дней. Тебе придётся остаться одному.

Мое тело съежилось, словно от удара невидимого хлыста. На лбу выступила липкая испарина. Я никогда не оставался в городе один на несколько долгих дней. Но в голове зародилась предательская, ядовитая мысль об озере в лесу.

— Хорошо, мама. Я буду ждать твоего возвращения!

Когда я добрел до кровати, мысли начали путаться. С одной стороны, мне было не по себе, что их отношения начали заходить дальше простой помощи знакомого, и это может навсегда поменять весь домашний уклад. А с другой — мысль об озере кто-то вбил серебряным клином в мой разум, от чего голова нещадно заболела. Я хотел нарушить наш священный закон о том, что нельзя покидать двор. Голова раскалывалась, я крутился в постели несколько часов, пытаясь уснуть. Кислород казался едким и непригодным для живого существа. Стены в моих глазах пульсировали в такт сердцу, готовые исторгнуть из себя нечто чудовищное. Наконец тьма забрала меня.

В одной книге когда-то читал, что в семьях принято провожать родных перед дальней поездкой, но, видимо, в нашей семье об этом знал только я. Проснувшись и выйдя из комнаты, я заметил, что мама уже уехала, оставив на столе остывшую недоеденную гречку, полстакана молока и две карты Таро с изображениями Луны и Дьявола.

Молоко привозил нам Дмитрий. Меня всегда поражало, как на деревенском молоке настолько быстро образовывалась пенка. Густая, вязкая, желтоватая и вызывающая отвращение. Я не был любителем. Скорее, ярым противником, ибо рвотный рефлекс, сдавливающий горло, ясно давал понять, что эта субстанция не предназначена для меня.

Карты тогда не заинтересовали. Рисунки казались настолько сюрреалистичными, что, если бы не подписи снизу, я и не догадался бы об их значении. Луна и Дьявол. Я не мог на тот момент знать, насколько близко они опишут мою дальнейшую судьбу, став пророчеством грядущего распада.

Состояние организма на тот момент являлось ничем иным, как отражением хаоса мыслей и переживаний. Дёрганные движения рук не позволяли спокойно заняться уборкой, уставшие веки пытались закрыться, чтобы не видеть этой кристальной, сводящей с ума чистоты, от которой хотелось блевать.

На тот момент я не мог себе объяснить, почему каждая вещь моего дома становилась до одури неприятной. Любое взаимодействие с предметами окружения казалось столь противным, что из глубин моего нутра собирался ком и пытался пробить гортань в рвотном позыве. Я останавливался, хватаясь за стену, и в попытках борьбы с этим телесным бунтом из глаз начинали идти едкие слёзы. Всё нутро кричало: «Беги! Спасайся!» — и я побежал.

Вылетев из подъезда, я склонился над ржавым стоком от воды и исторг всю едкость, что будто последние годы насыщала тело. Это длилось несколько долгих минут, показавшихся мне эонами страданий. Я сел на мокрый асфальт, прислонившись к сырой стене и согнув ноги. Воздух будто комками пробивался в лёгкие, оседая внутри свинцом.

Напротив я увидел малыша лет пяти с его матерью. Они смеялись и шли за руку. В тот момент, когда мой взгляд упал в их сторону, они уже выходили из двора. Весь давящий, осязаемый ужас будто обходил их стороной и концентрировался исключительно на мне.

До того момента я никогда не испытывал столь сильного чувства злости. Оно прожгло моё тело от головы до кончиков пальцев ног. Чувство, граничащее с первобытной яростью, сейчас говорило мне: «Вот она — любовь! А ты лишь придаток, никчёмное существо! Мать не заботится, она управляет. Ей нужно чувствовать важность и контроль, который она когда-то потеряла или вовсе никогда не имела! Без тебя найдётся любой другой объект поклонения. Да хоть те же карты Таро, расклады которых она форсирует в своё удовольствие!»

Никогда мне не было так щемяще больно, и я решил снова бежать. Бег показал мне отличное свойство — он убирал все мысли, а их на тот момент стоило стереть Но, бросая взгляды вокруг, становилось только хуже. Мне казалось, что толпы счастливых людей общаются между собой, смеются, обнимаются, целуются и улыбаются. Хоровод всеобщего счастья не впускал меня, словно ощущая естественную чужеродность. И скорее всего, попробуй я прикоснуться к этой благости, в этот же самый момент мир стряхнул бы меня, паразитирующую клетку, из своего бесконечно огромного организма. И я бежал, пока не оказался в полном, звенящем одиночестве.

Чувство внутренней агонии, которое подгоняло всё то время, привело меня к озеру. Вокруг стояла зыбучая, неестественная тишина. Может, сейчас я бы и удивился такому повороту событий, но тогда мне было плевать на сохранность собственной оболочки. Я шагнул в воду. Этот маленький шаг был сравним с шагом человека, приговоренного к рее на корабле, после которого ты оказываешься во власти водяной, бушующей стихии.

Над водой осталась лишь голова, всё тело покрыла вонючая, студенистая тина и водоросли, пытающиеся обвить конечности. Мой взгляд устремился ввысь, в равнодушное серое небо, и я закричал. Солёные слёзы стекали по щекам. Было безумно холодно, и мучительные мурашки были меньшим из зол. Неконтролируемая дрожь била импульсами по всей площади кожи. Тот гнилой и тяжёлый воздух, который все эти годы поддерживал иллюзию жизни в этом теле, теперь выходил наружу.

Когда крик перерос в нечеловеческий хрип, а зубы пытались сломать своих собратьев, я увидел нечто. Вся поверхность воды была покрыта белесым покрывалом, похожим на ту самую молочную пенку. Она сдавливала шею, пытаясь сквозь поры проткнуть кожу и заполнить собою всё внутреннее пространство. Боль отошла на кромку сознания, видимо, стальной холод взял верх и заглушил её.

В момент полного расслабления мне показалось, что тело одновременно пытаются разорвать две противоположные силы. Тело, касающееся воды, неукоснительно и беспощадно тянуло вниз, словно когтями растапливая кожу и, хватаясь за кости мёртвой хваткой, утягивало в омут.

Одновременно с этим беспредельно огромное и чёрное небо без единой звезды смотрело сверху и притягивало голову. Лишь красная и полная Луна своим монументальным видом показывала, что я — ничто. Ноль. Пыль в Небытие.

И тогда я понял, что всё зря. Никакие цели, планы, мысли, переживания не приблизят меня к смыслу моего ничтожества. Данность, которую принял бы я или нет — она неизбежна.

Для меня всё прекратилось в долю секунды. Я проснулся на своей постели с тем самым криком, который раздавался на озере в моём сне. Сердце беспрерывно выбивало адреналиновый ритм. Отдышавшись, я выбежал на кухню и нашёл там недоеденную гречку, полстакана молока и две карты Таро с Луной и Дьяволом. Рядом небрежно валялась чуть скомканная записка. С лёгкой дрожью я развернул её.

«Мы уехали. Не забывай прибираться. Еда в холодильнике. Свечи в прихожей на шкафчике с обувью. Чтобы к моему возвращению ни пылинки.»

Щемящая тоска в тот день накатила на меня прошлого. Я думаю, что многие люди боятся кошмаров, но куда страшнее, когда явь становится для человека более ужасной, чем самые пугающие сновидения. Я испытывал неприятное чувство осознания глубины той ямы, которую долгие годы мать закрывала ширмой заботы. Та пригоршня общения, что мне доставалась, силилась сделать вид, что этого достаточно, однако струны моего терпения лопнули одна за другой.

Этот звук был настолько же метафоричен, насколько и реален одновременно. По причине того, что своими руками я начал швырять глиняную посуду в стены. Вещи вокруг бились, ломались, стенали и рвались. Ничего не имело смысла. Ломал, ломал и ломал! Впервые за долгие годы в нашей квартире раздавался смех, хоть и на грани с истерикой, но всё же смех!

На квартиру стало жалко смотреть. От всего лоска, который мы скрупулёзно наводили всё время, не осталось и следа. Все фальшивые устои потеряли смысл в этом параде человеческой мести.

Последним штрихом в тот злополучный день стало очищение. Я взял зажигалку и карты Таро. Развёл огонь в центре комнаты, бросил колоду сверху и выбежал из дома.

На улице воняло мерзким, трупным запахом. Двор в моих глазах кружился, но я точно чувствовал, куда бежать. Меня ждут.

Люди вокруг хоть и появлялись, но я видел лишь зияющую пустоту внутри них. Ничего не подозревающие глупцы, которые наивно думают, что в их жалком существовании есть толк. Не знающие, что как минимум две непоколебимые силы в любой момент могут показать им свою силу и даже не заметить пылинки под ногами.

Хотелось бы мне поведать, что ужасающего произошло со мной дальше, в красках описать, как я добрался до озера и снова столкнулся с тревожащим самое нутро ужасом, но этого не случилось. Как оказалось, долгое время за моей жизнью следил тот незнакомец — Виктор. И он успел потушить начавшийся пожар в квартире, а после — догнать меня и отвезти домой.

— Смотрю, осознал малость. Одному туда лезть — самоубийство. Я уверен, что не мы одни, столкнувшиеся с ужасом. Найдём соратников и вернёмся. Может через год, может через десять, но мы будем готовы, понял, щенок?!

Я тогда многого не понимал. Сколько времени нам придётся искать этих компаньонов? Когда наступит час икс? И как мне жить дальше после осознания всего?

Виктор несколько дней помогал приводить квартиру в прежний вид, удивляясь моим талантам в уборке. После приезда мать не разговаривала со мной месяц, хотя из улик пожара остались только “потерянные” карты Таро. Хорошо, что её уже нынешний муж, Дмитрий, тогда купил ей новые.

Спустя десяток лет мы с Виктором так никого и не нашли, будто являлись лишь случайными ошибками.

Десятилетия поисков прошли впустую, будто мы являлись для вселенной не более чем единичной ошибкой. Завтра иду на похороны Виктора. Из гостей только я. Его сердце не выдержало. Я решил, что после похорон отправлюсь на озеро, потому что этот старый кретин на долгие десять лет посадил мне в голову зерно надежды. Пора закончить эту историю, хотя бы для себя, раз и навсегда.