Лозьминские топи

Пролог

Машина вынырнула из-под разлапистых елей и остановилась в облаке пыли. Здесь грунтовка, идущая по сухому гребню, подходила к самому краю болот – вокруг, сколько хватало глаз, расстилались полузаросшие торфяные топи с пятнами чёрной воды, окрашенная закатным розовым. Редкие чахлые сосенки торчали тут и там, далеко впереди синела полоска леса.

Заглушив мотор, из автомобиля выбрался молодой человек в шортах и безразмерной футболке, почесал модную столичную бородку. Упёр руки в бока и с любопытством оглядел окрестности. Блогеров и прочих хипстеров Виктор Андреевич со свойственным пожилым людям консерватизмом не жаловал, но за хорошие деньги – почему бы и не провести «экскурсию». Подождав, пока осядет пыль, он вышел следом.

– Живописно, – заметил блогер, доставая камеру. Он прицелился в видоискатель. – Это они и есть?

– Они, – подтвердил Виктор Андреевич. – Лозьминские топи, самый краешек. Туда километров девяносто, вширь под двести… Целая страна. Само собой, не сплошняком болота – там и острова есть, и лес, всего помаленьку. Вглубь не поведу, опасно это, но по краям кое-что покажу. Места гиблые, люди не селятся, ну и встречается… – он многозначительно поиграл пальцами, – всякое.

Молодой человек рассеянно покивал, снимая панораму на видео. Про «всякое» он и сам знал, насобирал слухов по крупицам, наслушался московского племянника Виктора Андреевича – по совету которого, ради «всякого», и приехал с заманчивым предложением. Откуда только денег столько у сопляка… Еще и волосы в синий покрасил, клоун.

– Вы здесь всю жизнь живётё?

– Всю. Мои родители из Рождественского были, его потом ещё затопили, когда водохранилище строили. Вот там-то, на дне, самое интересное и осталось, теперь уже не посмотришь. «И не проверишь», – усмехнулся про себя Виктор Андреевич. – Поговаривают, – он доверительно понизил голос, – что ради этого и затопили…

– Пойдём…те, Глеб, – Виктор Андреевич махнул рукой и спустился с дороги на каменистый, поросший мхом берег. Вон, смотрите, – он указал на гранитный, криво отёсанный камень высотой по колено. – В семидесятых эту дорогу строили на торфоразработки, здесь был круг из таких камней, а на камнях надписи выбиты… Всё сровняли, в основание дороги зарыли. Вот, один этот остался. Только местных расспрашивать бесполезно, никто ничего не расскажет…

Расспрашивать местных и правда было бесполезно. Главным образом потому, что историю про камни Виктор Андреевич выдумал сегодня утром, вспомнив про торчащий возле дороги валун. Коль скоро парнишке нужно «всякое», можно и пофантазировать, тем более когда за это хорошо платят. На одну пенсию не шибко проживёшь.

– Очень круто, – оживился Глеб, тряхнув синей шевелюрой, – у вас тут шикарный контент.

– Не жалуемся, – скромно согласился Виктор Андреевич.

Сделав пару селфи напоследок, блогер вернулся на дорогу.

– Виктор Андреевич? Вы идёте?

– Да-да, минутку…

Опустившись на одно колено, Виктор Андреевич для вида поправил шнурок. Потом привычно, как делал каждый день, опустил пальцы в тёмную торфяную воду и поочерёдно приложил к губам, глазам, ко лбу.

– Хвала богам тёмной воды, – прошептал он и, поднявшись, направился к автомобилю.

Кое-что богатому столичному дурачку он и правда покажет, раз Тёмные боги перестали баловать старика. Самую малость. Потом ещё немножко, за дополнительную плату. А потом… что ж, не он первый и не он последний сгинет в Лозьминских топях, где не ищет даже МЧС.

Четыре знака

Старая «копейка» дяди Гены желтела у ворот.

«Не лень ему мотаться…» – с тоской подумал Макс. Ноги гудели от дальней дороги. Два часа на электричке и столько же на автобусе по разбитым просёлкам глухого болотного края, – и нате вам, родственники. Сколько раз Макс просил: «Дядь Ген, ну зачем тебе старая дедова изба, продай мне свою долю», – тот отказывался наотрез и ездил за сотню вёрст из ухоженного коттеджа с садом и парниками – и ладно бы хоть яблоню тут подрезал или крыльцо починил, – чем-то дни напролёт занимался, не пойми чем. «Вон и петли подправить надо, – вздохнул Макс, толкая калитку с налипшими листьями: осень в этом году выдалась ранней. – От дядьки не дождёшься…»

Он поднялся на крыльцо.

– Здрасьте, тёть Люда.

Дородная тётя Люда замерла с кастрюлей макарон в руках.

– О! Программист пожаловал, – прогремела она. – Алёнка! Глянь, кто при… Да сними ты свои наушники! Иди дуршлаг подержи!

Из комнаты высунулась двоюродная сестра – Алёнка, тоненькая и нескладная в свои одиннадцать лет.

– Макс! – подбежав, она повисла у Макса на шее. – Ты надолго?

– Как пойдёт, – уклончиво ответил Макс. Алёнка в нём души не чаяла, когда-то он подолгу возился с ней, совсем крохой – ещё когда дед был жив и родные собирались в этом доме. – Тёть Люда, а где… Тише ты, задушишь!

– А вон, на дворе чем-то гремел. Алёнка! Дуршлаг давай…

Тётя Люда на мгновение бросила взгляд на Макса, потом на кастрюлю, её брови чуть заметно дрогнули. Лишних гостей в их семье не жаловали. Макс выложил из рюкзака две банки тушёнки и пошёл искать дядьку.

– Макси-им! Здорово, здорово… А чего не предупредил?

Дядя Гена щурился на солнце, как кот. Он и был похож на кота – круглолицый, усатый, всегда себе на уме.

«Чего не предупредил? Будто я не к деду в дом, а к тебе в гости собрался…» – подумал Макс и только пожал плечами в ответ.

– А я тут вот… – дядька сделал неопределённый жест. В руке он держал рулетку.

– Дядь Ген, давай, раз мы оба здесь, столбы у калитки заменим? Покосились уже.

– Конечно, надо менять, надо. Только давай, знаешь, отложим пока. Спину потянул, – дядька повёл плечом и поморщился. – Вот созвонимся с тобой, договоримся – это же дело такое, сам понимаешь, это же ворота! – и заменим.

– Да у тебя каждый раз «потом», – усмехнулся Макс. – Ладно, сам сделаю…

– Не-не-не, даже не думай! – всполошился дядька. – Тут вдвоём надо! Сядем, обмозгуем всё. Вот рука пройдёт, сразу тебе позвоню, и… Ты пока не трогай ничего. Пошли, пошли обедать, – он подтолкнул Макса к дому.

– Ты же сказал, спина?

– Ну так а что, – не смутился дядька, поднимаясь на крыльцо, – и рука, и спина, возраст уже! Много ты в свои двадцать пять понимаешь. Вот доживёшь до моих… О, тушёночка!

После обеда Макс налил чаю и вышел во двор. Сентябрьское солнце припекало макушку, а любимая чашка деда – синяя, с золотым ободком и треснувшей ручкой – грела ладони, и казалось, что дед, как пять лет назад, стоит рядом, искоса поглядывает на Макса и чуть усмехается сквозь пушистые, похожие на еловые лапы седые усы чему-то своему, что только он один и знает на свете. После смерти деда, а потом матери Макс стал всё чаще приезжать в старый дом, и был бы рад не встречать здесь дядьку и его жену, но формально дядька был таким же полноправным наследником.

Макс сорвал листок смородины и бросил в чашку, как любил дед. Сел на скамью, которую они когда-то сделали вместе с дедом – вместо старой, которую они тоже сделали вместе, ещё когда Макс только учился держать в руках молоток. Из дома вышла Алёнка, поёжилась от прохладного ветра, присела рядышком. Макс снял куртку, накинул девочке на плечи.

– Скучно тебе здесь?

– Угу, – кивнула Алёнка.

– А чего тогда приезжаешь?

Та пожала плечами.

– Родители одну не оставляют… Мамка вон тоже не хочет, давно папке говорит – продай, мол, Максу свою долю, на кой нам этот дом сдался, за своим следить времени нет, а мы в эту глухомань ездим и ездим, ещё неизвестно, найдёшь или нет, может, там и нет ничего… А папка всё ищет да ищет. Два нашёл, ещё два надо, а нету. Ну, он мне-то об этом не рассказывал, конечно. Я подслушала, как они с мамкой спорили. Ты бы помог ему, Максик, а? Мы бы сюда ездить перестали, а ты бы дом себе забрал. Ну, выкупил или как это называется.

– С чем помочь-то? – не понял Макс.

– Ну, знаки эти найти. Которые дедушка Миша оставил. Папке две штуки осталось. Только ты не говори, что это я сказала, он ругаться будет.

Девочка повернула голову и встретилась взглядом с Максом. Её ресницы взметнулись вверх.

– Ты что, ничего не знаешь?

Макс не ответил.

– Ой… – Алёнка испуганно зажала рот ладонью, подскочила и исчезла в доме. – Папке не говори! – высунулась она на мгновение и скрылась.

Несколько минут Макс сидел, тупо моргая и пытаясь привести мысли в порядок. Дед оставил какие-то знаки, а дядька их ищет? Клад там, что ли? Да ну, что за бред…

В остывающем чае забарахталась осенняя муха, Макс машинально выплеснул его в траву. Теперь понятно, почему дядька всё время торчит на даче, и ведь за столько лет ни словом не обмолвился. Нормальный он по-своему мужик, только жадный до денег, даже с родными.

Подставлять проболтавшуюся Алёнку не хотелось, да и отвертится дядька от прямого ответа, не впервой, скажет, мол, «знать не знаю». Придётся хитростью. Макс вздохнул, ополоснул кружку в бочке с дождевой водой и поднялся в дом.

– Дядь Ген, пошли, покурим?

– Ты ж не куришь! – удивился дядька.

– Ты покуришь, я рядом постою, – миролюбиво предложил Макс. – Побеседуем…

Дядя Гена бросил взгляд на жену, задремавшую в кресле, и поднялся, отложив «Комсомолку».

– Ну, пойдём…

Они отошли к сараю, сели на нагретые солнцем брёвна.

– Поговорить хотел? – поинтересовался дядька, прикуривая. – Если опять про дом – долю не продам, сразу говорю! – Он затянулся и выпустил струю дыма. – Память – это святое!

– Да ладно, память… – отмахнулся Макс. – Давай начистоту. Ты сколько нашёл?

Дядя Гена замер.

– Ты о чём?

– А то ты не знаешь.

– Я, может, и знаю, – нахмурился дядька, – а вот ты, может, и не знаешь.

– Сколько знаков, говорю, нашёл?

Дядька склонил голову к плечу, прищурился.

– Вот ты жу-у-ук, Максимка! – протянул он. – Ну, жук! – он расплылся в улыбке. – А я-то, дурак, всё думаю – чего это Макс зачастил! – а он, оказывается, себе на уме, а? Знал и молчал? – дядька захохотал и ткнул Макса кулаком в плечо. – Ну, молодец, родственничек, обхитрил! Жу-у-ук…

– Кто бы говорил, – невесело усмехнулся Макс. – Может, объединим усилия? Ты сколько нашёл?

– А ты?

– Я первый спросил.

Дядя Гена затянулся, подумал.

– Ну, один.

– Ладно врать-то.

– А ты почём знаешь, что вру?

Макс замялся.

– Ты вон уже сколько тут ползаешь, парочку-то явно нашёл.

– Ну ладно… Два я нашёл. А ты?

– А я три, – не сморгнув глазом, соврал Макс, чтобы заинтересовать дядьку.

– Где?

Макс растерялся.

– Потом покажу. Ты мне лучше скажи – что обо всём этом думаешь?

Дядя Гена досадливо поморщился. Оглянулся, обвёл взглядом участок.

– Наследство там дедово, что ж ещё. Он же всегда при деньгах был. Даже в девяностые, когда все без работы сидели – и нам с Люськой помогал, и матушке твоей, царствие ей небесное, да ещё в округе бабулек подкармливал. Откуда? Не с пенсии же. Только понять не могу, чего он просто так нам не оставил. На кой вся эта беготня… Давай, показывай, что нашёл!

К этому моменту актёрский талант Макса иссяк, да и показывать было нечего.

– Дядь Гена, – признался он, – а я ведь ничего не нашёл. Я про все эти знаки… случайно подслушал.

Повисла тяжёлая пауза. Дядя Гена непонимающе уставился на Макса, потом брови его поползли к переносице.

– Ну, Максим, ты и… – он вздрогнул и выронил догоревшую до фильтра сигарету.

– Да и ты, дядь Гена, не лучше, – парировал Макс. – Тебе не стыдно? Столько лет искал наследство, хоть бы слово сказал.

Дядька отвёл глаза.

– Я откуда знаю, – буркнул он. – Может, дед тебе специально ничего не рассказал…

Хлопнула дверь. Из дома вышла заспанная тётя Люда, тяжело протопала в уборную. Мужчины молчали, пока она вновь не скрылась в доме, и за эти несколько минут у Макса куда-то подевалась вся обида. Хотелось одного – избавиться от докучливого родственника и остаться одному в доме, где всё до сих пор живёт и дышит дедом.

– Ладно, проехали, – вздохнул он. – Дядь Гена, давай так. Не знаю, что там дед оставил, мне оно не нужно. Деньги там или что, без разницы. А дом я люблю. Давай я помогу найти, что ты ищешь, а ты оставляешь мне дом. Идёт?

– Хорошенькое дело, – скривился тот, впрочем, явно обрадованный, что выяснение отношений закончилось. – А если там нет ни шиша?

– Тогда ты продаёшь мне свою долю, и мы в расчёте. Тебе же дом не нужен.

– Идёт, – кивнул дядька. – Хм, погоди, а если…

– А если оно стоит меньше, чем половина дома, я доплачу.

– Вот это другое дело! – взбодрился дядя Гена. – Вот только…

– Что ещё? – устало поинтересовался Макс.

Дядька замялся.

– Ну, Макс, ты не обижайся, но… Вот если мы найдём что-то, а оно дороже, чем дом, ты ведь и передумать можешь…

– Могу, – согласился Макс. – Но не буду. Я тебя никогда не обманывал и деньги не зажимал, верно? Ну что тебе, договор подписать, что ли… Ты что, серьёзно?!

Договор набросали на листке, вырванном из строй тетрадки. Тётя Люда поставила подпись как свидетель. Макс из принципа потребовал себе второй экземпляр и мстительно исправил грамматические ошибки.

– Ну, значит, так, – начал дядя Гена, когда все формальности были соблюдены. – В завещании деда было письмо для меня. Мол, вокруг дома есть четыре знака, найди, что там спрятано. И знак нарисован – вот такой… – он нарисовал на бумаге галочку с загнутыми концами, вроде буквы «М». – Начал я искать… Пойдём, покажу.

Дядька вышел из дома и направился к воротам. Присев на корточки у одного из столбов, он показал:

– Вот первый…

Макс присмотрелся. «М» была вырезана в дереве, едва заметно, но всё же достаточно отчётливо, чтобы понять – это не случайные царапины.

Второй знак оказался выбит на каменном фундаменте.

– Вот и всё, – развёл руками дядя Гена. – Давай, племяш. Покажи, на что вас там, программистов, учат.

Третий знак Макс показал сразу. Он подвёл дядьку к колодцу.

– Я там уже всё обыскал, – фыркнул тот. – Внутри тоже.

– Так ты поэтому его чистить взялся в позапрошлом году? – сообразил Макс.

– Угу, – не стал отпираться дядька. – Имя твоё там вырезано, а знаков нет.

– Верно, имя я вырезал, когда мне лет пятнадцать было, – кивнул Макс. – Вот только эта буква там и раньше была. Я её случайно заметил и дописал…

Дядя Гена всмотрелся и хлопнул себя по лбу.

– А я-то, дурак старый… Ну, молодец! Последний остался… Веришь, всё облазал. И автографов твоих больше нигде нет. Разве что дом по досочкам разобрать, может, где на обратной стороне…

Макс задумался. В том, что дотошный дядя Гена перевернул каждую щепку, он не сомневался. «Будем рассуждать логически, – подумал он. – Есть четыре одинаковых знака. Ими нельзя ничего зашифровать. Значит, вся суть в том, где они находятся. Как обозначить место четырьмя знаками? Самое простое – провести между ними линии и спрятать что-то на месте пересечения».

Первую линию можно было бы провести между воротами и колодцем, тогда вторая пойдёт от фундамента – значит, последний знак должен оказаться где-то напротив. Макс пробежался взглядом по участку – и, дойдя до бани, рассмеялся.

Им с соседским Витькой по четырнадцать лет. Дед уехал в райцентр, а Витька выпросил у отца-мажора пневматическую винтовку, стрелять они решили у Макса на участке. Вот только понятия не имели, что прицел сбит напрочь – и только когда вдребезги разлетелось окошко бани, сообразили, почему никак не могли попасть в мишень. Подбежав к разбитому окошку, юный Макс схватился за голову: прежде чем пулька попала в стекло, штук десять засело в наличнике. Чтобы дед не открутил голову, Макс прогнал Витьку вместе с его злосчастным ружьём, вставил новое стекло – и выстругал, зашкурил и покрыл морилкой новый наличник, а старый от греха подальше запустил за забор. Но след в форме буквы «М» запомнил – ему и в голову не пришло повторить эти насечки на своём творении. Дед заметил подмену только следующим летом – окошко было далеко от двери и мимо никто не ходил, – и долго смеялся.

Самое странное, что тогда всё это не казалось Максу чем-то удивительным – дед сызмальства учил его работать и головой, и руками, и Макс был свято уверен, что на такое способен любой из его приятелей.

– Вот тут он был, – показал Макс.

– С чего ты взял? – удивился дядька.

– Долго объяснять, – отмахнулся Макс. – Тут наличник меняли, на старом был такой знак.

Дядька с досадой сплюнул.

– Теперь смотри, – сказал Макс. – если провести линии, они пересекутся… – он огляделся, – …вот тут.

– Нет тут ничего, – скривился дядя Гена. – Я уже копал.

– Прямо вот здесь? – удивился Макс.

– Ну-у… – дядька смутился. – Я тут как-то с металлоискателем решил пройтись… Пару монеток старых нашёл, больше ничего, железяки одни. И тут тоже железяка в земле была, здоровая такая. Вот только, знаешь… – задумался дядя Гена, – она была в холстину завёрнута, проволокой обвязана. Я её когда выкопал, «ну всё, – думаю, – нашёл!» Развязал, а там… Просто железо. Поскоблил, ничего ценного. Ну, плюнул и выкинул.

– Куда выкинул? – поинтересовался Макс.

– А я помню? – пожал плечами дядя Гена. – Да она точно ценной не была. Просто такая… – он показал руками. – Гирька от часов, как у деда в комнате висят. Длинная такая. Зачем её дед тут закопа… Э, Макс! Ты куда?

Макс уже шёл к дому, посмеиваясь. Любил дед хитрые загадки, вот и тут соригинальничал… Тщательно вытерев ноги, он прошёл в комнату деда и остановился перед старыми часами. Часы ему подарили за трудовые заслуги – вот только ходить они перестали ещё до рождения Макса.

Макс протянул руку, взвесил гирьку на ладони. Тяжёлая, намного тяжелее, чем кажется на глаз. Достав из кармана нож, Макс провёл лезвием по мягкому металлу. Кусок краски отскочил, под лезвием показалась жёлтая бороздка.

– Матерь божья… – выдохнул дядя Гена у него за плечом.

– Держи, – Макс отцепил гирьку и вручил её дядьке. – Вот он, твой клад. Дед тебе загадку загадал, а ты не понял.

В торжественном молчании дядя Гена пронёс золотую гирьку на кухню и водрузил на стол, задев кружку.

– Ты чего это, с ума, штоль… – начала тётя Люда, но каким-то шестым чувством почуяла, что происходит. А может, врождённым нюхом на золото.

Некоторое время супруги в молчании изучали новообретённое сокровище.

– Надо бы взвесить, – сглотнув, нарушил тишину дядя Гена. – Тут килограмма полтора…

У тёти Люды в глазах запрыгали цифры.

– Это же… это же… – она принялась загибать пальцы, но уселась на диван и схватилась за голову.

– Так! – сориентировался дядя Гена и быстро завернул гирьку в полотенце. – Алёнке не говорим, всем растреплет! Макс, племяш, ну ты… ну ты… – он не нашёл слов и крепко обнял Макса.

Когда все документы были подписаны, Макс вернулся в дом уже полноправным хозяином – и первым делом повесил на стену дедов портрет. Странное дело: пока мешался дядя Гена, Максу постоянно хотелось что-то починить, отремонтировать, покрасить… Теперь же он мог часами лежать на диване, где они играли с дедом в шахматы, и смотреть, как на фоне темнеющего неба гнутся от сентябрьского ветра ветви за окном, там, где дикий лес подступает к их крошечной, затерянной в болотистом краю деревеньке.

Что-то не сходилось. Во-первых, откуда у деда столько золота? У дядьки было простое объяснение: «Максим, ну ты чего? Здесь же раньше господский дом стоял, вот дед и нашёл клад, и нам так же передал, если что – мол, мы просто клад нашли, и вопросов никаких». Но дед никогда над богатством не трясся. Всю жизнь трудился: на Лозьминском гидроузле был главным инженером, да всё Лозьминское водохранилище – его рук дело. Сдал бы государству, получил свои двадцать пять процентов и с чистой совестью передал наследникам.

Во-вторых, зачем этот фокус с двумя гирьками? Ну ладно, допустим, это тест на дурачка (который дядька, кстати, не прошёл) – или чтобы золото случайно в земле не нашли.

В-третьих, после случая с наличником дед так и не восстановил знак на старом месте, хотя прожил ещё восемь лет. Никто, кроме Макса, про этот знак попросту не знал, да и сам Макс, может, не вспомнил бы про загогулину на старой доске.

И тогда получается, что вся эта история со знаками предназначалась не для дядьки, а лично для него, Макса. И вовсе не ради того, чтобы передать кусок золота. Дед спрятал что-то другое, и будто сам не был до конца уверен, хочет ли он, чтобы Макс это нашёл. Мол, хватит ума понять, что всё чуть сложнее – найдёшь, ну а нет – так и слава богу, бери золото и живи припеваючи. Вот только наврал дядь Гена, выходит. Письмо не для дядьки было, а для всех наследников, а дядь Гена зажал. Ну да и господь с ним.

Макс порылся в столе с документами, выудил кадастровый план участка. Карандашом отметил места со знаками. Инженером дед был первоклассным, в школьные годы учил Макса и геометрии, и черчению – и Макс сразу заметил, что точки расположены симметрично. Поприкладывал линейку и так, и сяк, потом бросил взгляд на портрет деда – со звездой героя труда на лацкане – и хлопнул себя по лбу. Точки были четырьмя вершинами правильного пятиугольника – или кончиками лучей звезды. Макс отметил на плане пятую и отправился в сарай за топором и лопатой.

Однажды Макс приехал к деду с городским другом, и тот удивился, что компостная яма – это, оказывается, вовсе не яма, а совсем наоборот, целая гора: короб из досок, в который сбрасывается скошенная трава и всё прочее. «Компостная Фудзияма», – хмыкнул друг, и с тех пор Макс с дедом только так её и называли.

Год назад дядька возился с Фудзиямой и перебрасывал компост туда-сюда – ясное дело, искал свой заветный знак, – но так ничего и не нашёл. Значит, копать нужно глубже… Разобрав доски, Макс расчистил место. Прелая земля поддавалась легко, и скоро штык лопаты ударился о камень. Вся Лозьминская округа, край лесов и болот, была одной большой геологической аномалией: скальные породы выходили на поверхность хаотично, перемежаясь плодородной землёй, и каменному утёсу посреди болота здесь никто не удивлялся. Вот и дедов фундамент стоял прямо на скале, а в десятке шагов уходила на три этажа вниз, в песок и глину, шахта колодца. А ещё раньше на том же фундаменте стоял господский дом, и слава у местного барина была самая что ни на есть дурная – поговаривали о нечистой силе, но грянула революция, и стало не до того…

Под верхним слоем земли действительно оказались камни. Только не сплошная скала, как вокруг, а ровный прямоугольник – метр на полтора, – заложенный кусками камня и залитый цементом.

– Ну, спасибо, дед, – бурчал Макc, долбя цемент ломом. – Постарался на совесть…

Когда последние камни были убраны и в свете фонаря показалась железная крышка люка, было уже за полночь. На негнущихся ногах Макс побрёл в дом, и ему казалось, что дед неслышно ступает рядом и посмеивается.

Утром Макс едва разогнулся, поясницу невыносимо ломило. Морщась сразу от солнца и от боли, он вышел на двор и осмотрел люк. Прежде чем замуровать его, дед густо промазал петли солидолом и прикрыл чем-то вроде брезента – должны открываться. Кованое железо с заклёпками, на вид лет сто, не меньше, но лишь едва тронуто ржавчиной. Непохоже, что это дед соорудил здесь погреб – не долбил же он его в скале, – наверняка загадочный люк остался ещё от дореволюционных хозяев. «Странно, что дядька его не нашёл, – подумал Макс, – он же облазал всё вокруг с металлоискателем. Хотя чёрт его знает, может, под камнями и не найти… Или это металл особенный?» Макс взялся за витую ручку и с грохотом откинул вбок половинчатую створку, потом другую.

Каменные ступени терялись в темноте. Макс сбегал за фонариком и, сгорая от любопытства, начал осторожно спускаться по почти отвесной лестнице, придерживаясь за металлический поручень. Несколько метров поистёртых ступеней – и он стоит на каменном полу, а вперёд уходит тёмный коридор.

Макс неуверенно кашлянул. Где-то впереди отозвалось и тут же замолкло эхо. Потолок казался монолитным, и Макс двинулся вперёд, не опасаясь, что свод обрушится. Добрую сотню шагов оставалось лишь гадать, кто и зачем пробил тоннель в толще скалы – а затем луч фонарика, ощупывающий стены, сорвался в пустоту.

Круглый зал был невелик – десяток шагов от стены до стены – но казался шире из-за того, что потолок уходил вверх. В центре поднималась из пола не то круглая каменная скамья, не то низенький стол, и покрывала её искусная резьба: ветви, листья, похожие на кувшинки цветы сплетались в странном, волнистом узоре, походили на колышащиеся водоросли – и все теории Макса о причудах дореволюционного хозяина моментально рассыпались. От орнамента веялодревностью, в сравнении с которой тысяча девятьсот семнадцатый промелькнул, казалось, лишь вчера.

Кроме коридора, из которого вышел Макса, в стороны расходились ещё три тоннеля. Секунду поколебавшись, он направился в левый.

На этот раз идти пришлось дольше, и вскоре Макс перешёл на быстрый шаг. Машинально вытерев пот со лба, он вздрогнул: поглощённый любопытством, он поначалу и не обратил внимания, что в подземелье тепло и сухо: нет ни холода от каменных стен, ни подвальной сырости, ни плесени. Почему так? Уж не те ли тёплые источники, ради которых в деревеньку неподалёку приезжают учёные из самой Москвы, согревают здешние камни?

Через несколько крутых поворотов тоннель закончился лестницей. Макс посветил вверх, а потом выключил фонарь: дневной свет пробивался из-под еловых лап, прикрывающих отверстие выхода. Металлический поручень болтался на одном креплении.

Осторожно поднявшись по ступеням, Макс выглянул наружу, выбрался из-под разлапистых веток, огляделся. Он стоял на крошечном каменном островке посреди затянутого ряской болота, которое тянулось, казалось, до самого горизонта. Кое-где на мшистых островках-полянках торчали чахлые сосны. Стараясь не поскользнуться, Макс обогнул ёли, прикрывавшие тайный ход, и замер: чуть поодаль, на крупном острове – или это был уже берег? – высился двухэтажный дом с пристройками. Под навесом угадывался силуэт мощного джипа.

– Кому тут нужно селиться… – пробормотал Макс и тут же понял, что поблизости таких болот просто не существует. За райцентром начинались знаменитые Лозьминские болота, но до них километров двадцать. Макс помотал головой и почесал в затылке, но ясности это не прибавило. Внезапно со стороны дома раздался сухой треск, похожий на выстрел, потом ещё и ещё, и Макс инстинктивно пригнулся, втянув голову в плечи. Вскоре из-за дома показался невысокий мужчина с восточными чертами лица. Он на ходу спрятал что-то под рубашку за спиной, будто заткнул за пояс, и, прежде чем подняться на крыльцо, обернулся и бросил взгляд, как показалось Максу, прямо на него. Макс застыл, хоть и был скрыт еловыми ветвями, и выдохнул с облегчением, когда незнакомец скрылся за дверью.

Гадая, где он очутился, Макс спустился в подземелье. Обратно он шёл быстрее и, не сбавляя темпа, направился в тоннель напротив. Шагать пришлось недолго: в конце коридора была металлическая лесенка, закачавшаяся от прикосновения. Макс осторожно поднялся на несколько уцелевших ступенек и, несмотря на высокий рост, едва дотянулся до узкой щели в камне, служившей выходом. Снаружи виднелся дикий лес с полузасохшими елями. Усыпанная рыжей хвоей земля была изрыта не то ямами, не то воронками, далеко впереди виднелся выступающий из земли прямоугольный силуэт. По неведомой причине загадочные строители не стали расширять этот вход – но Макс прикинул, что вполне мог бы протиснуться, подтянувшись на руках. «В другой раз», решил Макс и вернулся к центральному залу.

Оставался последний коридор. Он отличался от остальных и, если не считать аккуратно оформленного входа, явно имел естественное происхождение. Здесь гранит сменялся другой породой, а сам извилистый тоннель выглядел, будто промытый подземными потоками. Пройдя всего с десяток шагов, Макс оказался у первой развилки. Соваться в одиночку в неизвестно каких размеров лабиринт он побоялся.

– Для первого раза достаточно, – резюмировал Макс и направился к выходу, уже зная, кто из старых приятелей ему нужен.

– Что за тупые шутки, – хмурился Лёха, мрачно почёсывая рыжую бороду. – Хотел со мной выпить на природе – мог бы прямо сказать.

Услышав от Макса, что тот нашёл где-то на даче пещеру, Лёха, энтузиаст-спелеолог, на следующий же день подменился на работе и примчался к нему. По дороге заблудился и проколесил лишний час: из-за магнитных аномалий навигаторы в Лозьминских краях безбожно врали, хоть и ориентировались на сигналы спутников. Теперь Лёха исподлобья наблюдал, как Макс возится с досками, которыми забросал железный люк.

– Да брось ты этот погреб, – поморщился гость. – Пошли уж, раз всё равно приехал. Деда твоего помя…

Крякнув, Макс оторвал от земли массивную створку. Лёха скользнул взглядом по тёмному проёму, по уходящим вниз каменным ступеням, неуместным в дачном погребе, и замер на полуслове. Макс махнул ему рукой – «давай за мной» – и первым спустился по лестнице.

Мощные фонари рассеяли тьму центрального зала. Резной каменный постамент Лёха сразу окрестил «алтарём» и десять минут ползал вокруг с горящими глазами, щёлкая камерой. Наконец он поднялся и отряхнул колени.

– Макс, сколько по пещерам лазаю, никогда ничего подобного не видел. Это же… Это… Что это вообще за место? Сколько ему лет?

– Понятия не имею, – признался Макс. – Это надо археологам показать, наверное… Но ты пока никому не говори, ладно?

– Не вопрос, – кивнул Лёха. – А там что? – он указал на расходящиеся коридоры.

– Там и там – выходы на поверхность, – ответил Макс, решив пока не касаться таинственной природы тоннелей. А вон там – пещера, я тебя ради неё и позвал.

– Ну-ка, ну-ка… – упитанная Лёхина фигура двинулась вперёд, тени запрыгали по стенам. – Слушай, – обернулся он, – а чего тут так тепло?

– Чёрт его знает, – пожал плечами Макс. – Тут недалеко горячие источники… Может, они?

– Может, может… – рассеянно покивал Лёха. – Давай-ка за касками вернёмся, я для тебя тоже кой-какую снарягу захватил…

Подземный лабиринт, который Макс уже нарисовал в своём воображении, оказался до обидного скучным. Извилистый коридор в несколько шагов шириной, от него тут и там, как ветви от ствола, отходят в сторону боковые проходы, чтобы через несколько десятков метров упереться в глухую стену.

– Вроде бы всё, – констатировал Лёха час спустя. Он опустился на корточки, привалившись к стене. Из-под каски стекали капли пота. – Вот только… Ты заметил, там кое-где воздух другой?

Макс ничего не заметил, но на всякий случай кивнул. Специалисту виднее.

– Может, сквозняк и проходы где-то, – с надеждой добавил спелеолог. – Пошли, посмотрим...

Лёха шагал, внимательно оглядывая стены и потолок. В одном из боковых ответвлений он шумно потянул носом, и теперь и Максу показалось, что до него доносится едва различимый запах не то сырости, не то свежести, со смутно знакомой сладковато-приторной ноткой.

– Вон, смотри! – Лёха направил луч фонаря вверх, где стены тоннеля уходили ввысь, смыкаясь узкой щелью. Скрытое за выступом углубление на четырёхметровой высоте не бросалось в глаза – и было или просто нишей, или…

Спелеолог попытался вскарабкаться по неровной стене, но безуспешно.

– Подсади-ка! – потребовал он. Макс послушно опустился на одно колено. Крякнув, он едва не упал, когда увесистый Лёха забрался к нему на плечи.

Лёха дотянулся рукой лишь до края отверстия, нащупал камешек и кинул в темноту.

– Ага, там проход есть! – довольно кивнул он. – Сейчас крюк вобьём и…

– Может, лучше за лестницей сходим? – пропыхтел Макс, пытаясь не потерять равновесие.

– Хорошая мысль, – согласился Лёха. – Заодно пообедаем.

Лестница дотянулась точно до отверстия. Над ним Лёха вбил металлический крюк, прикрепил трос.

– Для страховки, – пояснил он, после чего подцепил трос к карабину на поясе и скрылся в «норе». – Макс! – позвал он почти сразу. – Давай сюда, всё в порядке!

Проход был низким – Макс едва мог встать на четвереньки, – и коротким: уже через несколько метров он выглянул наружу и спустился по тросу в соседнюю пещеру. С этой стороны отверстие тоже пряталось за широким плоским выступом, будто специально скрытое от глаз.

– Круто, а? – восхищённо прошептал Лёха, обводя фонарём вокруг.

Луч едва достигал противоположной стены пещеры, теряясь в лабиринте сталагмитов, похожих на органные трубы. Из пещеры вели два тоннеля. Первый плавно понижался и уже через десяток шагов оказался затоплен. Макс присел у кромки озерца, опустил руку в чёрную воду. Вода была прохладной, но не ледяной, – неудивительно для подземелья, где даже воздух был тёплым.

– Может, сифон, – с надеждой произнёс спелеолог. – Это когда пещера потом обратно поднимается. Позову потом ребят, попробуем пронырнуть.

Макс его не слушал – вертел в руках потемневшие черепки, валявшиеся у кромки воды. Поднял голову и заметил кое-что ещё.

– Смотри, – показал он Лёхе на каменную полочку невысоко от пола. – Всё воском залито, копоть на стене. Здесь когда-то воду набирали, наверное, а это осколки от посуды. А сюда свечи ставили.

Только теперь Макс сообразил, что сладковатый запах, витавший в воздухе – это аромат восковых свечей. Совсем как в церкви, куда ещё ребёнком водила его бабушка.

Они двинулись по второму коридору. Здесь стены из податливого известняка были обработаны – кое-где стёсаны и выровнены; затем показалась узкая, похожая на полку, вырубленная в стене ниша – Макс прикинул, что вполне мог бы там поместиться, приди ему в голову мысль поспать в уютном подземелье, – потом ещё ниша, и ещё одна.

– Наверное, хранили что-то, – предположил Лёха. – О, гляди!

В очередном углублении темнел покрытый пылью продолговатый ящик без крышки. Одна из боковых досок держалась на последнем гвозде, за который зацепился истлевший обрывок ткани.

– Ну-ка, что у нас там… – невысокий спелеолог приподнялся на цыпочки, отодрал мешающую доску. – Пусто…

– Это гроб, – вдруг произнёс Макс, разглядевший на чёрной тряпице буквы старославянской вязью: «…святыми оупокой…».

Лёха отшатнулся и налетел спиной на Макса.

– Тьфу, ч-чёрт… – он нервно обернулся, посветил фонарём в темноту тоннеля, в одну и другую сторону. – Точно, вот я дурак…

Лёха неловко почесал нос, затем аккуратно приладил доску на место и отступил в сторону.

– Кого тут хоронили?

– Бог его знает, – отозвался Макс. Ему тоже стало не по себе. Тем более что покрывалом, обрывок которого остался в гробу, накрывают тело усопшего, а гроб был пустым. – Вон впереди ещё такие же…

Они двинулись дальше. Макс с высоты своего роста осторожно заглянул в другие гробы, но не обнаружил ничего, кроме пустоты и пары засохших цветочных лепестков.

Лёха шагал, время от времени оглядываясь, и луч его фонаря выхватывал из темноты зловещие ниши.

– Я читал, так монахов где-то хоронят, – произнёс он. Как показалось Максу, просто чтобы нарушить гнетущую тишину. – Может, у тебя на даче монастырь был? Тайный…

Коридор повернул, и Макс с Лёхой оказались у входа в небольшой зал. Вдоль левой стены громоздились ящики со свечами, и сладкий, восково-церковный запах здесь, казалось, пропитал всё. Справа – несколько сложенных из камня лежанок и пара пустых гробов, прислоненных к стене. А прямо напротив – высокий, в человеческий рост, образ Богородицы с навеки погасшей лампадой.

Серебряный оклад тускло мерцал в свете фонарей. Макс подошёл ближе. Он не сразу понял, что продолговатые углубления в каменном полу – следы от коленей монахов, часами молившихся в полутёмном подземном храме.

– Ничего себе… – протянул Лёха. – Смотри, там второй выход… Только завален.

Макс обернулся. Действительно, из этого зала выходил ещё один узкий тоннель, наглухо забитый камнями. По завалу стекала тоненькая струйка воды и исчезала в узкой промоине.

–Макс, я, кажется, знаю, что мы нашли, – хрипло выдавил Лёха. – Я читал, есть, короче, легенда, что когда на водохранилище Успенский монастырь затопили, они самую главную икону куда-то в катакомбы спрятали. Перед тем, как монахи ушли. А несколько их вроде как осталось в катакомбах, как отшельники. Эти, как их, смих… смех…

– Схимники?

– Во-во, – кивнул Лёха. – Но кто ж знал, что они у тебя на даче прятались… Хотя мы километра на три отошли, неизвестно, где мы сейчас… Так-то говорят, что они под самим монастырём остались.

Секунду Макс поколебался, потом решил выложить всё, как есть.

– Лёха, ты только не удивляйся… Мы сейчас вполне можем быть под монастырём.

– Сдурел? – Лёха не поленился переложить фонарь в другую руку, чтобы покрутить пальцем у виска. – До него километров сто двадцать.

Макс вздохнул и, как мог, рассказал о боковых коридорах из зала с «алтарём» – о том, что выходят они не пойми где, и что сам чёрт не разберёт, что здесь творится,

– Ну, дела-а… – Лёха присвистнул, глаза его горели. – Нет, я конечно, всякого про пещеры наслышался, но сам никогда… А ты по джи-пи-эс не смотрел, куда вышел? Координаты?

– Забыл, – признался Макс. – Слишком уж… неожиданно это всё было.

– Эх ты, – укоризненно покачал головой спелеолог. – Ладно, на обратном пути…

Пока Лёха щёлкал фотоаппаратом вокруг иконы, Макс осмотрел ящики. Свечи, свечи, ещё свечи. Длинные и короткие, толстые, с палец, и тонкие, как спичка. Похоже, все монастырские запасы оставили схимникам, замурованным под толщей воды. Но если это и правда катакомбы Успенского монастыря, колокольня которого до сих пор торчит маяком посреди Лозьминского водохранилища, почему их не затопило? И почему они были уверены, что их не затопит? Или были готовы ко всему? И кто знает, какие ещё ценности спрятаны здесь? Не отсюда ли дедовское золото?

«Нет, – мысленно одёрнул себя Макс, – дед, хоть в Бога не верил, чужие святыни уважал. Да и найди он такую икону, сообщил бы в музей или ещё куда, это же историческая ценность. Значит, в этой части пещеры дед никогда не был – тот лаз под самым потолком без Лёхиного опыта и не заметишь. И, скорее всего, монахи тоже о нём не знали…»

На каменной полке у лежанок осталась нехитрая утварь – пара железных кружек, деревянные тарелки, сломанная ложка, гребешок. На расчищенном месте, рядом с самодельной, вырезанной из известняка чернильницей с присохшей палочкой, – перьев под землёй не водилось, – лежала раскрытая Библия. Страницы были прижаты камнем, а на полях Макс разглядел выцветшие, от руки написанные строки. Кто бы ни оставил здесь эти записи, он хотел, чтобы их прочли. Макс осторожно закрыл книгу, – подсохший переплёт треснул на корешке, – и спрятал Библию в рюкзак, где лежали бутылка с водой, запасной фонарик и ещё пара-тройка вещей, без которых, по словам Лёхи, не стоит соваться под землю.

Возвращались не спеша, утомлённые подземным путешествием. Лёха то и дело зарисовывал что-то в блокноте и фотографировал. Когда миновали узкий лаз под потолком, фонарь в руке у Макса мигнул и погас. Макс потряс фонарик, постучал ладонью. В это мгновение фонарь погас и у Лёхи.

– Надо же, – раздался Лёхин голос в обступившей их темноте, – никогда так не бывает, чтобы сразу у всех… Чёрт, второй тоже не горит!

Макс скинул рюкзак, на ощупь выудил запасной фонарик, безрезультатно пощёлкал кнопкой. Вспомнил о телефоне, попытался разблокировать, но экран оставался тёмным.

– Здесь с электричеством что-то, – сообразил Макс. – Всё отключилось. Может, магнитная аномалия какая-нибудь?

– Ага, а когда мы сюда шли, ничего не было? – хмыкнул спелеолог. – Раздался щелчок зажигалки, и тоненький огонёк рассеял тьму. – Вот видишь, а ты спрашивал, зачем в рюкзаке свечи…

Запалив толстые стеариновые свечки из аварийного запаса, они зашагали дальше и уже приближались к выходу из лабиринта, – залу с «алтарём», когда шедший впереди Лёха остановился.

– Ты что-нибудь слышал? – спросил он шёпотом.

Колеблющееся пламя светило лишь на несколько шагов, ещё больше сгущая темноту за пределами наполненного светом круга, но Максу показалось, что в боковом коридоре мелькнула тень. Он дёрнул Лёху за рукав и показал пальцем: «там».

– Есть тут кто? – позвал Лёха. Ответа не последовало.

Они осторожно двинулись вперёд, поглядывая на тёмный тоннель. Но стоило с ним поравняться, как по пещере пронёсся порыв сквозняка, и обе свечи разом погасли. Макс и Лёха застыли в темноте, и Макс вдруг ощутил, что рядом есть ещё кто-то. Кто-то затаился за поворотом, буквально в метре от них, стоит шагнуть вбок – и коснёшься, – и Макс слышал его неровное дыхание по правую руку от себя, а рядом Лёха чуть слышно матерился себе под нос, шаря по карманам в поисках зажигалки.

Секунды тянулись одна за другой, и сердце у Макса билось всё быстрее и быстрее. Наконец вспыхнул огонёк…

– Руки вверх! – истошно заорали из темноты.

Лёха отпрыгнул и, споткнувшись, растянулся на полу. Свет погас. Подскочил от неожиданности и Макс – и с облегчением выдохнул.

– Дядь Ген, это я!

Лёха вновь зажёг свечу. В прыгающем свете лицо дядьки казалось ещё испуганнее, чем на самом деле: растрёпанные волосы, торчащие усы, вытаращенные в страхе глаза.

–Хос-спади боже, – шумно выдохнул дядя Гена. – Чуть сердце не… – он вытер мокрое от пота лицо ладонью, устало прислонился к стене. – Вы чего тут делаете?

– А ты чего?

– Дык бензопилу тут забыл, приехал, гляжу – тебя нет и подвал какой-то, «дай, – думаю, – погляжу…» Спустился, а тут такое… потом фонарик возьми и сдохни, и вы идёте, а я ж не вижу…

– Нельзя одному в пещеры спускаться, – укоризненно заметил Лёха, – тем более с одним фонарём.

– Это Алексей, – представил друга Макс. – Ладно, пошли…

Из дядькиного кармана вырвался лучик света.

– О, гляди, заработал! – он вынул фонарик, поводил лучом вокруг. Спустя секунду зажглись фонари у Макса и Лёхи.

Возвращались в молчании. Лёха, по-видимому, решил исследовать таинственные боковые тоннели в следующий раз, а Макс не стал напоминать – о некоторых вещах дядьке говорить не хотелось.

За ужином, после пары рюмок, дядька наконец пришёл в себя и принялся расспрашивать, что они нашли в пещере. Лёха открыл было рот, но Макс под столом наступил ему на ногу.

– Дальше… коридоры всякие. Мы не всё посмотрели, – уклончиво ответил Макс и поспешил переменить тему. – Ты лучше скажи, дед о чём-нибудь таком рассказывал?

– Ни в жисть, – вздохнул дядька. – И спрятал ведь как… Значит, стало быть, вот откуда всё его… – он осёкся, бросив взгляд на Лёху, и шмыгнул носом. – М-да, Максим, давай-ка лучше печку затопи, а то простынем тут…

Дядя Гена потянул из кармана рубашки скомканный носовой платок, и вместе с ним выскользнуло что-то круглое, вроде монеты, но крупнее – и с массивным стуком запрыгало по полу. Макс машинально наклонился, подхватил «монету» и уже протянул было дядьке, но замер.

Тяжёлый, тёплый на ощупь кружок был, без сомнения, золотым. На широком диске ещё можно было разглядеть следы чеканки, стёртые до основания бесчисленными прикосновениями.

– Ни хрена себе, – выдохнул Лёха, подавшись вперёд. – Это ж золото!

– Золото, – ошарашенно кивнул Макс. – Откуда это?

– Откуда… Ну… нашёл! – дядькины глаза забегали. – Лежала там, вот я и взял. А чего, нельзя, что ли?

– Где лежала?

– Да на этом, – дядька показал руками большой круг, – навроде стола.

– Не было там ничего, – покачал головой Лёха.

– Не было, – кивнул Макс. – Дядь Ген, хорош юлить. Мы ж тебя не допрашиваем, нашёл и нашёл, на, держи. – Он пустил монету по столу, дядька прихлопнул её ладонью. – Мы там всё осмотрели, не было монеты.

– Да вот те крест, – обиженный дядя Гена сунул монету в карман и размашисто перекрестился. – С краю лежала, там типа загогулины такой нарисовано. Ну,вырезано. Сами не заметили, вот и нечего тут…

Лёха дотянулся до рюкзака и достал камеру.

– Вот, пожалуйста, – он повернул экран к остальным и пролистал несколько фотографий «алтаря» крупным планом. – Не было там никакой монеты.

– Погоди-ка, вернись назад, – попросил Макс. – Ага, вот эту. Здесь на фотке яблоко лежит.

– Это я положил, пока снимал, – пожал плечами Лёха. – И что?

– Когда мы отошли, ты обеими руками камеру держал и в экран смотрел, я запомнил. Значит, яблоко должно было остаться. А на обратном пути его не было. Дядьген, ты брал яблоко с алтаря?

– «С алтаря», придумаете тоже, – скривился дядька. – Я ж говорю, монета лежала, и больше ничего. На кой чёрт мне чужое яблоко со слюнями? – Он широко зевнул и перебрался на старый продавленный диван. – Максим, затопи печку, а? Кости ломит…

Пока Макс возился с дровами, дядя Гена успел заснуть младенческим сном и храпел, шевеля во сне усами. Лёха накрыл его пледом и теперь заваривал чай. Протянув Максу кружку, он сел напротив, подпёр бороду кулаком и уставился на Макса выжидающе.

– Сейчас всё расскажу, – устало кивнул Макс. В том, что Лёха не станет трепаться и не жаден до богатства, особенно чужого, он не сомневался. – В общем, если не вдаваться в подробности… Дед оставил в наследство золото. Откуда, никто не знает. Ещё оставил подсказку, где вход в пещеру. А дальше… дальше ты знаешь.

– Угу, – задумчиво кивнул спелеолог, – и пока мы ходили, кто-то забрал яблоко и положил кусок золота.

– Может, алтарь – это место для обмена? – предположил Макс. – И там кто-то… живёт? – Он непроизвольно бросил взгляд в окно, где в лунном свете темнел металлический люк подземелья.

– Ты на засов закрыл? – всполошился Лёха. – Да не дверь, а там, на пещере? Ага, хорошо, а то мало ли… Ещё вся техника у нас разом отключилась. Теоретически, электромагнитный импульс может вывести технику из строя, но так, чтобы потом всё обратно заработало… хм. Ладно, завтра разберёмся! – он залпом допил чай и вытер бороду рукавом, – Пошли спать, я с шести утра на ногах. Где приземлиться?

С хрустом потянувшись, спелеолог скрылся в комнате. Макс остался у стола, хотелось спать, но тревожные мысли не давали покоя. Его взгляд упал на брошенные в угол рюкзаки.

– Как я забыл… – пробормотал он.

Библию в кожаном переплёте не тронули ни плесень, ни сырость – да и не было сырости в том подземелье, – лишь кое-где потрескался корешок да отстали страницы. Книга была старой, но не старинной – год издания, 1912-й, стоял на титуле. Записи безвестного монаха шли по широким полям, перемежаясь кляксами. Вопреки ожиданиям, в заметках не оказалось «ятей» и «еров», а язык выдавал человека грамотного и образованного. Впрочем, Макс тут же сообразил, что монастырь затопили уже в пятидесятых, а в монастырь уходят самые разные люди – у каждого свои причины.

«Во имя Отца, и Сына, и Святого духа. Пишу, чтобы сохранить рассудок в ясности и предостеречь других, если это место когда-нибудь вновь откроется людям.

Когда стало известно о том, что обитель будет затоплена, отец игумен призвал принять это как волю Всевышнего и в смирении покинуть монастырь. Некто из послушников, до пострижения служивший инженером, разъяснил братии, что наполнение водного резервуара произойдёт не наподобие библейского потопа, а постепенно, за несколько лет. Посему отцы схимники, числом трое, в числе коих находился и я, с благословения настоятеля остались в замурованной пещере, доверив себя воле Божией и непрестанно пребывая в молитве.

(На случай, если читающий эти строки не знаком с преданием, поясню: обитель была основана на месте, когда-то почитавшимся как дурное из-за обитающих в пещерах бесов. Спустившись в пещеры, святой старец Паисий молитвой изгнал нечистую силу; там же, в пещерах, стяжал он славу затворника и был погребён. К удивлению братии, его благоуханные мощи были вознесены на небеса; с тех пор на протяжении семи столетий в пещерах обитают и находят последнее земное пристанище монастырские затворники).

Вскоре отошёл ко Господу отец Иосиф, старейший из нас. Мы с отцом Димитрием отслужили заупокойную и, сообразно обычаю, поместили гроб в нишу, возле прочих. Проснувшись после краткого отдыха, я услышал благоухание райских цветов, коими ангелы убирают мощи монастырских подвижников, прежде чем забрать их на небо. Ещё до принятия схимы мне доводилось участвовать в погребении святых затворников и воочию убедиться, что предание о райских цветах – истинная правда: я видел и благообразно убранные невиданными цветами тела усопших, и опустевшие спустя день или два гробы. Теперь же моё сердце исполнилось радости за отца Димитрия, который, по милости Божией, узрит это чудо впервые.

Отец же Димитрий, едва проснувшись и услышав запах, пришёл в волнение и поспешил к месту упокоения отца Иосифа. Гроб был в изобилии выложен цветами, но тело уже вознеслось с ангелами в райские кущи, что стало для меня ещё одним свидетельством святости, обретённой отцом Иосифом. Однако отец Димитрий, помолившись, нарушил обычное молчание и рассказал о причине своего волнения.

По его словами, цветы, которые мы считали райскими, сопутствуют неким отвратительным созданиям. Ему довелось встретить их ещё в мирской жизни, в годы войны, при весьма прискорбных обстоятельствах, после чего он пришёл искать покоя в монастырь, не в силах оправиться от произошедшего. Создания эти, как сообщил отец Димитрий, разумны и похищают тела усопших для нечистых обрядов. Отец Димитрий крепок в вере и пребывает в здравом рассудке, посему сомневаться в его словах нет причины. Остаётся лишь смиренно принять, что все эти годы мы заблуждались относительно вознесения на небо и оставляли на поругание бесовским силам мощи праведников. Да покоятся их души с миром.

Вероятно, семьсот лет назад отец Паисий не изгнал бесов, а лишь запретил им выходить из пещер, и точно так же постоянное присутствие затворников оберегало мир от сатанинских сил. Отец Димитрий увидел в своём присутствии здесь промысел Божий и посчитал своим долгом помешать бесам. Мы нашли оброненные ими цветы у затопленного выхода, где берут воду. По словам отца Димитрия, означенные создания неспособны жить в водной стихии. Посему проход должен через краткое расстояние вновь подниматься над водой.

К моим увещеваниям вернуться к молитвам, раз теперь волею Божией эти пещеры навсегда закрыты водохранилищем, отец Димитрий не прислушался. Слабость здоровья и более чем преклонный возрасте его не остановили. Проснувшись, я не обнаружил его поблизости, некоторые же вещи и часть свечей исчезли. Блажен тот, кто душу покладает за други своя. Я дописываю эти строки и иду за ним. Помилуй мя, Господи».

Макс перечитал заметки схимника дважды, осторожно закрыл старый том. Бесы, дьявольские ритуалы, рассказы старого монаха – всё это не более чем суеверия, помноженные на галлюцинации от долгого подземного заточения. Но в таинственных подземельях, где за полчаса можно было пройти сто километров, что-то было, и это что-то было живым: и несколько десятков лет назад, и сегодня…

– Вставайте, граф!

Макс с трудом разлепил глаза и тут же зажмурился, – раннее солнце заливало комнату, и казалось, что вчерашние приключения в таинственной пещере – лишь долгий и путаный сон.

– Да встаю я, встаю, не ори… – отозвался он, нашарил тапки и побрёл на кухню, набросив одеяло на плечи. Вечером он сам не заметил, как уснул. За ночь печка с незадвинутой заслонкой выстыла, в доме было зябко. Пахло свежим кофе. Лёха деловито резал колбасу на бутерброды, мыча под нос что-то немузыкальное.

– А где дядька? – поинтересовался Макс, зевая.

– А вот, – Лёха кивком показал на вырванный из тетради листок. Макс придвинул записку.

«Я уехал домой. Не лезте пока что в пещеру, малоле что. Завтра вернусь и в месте посмотрим», – прочитал Макс и фыркнул: грамотность не относилась к числу дядькиных достоинств.

– Генка! Слышь, Ген! – раздался из-за забора дребезжащий голос соседа-старика, одного из немногих оставшихся жителей деревни.

Макс толкнул форточку и высунул голову из окна:

– Дядь Вань, здрасьте! Его нет, уехал. Передать чего?

– А чего он машину оставил? Обсох, штоль?

– В смысле? – не понял Макс. Он набросил куртку, сунул ноги в первые попавшиеся сапоги и вышел во двор. Было по-осеннему холодно, в тени лежал иней. Макс прошаркал к воротам, отпер калитку.

– Я грю, чего он машину-то на полдороги оставил? – повторил сосед. – Иду, гляжу, стоит, а Генки нет. Ежели обсох, дак пусть ко мне зайдёт за бензином, дам канистру.

– Понятно, – медленно кивнул Макс. – А где вы, говорите, машину видели?

– Дак а вона там! – махнул рукой старик. – Аккурат напротив колодца старого, в сторонке, отседа не видно.

Распрощавшись с соседом, Макс вернулся в дом. Лёха задумчиво крутил в руках фотоаппарат.

– Макс, ты мою камеру брал? Она на столе лежала. Нет? Я обычно не выключаю, зачем, она и сама выключается. А теперь, смотри, рычажок повёрнут. Может, дядька твой? Некрасиво получилось, мы ему не рассказали про дальнюю пещеру, а теперь он фотки, наверное, видел.

Макс выглянул в окно, где виднелась железная дверь подземелья. Люк был прикрыт, но засов сдвинут.

– Вот придурок! – рассердился Макс. – Он никуда не уехал. Увидел фотки и полез туда втихаря. А записка – чтобы мы не мешали.

– Он совсем ненормальный, что ли? – хмыкнул Лёха. – Один в пещеру? А если случится что?

– Он больной на голову, как деньги почует, – признался Макс, сгорая от стыда за родственника. – А как дедово золото нашли, сам не свой стал. И ещё… – он вспомнил про заметки на полях и принёс книгу из комнаты. – Вот, читай.

Спелеолог удивлённо поднял брови и погрузился в чтение. Макс ходил из угла в угол, поглядывая то на друга, то на окно.

– А дядька про это знает? – мрачно поинтересовался Лёха, закрывая книгу.

– Откуда? – фыркнул Макс.

– Надо его вытаскивать. – Лёха решительно поднял из-за стола, чуть не опрокинув чашку с кофе. – Макс, ты как хочешь, а я звоню своим. Кто-то должен знать, что мы в пещере. Собери пока фонари. Ч-чёрт, связи нет… Твой работает?

Макс взял с тумбочки мобильник, всю ночь стоявший на зарядке, но тот не подавал признаков жизни.

– Бред какой-то, – Макс растерянно потёр лоб. – Он вчера выключился вместе с фонариком, там, в пещере. Вообще не включается.

– Ладно, – Лёха размашисто написал несколько строк на обратной стороне дядькиной записки и оставил на столе. Подхватил рюкзак и направился к двери. – Ты идёшь?

Уже в подземелье выяснилось, что интересовался дядька не только фотоснимками. Пропал блокнот, в котором Лёха рисовал план пещеры.

– Найду – в морду дам, – бушевал спелеолог. – За такое вообще знаешь, что делают?

– Я от себя добавлю, – мрачно хмыкнул Макс.

К счастью, оба помнили, где найти нужный коридор: сначала прямо по широкому тоннелю, затем, не доходя до конца, в проход слева.

Лестница была на месте. Пробравшись через лаз, Макс и Лёха спустились с другой стороны и огляделись.

– Дядь Гена! – позвал Макс. В дальнем тоннеле отозвалось эхо.

– Тихо ты, – шикнул Лёха. – Нельзя в пещерах орать.

В просторном зале было пусто. Они двинулись было дальше, но Лёха потянул Макса за рукав.

– Смотри, – показал он. Чуть поодаль валялся фонарик. Старый фонарик, всё время лежавший без дела в сарае и теперь оброненный здесь дядькой. Потерянный – и не поднятый. Спелеолог сделал несколько шагов в сторону, подобрал фонарик, щёлкнул кнопкой. Зажёгся свет.

Предчувствуя недоброе, Макс ускорил шаг. Они миновали коридор с пустыми гробами и потёками воска в каменных нишах. В пещере, где когда-то доживали свои дни монахи-затворники, всё оставалось по-прежнему, но образ Богородицы был чуть сдвинут на угол – будто пробовали снять, но не справились и оставили как есть. На одном из ящиков лежала пара старинных подсвечников, кадило, ещё что-то из церковной утвари – и Лёхин блокнот с истёртой жёлтой обложкой. Кто-то собрал ценные вещи, но уносить почему-то не стал.

– Дядька твой, однако, не устаёт удивлять, – заметил спелеолог, подбирая законную собственность. – Гробов не испугался, обстоятельно к вопросу подошёл…

Макс промолчал. Было стыдно.

– Дядь Ген, если спрятался, выходи, – негромко позвал Макс.

– Негде тут прятаться, – раздражённо отозвался Лёха. – Пошли. Может, он вышел давно? Или разминулись где… Ты говорил, там ещё другие выходы есть?

– Были, – рассеянно кивнул Макс. Почему дядька ушёл, оставив находки? Нашёл что-то более ценное и слишком тяжёлое?

Они молча вернулись в зал со сталагмитами.

– Зачем он только фонарик выкинул? – недоумённо повёл плечами Лёха. – Явно ведь не просто выпал из кармана, он в стороне от тропы лежал. Или опять погас без причины, а дядька и психанул?

– Он не выкинул, – вдруг сообразил Макс. – Он бросил… во что-то. Или в кого-то.

Обводя стены лучом фонаря, Макс медленно двинулся к затопленному проходу.

– Хорош людей пугать, – Лёха нервно оглянулся. – Тебя послушать, так тут проспект Ленина, народ табунами ходит… Ты чего там? Нашёл чего? – он догнал Макса, застывшего у кромки воды, и замер на полуслове.

Макс молча смотрел на чёрную воду, где плавала кепка. Дурацкая тряпочная кепка дяди Гены с целлулоидным козырьком, родом из восьмидесятых.

– Макс… Макс!

Он вздрогнул от строгого окрика, почувствовал, что кто-то тянет его за рубашку и, опустив глаза, понял, что это он сам машинально расстёгивает пуговицы.

– Давай успокоимся, – Лёха встряхнул его за плечи. – Застегнись. Куда собрался? Дядька твой бы в жизнь туда не полез. Он хоть и больной на всю голову, но не самоубийца же.

– А если… не сам? – осторожно предположил Макс. Он с трудом отвёл глаза от кепки. – Или, если без фонарика был, упал в воду?

– Тем более, – нахмурился спелеолог. – Если так, сейчас мы ничем не поможем, только сами угробимся. Скорее всего, твой дядя придурочный уже сидит дома, чай пьёт. Поэтому сейчас спокойно возвращаемся, берём его за шкирку… Погоди-ка… – Лёха попытался дотянуться до кепки, но замер. В луче его яркого налобного фонаря стало видно, что вода теперь не чёрная, не прозрачная, а розовая. Только сейчас Макс обратил внимание на пятна под ногами, и в смятении отступил, увлекая за собой Лёху.

Налобный фонарик спелеолога мигнул и погас. Свет в фонаре Макса стал предательски подрагивать.

– Вот чёрт, – мгновенно сориентировался Лёха. Он схватил Макса за рукав и потащил вдоль стены туда, где из незаметного снизу лаза опускался трос. В ту секунду, когда пальцы Макса коснулись троса, его фонарик отключился. За мгновение до этого Макс обернулся, и ему показалось, что по тёмной глади воды расходятся круги.

– Без паники, – Лёха засопел, доставая заранее припасённые свечи. Огонёк осветил его сосредоточенное лицо. – Поднимайся.

Цепляясь за чуть заметные выступы и придерживая трос, Макс поднялся на уступ и свесился, принимая у Лёхи свечу. Горячий воск капнул ему на палец. Макс закрепил свечку на камне и помог Лёхе забраться наверх. У воды что-то блеснуло, он бросил взгляд назад, на мгновение замер – и одним рывком втащил Лёху на уступ. Оба оцепенели, боясь вдохнуть.

Водная гладь чуть мерцала мертвенно-бледным светом. У самой кромки стояли две неподвижные фигуры. Вода стекала, поблёскивая, с их одежд – плащей с остроконечными капюшонами, – и секунду спустя Макс понял, что это не плащи, а монашеские одеяния. В темноте не было видно лиц, но оба чувствовали, что неизвестные безотрывно смотрят на них.

Высокая фигура медленно подняла руку, послышался не то шелест, не то шёпот – он струился, будто тоненький ручеёк, отражался от стен; едва различимые слова таяли в уголках пещеры и звучали вновь, сплетаясь сами с собой, заполняя всё подземелье, и зачарованный их ритмом Макс не сразу заметил, что мгла понемногу рассеивается. Призрачное, подрагивающее сияние тронуло колонны-сталагмиты, неровно замерцали сетью прожилок стены.

Фигуры в чёрном уже можно было рассмотреть. Даже издали было видно, насколько изодраны их одежды. По случайно виденным когда-то фотографиям Макс помнил, что одеяние схимника расшито крестами; здесь же на местах, где были кресты, зияли прорехи, будто ткань вырвали, и казалось почему-то, что с ненавистью. Тем временем высокая фигура, не прекращая шептать, поднесла руку к голове и откинула капюшон.

Лёха сдавленно вскрикнул и стиснул руку Макса. Тот и сам едва удержался от крика. Безволосая, покрытая не то кожей, не то чешуёй голова, приплюснутая с боков. Водянистые рыбьи глаза-блюдца, плоский нос, неровная линия безгубого рта. Свечение стало ярче, а шелестящий шёпот громче. Монстр медленно вытянул руку, указав пальцем на Макса и Лёху, и вторая фигура вдруг легко опустилась на четвереньки и двинулась к ним, водя головой из стороны в сторону, будто принюхиваясь.

Опомнившись, Макс втолкнул Лёху в низкий лаз и пополз следом, едва не задевая головой ботинки спелеолога. Чудом не сорвавшись, они ссыпались по лестнице. Здесь стены светились редкими пятнами, и Макс взмолился небесам, чтобы свет не погас, пока они не доберутся до выхода. Лёха навалился на лестницу и с грохотом свалил её на пол.

– Бегом! – подтолкнул он Макса. В ту же секунду под потолком мелькнула тень. Чёрный силуэт показался из лаза и, словно обезьяна, легко прыгнул на противоположную стену, а уже с неё – на землю. Мгновение – и существо метнулось к ним, сбив Макса с ног.

– Лё-ёха-а! – завопил Макс, пытаясь оттолкнуть монстра. Капюшон слетел, оголив оскаленную пасть с редкими клыками и прищуренные в исступлённой злобе глаза. Болотный, тинистый смрад ударил в нос. Тварь взмахнула рукой – или лапой? – и длинные когти блеснули, вспарывая рубашку на груди у Макса.

Тяжёлый ботинок спелеолога отбросил чудовище навзничь. Макс поднялся, держась за стену. Перед глазами плавали цветные круги, ссадины на груди жгло. Тварь лежала неподвижно, глаза прикрыты мутными полупрозрачными веками.

– Ва… валим отсюда, – произнёс он, тяжело дыша. – Соберём людей и…

Из глотки чудовища донеслось сдавленное сипение. Монстр шевельнул лапой, правое веко дрогнуло. Мерцающие пятна на стенах загорелись ярче, из лаза под потолком полился дьявольский шёпот, казалось, он стекает по стенам, стелется по полу, подбирается к ногам невидимым туманом.

Лёха и Макс бросились бежать. Шелест за спиной сделался громче, ещё громче, ещё, и вой разнёсся по пещере, удесятеряемый эхом. Стены задрожали. На голову посыпалась крошка, заклубилась пыль. Они мчались вперёд, а вой преследовал их, настигал, заставлял втянуть голову в плечи и удирать со всех ног. Промчавшись мимо «алтаря», они сунулись было в коридор, но с потолка сорвалась каменная плита, едва не похоронив под собой Макса.

– Где другой выход? – кашляя и давясь от пыли, Лёха рванулся к правому тоннелю, но Макс поймал его за куртку. На островке посреди болота им не спастись. Они бросились в левый коридор и через минуту оказались у ржавой лесенки, а у Макса перед глазами стоял тёмный силуэт, мелькнувший у входа в зал.

Подтянувшись, Лёха ужом протиснулся в узкую щель. Макс ухватился за руку товарища и уже почти выбрался на воздух, когда его лодыжку обхватили цепкие ледяные пальцы. Завопив от ужаса, Макс пнул невидимую тварь, рванулся и освободился от мёртвой хватки.

Наступила тишина. Лёха и Макс сидели на камнях, тяжело дыша, и не сводили глаз с чёрного отверстия под гранитным валуном. Прошло несколько минут, и на поверхности их, похоже, преследовать не собирались. Макс огляделся. Была ночь – поздняя, хотя в подземелье они спустились утром и провели там от силы час-полтора. Молодая луна едва освещала редкий лес.

– Ты как? – поинтересовался Лёха, переведя дыхание. – В порядке?

Израненная грудь болела, но Макс кивнул и прикрыл глаза. Живы, и слава богу.

– Где мы?

– Не знаю, – признался Макс. – Вон там, – он показал за спину, – какое-то строение было… – он поднялся на ноги и захромал прочь. Левая кроссовка осталась в лапах у мерзкой твари, и возвращаться за ней Макс не стал бы и ради целой кучи золотых монет. Он вспомнил о дядьке. Пропал дурень из-за своей жадности. Алёнку жалко…

– Стоять! – выкрикнули впереди, и Макс отшатнулся от ударившего в лицо света. – Кто такие? Руки вверх! Вверх, я сказал!

Макс поднял руки над головой, отворачиваясь.

– Свои! – выпалил он машинально. – Мы это… заблудились. Да уберите вы фонарь…

– Документы есть?

– Нет, – мотнул головой Макс. – Я же говорю, мы заблуди…

Он задохнулся на полуслове, получив короткий удар в солнечное сплетение. Кажется, стволом автомата – широким, с вырезами по бокам.

– Разберёмся. – Луч слабенького фонаря скользнул вбок, на мгновение осветив второго – тощего паренька в старой, допотопной военной форме, как в старых фильмах о партизанах, вот только винтовка у него в руках казалась совсем не бутафорской. – Машков, веди к командиру.

– Вперёд пошёл, руки за головой. Не оборачиваться, кому сказал! – тонким, ломающимся голосом скомандовал Машков. Лёху толкнули в спину, и они, спотыкаясь, неуверенно зашагали в темноту.

– Товарищ, э-э-э… – начал Макс. – Это военный объект какой-то? Мы не зна…

– Разговорчики! – прикрикнул конвоир.

– Какой сейчас год? – вдруг выпалил Лёха.

Сзади хмыкнули.

– С утра был сорок третий.

«Это какая-то дурацкая шутка, – подумал Макс, подныривая под низкую еловую ветку. – Снимают кино. Да, точно, снимают кино…»

Он шагал, спотыкаясь, по ночному лесу, и впереди была темнота.

Чумной брод

– …на мосту не менее шести зарядов, не менее трёх на опорах, – докладывал Осинин, – наверняка есть замаскированные. Обезвредить, не подняв тревоги, невозможно.

– А ты смоги, Осинин, смоги, – устало вздохнул комдив. – Зря я тебя, что ли, к ордену представил?

– Все продумал, товарищ полковник, не сможем. Три пулемётных гнезда, наблюдательный пункт, прожекторы, минимум один снайпер.

– Снайпер? – комдив недовольно поморщился. – Ночью, на позиции? Вы его, значит, видели, а он вас нет? Совсем, значит, немцы дураки?

– Никак нет, товарищ полковник, не дураки. Костя-Бурят углядел. Сказал, что немцы нас тоже видели, а трогать не стали. Если разрешите, товарищ полковник… Такое впечатление, что нам специально показывают: мол, сунетесь – взорвём. Но раз мост ещё не взорвали, значит, он им самим нужен. Вероятно, ждут подкрепления и готовятся нанести удар.

– Что там немцы ждут, нас не касается, – нахмурился комдив, – у меня своя задача – выйти на тот берег. Сможешь снять заряды – буду тебе по гроб жизни обязан. А взорвут – ты мне, что ли, дорогу из воздуха построишь? Нет? Вот и думай, как сохранить мост целым и невредимым. Иначе вместе под трибунал пойдём. Думай, Осинин, думай. Три дня тебе на всё.

Над избой, где квартировали разведчики, курился дымок: дед Антон, называвший бойцов не иначе как «сынки», где-то достал молодой картошечки, и теперь она упревала на горячих углях. Поспав четыре часа после ночного выхода, – царская роскошь у линии фронта, – Осинин вышел за плетень, набрал у колодца-журавля полное ведро, разделся по пояс и принялся обливаться ледяной водой. Группу поднимать не стал: пусть отдохнут напоследок, а самому надо думать. Снять заряды? Ну да, как же…

Из-за дальней избы вывернула телега. Худая кляча понуро тянула поклажу – ящик и пару мешков, – а на козлах возвышался худой как палка длинный старик. В его чисто выбритом, моложавом, нестаром лице было что-то неприятно чужое, он разительно отличался от местных;строго сдвинув кустистые брови под козырьком картуза, он смотрел перед собой – не высокомерно, не презрительно, а так, будто весь мир вокруг – докучливый сон и внимания не заслуживает.

Вытираясь полотенцем, Осинин искоса наблюдал за стариком, – и вдруг заметил деда, что жил в избе напротив. Тот стоял у открытой калитки, держась рукой за столб, и безотрывно смотрел на незнакомца. Странное выражение застыло на его лице: тревога, мольба и словно невысказанный, но очень важный вопрос. Будто почувствовав его взгляд, старик на телеге медленно повернул голову, секунду смотрел на деда, не мигая, потом едва заметно равнодушно кивнул, – и так же равнодушно вновь уставился на дорогу. Дед вытер глаза рукавом и, пошатываясь, скрылся во дворе. Телега свернула в лес, на старую просеку.

– Шта, сынок, служба спать не даёт? – к колодцу, улыбаясь, подошёл дед Антон. Щурясь на солнце, он присел на колоду и уже открыл было рот, чтобы пошутить, по своему обыкновению, про тяжёлую солдатскую лямку, как вдруг замер, заметив удаляющуюся телегу. Улыбка сменилась недовольной гримасой, он сжал губы, сплюнул под ноги.

– Что им пусто было… – невнятно ругнулся дед.

– Это кто? – полюбопытствовал Осинин, натягивая рубаху.

– Да так… – с неохотой протянул дед Антон. – С Чумного он. Плохое место, и люди там плохие. Этот вон особливо.

– И чем плохие? – Осинин присел рядом, достал кисет, свернул самокрутки себе и деду. Закурили.

– Вон тама Савелий живёт, – дед ткнул пальцем в сторону дома напротив. – Его дочка, почитай, годов десять за сыном вот этого вот… – он закашлялся и застучал сухим кулаком себя в грудь. – Дак за десять лет ни разу отца не навестила. И этот, – он показал туда, где скрылась за деревьями телега, – родня, а как чужой. Да все они там, в Чумном, такие. Себе на уме. К нам не лезут, а мы к им. Вот, рази, пару раз за лето в город проедут через нас, и всё.

– А чего он сам дочку не навестит? – спросил Осинин, чтобы поддержать разговор. Думать про мост не хотелось.

Дед Антон в волнении задвигал длинным носом. Начал неохотно:

– Дак, хошь верь, хошь не верь, ездил. И я с им ездил. Мы с им не разлей вода были, с детства ишшо. – Дед придвинулся поближе, понизил голос. – У Савелия дочка, Фрося, на выданье была. Знатная девка, кровь с молоком, со дня на день сватов ждали. А тут объявляется вот этот, пришёл и с порога: выдай, мол, за сына моего. Думай, через неделю зайду. Повернулся и ушёл. Савелий – кулаком по столу, не отдам, мол; жёнка евоная в слёзы, а Фроська поплакала-поплакала, да и говорит: «Не надо, тятя, уж лучше я замуж пойду, чем всем горе будет». Через неделю забрали её, и с концами. Ни в церкви не венчали, ничего.

– Погоди, – остановил его Осинин. – А почему «горе будет»? Угрожали, что ль?

– Та нет, – поморщился старик. – Они там навроде, как бы это сказать… В округе их семью чумновскую все старики знают, кто слово поперёк скажет, у того сначала куры дохли, потом скотина, а потом и самим славу поют. Сказывают, из Мотыльков, это что потом «Заветы Ильича» стали, парни давно ещё пошли с кольями хутор ихний пожечь, никто не вернулся. А сын евонный сперва к другой девке сватался, а те ему и отказали. Полугода не прошло, померли не пойми от чего. Ну и вот, – старик затянулся, – год прошёл, от Фроськи ни слуху, ни духу. Пришёл ко мне Савелий и говорит: «Тоскую по дочке, сил нет. Схожу навестить. Пойдём со мной, одному боязно». Собрались, пошли, тута вёрст двадцать будет. Приходим, Фроська навстречу вышла, в пояс поклонилась: «Здравствуйте, тятенька». Она девка бойкая всегда была, а тут как всё равно кукла деревянная. И смотрит эдак вот… в пол. Савелий её обнял, расцеловал, сели поговорить. Всё, мол, хорошо, не обижают. А сама ни о чём не спросит даже. Ну, посидели, дело к вечеру. Тут и остальные вернулись, вся семья. В лесу были, аль на поле, не знаю. Все молчат, хоть бы улыбнулись свояку. Поужинали, чем бог послал, Савелий заробел, ну и я тоже, говорим, мол, заночуем на сеновале, а утром домой. Они меж собой переглянулись, Фроська говорит, нет, не надо на сеновале спать, мало ли что, я вам тут постелю. Легли на лавках. Уснул, ночью просыпаюсь, глаза открыл и чуть богу душу не отдал. Они все рядком стоят, вся семья, стоят и молча на нас смотрят. Старший вот эдак вот лампу керосиновую держит, смотрит на меня, а у самого губы шевелятся, будто шепчет что-то. А я лежу, страшно – жуть, и слово сказать страшно, и пошевелиться. И, главное, чую – Савелий рядом тоже не спит. Потом старший своим что-то сказал, они и разошлись по местам спать. Мы до самого утра в темноте тряслися от страха. Как светать стало, Савка дочку обнял, и с тех пор… – Дед Антон махнул рукой, горько вздохнул и занялся цигаркой, пуская едкий дым.

– Суеверные вы больно, – хмыкнул Осинин. Колдовства, порчи и сглаза он не признавал. – А почему «Чумное»?

– Не «Чумное», а «Чумной». Я ещё мальцом был, мор пошёл, – объяснил дед. – Холера не холера, поди разбери. Тама деревня была, все вымерли, их на окоротин закрыли.

– Карантин, – поправил Осинин.

– Ага, – кивнул дед. – Окоротин. Кто помер, тем избы пожгли, чтобы, значить, зараза не лезла. Только хутор на одну семью там и остался, так и прозвали – Чумной брод.

Разведчик замер.

– Брод? – переспросил он.

– Ну да, брод тама. Раньше, пока моста не было, все там ездили, а потом мост построили, да и мор этот…

– Дед, ты ничего не путаешь? – прищурился Осинин. – На картах нет никакого брода.

– Сам ты путаешь, – обиделся дед Антон. – Я ещё вот таким был, – он отмерил от земли метр, – с тятькой стада на ярмонку гонял через этот брод. «Путаешь»…

– Приблизительно здесь, – показывал на карте Осинин. – Мы опросили местных, старики говорят, брод широкий, дно твёрдое. И дорога выходит через болота на Рождественское. Дорога сухая.

Комдив недоверчиво хмыкнул.

– По-твоему, Осинин, у нас в картографическом управлении дураки сидят? Брод прошляпили, мы тут просто так с мостом мучаемся?

– Не знаю, товарищ полковник, – пожал плечами разведчик. – Но только этой старой дороги тоже нет на карте, и хутора нет. Разрешите провести разведку?

– Чёрт с тобой, – сдался комдив.

Показать дорогу до Чумного брода местные отказывались наотрез. Вызвался лишь деревенский старик-бобыль, однорукий Тихон – и то лишь до какой-то «межи».

На взятой у председателя телеге до «межи» добрались за пару часов. Последние вёрсты болтливый Тихон ехал молча, поглядывая по сторонам. «Межой» оказался земляной гребень, правильных очертаний вал, тянущийся по лесу. Полузаросшая дорога прорезала его поперёк.

– Всё, дальше не повезу. Стой, хол-лера! – Тихон натянул вожжи, ловко перехватив одной рукой. – Доседова наши бабы, кто посмелее, ещё ходят грибы да ягоду брать, а дальше ни-ни. Межу эту, сказывают, ещё тыщу лет назад поставили, а кто да пошто, шут его знает. Вот так пойдёте, брод будет, за ним, версты две, на взгорочке хутор, а дальше ужо на Рождественское дорога, через болота. Она по верхам идёт, не топкая. Вы это…

Старик замялся, потом вынул из-за пазухи что-то, завёрнутое в чистую тряпицу, протянул Осинину.

– Хлеба вот ломоть… Перед хутором, по левую руку, скудельня будет. Дед мой тама, бабка. Вы уж положите им под крест, а?

Старик размашисто перекрестил разведчиков и, развернув телегу, подхлестнул лошадь.

– «Куделня»? Это что? – поинтересовался Костя-Бурят. Охотник, выросший в тайге, был не пойми какого народа, имя его выговорить никто не мог, плюнули и прозвали похоже – Костей, а за раскосые глаза и восточное лицо – бурятом. По-русски он говорил не очень.

– Скудельня. Вроде братской могилы, – объяснил Валерка. На охоту за очередным языком они ходили в паре с Бурятом. Маленький Костя выслеживал «дичь», а затем в дело вступал дюжий боксёр Валерка.

Вскоре разведчики вышли к реке. Дорога спускалась к самой воде, разрезая высокий берег, и выныривала на другом берегу. По ряби и белым барашкам над камнями угадывался брод.

– Ты посмотри, дно какое, – восхитился Валерка, бредя по колено в воде. Маленькому Косте вода доходила почти до пояса. – Ни ила, ни камней. Скала и скала. Танки как по шоссе пройдут. И какого хрена его на карте нет?

– Вода много ушёл, – заметил Костя-бурят. – Тут ушёл, там опять пришёл. Куда ушёл?

– Так брод же, – хмыкнул Валерка. – Мелко, вот и «ушёл».

– Бурят о другом говорит, – сообразил Осинин. – Река с обеих сторон глубокая, а здесь мелко. На этом месте течение в несколько раз быстрее должно быть. Или река в несколько раз шире. Получается, под бродом подземное русло.

Валерка на секунду задумался, потом опасливо посмотрел под ноги.

– Это что, командир, мы как по мосту идём?

– Выходит, так, – согласился Осинин.

– А танки он выдержит?

Осинин не ответил. Брод – полдела. Нужно ещё проверить, есть ли за ним дорога – и куда она ведёт…

Скудельня нашлась на опушке леса. Заросший кустами участок когда-то был огорожен забором из жердей. Теперь же только завалившийся набок, покрытый мхом крест напоминал о том, что здесь хоронили умерших от эпидемии. Из большой деревни уцелела одна семья – счёт шёл на сотни душ. Осинин пристроил хлеб под крестом, прикрыл травой. Чуть поодаль, за кустами орешника, была набросана свежая земля. Не то схоронили кого-то, не то…

Одинокий дом с хозяйственными пристройками высился на пригорке. Держась за зарослями иван-чая, разведчики подобрались ближе. Во дворе было пусто, ворота в символическом заборе распахнуты настежь. На верёвках сушилось бельё. Жестом приказав остальным занять позиции во дворе, Осинин дотянулся до окна, заглянул в дом, – никого. Неслышно ступая, он поднялся по крепким ступеням крыльца.

В светлице было пусто и холодно. Свет и чистота поразили Осинина: широкие, непривычные в крестьянской избе окна, выскобленные добела доски пола, белоснежные вышитые рушники, – всё светилось холодной, неуютной, неживой чистотой. Заметив на полке книги, Осинин подошёл ближе. Дюжина медицинских справочников, ещё дореволюционных; задачник по геометрии; несколько учебников вразнобой, стопка дореволюционных медицинских журналов с пожелтевшими закладками.

В сенях послышался шум, в двери показался Валерка. Перед ним ступал хозяин, тот самый длинный старик. Он смотрел, насупясь, недовольный визитом незваных гостей.

– Здорово, отец. – Осинин уселся на лавку, автомат положил рядом. Кивнул хозяину: садись, мол, потолкуем.

Тот молча сел напротив.

– Немцы на хуторе были?

Старик мрачно покачал головой.

– Где семья?

Старик помолчал, потом ответил, нехотя выдавливая слова:

– По грибы пошли.

Голос его был глухим, будто со дна колодца.

– Нам нужна дорога на Воскресенское. – Осинин достал карту, разложил на столе. – На карте её нет. Куда она выходит?

Старик бросил на карту равнодушный взгляд.

– Не знаю. Дорога плохая. По болоту.

– Она же по взгорку идёт, разве нет?

Хозяин равнодушно пожал плечами, дескать, сходите да сами посмотрите.

– Книги тут у вас, – сказал Осинин, убирая карту. Ему почему-то захотелось перейти на «вы», быть может, потому что вблизи старик был не похож на крестьянина. – Вы врач? Фельдшер?

Тот молча кивнул.

– Это поэтому из всей деревни одна ваша семья выжила? – поинтересовался разведчик. – Что ж остальным не помогли?

Старик помолчал.

– Не хотели лечиться. Вам дорога была нужна. Идите, не сворачивая, и выйдете на Воскресенское.

– Слышь, отец, – подал голос Валерка. – А как получилось, что в соседней деревне немцы всё дочиста выгребли, а у тебя тут шик-блеск, салфеточки белые, лошадь сытая в сарае?

– У вас свои дела, у нас свои, – мрачно ответил старик, не оборачиваясь.

– Свои, значит? – Валерка потемнел лицом. – Да у меня всю семью под Минском…

– Всё, пошли, – прервал его Осинин и поднялся с лавки. Только у самой двери он сообразил, что эпидемия случилась, ещё когда дед Антон был ребёнком. – Сколько ж вам лет? – поинтересовался он.

Старик наморщил лоб.

– Это отцовы книги. Он тоже врач был.

– Скотина всё-таки, – ругнулся Валерка, когда они двинулись дальше по дороге. – Отсиделся, сорняк плешивый…

– Креста на него нет, – заметил Костя-Бурят.

– Твоя правда, братишка, креста на нём нет…

– На всей деревня есть, на него нет.

«А ведь верно», – подумал Осинин. Хозяин был в рубахе с расстёгнутым воротом, верёвочку на шее разведчик бы заметил. Ну да ладно, человек он, похоже, образованный, такой может крест и не носить. Но гораздо интересней, почему на хуторе нет собак. Жить в таком медвежьем углу без собаки?

– Смотри, командир, – Валерка присел на корточки, отвёл в сторону траву. На засохшей грязи отпечатался след мотоциклетного протектора. – Немецкий. А дед сказал, не было их. – Валерка поднял голову, прищурился от солнца: – Может, вернёмся, тряхнём его?

Бурят тоже заметил что-то в траве. Поднял, осмотрел, понюхал. Протянул командиру стреляную гильзу.

– Пулемёт. Очень недавно стрелял. Порох пахнет сильный.

Осинин задумался. Можно, конечно, предположить, что немецкий патруль доехал из Воскресенского до хутора, – а значит, дорога есть! – и сделал пару выстрелов (бог их знает, зачем). Но фокус в том, что немецкий МГ-42, который ставят на мотоциклы, стреляет только очередями. Костя поискал рядом, но больше гильз не нашёл. Значит, остальные гильзы или немцы, или хуторяне собрали и спрятали с глаз долой. Зачем?

– Возвращаться не будем. – Осинин посмотрел на часы. – Идём дальше.

Дорога спускалась с пригорка и уходила в лес. Вскоре высокие ели сменились чахлой болотной порослью, по обе стороны от дороги расстилался мох, тут и там чернели озёрца стоячей воды, – но сама дорога шла по узкой полосе, каменистым гребнем выходящей из-под земли.

Шедший впереди Костя-бурят остановился, жестом показал: «люди». Осинин и Валерка залегли за поваленным стволом, бурят распластался за низеньким кустарником и слился с моховым ковром, как только он один и умел. По сухой боковой тропинке со стороны болота приближались трое: две женщины, одна пожилая, другая помладше, и парень лет двадцати – высокий, худой, белобрысый. Все в крестьянской домотканой одежде, с корзинами в руках. Моложавое лицо старшей смотрело из-под платка холодно и равнодушно, она неуловимо напоминала хозяина-старика. Младшая несла объёмистую корзину, но, казалось, ноша её ничуть не тяготит. Парень шёл, опустив голову, механически переставляя ноги. Осинин решил было, что в Чумном броде укрывают дезертира, но, уже пройдя мимо затаившихся разведчиков, парень выронил корзину. Его ноша с дробным мягким стуком рассыпалась по дороге, женщины оглянулись. Младшая принялась подбирать оброненное, парень бестолково смотрел себе под ноги. «Дурачок», – сообразил Осинин. Старшая вдруг повела носом, будто принюхиваясь, заозиралась тревожно. Разведчики затаили дыхание. Хуторяне двинулись дальше и вскоре скрылись за поворотом.

Дорога шла то болотами, то сквозь лес; раз или два разведчикам попадались отпечатки мотоциклетного протектора – того самого, и, похоже, проехал он только в одну сторону. Наконец мох окончательно сменился травой, и дорога выскользнула из рощицы в нескошенный луг, огибая его по краю едва заметной стёжкой. Далеко впереди послышался звук мотора: грузовик с крестом на борту притормозил у развилки и скрылся за пригорком. Осинин достал карту. Вот дорога, вот развилка. До Воскресенского три километра по прямой.

Лучше места не придумаешь. Этот луг будто специально создан, чтобы танки, вынырнув из леса, могли выстроиться в атакующий боевой порядок, не опасаясь засады и удара с флангов.

– Не нравится мне это, – Валерка вынул изо рта травинку и сплюнул. – Дорога выходит немцам чуть ли не в тыл. А здесь ни постов, ничего.

– Видимо, и на их картах здесь непроходимое болото и дороги с бродом нет, – задумчиво проговорил Осинин, изучая карту. – Лётчики бы дорогу сразу приметили, но сам знаешь…

Валерка кивнул. Самолёты в этих местах не летали ни свои, ни чужие: что-то странное творилось в воздухе с приборами и автоматикой. Говорили, всему виной залежи железной руды, но даже у простецких У-2 двигатели чуть не глохли, что едва можно объяснить магнитными аномалиями.

Осторожно пройдя вдоль кромки луга, разведчики вышли на опушку, откуда в бинокль просматривались окраины городка. Несколько грузовиков, палатки, дымит полевая кухня. Траншея с пулемётным гнездом, миномёт. Не бог весть что, да и с чего бы немцам бояться удара с этой стороны? Все мосты на сотню километров контролируют они, а по картам вокруг болота: переправу не наведёшь, а наведёшь, так увязнешь.

Возвращались в подступающих сумерках. Когда проходили мимо тропы, где повстречали хуторян, глазастый Бурят наклонился и поднял что-то с земли.

– Немецкая, – констатировал Валерка, оглядывая зажигалку. – Вон и орла своего нацарапали…

– Вижу… – поморщился Осинин и с тоской поглядел на тропку. Или давешние хуторяне обронили зажигалку, невесть где добытую, скорее всего, выменянную у немцев; или прошли после них немецкие разведчики; да ещё и следы эти с пропавшими гильзами, будь они неладны, – в любом случае, тропку стоило проверить.

– Командир… – носком ботинка Валерка сдвинул ветку и вытолкнул на дорогу что-то бледное, продолговатое, и в полумраке Осинин не сразу узнал в находке человеческий палец. – Это у тех из корзины, видать. Мне тогда ещё показалось, но подумал, грибы… Жрут они это, что ли? – здоровяка передёрнуло.

Бурят присел на корточки, перевернул палец веточкой.

– Ровно резал. Очень острый нож резал. Охотник такой нет. – Он отошёл к тропке, вгляделся в мох. – Ботинки раньше ходил, немецкий. Один день, два.

– Местные в лаптях ходят, – принял решение Осинин. – Мы с Костей впереди, Валера сзади на расстоянии. Если что, отходишь и докладываешь про брод.

Тропка вилась сквозь редкую болотную поросль, огибая бочажины с чёрной неподвижной водой. Уже стемнело, когда они вышли на небольшую каменистую проплешину, залитую лунным светом. Островок был окаймлён кругом невысоких, по пояс, каменных столбов, покосившихся, заросших мхом; в центре высились сложенные домиком гранитные плиты. Костя растворился среди теней и через минуту появился из ниоткуда, кивнул: «Никого».

Осинин подошёл к «домику», заглянул в тёмный проём. Вниз уходили каменные, вырезанные в скале ступени. В воздухе витал едва различимый сладкий аромат.

– Тащ элтинант… – тихонько позвал Бурят. Он разглядывал один из столбиков – единственный, заботливо очищенный от мха. Грубо вытесанный идол напоминал одновременно человека и жабу: выпученные глаза-блюдца, плоский нос, прижатые к телу длинные руки с ладонями, где между пальцами неведомый камнерез отчётливо обозначил перепонки. Мухи с жужжанием вились над узкой прорезью рта, щедро вымазанной густым, тёмным.

– Уйти надо, – с тревогой зашептал Костя, не сводя глаз с идола. – Очень плохой, живой не отпустит.

– Жди здесь, – хмуро велел Осинин. Суеверным он не был, но от каменной морды истукана веяло жутью. Подсвечивая фонариком и держа автомат наготове, он спустился по каменной лестнице.

Подземелье оказалось низким, но неожиданно просторным. Выходило, что оно простирается за пределы островка и уходит под топи. Луч фонарика скользнул по стене и растаял в узком тоннеле в дальнем конце «комнаты». Здесь благоуханный аромат становился нестерпимо сильным, но сквозь него доносился и другой запах, тяжёлый, мрачный.

Пахли цветы. Не то лилии, не то орхидеи, – в цветах разведчик не разбирался, но раньше ему не доводилось видеть эти крупные сочные лепестки с дурманящим запахом. Неровным ковром покрывали они что-то вроде массивного каменного стола в центре подземелья, кое-где осыпавшись на каменный пол. Что-то белое свешивалось с края стола, и Осинин не сразу понял, что это человеческая рука.

На поросшем рыжим волосом запястье виднелась татуировка готическими буквами. Разведчикприблизился к столу, вгляделся в пёстрые цветы, стволом автомата раздвинул лепестки. Из-под цветов показалось белое, без кровинки, лицо мертвеца.

Осинин обвёл подземелье лучом фонаря. Пара каменных полочек с незажжёнными масляными светильниками-плошками, потолок над ними весь в копоти, керосиновая лампа, пустые корзины. В углу кучей свалена ненавистная мышино-серая форма, ремни, грубые ботинки. Узкая ниша в стене с вбитым сверху крюком, ещё одна… в третьей висело, подцепленное за связанные руки, неподвижное тело мужчины в немецком солдатском исподнем. Возле него на столике, застеленном чистой холстиной, стоял небольшой старомодный чемоданчик с металлическими застёжками.

Осинин приподнял крышку. На красном бархате в аккуратных нишах поблёскивали скальпели, пилки, похожие на цапель пинцеты. Что-то мерзкое творилось в этом пропахшем цветами подземелье, но главное, что интересовало разведчика – немцев, а значит, и угрозы для марш-броска дивизии, здесь не было. Точнее, немцы были, но… Снаружи ухнула сова – сигнал Кости-Бурята – и будто захлебнулась криком. Осинин погасил фонарь и бесшумно скользнул вверх по ступеням.

В свете луны домотканая рубаха парня-дурачка казалась ослепительно белой. Долговязый стоял над неподвижным телом Бурята, держа за погнутый ствол автомат ППС – из всех троих такой был только у Валерки.

– Стоять! – просипел Осинин, поднимая ствол.

Дурачок выронил оружие, поднял голову. Внезапно он упал на четвереньки и по-звериному бросился на Осинина. В последнюю секунду он выпрямился, и Осинин успел нажать на спусковой крючок. Короткая очередь в упор пропорола белую рубаху, на мгновение отбросила парня назад, но длинные пальцы уже сжали горло разведчика стальной хваткой. Второй рукой долговязый вырвал у него автомат. Прежде чем потерять сознание, Осинин увидел, как у парня на груди расплываются чёрные кляксы.

Пробуждение было мучительным. Горло отчаянно саднило, раскалывалась голова, ломило одеревеневшие плечи и натёртые запястья. Осинин с трудом открыл глаза, поморгал, привыкая к полумраку. В подземелье коптили светильники, чад примешивался к аромату цветов. В двух нишах неподвижно висели Валерка и Костя-Бурят – хотелось верить, что живые. В нише на противоположной стене – сам Осинин, подвешенный на крюк за связанные руки.

Тело со стола исчезло, невиданные цветы были ссыпаны в одну из корзин. В другой, побольше… Осинин отвернулся, его и так мутило. Сам же каменный стол оказался покрытым витиеватой резьбой, непохожей на грубые черты идола снаружи.

В углу звякнуло. Осинин повернул голову и увидел старика-хуторянина. Тот стоял спиной к нему и возился с медицинским чемоданчиком.

– Эй! – грубо позвал старик.

По каменным ступеням зашаркали босые ноги. Давешний дурачок в залитой кровью рубахе и портах послушно остановился рядом.

– Этого сними и на стол, – старик показал на бездыханного немца в ближней нише. Парень не шелохнулся.

– Этого, говорю, сними и на стол! – повысил голос старик. – Чтоб тебя… Ауф… ауф ден тиш!

Только теперь Осинин понял, что белобрысый с водянисто-голубыми глазами – типичный немец, и лицо его выражает не глупость, а мёртвое, в буквальном смысле, равнодушие ко всему. Даже к автоматной очереди в упор.

«Дурачок» шагнул к нише и легко, одной рукой, подхватил упитанного немца. Снял с крюка и уложил на каменный стол. Голыми руками разодрал остатки одежды и бросил в угол.

– Анфиса! – крикнул старик в сторону выхода. – Света дай.

На лестнице заплясали пятна света. С керосиновой лампой в руке появилась пожилая женщина, которую разведчики встретили на тропе. Подошла к столу, деловито поправила руки мертвеца.

Старик обернулся. Рукава его рубахи были завёрнуты до локтя, ладони с зажатым скальпелем и каким-то зажимом он держал кверху, как умелый хирург. Заметив, что Осинин пришёл в себя, холодно усмехнулся. Затем подошёл к столу, и одним длинным разрезом…

Осинин отвёл глаза. Вид крови его не пугал, слишком многое довелось увидеть на войне. Но было что-то особенно мерзкое, отталкивающее в том, как бывший врач орудовал скальпелем, а кровь стекала по бесчисленным желобкам, вырезанным в камне, и сперва ручейком, а потом тягучими каплями падала в широкую медную чашу. Женщина смотрела на кровь, не отрываясь, время от времени подбрасывая в чашу горсть-другую лепестков из корзины. Когда старик наконец отошёл от стола, она подхватила объёмистую корзину одной рукой и высыпала всё оставшееся на изувеченное тело.

– Вот так и живём, боец, – сухо произнёс старик, вытирая скальпель чистой тряпицей. – Я предупреждал. У вас свои дела, у нас свои. – Он обернулся. – Анфиса! Дай этому…

Анфиса осторожно наклонила чашу, подставила глиняную кружку. Протянула долговязому, и тот безучастно осушил её в два глотка. Из пулевого отверстия на животе тут же вновь засочилась кровь. Парень посмотрел на живот и заткнул дырку в рубахе пальцем.

– Загнётся к утру, – равнодушно заметила Анфиса. Оценивающе посмотрела на Валерку, Костю – и ткнула пальцем в дюжего боксёра. – Возьмём?

– Нет, – качнул головой старик. – Большой, крови много, оставим. Его бери, – и он показал на Осинина.

Пальцы женщины были словно выкованы из железа, от них пахло цветами. С силой разжав Осинину челюсти, она опрокинула ему в рот полкружки, зажала рот ладонью, заставила проглотить. Осинин подавился, закашлялся, алая жидкость брызнула из носа. Странно, но вкуса крови разведчик не ощутил: только тяжёлый приторно-сладкий аромат цветов. Горячая волна разлилась по груди и животу. На мгновение закружилась голова, в ушах зазвенело. Осинин встряхнул головой и стиснул зубы.

– Сюда иди, – велела Анфиса. Она заглянула в кружку и не спеша допила оставшееся. Вытерла губы рукавом. – Ну? Верёвки разорви, олух.

Осинин попытался отвернуться, но женщина грубо подцепила его за подбородок и заглянула в глаза. Нехорошо прищурилась.

– Фёдор, – тихо окликнула она старика, – тут это… дохтура зови.

Встречаться взглядом с Костей-Бурятом не хотелось. Да и не было у него теперь взгляда, и Кости не было: после того как влили цветочно-кровяную дрянь, превратился в послушную куклу с пустотой в чёрных раскосых глазах. По приказу старика щуплый Костя легко порвал верёвку, на которой висел, сгрёб в охапку длинного немца, потерявшего сознание, одной рукой забросил на плечо и вынес из подземелья. Теперь Бурят истуканом стоял в углу, а Осинин, потирая развязанные запястья, сидел на перевёрнутой корзине.

Напротив него устроился на крохотном складном стульчике немолодой мужчина в пенсне и сюртуке по старой, ещё дореволюционной моде. Гладко выбритые щёки, с тщанием и любовью постриженные усы выдавали в нём человека, не чуждого щегольства. Закинув ногу на ногу и сложив на колене ухоженные руки, мужчина с любопытством разглядывал Осинина. Наконец кашлянул и снисходительно улыбнулся.

– Разрешите представиться: Антон Иванович Вознесенский, в прошлом земский врач. Смею верить, вы несколько фраппированы происходящим? – Доктор усмехнулся в пушистые усы. – Помните, у Шекспира: «Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам»? Верите ли, порой скучаю по столице… Ставят сейчас «Гамлета»? Да? Отрадно, отрадно… У меня к вам деловое предложение, вы позволите?

Осинин не ответил.

— Что ж, выбора у вас нет… Времени у нас предостаточно, потому начну с самого начала, чтобы вы не приняли меня за душевнобольного. Ведь история, которую я вам расскажу, удивительнее всякого вымысла. Итак, в 1891 году, аккурат через месяц после моего прибытия в здешнюю дыру… Ну, что вы так смотрите? Да, мне уже за восемьдесят, но о причинах моего долголетия чуть позже. На чём я остановился? Ах, да. В деревне разразился мор. Удивительного свойства: не чума, не холера, не тиф. В губернии ожидали прибытия высочайшей инспекции, посему на удивление быстро организовали карантинные кордоны. Многие, конечно, лесными тропками проходили, но вот что удивительно – все выбравшиеся умирали, инфекция же при этом не распространялась. Я был молод, не боялся ни бога, ни чёрта, выбивался из сил, круглыми сутками возился с больными, вскрывал тела – но диагноза поставить не мог. Однажды батюшка, исповедовавший умирающих, пришёл ко мне с рассказом, в который я сперва не поверил. Будто бы умерший накануне охотник признался, что мор начался из-за него. Якобы они с кумом нашли на болотах старое капище и вынесли оттуда «узорный медный жбан», а через день вся семья кума уже лежала при смерти. Не мешкая, мы отправились в избу, где жили первые заболевшие. И что вы думаете? В подполе, как и сказал умирающий, мы нашли вот этот медный кубок. Отсюда не видно, какой изящной чеканкой он украшен – ничего подобного мы раньше не видели. Я не склонен к мистике, но отец Иона, так его звали, настоял, что «диавольское нужно вернуть диаволу», и мы отправились на поиски. Нам повезло – идя по оставленным охотниками вешкам, мы скоро оказались здесь. Вообразите же наш ужас, когда мы спустились в сие негостеприимное подземелье, поставили чашу на каменный стол – а вернее сказать, алтарь, – и из глубины тёмного тоннеля раздался звук, от которого кровь стыла в жилах…

Доктор погрузился в воспоминания, задумчиво пощипывая кончик уса. Осинин же украдкой осматривал подземелье. Старик и его жена возились с инструментами в углу ближе к лестнице. С их нечеловеческой силой – мимо не проскочить.

– Да-с… – продолжил Вознесенский. – Зачем я всё так подробно рассказываю? Чтобы вы, милейший, не вздумали меня в чём-то обвинять, а поняли, в какой коллизии я оказался. Вам ведь предстоит, фактически, то же самое… Итак, это было похоже на громкий шёпот, а вслед за ним из тоннеля появилась фигура в чёрном одеянии, сам же тоннель загадочным образом осветился. Мы не видели лица, но этот человек стоял перед нами и будто чего-то ждал. Отец Иона к тому времени уже представлял собой крайне жалкое зрелище, и мне пришлось весьма неделикатно пнуть его по ноге, чтобы он перестал беспрестанно бубнить свои молитвы. Я шагнул вперёд и попросил прощения за чашу. И готов был поклясться, что он меня понял. Тогда я набрался смелости и сказал, что нам нужно лекарство от мора. Он не издал ни звука, но я каким-то невероятным образом понял, что должен уйти и вернуться в полночь. Вслед за тем неизвестный скрылся в тоннеле. Отца Иону мне пришлось вытаскивать на свет божий за шиворот, а у самого у меня поджилки тряслись, как никогда в жизни. Но к ночи мы взяли себя в руки и вернулись – я, священник и мой милейший фельдшер, Фёдор Петрович. – Антон Иванович показал подбородком на мрачного старика. – Беда в том, что у всех троих к тому времени уже появились первые симптомы лихорадки.

«Где оружие? – пытался понять Осинин. – Ага, под рогожей у входа. Достать автомат не успею, остановят, а если и успею…»

– На алтаре нас ждала вот эта чаша, на самом дне – немного густой ароматной жидкости. Как вы изволили убедиться, эликсир имеет довольно приятный вкус. Сам хозяин подземелья стоял поодаль. Я взял себя в руки и сделал пару глотков. В голове зашумело, но я тотчас почувствовал себя лучше. Следующим был фельдшер, а вот отец Иона пить лекарство наотрез отказался, лишь беспрестанно молился за наши, как он не уставал повторять, гибнущие души. Мы разделили его долю на двоих. Я как мог искреннее поблагодарил хозяина за исцеление, «но этого мало, – сказал я, – нам нужно ещё». Тогда он посмотрел на меня – под капюшоном я не видел его лица, но, честное слово, он смотрел мне в глаза, – и я понял, что должен сделать. Будто по наитию, я захватил с собой чемоданчик с хирургическими инструментами. Вместе с Фёдором Петровичем мы…

– Достаточно, – поморщился разведчик. «В тело стрелять бесполезно. Голова? Первым старика, вторым Анфису. Ещё Костя. Как стрелять в Костю? Ранить, обездвижить? Не успею…»

Усмехнувшись, доктор продолжил:

– …мы оставили тело на алтаре и вышли. Вскоре что-то подсказало мне, что мы можем вернуться. Хозяина уже не было, а в чаше с собранной кровью плавали знакомые вам цветы. Этими же цветами было усыпано тело отца Ионы… Я понимал, что сделал нечто чудовищное, но почему-то не испытывал ни малейших угрызений совести. Когда мы вернулись в деревню, нас ждал новый удар. Больные отказывались пить лекарство, те же, в кого вливали насильно, скоропостижно умирали в муках. Выжила только семья Фёдора Петровича. Уже после мы узнали, что таков был замысел хозяев топей – оставить в живых лишь избранных. Видите ли, людям не стоило селиться в местах, огороженных так называемой Межой. Видели по дороге?

Осинин рассеянно кивнул. «Если прорвусь мимо Кости, как объяснить, почему вернулся один, если дорога безопасная? Будут выяснять, уйдёт время. Выбраться должны все трое…»

– Мы похоронили всех в общей могиле и сожгли деревню дотла. Нам очень помогло, что после нашего, гм, лечения у родных Фёдора Петровича образовался некоторый избыток физической силы. Правда, – чуть улыбнулся Вознесенский, – со временем им понадобился своеобразный, говоря медицинским языком, режим питания. За прошедшие годы нас не раз выручали редкие гости и старое захоронение… К счастью, здешние цветы творят чудеса даже с не самым свежим… материалом. И вот тут, голубчик, на сцену выходите вы.

Пожав плечами, разведчик изобразил недоумение. Антон Иванович издал короткий смешок.

– Видите ли, общение с нашими… хозяевами дало мне очень многое. С годами я научился задавать вопросы и получать на них ответы. Вы даже не представляете, какие тайны мироздания были мне открыты. Я давно хочу углубиться в изыскания и стать ещё ближе к хозяевам, стать одним из них… но сперва должен найти вместо себя нового хранителя, который добровольно — это важно! — пройдёт обряд. Загвоздка в том, что причащение эликсиром, простите мне эту богохульную метафору, меняет что-то в душе человека. Нам с Фёдором Петровичем повезло – мы были первыми после долгого перерыва, кто прошёл обряд, и посему на нас излилась вся благодать хозяев. Мы не утратили свободу воли. Остальные же новообращённые, сами видите, больше похожи на китайских болванчиков. Родные Фёдора Петрович поначалу тоже были такими, со временем это прошло, но они до сих пор несколько… несамостоятельны. И вдруг появляетесь вы – редкий человек, на которого не действует эликсир. Теперь вы понимаете, что я предлагаю?

— Занять ваше место?

— Именно. Фёдор Петрович по ряду причин не подходит, про его семью и говорить нечего. Если согласны, мы проведём небольшой ритуал. После него вы не сможете выйти за Межу, пока жив хозяин – но, поверьте, это с лихвой компенсируют удивительные возможности и неведомое простым смертным долголетие, взгляните хотя бы на меня. А если не согласны… – Антон Иванович указал бровями на алтарь.

Осинин потёр подбородок.

– Мои бойцы смогут уйти?

Доктор рассмеялся.

– Вы хранитель, как скажете, так и будет. Впрочем, добрый совет: без постоянных приказов ваш тунгус, или кто он там, уйдёт недалеко. Лучше оставьте при себе. Здоровяк же станет хорошим подношением хозяину, а что останется, пригодится семье Фёдора Петровича. Да вы сами скоро поймёте, как разумно тут всё устроено. Ну-с?

– Я согласен, – кивнул разведчик. Сам того не заметив, Вознесенский сказал кое-что важное, и теперь у Осинина появилась надежда.

– Вот и отлично! – доктор поднялся со своего неуклюжего стульчика. Несмотря на бодрый тон, он заметно волновался. – Эликсиром вы уже причастились, нам осталась одна формальность… Встаньте к алтарю… да, вот сюда. Вы носите крестик? Нет? Это хорошо, хозяева почему-то не слишком любят… Теперь смотрите и постарайтесь не пугаться. Первая встреча с хозяином – не для слабонервных…

Доктор закатал левый рукав и жестом велел Осинину сделать то же самое. На его запястье блеснул массивный золотой браслет с тонким узором. Доктор вытянул руку и прижал браслет к руке разведчика. Зачерпнув кружкой из кувшина, уронил несколько капель эликсира на браслет. Осинин вздрогнул, когда тёплый металл пришёл в движение и перетёк на его запястье. Разведчик попытался стянуть браслет с руки, но тот застыл сплошным кольцом и держался, как влитой.

– Не стоит, – сухо заметил доктор, отряхивая руки от крови. Он бросил нервный взгляд на тёмный тоннель. – Во-первых, ничего не выйдет, а во-вторых, теперь вы хранитель этих мест, первый после хозяина…

Леденящий душу шёпот разнёсся по подземелью. Казалось, звук холодными щупальцами растекается по сводам, забирается в голову. На стенах тоннеля проступили зеленоватые светящиеся линии, вдалеке выступил из мрака тёмный силуэт и двинулся к ним. Старик и его жена склонили головы, Осинин с трудом подавил желание перекреститься.

Фигура в длинном чёрном одеянии остановилась у алтаря. Лицо было скрыто капюшоном, но Осинин почувствовал, что его разглядывают. «Очень хорошо», – прозвучало в голове. «Хозяин» медленно повернулся к доктору и едва заметно кивнул.

Воскресенский с облегчением выдохнул. Трясущейся рукой снял пенсне, вытер слёзы.

– Спасибо, спасибо, хозяин, – прошептал он. Глаза его горели восторгом и предвкушением. – Теперь я готов стать одним из ва…

Кровь фонтаном брызнула на устилавшие алтарь цветы, когда скальпель полоснул его по горлу. Доктор покачнулся и рухнул на алтарь лицом вниз. Алая кровь потекла по белым лепесткам.

– Новый хранитель пришёл, старый не нужен, – тихо произнёс старик фельдшер, вытирая скальпель о сюртук доктора. – Приказывай, хранитель, – добавил он почтительно.

«Приказывай им, что хочешь. Но помни своё место», – отозвалось в голове насмешливым эхом.

Осинин огляделся. Пора было действовать.

– Костя! – позвал он, и равнодушный ко всему Бурят приподнял голову. – Возьми Валерку, вынеси наверх.

Фельдшер посмотрел с недоумением, однако ничего не сказал. Щуплый Костя дотянулся до верёвки, легко разорвал одной рукой. Подхватил упавшее тело и поволок вверх по лестнице. Осинин собрался с духом и подошёл к сваленному в углу оружию. Старик и Анфиса следили за ним с покорным молчанием, «хозяин» просто наблюдал. Разведчик не спеша приладил ремень с подсумками, проверил патроны в автомате. «Вы не сможете выйти за Межу, пока жив хозяин…» — так сказал старый доктор.

Первая пуля вошла точно между глаз Анфисе, вторая – старику.

«Глупец, ты не смо…»

Чёрный балахон прошила очередь из автомата. «Хозяин» опрокинулся навзничь, из-под задравшегося рукава показалась бледная ладонь с перепонками. Осинин осторожно приблизился, носком сапога откинул капюшон. Застывшие стеклом жабьи глаза, плоский нос, уродливая прорезь рта. Пронизывающий всё шёпот превратился в яростный вой. Тоннель осветился вспышками света, вдалеке показались чёрные силуэты. Не теряя времени, Осинин подхватил оставшееся оружие и, взбежав по лестнице, бросил вниз одну за другой две гранаты. Земля вздрогнула и осела, домик из каменных плит сложился, запечатав вход в подземелье.

Осинин вытер пот со лба. Перед глазами до сих пор стояло уродливое лицо «хозяина», будто списанное с каменных идолов.

Сырую промозглую тьму сменили рассветные сумерки. Валерка шагал тяжело, спотыкаясь – ему здорово досталось от долговязого немца. Что произошло в подземелье, он вспомнить не мог. Костя бесстрастно поддерживал его под руку, как велел командир. Когда поравнялись с хутором, Осинин оставил бойцов на дороге, сам поднялся к дому. Постучал в окно.

– Кто? – спросили из-за ставней. Не испуганно, не тревожно, как полагалось бы по военному времени – сухо спросили, без жизни.

– Новый хранитель.

Загремел засов. Сын старика отшагнул, пропуская Осинина. Его жена появилась из-за занавески, завязывая косынку.

– Ты Фрося?

Женщина кивнула.

– Мужа любишь?

– Велено слушаться, – тихо и равнодушно отозвалась она.

– Хочешь к отцу?

– Не велено хотеть. Прикажешь, пойду.

– Пойдём, – велел Осинин и запоздало вспомнил: – Ты мертвечину… – договорить не смог: тошнота подкатила к горлу.

– Не ела. Только они едят.

– Бери вещи и жди на дворе. А ты... – Осинин повернулся к мужчине, положил палец на спусковой крючок, потом передумал. С тех пор, как золотой браслет оплёл его запястье, Осинин чувствовал странную неограниченную власть над всем, что происходит по эту сторону Межи. А ещё знал, что в происходящем есть своя логика, которую даже он не мог нарушить.

– А ты сожги дом, потом иди на болота и утопись. Всё понял?

Мужчина равнодушно проводил взглядом жену. Потянулся к керосиновой лампе...

Чем ближе разведчики подходили к Меже, тем сильнее жёг браслет на запястье. В голове шумело. Сквозь звон в ушах пробивался шелестящий шёпот, складывающийся в чужие, опасные слова…

В палате было тихо. Солнечный луч пробивался сквозь пыльное окно, падал на стенгазету со сводками о наступлении в Венгрии. Завтрак уже прошёл, ходячие курили на крыльце, с крыльца доносились кашель и смех.

– Он вас узнал, – сухо заметил врач, – просто не хочет говорить. Пойдёмте, ему показан покой.

Седой полковник с сожалением поднялся. Бережно поправил повязку на запястье больного, по-товарищески пожал ладонь, неподвижно лежащую на сером больничном одеяле. Пальцы не шевельнулись в ответ.

– Лучший разведчик фронта был, – с горечью поделился полковник, когда они вышли коридор. – Про Лозьминский прорыв слышали? Между нами – исключительно его заслуга. Он поправится?

Доктор неопределённо повёл плечами.

– Нервные болезни – не мой профиль. Главное, что буйные припадки прошли, этот странный ожог начал заживать… Первый раз вижу, чтобы ожог больше года держался. Интеллект в порядке, но психика в крайне плачевном состоянии. Полагаю, со временем больной придёт в норму, вернётся в свою Лозьму… Но о военной службе можно забыть.

– Он из Ленинграда, – поправил полковник.

– Да? Странно, когда с ним удаётся поговорить, всё время твердит про Лозьму и какой-то хутор. Вероятно, последствия нервного потрясения…

Проводив полковника, доктор вернулся к делам. «Не забыть подписать заявку на медикаменты, – напомнил он себе, шагая по коридору. – И разобраться, наконец, куда пропали скальпели из операционной…»

Лёгкая рука

– Бог в помощь, хозяин!

Антон не обернулся, да и не смог бы. Он выковыривал из перекопанной грядки тяжеленный куст с комом из корней и земли. На мокрый от пота лоб сел слепень, Антон попытался согнать его, прижав плечом, но только выронил куст и машинально мазнул по лицу перепачканной в жирной земле перчаткой. Земля попала в глаз. «С-скотина», – ругнулся Антон про себя, моргая.

– Вам, это, яблони подрезать надо. Сушняк.

– Я в курсе, – буркнул Антон.

Куст издевательски завалился набок. Антон вздохнул и поднялся, разогнув затекшую спину.

На дороге стоял мужичок или, вернее, так: мужичонка. Неясного возраста, с неясной на подбородке щетиной и не то, чтобы щуплый или жалкий, а так – зашуганный. В синей рабочей куртке, брюках с отвисшими коленками, извечных деревенских кирзачах.

– Я и кусты могу, это. Пересадить.

Алкашей Антон не любил, за пол-литра рабочих не нанимал принципиально. Он, вообще-то, никого не нанимал, потому что дом с участком купил только пару месяцев назад и мечтал всё сделать своими руками. Получалось не очень. Растения жили своей жизнью, и если скосить лишнее у Антона получилось влёгкую, то посадить нужное оказалось задачей не для его журналистских рук. Мужичонка что-то произнёс.

– А? – переспросил Антон.

– Я говорю, – мужичонка шмыгнул носом, почесал шею, – мне бы рублей сто на поесть…

«Хоть не на бутылку», – подумал Антон. Он пригляделся к незваному гостю. Вроде и правда не алкаш. «А и чёрт с тобой», – решил он и стянул перчатки.

– Вот сюда, – показал он.

Мужичонка критически осмотрел кривую ямку, оттопырив губу.

– Тута вон, – произнёс он, показав на ветви раскидистой яблони, – теневато будет, утром света мало для смороды. Вон туда надо, – он ткнул грязным пальцем. Под ногтём была земля, а из-под рукава выглянула зеленая татуировка – не то глаз, не то листик, не то буква «А».

Антон бросил взгляд на часы, на солнце, попытался прикинуть, где солнце с утра. Выходило, что мужичонка прав. Антон пожал плечами.

– Туда так туда, – согласился он и отошёл к крыльцу. Сидеть на тёплых ступенях было приятно, ещё приятнее было наблюдать, как ловко мужичонка управлялся с лопатой. Подрыл, не повредив, мешавший корень, пару раз копнул, и среди одуванчиков появилась ямка в точности нужного размера. Через пять минут куст красовался на новом месте. Мужичок спустился, прихрамывая, к ручью за водой, подрыхлил, пролил, подождал. Отступил на шаг, критически осмотрел растение, выудил из кармана складной нож и двумя взмахами отсек пару крупных ветвей.

– Э, э! – спохватился Антон, с которого мигом слетела блаженная дрёма. «Пустил специалиста!» – мысленно ругнулся он.

– Они, это, все равно отмёрнут, – объяснил мужичок и ковырнул срез жёлтым ногтем. – Вон, тута красняшка пошла. А ножовка есть?

Сухие ветки падали одна за одной. Яблонь было пять, все кряжистые, запущенные, в серых лишаях. Старый хозяин обещал, что по осени дадут хороший урожай яблок, но, может, и соврал. Как про крышу в бане, которая «точно не течет».

В кармане запел телефон. Сполоснув руки в бочке с дождевой водой, Антон вытер ладони о рабочие штаны.

– Слушаю?

– Антон Сергеевич? С вами будет говорить господин… – и молодой голос назвал фамилию, разговора с обладателем которой Антон добивался добрых полгода. – У вас десять минут.

Чертыхнувшись, Антон помчался за блокнотом.

Интервью удалось на славу. Напевая от вдохновения что-то энергичное, Антон тут же сел за ноутбук, набросал костяк статьи, заодно созвонился с редактором, заварил кофе, вернулся к тексту и вздрогнул, напечатав актуальное слово «распил».

У него в саду незнакомый мужик уже час что-то пилит. Машина не заперта, там деньги и документы. Антон прислушался: пила молчала. Он опрометью бросился во двор и на крыльце чуть не столкнулся со своим работником. Тот держал куртку в руке, а сам щеголял в застиранно-голубой хэбэшной майке. Его незагорелые щуплые, но хваткие руки напомнили Антону побеги хмеля, которые он вчера устал отдирать от беседки. От запястья до плеча на правой руке вилась тонкой работы татуировка – вьющиеся побеги с листочками.

От неожиданности мужичок отступил на шаг.

– Я это… всё.

Сухие ветки были собраны в аккуратную кучу поодаль. Солнечный свет совсем по-другому заиграл в кронах, не спотыкаясь о скучные серые сучья. Антон сам не заметил, как сделал глубокий вдох, словно пробуя посвежевший воздух на вкус.

– Здорово, – искренне похвалил он.

Он дошел до машины и вынул из кошелька сто рублей. Помедлил секунду и достал ещё столько же.

– Вот. – Он протянул деньги. – Спасибо.

Мужичонка что-то пробормотал в ответ и спрятал купюры в карман. Почесал под мышкой и добавил:

– Там вона кусты ещё. И сучья.

– Что кусты? – не понял Антон.

– Ну, это… подрезать. И ветки эти сжечь. И ещё там, значит, яблоня – сорт капризный, ей бы дренаж сделать. И ещё можно бы… – мужичонка сделал неопределённый жест руками, очертив курткой широкую дугу.

– Завтра сможешь? – неожиданно для себя спросил Антон. Чёрт его знает, почему, но этот нескладный мужичок чем-то ему понравился. Может, словами про дренаж. И он, похоже, разбирается в растениях.

Тот кивнул, невнятно попрощался и захромал к дороге.

– Погоди, – окликнул его Антон. – Зовут-то тебя как?

– Миня.

Раз в неделю Миня приезжал на ржавом велосипеде из ниоткуда, работал, получал деньги и уезжал, скрипя, в никуда. Антона он никогда не звал по имени, только «хозяин». Антон поначалу смущался, не крепостной же у него, а потом плюнул. Главное, чтобы в саду всё хорошо было.

А в саду становилось всё красивее, и даже не то, чтобы красивее, слово не то – а живей. Чахнувший без хозяйской заботы сад вздохнул, заиграл. У Мини было особое чутьё на всё, что растёт – лёгкая рука, как говорят. С растениями и землёй он обращался споро, ловко; да и знал, похоже, слишком много для деревенского огородника. Но говорить не любил и особо не умел. Про удивительную наколку на руке объяснил невнятно, а лезть в душу Антон не стал. У всех своё прошлое.

Возвращаясь как-то пешком из магазина, Антон, толком не зная посёлка, свернул не туда и за сараями наткнулся на Миню. Узкий проезд почти перегораживал потрёпанный жизнью внедорожник с бахромой на лобовом стекле. Минин «Аист» валялся рядом. Самого Миню держал за шиворот красномордый бугай в дешёвом спортивном костюме а-ля девяностые, ещё двое, лузгая семечки, с вялым интересом наблюдали за «разговором».

Антон застыл, растерявшись. Отхватить от сельской гопоты в его планы не входило, но вид у Мини был такой жалкий, что пройти мимо он не мог. Вздохнув, он направился к ним.

– Чё хотел? – поинтересовался один из зрителей, отряхивая руки от шелухи. Бугай обернулся, Миня увидел из-за его плеча Антона и просиял. Жалобно просиял, несчастно.

– Он вам что-то сделал? – нахмурился Антон, стараясь, чтобы голос был строгим, не прыгал. – Отпустите.

Гопники переглянулись с кривыми усмешками.

– Родной он тебе, что ли? – хмыкнул красномордый. – Не боись, заплатит – отпустим. Вон, смотри, – он ткнул похожим на сосиску пальцем в сторону внедорожника. На старом, но с любовью отполированном синем крыле, на уровне велосипедной педали, красовалась свежая царапина.

– Ты, короче, раз вписался, так либо сам за этого велосипедиста недоделанного плати, либо иди давай, – щербато улыбнулся бугай. Остальные мерзко заржали.

Можно было попытаться надавить на гопников, пригрозить законом, и, наверное, у него бы даже получилось, но… очень не хотелось, приехав весной, застать на месте дома дымящееся пепелище. А такие случаи, как Антон уже выяснил, в округе бывали. Хмурясь, он достал бумажник.

– Сколько?

– Другое дело, – бугай выпустил Миню. – Пятихатку, как земляку.

Антон бросил на Миню уничтожающий взгляд и протянул бандиту пятьсот рублей.

– Ты чего, из сказки? – заржал тот и, не успел Антон и глазом моргнуть, ловко выудил из кошелька лежавшую рядом пятитысячную купюру.

– Э, э! – спохватился Антон, но тот отвёл руку.

– Покраска одного элемента – четыре шестьсот минимум! – миролюбиво пояснил бугай. – Валера, скажи!

– Гадом буду, – кивнул один из гопников.

«Подавитесь, твари», – огрызнулся про себя Антон, спрятал бумажник и пошёл прочь. Позади, брякая звонком, поднимал велосипед Миня.

Миня пригремел на своём «Аисте» следующим утром, буркнул виноватое «здрасьте» и отправился к кустам барбариса. Антон сердито наблюдал за ним со ступеней, где сидел с ноутбуком. Миня пару раз копнул, ударил лопатой, обрубая корень, подобрал что-то из раскопанной ямки и направился к крыльцу.

– Эта, хозяин… – он шмыгнул носом и положил находку на ступени. – Это вам. Чтобы, значить, в расчёте были.

Антон чуть не выронил ноутбук. На обрубке корня поблёскивало кольцо с камнем. Антон осторожно стянул перстень с упругого корня, почистил о рукав. Точно, золото, а камень… В камнях Антон не разбирался, но вряд ли свет будет так играть на гранёном стекле.

– С ума сошёл? – растерялся он. – Это знаешь, сколько стоит?

– Не-не-не! – замахал руками Миня. – Мне брать, эта, нельзя из чужой земли. У вас нашёл, вам и отдаю. Тама земля пусть просохнет, я попозже зайду.

– С-спасибо, – ошеломлённый подарком, проговорил ему в спину Антон.

Гости появились только к обеду.

– Антоха, у тебя выпить есть? – нервно поинтересовался Игорёк, едва выбравшись из автомобиля. Большой, шумный, всегда весёлый, но сегодня отчего-то бледный. Рита, его жена, выглядела не лучше. – А, господи, я ж сам и привёз…

Пока он доставал из машины сумки, Антон без лишних вопросов вынес на крыльцо три рюмки и лимон. Игорёк быстро разлил коньяк, протянул рюмку жене, потом взял свою и опрокинул, не дожидаясь остальных.

– Ф-фух, – он с облегчением выдохнул, прикрыл глаза. – Там сейчас такое… Рит, достань там шоколадку в бардачке, хорошо? – Дождавшись, когда жена скроется в машине, он начал вполголоса:

– Уже к посёлку твоему подъезжаем, навстречу джип. Лихо едет, а на дороге асфальт вспучило, бугор вот такой на их полосе, – Игорь показал рукой. – Джип как на трамплине подлетает, у меня перед носом летит в обрыв. На метр разминулись, не больше. Я по тормозам, Ритке говорю, мол, звони, вызывай, а сам спустился… – Он потряс головой и быстро налил себе ещё, выпил. – Трое парней, все насмерть. Двое в машине остались, один через лобовое вылетел и на сук сухой напоролся. Насквозь, представляешь? Я думал, сам кони двину от такого… Хорошо, Ритка не видела.

Игорька передёрнуло, он налил третью.

– И главное, веришь, гаишники приехали, я им бугор показываю, а бугра нет! Только трещины на асфальте. Представляешь? – Игорёк размахивал руками, чуть не опрокинув бутылку.

– Может, показалось? – предположил Антон и отодвинул коньяк.

– Ага, щас, показалось! – отмахнулся Игорёк. – Я ж говорю, вот так пролетел! – он прочертил в воздухе размашистую кривую. – Почти над капотом у меня! Регистратор сломался, я бы показал… У меня до сих пор эта бахрома колхозная перед глазами…

У Антона в груди нехорошо заныло.

– Джип синий был?

– Синий, – кивнул Игорёк и с сожалением оглядел полупустую бутылку. – Знакомые, что ли?

– Да так, – поморщился Антон. – Знаешь что, давай лучше мангал разожжём. Рит, пойдём, сад покажу!

Пока Игорёк колдовал над мангалом, Рита, известный в Инстаграме блогер-садовод, осматривала участок с увлечённостью, свойственной холерическому темпераменту.

– Слу-ушай, ну просто гасите свет! – похвалила она. – Ты же фотки месяц назад присылал, небо и земля, что было и что стало! Талант! Золотые руки! Дай-ка сфоткаю…

– Это не я, – засмеялся Антон, – это всё Миня, мужичок тут один есть, помогает по саду. А вот и он, кстати…

Охочая до экзотики Рита тут же помчалась знакомиться с местным самородком.

– Ну-у, Минечка, вы просто ге-ений, ге-ений! – хвалила она. Непривыкший к такому вниманию Миня, которому вручили шампур с мясом и стакан сока (от вина он отказался), сначала опасливо поглядывал исподлобья, потом оттаял и теперь несмело улыбался. – А знаете что, милый Минечка, – вдруг заявила Рита, – мне очень, о-очень нужен помощник с такими золотыми руками.

Игорёк поперхнулся помидором, но Рита уже всё решила.

– Минечка, решено, вы едете с нами! Ненадолго! У нас как раз стройка, разбиваем новый сад, пятнадцать соток, представляете?

– Соглашайся, Минь, – посоветовал Игорёк, уже привыкший к закидонам супруги. – Работы много, деньгами не обидим. М-м?

Договорились на неделю, но через два дня Игорёк привёз Миню обратно. Миня был угрюм и смущён, Игорёк хмуро пожал Антону руку и отозвал в сторонку.

– Этот Миня твой… У Ритки изгородь живая с цветочками, как их… мелкие такие фитюльки. Длинная, метров двадцать. Утром выходим – а Миня ночью всю секатором обкорнал, половину повырезал к чёртовой матери. И ни бе, ни ме, стоит, руками разводит… Ритка в истерику, чуть лопатой его не убила. Денег я ему дал и привез обратно от греха подальше, хотя за такие дела руки бы повыдергать, конечно…

Проводив друга, Антон подошёл к Мине, смущённо топтавшемуся у яблони.

– Миня, – поинтересовался он осторожно, – Минь, ты правда цветы порезал?

Тот сокрушённо кивнул.

– А… зачем?

Миня почесал подбородок.

– Дак это… Не знаю я.

Повисла тяжёлая пауза. Миня вздохнул и принялся объяснять.

– Там, эта, таджики работали. Сидят вечером, курят, а у меня кончились. Подошёл, мол, угостите. Покалякали, нормальные мужики, то-сё. Угостили. Я ж не знал, чего они там у себя курят. Ну и… покурили. И мне, главное, сразу ясно стало, как кусты подрезать. Я и подрезал… А потом стою, думаю – «а чего я их так?» – и не помню… Нехорошо вышло, – резюмировал Миня, разведя руками.

– Да уж, – не смог удержаться от смеха Антон. Миня виновато улыбнулся и вдруг поморщился, схватившись за бок.

– Ты чего? – удивился Антон.

– Да эта… Болит и болит. Давно уже.

– У врача был?

– Был вона в поликлинике зимой. Анализов наделали, а толку… Сказали в область, в институт ехать, дали бумажек вона сколько, а я их по дороге в автобусе забыл, за новыми совестно идти… Там вроде про алкоголь чего-то. А откуда у меня, я отродясь не пью, душа не принимает, курю вон только. Сами не знают, чего к ним ходить…

– Алкоголизм поставили, что ли? – не понял Антон.

– Не, эта, как её… Алкология, что ли.

Антон помолчал, потом тихо уточнил:

– Может, «онкология»?

– Ага, вот это самое, – кивнул Миня. – Это чего такое вообще?

Сперва Антон не мог поверить, что в двадцать первом веке есть человек, не слышавший страшного слова «онкология», но вот он, этот человек – стоит перед ним. Щурится на солнышке. Антон сглотнул и с трудом выдавил:

– Это… рак.

Миня постоял тихо, похлопал выгоревшими ресницами, как-то криво подвигал подбородком.

– Рак я знаю, – проговорил наконец. – Это как сувель на берёзе.

– Давай завтра в поликлинику съездим? – осторожно предложил Антон. – Я отвезу. Возьмёшь направление, потом в институт. С этим тянуть нельзя.

– Ага, – кивнул Миня невпопад. – Я это… пойду. Надо там… Завтра зайду, ага.

На следующий день Миня не явился. Антон прождал до вечера, позвонил, долго слушал длинные гудки. Поднявшись утром, сел в машину. Адрес он знал лишь приблизительно, но уже скоро, расспросив встречных, стоял перед просевшей избёнкой на самом краю деревни. Антон безуспешно покричал Миню, хотя по щепке в дверной скобе было очевидно, что дом пустой, – и лишь потом заметил, что из увитой хмелем добротно слаженной беседки на соседнем участке за ним наблюдает, по-котовьи прищурившись, плотный усатый мужчина.

– День добрый, – поздоровался Антон, подойдя ближе. – Мне Миня нужен, вы его не видели?

Мужчина затянулся и выпустил струю дешёвого дыма.

– Денег должен, штоль?

– Нет. Он работает у меня.

– М-м, ясно. Попёр чего?

Антон начал терять терпение.

– Нет, просто хочу его найти.

– Уехал он. Вчера ещё.

– Куда, не знаете?

Сосед пожал плечами, туго обтянутыми клетчатой рубашкой.

– Сторож я ему? Сел на велосипед и привет. Вон туда поехал, – показал он, – в Лютово, видать. Вам он зачем нужен-то? – полюбопытствовал усатый.

Антон задумчиво посмотрел на уходящую в лес грунтовку. В грязи отпечатались следы протекторов. Значит, должен проехать, но сначала…

– Да так, хотел у него спросить кое-что… А вы его давно знаете?

Хозяин не спеша поднялся со скамьи и подошёл к сеточному забору.

– Кого? Миньку-то? Так в одну школу ходили, лет сорок знакомы. Последние годы, правда, тут редко бываю, в городе больше.

– Он у меня в саду работает, в растениях понимает, но… странный немножко, – осторожно поделился Антон. Как он и предполагал, мужчина охотно включился в разговор о странностях соседа.

– Да как вам сказать… Так-то он смирный, мухи не обидит. Но всегда маненечко того был, наособицу, а теперь совсем, как это говорят, в себя ушёл. Пока с бабкой жил, ещё туда-сюда, в лесхозе работал, а как не стало её, так и… – мужчина пошевелил толстыми пальцами, выронил сигарету и подхватил, ругнувшись, на лету. – Вон, дом до чего довёл. Да и то, всякое поговаривали…

– Поговаривали? – повторил за ним Антон. Простой и безотказный приём, чтобы разговорить собеседника; впрочем, усатому соседу и так явно не терпелось поделиться историей. Есть особая прелесть в том, чтобы знать тайну, но рассказать её несведущему – ещё приятней. Мужчина щелчком отправил окурок в траву и потрогал кончик уса.

– Лет пятнадцать назад это было. Андревна, бабка его, ужа старая была, за клюквой ходила на Лозьминское болото – ну, как на болото, они ж огромные, Лозьминские – на краешек. Тропки знала, так-то туда и не ходит никто, опасные места; и Минька с ней. Раз спохватились, что их не видно уже неделю почти, а тут Минька возвращается чуть живой. «Куда пропали? – Заблудились. – Где бабка? – Не знаю». Искали, не нашли, ну а как там найдёшь, топи кругом. Кроме Андревны никто тропок и не знал, ну Минька ещё, раз из болот выбрался, – но то ли не нашёл, то ли… – усатый многозначительно поиграл бровями, мол, за что купил, за то продаю, – в общем, стали на него посматривать косо.

– Вы ж сами сказали, места опасные, – скептически заметил Антон, будто история перестала быть для него интересной. – Какие к Мине могли быть вопросы…

– Ну-у… всякие. Я тогда уже в райцентр переехал, здесь редко бывал, всё с чужих слов перескажу, может, и приврали чего. А рассказывали, мол, видели, как Миня с бабкой ругались аккурат накануне. Из милиции сразу к Мине: было такое? И не тебе ли бабкин дом со сберкнижкой в наследство отходит? Тот давай отпираться, а ему: «Врёшь, сукин сын, три соседки слышали, как ты ей угрожал! Посиди-ка в камере пока». На следующий день одна из этих соседок пошла в погреб за картошкой и не вернулась, осыпался погреб, поздно хватились. Вторая с фермы шла, ветер сильный был, берёза старая рухнула, и прямо на неё, и насмерть. Третья с бабами в лесу была, за травой ямы не заметила или в овраг оступилась, не помню уже, – в общем, упала и горлом на корень торчащий.

Антон вспомнил аварию на шоссе и вздрогнул.

– Все трое в один день. Миньку выпустили, ступай, мол, с богом, только люди стали стороной обходить. У нас края-то глухие, отсталые, суеверных много. Потом уже подзабылось всё, конечно…

– Да уж… – покачал головой Антон. – А откуда у него татуировка на руке?

– А вот это, – прищурился усатый, – самое интересное. До того случая никакой татуировки у него не было. – Он приосанился, с торжеством поглядывая на гостя.

Из окна выглянула дородная женщина в платке.

– Ге-ен! – сердито позвала она, смерив Антона неприязненным взглядом. – Хорош трепаться, иди помоги.

– Куда он поехал? В Лютово? Вы уверены? – поспешил уточнить Антон.

Хозяин, уже шагнувший к крыльцу, обернулся.

– Так по этой дороге больше и нет ничего. Километров пять до Лютова, дальше лес и болота.

– У него там родные?

– У кого? У Миньки? Да нет у него никого. Одна бабка и была.

– Спасибо, – кивнул Антон и неожиданно для себя спросил: – Миня вчера при вас уехал и до сих пор не вернулся. Вы за него не волнуетесь? Вдруг случилось чего...

– А с чего мне волноваться? – искренне удивился усатый. – У него своя жизнь, у меня своя. Щас, Люсь, иду! – поспешил он к дому.

Лютово оказалось хутором на три двора, расположившимся на невысоком плоском холме. Вынырнув из леса, дорога таяла в траве, колея вела к дому у самой вершины – двухэтажному, с внушительным яблоневым садом. У жердяного забора возился с лопатой мужчина; заметив автомобиль, он выпрямился и, приложив ладонь козырьком, следил за машиной, пока Антон не остановился рядом.

– Здравствуйте. – Антон выбрался из-за руля и подошёл к хозяину, крепкому высокому старику, похожему на отставного полковника. Тот едва заметно кивнул. – Вы не видели вчера человека на велосипеде? Он из деревни, Миней зовут. Вы его, может, знаете? Он поехал в вашу сторону и… не вернулся.

– Миню знаю. Нет, не видел, – равнодушно качнул подбородком хозяин.

– Жаль, – поморщился Антон. – А куда он мог поехать?

– Понятия не имею.

– Может, в лес?

– Может.

«Искать одному человека в незнакомом лесу – дело гиблое», – решил Антон и добавил:

– Если Миня появится, скажите ему, что…

Порыв ветра отвернул полиэтиленовую плёнку у сарая, и на солнце заблестело полуржавое крыло старого Мининого «Аиста». Увидев, что Антон уставился на велосипед, хозяин посмотрел туда же, затем равнодушно повернулся к незваному гостю.

– Где Миня? – хмуро поинтересовался Антон.

Старик оперся о забор жилистой рукой и, вытянув шею, оглядел номера Антонова автомобиля, скривился:

– Москва…

Антон на мгновение опустил взгляд на ладонь хозяина, и ему показалось, что… Бесцеремонно схватив старика за руку, Антон задрал его рукав. От запястья и выше вилась узорная татуировка с листочками. Антон отступил на шаг, не сводя глаз с наколки.

Старик не пошевелился, лишь потемнел лицом, затем медленно вернул рукав на место. Произнёс внушительно:

– Слышь, Москва, ехал бы ты домой. Не лезь не в своё дело. Найдётся твой Миня.

– Не хотите по-хорошему? – разозлился Антон. – Ладно…

«Сначала звонок в полицию, – думал он, заводя машину, – потом вместе с ними сюда… Чёрт, надо было велосипед сфоткать...»

Антон нажал на газ, но автомобиль не двинулся с места. Колёса будто приросли к земле. Опустив стекло, Антон выглянул наружу и застыл, глядя на бугристые корни, жёлтыми канатами обвившие диски.

– Вот… твари! – выругался он непонятно в чей адрес и добавил про себя: «Главное, не показывать слабости». Собравшись с духом, он открыл дверцу и шагнул в траву. – Дайте топор!

Хозяин откровенно забавлялся, наблюдая за Антоном.

– Может, сразу два?

– Одного достаточно! Я журналист, я такое про вас напишу, что все эти ваши штучки…

– Валяй.

Антон оглянулся на корни и постарался взять себя в руки.

– Послушайте, вы не понимаете, – начал он, – Мине нужна помощь…

– Это ты не понимаешь, – сухо оборвал его хозяин. Помолчал и добавил почти миролюбиво: – Да ты не бойся, ничего с твоим Миней не случится. Походит по лесу, вернётся здоровым. И это… не трепись от греха подальше, понял? Давай, журналист, поезжай.

Старик подобрал лопату и направился к дому. Антон вернулся в машину, – «блокираторы» с колёс загадочным образом исчезли, – и, рывком развернувшись, покатил прочь от холма и трёх дворов. Только что он столкнулся с чем-то невероятным – и получил от ворот поворот. Но старик плохо понимал, как устроены журналисты. С угрозами Антон сталкивался, и не раз; а захлопнутая перед носом дверь как ничто другое возбуждала профессиональный азарт. Въезжая под сень деревьев, Антон уже набрасывал пункты будущего «расследования».

«Старик знает, что Миня болен; проговорился, что он в лесу и ему, похоже, ничего не угрожает. Спросить усатого, были ли у Мини с собой вещи – если нет, значит, он где-то рядом. Нужна поисковая собака и проводник из местных – охотник? Найти лесника, потом…»

Антон резко затормозил. В траве под кустами что-то синело. Выйдя из машины, он подобрал ядовито-синюю кепку, которую на той неделе обнаружил на чердаке и отдал Мине. Пока Антон разглядывал уходящую в лес едва заметную тропку, зазвонил телефон.

– Алё, Тоха! – кричал в трубку Игорёк. – Ты новости видел? Что «какие» – любые! Зайди в интернет, балда, или в Риткину инсту… Там тако-ое! Это Миня твой! Короче, посмотри!

Игорёк отключился, и Антон, опешивший от такого напора, послушно включил новости. Пробежался по заголовкам и чуть не выронил смартфон. Ткнул пальцем в первое попавшееся видео – одного из центральных каналов, – и нетерпеливо промотал первые секунды.

– …сразу стала сенсацией года. Казалось бы, обычная живая изгородь… – на заднем плане Антон узнал коттедж друзей; – …но давайте немного изменим ракурс…

Камера пришла в движение, и чем дальше, тем яснее на зелёной полосе кустарника проступали какие-то буквы. Наконец только сегодня распустившиеся мелкие белые цветочки на ветках, когда-то безжалостно обстриженных Миней, незнакомым с коварством таджикских «сигарет», сложились в отчётливую, с каллиграфической завитушкой строку: «Я помню чудное мгновенье, передо мной явилась ты…»

Антон сунул телефон в карман. Впереди виднелась прогалина, и подумалось, что не будет большого вреда в том, чтобы отойти от машины на полсотни метров; здесь тропка терялась, но со всех сторон, кроме одной, топорщились ветками непроходимые кусты; дальше тоже было, в принципе, ясно, куда мог пойти путник; через топкий овраг можно было перебраться лишь в одном месте; теперь слева журчал ручей, зато прямо впереди замаячила каменистая проплешина; под ногами захлюпало, но теперь ещё проще было находить единственную сухую тропинку; лишь когда Антон оказался в лабиринте затянутых чёрной водой бочагов, он будто очнулся и понял, что заблудился.

– Идиот! – обругал себя Антон. Он стоял на сухом островке среди множества таких же островков, между которым стояла чёрная вода. Лес, из которого он вышел, темнел в сотне метров за спиной. Осторожно перебираясь по узким перемычкам между островками, Антон попытался вернуться, но тропка будто растаяла, а вскоре он уже и не был уверен, с какой стороны пришёл. Подобрав трухлявую палку, Антон потыкал ей в воду и чуть не ухнул следом, не достав до дна.

– Ладно, в двадцать первом веке живём… – пробормотал он, доставая смартфон. Джи-пи-эс отчаянно отказывался ловить спутниковый сигнал, да и с картами творилось что-то странное. Вот Лютово, вот – приблизительно – место, где осталась машина; уйти далеко Антон не мог, но на спутниковых снимках в радиусе десяти километров не было ничего похожего на раскинувшееся вокруг болото. Знаменитые Лозьминские топи начинались намного дальше.

«Спокойно, – скомандовал себе Антон, закрыв глаза. – Что там советовали потерявшимся в лесу? Главное – не тратить силы, оставаться на открытом месте, меня будут искать…Ч-чёрт!»

Никто не будет его искать. Никто не знает, что он пошёл в лес; разве что увидят местные неделю спустя, что машина на обочине что-то долго стоит – да только кто заметит, если в Лютово один старик давешний живёт, не ходят мимо люди. Антон побродил по островку, держа телефон повыше. Сигнала по-прежнему не было. «Ночи холодные, многие погибают в лесу от переохлаждения. Пока светло и есть силы, нужно добраться до леса».

Длинная и не слишком гнилая палка нашлась неподалёку. Наметив путь по островкам, Антон направился к лесу, но тут же убедился, что многие из «островков» на поверку оказываются просто тонким мшистым ковром – шагнув, он провалился едва не по пояс. «По этим лужайкам хорошо скакать галопом», – припомнил Антон, с трудом высвобождая ногу из чавкающей холодной грязи. Завязав покрепче шнурки и осторожно прощупывая мох палкой, он двинулся вперёд – длинным зигзагом, далёким от предполагаемой прямой. До спасительного леса оставался всего десяток метров, когда Антон, отмахиваясь от налетевшей мошкары, поскользнулся – и, потеряв равновесие, рухнул в чёрную воду. Отплёвываясь, встал на вязкое дно, – ноги увязли в ледяной грязи по колено, а воды оказалось по грудь, – попытался выбраться на сухой мох – и с ужасом понял, что ноги будто сковало цементом. В панике Антон дёрнул ногу сильнее, но лишь почувствовал, как глубже уходит в трясину вторая.

– Спокойно, спокойно, спокойно, – лихорадочно зашептал он себе под нос и вдруг заорал: – По-мо-ги-и-те-е! Люди! Помогите!

«Чем больше дёргаешься, тем больше затягивает», – запоздало припомнил Антон, когда вода коснулась подбородка. Палка сломалась сразу же, тело обжигало холодом – мох не даёт воде прогреться даже летом, особенно если болото питается ключами; Антон хватался за мох и травинки, но они рвались под пальцами; стащил кофту и пытался, бросая, за что-то ей зацепиться; звал на помощь, кричал; а когда понял, что шансов нет, выудил из кармана свой водонепроницаемый смартфон и принялся, вытягивая из воды шею, лихорадочно наговаривать на видео – про себя, про историю с Миней, и чтобы телефон отдали Игорьку, номер такой-то, и ещё много чего; потом бросил телефон на сушу, а секундой позже чёрная вода дошла до ноздрей, и Антон задержал дыхание, пока в груди не заломило сердце и перед глазами не поплыли оранжевые круги, и прежде чем чернота хлынула в лёгкие, успел подумать: «…а блокировку я снять забыл».

**

В груди жгло, и старческий женский голос, недовольный, доносился будто сквозь мокрую вату.

– …сам решай. Мне он сто лет не нужен, не было бабе хлопот, купила порося…

– Ну а что его было, этим оставлять? – словно оправдываясь, невнятно отозвался другой голос, мужской.

«Миня», – узнал Антон и со стоном приподнял веки. Попытался пошевелиться и не смог – что-то прочно держало его руки и ноги.

– Очухался вроде, – продребезжал женский голос.

Антон с трудом сфокусировал зрение на размытой фигуре и некоторое время пытался понять, кто эта незнакомая бабка и почему она сердито смотрит на него из кустов. Потом вгляделся и едва не закричал. Лицо старухи выступало из ивовой коры, и невозможно было понять, где заканчивается человеческое лицо и начинается морщинистый ствол старого дерева.

– Вот припадочный, – хмыкнула старуха, наблюдая, как Антон бьётся в спеленавших его ветвях.

– Эта, хозяин… Тихо, тихо, всё в порядке, – Миня успокаивающе положил руку ему на плечо, и Антон в испуге замер, хотя сердце и колотилось, как бешеное. – Ну дак что, давай его это…

– Как знаешь. Слышь, чёрт заезжий, руки подними, – велела старуха-ива Антону, и тот почувствовал, как хватка ветвей ослабла.

Антон послушно протянул руки вперёд. Он вздрогнул, когда тонкие веточки оплели его запястья, а потом закричал от боли, когда острые кончики впились в кожу и заскользили под ней выше, к локтям. На миг вспыхнули алым огнём линии на предплечьях – и погасли, оставив после себя затейливый след, так похожий на татуировку: сплетённые стебли, листочки, ветви.

Боль понемногу таяла, а с ней и все вопросы, которые роились в голове. Всё стало ясно, будто Антон разом вспомнил всё, что когда-то забыл. Пошатываясь, он поднялся. Кивнул старухе, которая когда-то так же вспомнила всё и вернулась к своим из мира людей; коснулся молодой берёзки и ощутил, как подсыхают листочки на обломанной ветке, как копошится на коре гусеница, как корни пьют воду из влажной земли на краю болота – и заскользил по ним дальше, дальше, в чёрную зябкую воду, сквозь островки из торфа и тины, пока не почувствовал тяжёлое присутствие тёмной, опасной силы, которая скрывалась в глубине топей и ждала, подстерегала, пряталась в тени. Антон знал, что эти, тёмные, заметили его – но бояться ему было нечего, ведь теперь его готова была защитить другая сила, подарившая вторую жизнь ему, утонувшему в болоте три часа назад. Везде, где растения пустили корни и ветви, может Антон ступать бесстрашно, его защитят любой ценой.

«Любой ценой», – произнёс Антон про себя, смакуя слова. «Любой ценой». Он усмехнулся. Видимо, потому Миня и ходил пришибленным, людей сторонился, чтобы никому невзначай не навредить. Но это Миня, а он, Антон, знает, чего хочет, и отступать не привык. А кто подвернётся под ноги, пускай побережётся, жалости в нём не осталось. Жалость утонула в чёрной воде…

– Хозяин... – Миня с тревогой коснулся его руки, но Антон брезгливо оттолкнул грязную ладонь. Этот слизняк ещё и касаться его смеет. Не оборачиваясь, Антон зашагал прочь, туда, где в тридцати километрах отсюда осталась его машина. «Надо будет телефон поискать», – запоздало вспомнил он.

– А я говорила, – с укором произнесла старуха. – Что стоишь, доставай нож. Сам привёл, сам и режь. Быстро же он скурвился… Не в коня корм оказался.

Антон обернулся и увидел, как Миня, опустив глаза, роется в кармане. Вынув старый складной ножик, другой рукой Миня выбрал одну из веток в кроне старухи-ивы, самую зелёную, будто только что выросшую. Он с силой потянул ветку на себя, и тупая игла кольнула Антона в сердце.

Застонав, Антон упал на одно колено, схватился за грудь.

– Стой! – выдавил он. – Убери нож, скотина! Убью!

Миня с тоской посмотрел на «хозяина» и отвернулся. Грязным рукавом вытер глаза и потянулся ножом к ветке.

«Стань нашим, – прозвучал в голове нестройный хор мутных, будто в тине завязших голосов. – Просто скажи «да», и мы тебя спасём».

– Да… – одними губами произнёс Антон и почувствовал, как из трясины поднимается клокочущая мгла. Чёрная гладь воды пошла мелкой зыбью. Обернувшись, Миня торопливо полоснул лезвием по ветке, но за миг до того, как из-под ножа брызнули алые капли, непохожие на ивовый сок, из воды взметнулось тонкое чёрное щупальце и хлёстко оплело ногу Антона. Его тело выгнулось дугой и рухнуло на траву, а через секунду, скользнув по берегу, скрылось под водой, оставив только расходящиеся круги.

**

Нагретый за день камень медленно остывал. Солнце почти спряталось за лес на том берегу тёмной заводи.

– Жалко всё-таки, – вздохнул Миня. – Хороший мужик был. Он же из-за меня в лес-то пошёл… – Миня вытряс из пачки последнюю мятую сигарету без фильтра, сдул крошки табака. Прикурил и бросил спичку в воду, напугав резвящихся водомерок.

Похожий на отставного полковника старик похлопал Миню по колену.

– Не переживай. Каждому своё. Ты хотя бы его не бросил.

– Да лучше бы бросил, чем… – Не договорив, Миня снова горько вздохнул и поднялся на ноги. – Бабка говорит, есть один способ его вернуть, надо осени ждать. Ладно, пойду я, Виктор Алексеич просил зайти, что-то у него там, эта, с огородом…

Негромко переговариваясь, мужчины поднялись с камня, который лежал на берегу, сколько они себя помнили, и зашагали вверх по склону, к дороге.

У самых камышей чуть слышно плеснуло. Из-под воды показалась бледная, безволосая, похожая на человеческую голова в клочьях болотной тины. Жёлтые глаза с ненавистью смотрели вслед уходящим.

О мышах и нелюдях

«Наше дело мышиное», – любил повторять старик Гаврилыч, сбивая ломиком замок с очередного сарая. «Ровно столько бери, чтобы хозяин времени пожалел и в милицию не пошёл, – учил он Игорька. – Вот ежели кто из дачников побогаче, с полным фаршем – у тех и ценное неси, матюгнут разок да плюнут, этим время дороже, но не борзей, а то нарвёшься. Кто из большого города по первому году на даче – не торопись, пускай накупит нужного да сам по полочкам разложит – тогда и загляни. Обижать людей не след. Культурно зашёл, взял, дверку за собой прикрыл – глядишь, поогорчался хозяин и забыл. Меру, Игорёк, меру знай. Волков наглых отстреливают, а мыши живут себе припеваючи. Наше дело – мышиное».

А Игорьку не хотелось мышиного. Хотелось красивой жизни, погулять да на праздник мужикам водки выставить не жалея, пусть знают – молодой Игорёк, а кой-чего может; чтобы Танюхе-продавщице сапоги на Новый год; чтобы здоровались с уважением серьёзные люди, вроде Толика из цветметприёмки. А Гаврилыч… Гаврилыч в октябре слёг и за неделю кончился. Фельдшер сказал, диагноз так и не поставили. Старик перед смертью плакался, что обмишурился, присмотренного обнёс, не углядел.

Этому Гаврилыч тоже учил: бабку Нюру, что у кладбища живёт – ни боже мой обижать нельзя, след вынет и порчу наведёт. А есть такие, кто сам не знает, а за ними сверху (Гаврилыч многозначительно тыкал пальцем в небо) присматривают, обворуешь – пожалеешь, так что сперва к хозяину присмотрись издалека, людей поспрашивай, что за человек. Потом Гаврилыч тыкал пальцем в пол и негромко добавлял: «или снизу, это сразу кранты».

Присмотренных Гаврилыч вычислял сам, было таких по паре штук на посёлок. Но после странной смерти старика Игорёк убедился: будь ты хоть каким осторожным, от судьбы не уйдёшь. Так гори оно синим пламенем, один раз живём. Был в Осельках, через реку, один дом поухоженней прочих, да и крайний, у самого леса – раньше Гаврилыч его велел стороной обходить, а теперь…

Под ногами хрустел первый лёд. Луна то и дело пряталась за облаками, одинокий фонарь не горел – до утра в посёлке электричества не будет, ремонт. Игорёк поддел ломиком доски в заборе, придержал, пропуская Кольку Щегла. После Гаврилыча Игорёк остался за старшего, а в одних руках много не унесёшь.

– Чё мы сюда полезли-то? – шепнул Колька, пока Игорёк возился с замком на воротах пристройки. Через двор залаяла собака, Колька вздрогнул, оглядываясь. Игорёк только усмехнулся. Щегол он и есть Щегол… Замок был крепкий, новый, да ещё изнутри засовом задвинули – а вот под петлями дерево уже крошилось. Поддеть, навалиться – и готово. Смешные эти дачники, право слово.

Шаря фонарём по стенам, Игорёк оглядел пристройку-мастерскую. Негусто, но всякого насобирать можно: инструмент по мелочи, под крышей наверху, где у нормальных людей сеновал, наверняка что-то интересное найдётся; железо всякое в металлолом. Но не за этим он пришёл.

– Мы чё, и в дом пойдём? – струхнул Колька, когда Игорёк пробрался в сени и ткнул ломиком в дверь самой избы. Замок врезной, крепкий, повозиться придётся. – Гаврилыч говорил…

– Кончился твой Гаврилыч, – оборвал его Игорёк. – Вон, боялся – и что? Один хрен ласты склеил. Хорош в мышах ходить, пора из подпола в люди выбиваться, не? – он улыбнулся и хлопнул Щегла по плечу. – Иди, второй ломик поищи, вскроем без шума и пыли…

Повозиться пришлось изрядно. Когда дверь наконец поддалась и взмокший Игорёк переступил порог, Щегол замялся в сенях.

– Давай, Колюня, давай, не дрейфь! – подбодрил Игорёк. – Сказки бабкины это всё, ты веришь, что ли? – Он открыл холодильник. – Тут и выпить есть! Ну-ка, для настроения… Колюнь, чё встал, посуду неси. Да не чашки, буфет вон в комнате, стопки посмотри. Культурно выпьем… О, шпротики мои любимые!

С водкой дела пошли на лад, смелости у напарника прибавилось. Завесив окна одеялами, чтобы свет фонарика не заметили снаружи, они по-хозяйски шерстили ящики, шкафы, полки. Денег и ценностей дачники, само собой, здесь не держат. Вилки-ложки пойдут Виталику в цветмет, кое-какую технику умельцы на микросхемы разберут. Коробка юбилейных рублей с Лениным – говорят, дорогие бывают. Мастерскую и чердак проверили на совесть – любят наивные дачники под кучей хлама ценные вещи прятать. Теперь в несколько заходов в лесок, а там уже погрузить в ржавую Игорькову «девятку» – и вперёд со свистом, завтра и концов не найдут.

– Всё вроде, – пропыхтел Колька, подтаскивая очередной мешок к дверям на улицу. – Двинули?

Игорёк почесал подбородок. Всё-таки не умеет Щегол мозгами думать.

– Фанеру резали недавно, – он показал на обрезки в мусорном ведре. – Диски вон стёртые. Значит, лобзик где-то сховали и болгарку. Лэ – логика, понял? В доме чистота-порядок, хозяйка на фотке основательная. У такой на кухне всякое должно быть. Миксер там или соковыжималка. Или этот, бле… бли…

– Блиндер, – подсказал Щегол. – Да смотрели везде, нету ни хрена. Может, с собой увезли.

Игорёк повёл бровями. Может, конечно, и увезли, а может…

Тайник нашли в подполе. В сухой земляной пол был врыт металлический ящик, метр на метр, крышка присыпана опилками и заставлена банками с компотом.

Колька с сомнением приподнял массивный замок. Игорёк только сплюнул презрительно: ну на кой чёрт такой замок, когда ящик из стали-три, проушину спилить и всего делов. Вручив Щеглу ножовку (нашлась в мастерской), Игорёк отыскал банку огурцов посвежее и устроился на ступеньке.

– Готово, – прокряхтел наконец Колька, поднимая тяжёлую крышку. Игорёк отставил огурцы и деловито вытер пальцы о штаны.

– Я ж говорил, – хмыкнул он. – Слухай батьку! Ну-ка, что тут у нас…

В объёмистом тайнике нашлись и миксер, и новенький лобзик, и ещё куча всего.

– Гляди, вещь! – Колька выудил из ящика нож с наборной рукоятью, какие мастерят зеки-умельцы. В луче фонарика цветное оргстекло казалось драгоценными камнями.

– Не бери, приметный больно, – посоветовал Игорёк.

– Да ладно, – отмахнулся Щегол, разглядывая трофей. – Домой возьму, светить не буду. У бати такой же был, с зоны привёз, только вот тут цара… – он замолк, уставившись на глубокую кривую загогулину, след не то от гвоздя, не то от другого ножа.

Повисла тяжёлая тишина. Где-то зашуршала мышь.

– Тот самый, что ль? – не понял Игорёк.

Колька сглотнул. Даже в полутьме было видно, как побледнело его веснушчатое лицо.

– Ага. Батя с ним за грибами всегда ходил. Когда с болота не вернулся, тоже с собой взял.

– Да ладно тебе, Колюнь, – Игорёк толкнул друга в плечо. – Столько лет прошло, обознался. Ну откуда у них твоего бати нож?

– Вот и я говорю: откуда? – проговорил Щегол медленно и задышал, как обычно перед дракой на дискотеке. – Кто тут вообще живёт?

– А я знаю? – пожал плечами Игорёк. – Хрен какой-то из области. Пенсионер с женой. Не из блатных. Ты вот что, Коль, – засуетился он, – давай двигать уже. С ножом потом разберёшься. Спросишь, может, твой батя в лесу потерял, а этот подобрал.

– Как я спрошу? – разозлился Колька. – «Мужик, я у тебя в доме нож нашёл?»

– Всё разрулим, – успокоил его Игорёк. Пока Щегол разглядывал находку, он достал пахнущий воском свёрток, развернул. Внутри оказалась связка свечей вроде церковных, только почему-то чёрных. Последней из ящика показалась внушительная бутылка с красно-золотой этикеткой.

– О-па, вискарь! На-ка, отвлекись, – Игорёк протянул бутылку другу. – Давай, братишка, не кисни, дело сделаем, а потом…

Колька сунул нож в карман куртки, не глядя принял бутылку, со злостью скрутил крышечку и сделал два больших глотка. На третьем закашлялся, обдав Игорька фонтаном брызг, и всё давился и давился кашлем, не в силах остановиться.

Игорёк машинально отёр лицо ладонью и вздрогнул, не ощутив запаха алкоголя. Внутри у него похолодело. Он только сейчас понял, что крышечка на бутылке была уже свёрнута, когда он достал её из ящика.

– Колюня? Ты чего? Коль!

Тот наконец прокашлялся и теперь вытирал рукавом слёзы. Высморкался двумя пальцами, сунул бутылку в руки Игорьку.

– Вода тут. – Он энергично матюкнулся. – Вонючая.

Игорёк посмотрел бутылку на просвет, осторожно понюхал. Коричневая вода пахла болотом, травой, чем-то приторно-сладким. Он отпил чуть-чуть, поболтал во рту, выплюнул и с облегчением швырнул бутылку в дальний угол.

– Лечебное, может…

Не теряя времени, они собрали трофеи и поднялись наверх. В свете фонаря блеснула недопитая бутылка водки. Игорёк опустил сумку на пол, разлил остатки по рюмкам, вытряс последние капли. Обернулся к Щеглу:

– Ну, на ход ноги, и чтобы…

Стопка выпала у него из рук.

Колька стоял на коленях, покачиваясь, обеими руками ухватив себя за горло. Как рыба, ловил воздух ртом и не мог вдохнуть. Вытаращенные глаза в ужасе уставились на Игорька, потом зрачки закатились вверх, и парень рухнул на пол. Луч фонарика дрогнул и застыл, упершись в календарь с тюльпанами.

Игорёк бросился к Щеглу. Тряс, хлопал по щекам; прижав ухо к посиневшим губам, пытался уловить слабое дыхание. Потом оставил безжизненное тело в покое и привалился к стене. Запоздало вспомнил, что тоже чуть не глотнул отравы, и прополоскал рот водкой из второй стопки, Колькиной.

В доме стоял холод, пар от дыхания клубился в голубоватом луче фонаря. Игорёк поводил им по стенам, задержался на фотографии пожилых хозяев. Улыбаются, твари. Такую подлянку кинули. Хотя… «Хотели бы отравить, – сообразил Игорёк, – оставили бы на видном месте. Значит, отраву не для нас держали…» Что ж, большими друзьями они с Щеглом никогда не были, так, приятели. Не фартануло пацану, судьба воровская, а Игорьку надо когти рвать. Вот только жмур в доме – это уже мокруха, участковый не задвинет заявление подальше. Возьмутся серьезно, а тут везде его, Игорька, отпечатки пальцев. Тело надо спрятать. Машина рядом, вывезти на болота и дело с концом.

Пристроив фонарик на столе, Игорёк приподнял тело за подмышки и тут же вляпался в липкое и теплое. По полу растекалась чёрная лужа. Дурень Щегол, ну кто кладет нож в карман! Напоролся своим тощим пузом, а Игорьку теперь разгребать.

Он вытер руки о скатерть, посмотрел на часы. Успеет. Только надо света больше, а электричества нет. Свой фонарик еле светит, давно пора батарейки менять, а Колькин Игорёк в суете раздавил коленом. В тайнике, чёрт бы его побрал, были свечи…

Игорёк подоткнул под тело пару кухонных полотенец, торопливо прилепил чёрные свечи на стол, табуретки, пол вокруг. Впопыхах перемазал кровью и руки, и свечи – и когда поджёг, фитили затрещали, коптя, занялись нездешним зеленоватым огнём. В доме запахло, как в церкви, куда маленького Игорька таскала бабка. Игорёк метнулся в мастерскую, нашёл большой кусок парниковой плёнки, чтобы не напачкать кровью по дороге.

«Сначала завернуть», – прикидывал Игорёк, возвращаясь в дом. Прятать тело – такое он видел только в фильмах, и ощущение новой, настоящей криминальной жизни пополам со страхом щекотало где-то в глубине груди, заставляя дышать через раз. «Скотчем бы перетянуть, где-то тут валялся, потом помыть пол…»

Колька полулежал в круге свечей, приподнявшись на локте. Моргал, морщась. Влез пальцами в собственную кровь, непонимающе оглядел, понюхал.

– Братишка! – выдохнул Игорёк. – Живой! Ну ты… я думал, ты с концами…

Он захлопотал вокруг Кольки, помогая подняться. Живой, мама дорогая! А рана от ножа оказалась, видать, неглубокой, даже кровь уже не течёт. Игорёк залепил рану пластырями из найденной в шкафу аптечки и перевязал сверху полотенцами. Переодел Кольку в хозяйскую куртку, пропитанную кровью одежду сложил в пакет. Затем торопливо замыл пол и собрал свечи с натёкшими озерцами чёрного воска.

Щегол двигался тяжело, как с похмелья. Подбодрить его не получалось, всё понимал со второго-третьего раза, и Игорёк наконец плюнул, оставил друга у забора и таскал всё сам, тихо ругаясь себе под нос. У машины Колька остановился и тупо пялился на дверцу, пока Игорёк не усадил его на переднее сиденье.

– Хочу есть, – нахмурился Щегол, когда «девятка» вывернула с просёлка на асфальт и Игорёк зажёг единственную фару.

– Погоди, сначала барахло скинем, – пробормотал Игорёк, вглядываясь в темноту. «Жрать хочет – значит, оклемается, – с облегчением подумал он. – Водки бы…» После смерти и чудесного воскрешения Щегла его потряхивало мелкой дрожью.

Пока сгоняли к металлоломщикам, где Игорька принимали в любое время дня и ночи, пока доехали к барыге-скупщику на окраине райцентра, уже рассвело.

– Чего поздно так? – недовольно поморщился барыга. Зевая, он перебирал трофеи. – О, монетки… монетки – это хорошо…

– Так вышло, – не стал вдаваться в подробности Игорёк.

– Этсамое, – вспомнил барыга, отсчитывая деньги, – у ментов сегодня план «Перехват», всех подряд шмонать будут, техосмотр, то-сё. А от тебя ещё и водярой несёт. У развилки на Поповку точно стоять будут, не светись там.

– А как я поеду? – растерялся Игорёк. Перспектива остаться без прав и еле живой, но рабочей машины его не радовала – как и отдать всё заработанное этой ночью за право проезда.

Барыга философски пожал плечами.

– Яблоко хочешь?

– Давай…

От яблока голодный Колька отказался, равнодушно повертел в руках и сунул обратно Игорьку. Его странная заторможенность начинала пугать. Всё это время Колька молчал, иногда задумчиво ковыряя пальцем наклейку вдоль трещины на лобовом стекле: «My life, my rules».

– Хочу есть, – снова произнёс он низким, глухим голосом.

Игорёк посмотрел на часы и завёл мотор. По уму, надо Кольку Дядьвасе показать, бывшему фельдшеру, но сначала до дома бы добраться. Придётся в объезд по просёлкам, через Торфяное, а в Торфяном Игорьку лучше не показываться, он там денег должен. Авось пронесёт…

Не пронесло. «Девятка» прыгала по ухабам грунтовки, скользя лысыми покрышками там, где в тени ещё держался ночной ледок. Вывернув из-за поросшего ельником бугра, машина чуть не столкнулась с другой.

Игорёк попытался разъехаться, но старенький бордовый «опель» перегородил дорогу, помигал фарами: здорово, мол, не спеши. Вздохнув, Игорёк нажал на тормоз. Посмотрел на Кольку, сказал «я сейчас», но Колька лишь безразлично наблюдал, как из «опеля» неторопливо выбирается высоченный бугай.

– Здорово, Серый! – Игорёк вышел из машины. Глушить мотор и закрывать дверцу на всякий случай не стал. Все знали, что Серый отбитый на всю голову, как и его брат-бандит; а Игорёк, дурак, проиграл Серому денег в долг, покрасоваться захотел. – А я заезжал на той неделе, тебя не нашёл.

– На ловца и зверь бежит, – добродушно фыркнул бугай. Потянулся, хрустнул пальцами. – Хорош гнать. Заезжал он…Кто там с тобой? А, дрищ твой мелкий… Ну, к нему базара нет.

Из «опеля», тихо переговариваясь, выбрались ещё двое. Мелкая шелупонь, шестёрки Серого – Лёха и незнакомый толстый парень с отёкшим от выпивки лицом. Игорёк кивнул Лёхе, тот равнодушно засунул руки в карманы.

– Деньги-то где? – поинтересовался Серый.

– Дак это… – Игорёк опустил глаза. – У меня… нет сейчас. Давай я половину отдам, а половину через неделю?

– Не вопрос, – лучезарно улыбнулся Серый. У Игорька по спине пробежала стайка радостных мурашек, с души свалился камень размером с «опель» гопников. Нарваться на Серого в хорошем настроении – вот это повезло так повезло.

– Вот спаси…

– Только и пальцев неломанных я тебе оставлю половину.

Серый мотнул головой, и его дружки подхватили Игорька под руки. Игорёк попытался вырваться. Серый склонился над ним, обдав перегаром.

– Игорюня, я ж тебе как родному в долг поверил, а ты меня через вот это самое кидаешь. Где уважение, братишка? Ты не отдашь, остальные что скажут?

– Серый, зуб даю, отдам! – дёрнулся Игорёк, срываясь на крик. – Вон в кармане пять тыщ лежит, – он показал подбородком, – возьми, остальные через неделю привезу. Ну, где я их без пальцев достану? – попытался воззвать он к здравому смыслу.

Лёха залез в куртку Игорьку, вытащил купюры, только сегодня заработанные. Прошёлся по другим карманам и нашёл припрятанное остальное. Протянул всё Серому.

– Это мне за доброту, пальцы оставлю, – хмыкнул тот, – а через неделю весь долг вернёшь, всё целиком, понял? Только сперва я тебя немножко поучу…

Из «девятки» Игорька раздался шум. Колька бился в салоне, царапал дверь, пытаясь её открыть, и не мог. Гопники непонимающе переглянулись. Не справившись со своей дверцей, Колька выбрался через открытую водительскую, исподлобья оглядел незнакомцев.

– На место иди, пацан, тебя не трону, – бросил Серый. – К тебе базара не…

Игорёк так и не понял, как Щегол оказался рядом. Колька просто стоял там, а через мгновение уже висел на Сером, вцепившись зубами ему в шею. Серый взвыл и завертелся, пытаясь оторвать от себя щуплого Кольку. Первым опомнился Лёха: выпустив Игорька, он сунул руку в карман, мелькнуло лезвие и вонзилось Кольке в бок; Игорёк двинул в нос толстяку, пнул Лёху, получил от кого-то в челюсть, упал, а когда в глазах прояснилось, увидел, что Серый и Лёха лежат на земле, а толстяк, визжа по-бабьи, ломится прочь сквозь кусты. Раздался звук, будто разорвали тряпку, кусты хрустнули в последний раз, и визг затих.

Шатаясь и держась за подбородок, Игорёк поднялся на ноги, сплюнул красным. Где-то каркала ворона, её крик далеко разносился по голому лесу. Здоровяк Серый лежал, раскинув руки, с разорванным горлом, кровь толчками вытекала на дорогу, дымилась на примороженной грязи. Лёха неподвижно смотрел вдаль, вывернутая под неестественным углом голова прижалась щекой к грязному ботинку главаря. Из-за кустов раздавалось не то чавканье, не то хлюпанье, будто жадно пьют густой кисель и не могут напиться.

– Ко… Колюня? – осторожно позвал Игорёк.

Звук прекратился. Над ветками показалось лицо друга, перемазанное алым. По его подбородку стекала кровь, а ещё недавно погасший взгляд горел яростью. Игорёк попятился и упал был, не упрись он спиной в дверцу «девятки». Медленно-медленно Игорёк сполз по двери на корточки и закрыл глаза ладонями. В ушах звенело, голова шла кругом, а сердце билось как подраненный зверёк и, казалось, вот-вот завизжит.

Наконец Игорёк поднял голову и задохнулся от ужаса. Щегол стоял подле него, руки и лицо в крови. Как он подошёл, Игорёк не слышал.

– Я поел, – глухо проговорил Колька. Глаза его потухли, стали мутными, цвета болотной тины.

«Голубые ведь были, – некстати подумал Игорёк, и следом: – Чё я на цвет смотрю, как девка…»

Глупый стыд помог ему прийти в себя. Тем более что Колька, кажется, для него не опасен. А может, даже полезен.

Игорёк не спеша поднялся. Отряхнул одежду, глянул на своё отражение в стекле, стёр со лба грязь, пригладил ёжик коротких, под машинку, волос.

– Ты вот что… – скомандовал он. – Бери этого и тащи в лес. Стой, повернись. Нож выдерну…

Тела спрятали в овраг и забросали ветками, «опель» Игорёк отогнал в лес, куда смог проехать. Что именно произошло с Колькой, Игорёк так и не понял. Слушается, и ладно. Искать его никто не будет, из родных одна тётка где-то в области. Игорёк запер его в пристройке, где когда-то держали корову, притащил старую кровать, бросил матрас, пару ватников. Ватники не пригодились, от холода Колька не страдал, еду и воду не тронул. «Да и слава богу, – решил Игорёк, – меньше убирать за ним придётся». Обе ножевые раны не кровоточили и, похоже, Кольке не мешали.

А у Игорька уже вовсю зрели планы. Щуплый Щегол завалил троих, нож словил, хоть бы что. С таким бойцом всю округу под себя подмять можно, если с умом подойти, а ума у Игорька, как он искренне верил, хватит на обоих. До самого вечера он грезил небывалой криминальной карьерой, пока не уснул. И снилась ему красивая богатая жизнь, почёт и уважение, но будто бы из темноты следит за ним кто-то голодный, с длинными беспокойными пальцами…

Гром грянул на следующий день, когда у дома остановился тонированный наглухо внедорожник. Опрокинув стакан с чаем, Игорёк спрятался за занавеской. Узнал нежданного гостя и прикусил губу: застегивая на ходу пальто, к дому шагал старший брат Серого, солидный мужик. В девяностые где-то подвизался бандитом, а теперь законопослушный владелец пары лесопилок, вот только прозвище «Витя-Паяльник» никуда не делось. Его шофёр (и, судя по комплекции, телохранитель) придержал калитку, пропустил хозяина. Тот заглянул сквозь стекло в Игорькову «девятку», пнул колесо. Какого чёрта они сразу заявились к нему?

В сенях загремели тяжёлые шаги, дверь распахнулась. Игорёк растерянно замер, вцепившись в занавеску.

– Ты Игорь? – хмуро спросил телохранитель, глядя на опешившего Игорька сверху вниз. Тот робко кивнул.

– Пошли. – Игорёк потянулся за курткой, но верзила прихватил его за шиворот и подтолкнул к двери. – Не замёрзнешь…

В сенях Игорёк споткнулся и чуть не скатился с крыльца на подмерзающую грязь, прямо под ноги брату Серого. Начищенные до блеска ботинки и дорогое пальто смотрелись на замусоренном дворе пришельцами из другого мира.

– Знаешь меня? – поинтересовался Витя-Паяльник, шевельнув бульдожьей челюстью.

– З-знаю, – осторожно кивнул Игорёк. – Здрасьте…

– Помойку твою, – Витя указал подбородком на «девятку», – в Торфяном вчера видели.

«Узнаю, кто стукнул – убью», – ругнулся про себя Игорёк. Понятно теперь: Паяльнику с его связями ничего не стоило узнать, у кого в округе есть вишнёвая «девятка». Отпираться смысла не было.

– Ну да, – он виновато шмыгнул носом. – Я это… брата вашего искал, Серого.

– Нашёл?

Игорёк помотал головой.

– Н-нет.

– Машину открой.

Игорёк выудил из кармана ключи, открыл дверцу, гадая, что понадобилось «гостям». Заметил, что ручка стеклоподъёмника обломана. Оттолкнув Игорька, верзила-шофёр склонился к двери. Вынул из кармана отломанную ручку и приложил к торчащему обломку.

Игорёк прикрыл глаза. «Колька, скотина, вчера выломал,– сообразил он. По спине побежали мурашки. – Значит, нашли машину и место, где мы…»

Звонкая оплеуха вернула Игорька к реальности. Витя-Паяльник сгрёб его за воротник, маленькие глазки налились кровью.

– Где мой брат?! – прошипел он, брызгая вонючей слюной.

«…а тела, значит, не нашли, – успел подумать Игорёк. – Чёрт, Щегла бы сюда, как вчера…» Он невольно скосил глаза на дверь сарая, Витя перехватил его взгляд, обернулся.

– Проверь, – кивнул он телохранителю и выпустил Игорька. Всё равно тому бежать некуда.

Верзила по-хозяйски вытянул железный штырь из скобы, всмотрелся в полумрак.

– Сидит кто-то, – сообщил он хозяину. – Слышь, подъём! На выход, я сказал!

Судя по всему, Колька не реагировал, потому что верзила выругался, запустил руку под куртку и достал из-за пояса пистолет, а затем шагнул в темноту сарая. Витя-Паяльник подошёл к двери, прищурился, вглядываясь, и в этот момент Игорёк толкнул его в спину и захлопнул дверь.

– Щегол, взять!

За дверью раздался шум, звуки борьбы, отчаянный крик, затем выстрелы – один, второй, третий, –приглушённые, как когда стреляют в упор, во что-то мягкое, – а Игорёк прижался к стене, зажмурившись, и не сразу понял, что наступила тишина. Он подождал ещё немного и приоткрыл дверь. Из темноты доносились тошнотворные звуки. Потом стало тихо.

– Я поел, – негромко произнёс Колькин голос. Из полумрака показалась его фигура. На вылинявшем ватнике появились дырки с обожжёнными краями, но Кольку, по-видимому, это нисколько не беспокоило.

– Рот вытри,– бросил Игорёк брезгливо. Его страх уже успел смениться досадой. Двор с дороги не видно, выстрелы заглушил собой Щегол, – молоток и тот, бывает, громче стучит, вряд ли соседи что-то заметили. Но этих двоих будут искать всерьёз – а чего искать, если джип возле Игорьковой хаты маячит. Хм, а если…

– Отойди.

Игорёк шагнул в темноту. Отвернувшись, чтобы не мутило, он засучил рукава и аккуратно обшарил неподвижное тело. Ага, вот и ключи.

– Сиди здесь.

Задвинув щеколду, Игорёк огляделся. Соседей видно не было, а вот руки… Руки у него были по локоть в крови. Наскоро отмыв их водой из бочки, он оделся потеплее и натянул перчатки, – отпечатки оставлять нельзя, – затем шмыгнул в дорогую машину и завёл мотор. Выворачивая с улицы, повстречал почтальона Дмитрича на велосипеде, тот равнодушно скользнул по тонировке взглядом. Порядок, теперь, если что, с Игорька взятки гладки: были люди, приехали-уехали, вот и Дмитрич подтвердит.

Машину Игорёк бросил на лесной дороге подальше он посёлка и домой возвращался уже в сумерках. Только подходя к дому, он сообразил, что придётся избавляться от тел. Что ж, с его планами чистеньким остаться не получится, надо привыкать. Дождаться ночи, тела в багажник и на болота…

Звякнула железная скоба, а когда глаза привыкли к темноте, Игорёк остолбенел. Тел не было. Только порванные в клочья тряпки и разбросанные по всему сараю обглоданные кости. Колька неподвижно сидел на кровати.

– Куда ты их дел? – тихо спросил Игорёк, хотя и так всё было понятно. Помолчав, он вытащил из кучи хлама пустой мешок.

– Собери кости сюда. Понял?

Колька медленно кивнул и поднялся.

– Я хочу есть.

– Опять?!

– Хочу есть, – повторил Колька, и в болотно-мутных глазах мелькнула недобрая искра. Игорёк пулей выскочил за дверь, задвинул щеколду и на всякий случай подпёр дверь поленом. Тяжело дыша, он прислонился к стене. А потом вернулся в дом, достал из заначки литр водки и напился так, как не напивался уже давно.

На следующее утро Игорёк выполз, страдая от жуткой головной боли, на двор – и обмер. Полено валялось в траве, из двери сарая были выломаны доски, сама дверь болталась на одной петле. Холодея от нехорошего предчувствия, Игорёк тихонько приблизился к тёмному проёму. Колька неподвижно сидел на кровати. Заметив Игорька, он поднял голову.

– Ты где был?!

– Я ел.

Игорёк слабо сглотнул.

– Сиди здесь… – пискнул он и не узнал собственного голоса. Ледяная вода из бочки помогла прийти в себя. Игорёк сходил за гвоздями, приколотил доски обратно, добавил ещё парочку поперёк. Щеколду задвигать не стал. Какой смысл?

– Слышь, сосед! – крикнули с дороги, когда Игорёк возвращался в избу.

Он вздрогнул и вжал голову в плечи. У забора стоял дед-бобыль из дома напротив.

– У тебя ружьё есть?

– Ружьё? Зачем?

– Волк объявился, не слыхал ишо? У Филипповых ночью собаку задрал. Что характерно, волкодава. Ты это, осторожнее!

Игорёк рассеянно кивнул. Он поднялся в дом, сел и уронил голову на руки. Его светлые планы стремительно рушились: вместо непобедимого бойца Колька оказался бомбой замедленного действия, которую дурак Игорёк сам себе подложил. «Избавляться от него надо», – решил Игорёк. Сдать ментам – дескать, вот он, убийца – нельзя. Начнут копать, доберутся и до него самого. Ждать, пока местные вместо волка пристрелят – не вариант. Разве что самому его грохнуть… Игорька передёрнуло. «Вытри сопли, – урезонил он сам себя. – Колька помер давно, он теперь зомби или что-то такое. Настоящий Щегол тебе бы только спасибо сказал».

Пока Колька не успел снова проголодаться, Игорёк вывел его из сарая, усадил в машину. Выезжая со двора, свернул туда, где уходила к болотам старая просёлочная дорога. Сколько мог, ехал по подмёрзшей грязи, потом пошли пешком: когда-то дед водил его сюда за клюквой, заодно показывал места, куда строго-настрого запрещал соваться: трясина. Игорёк остановился у края леса, перед ним на несколько километров вдаль расстилалась широкая полоса, поросшая жёлтой, покрытой инеем травой. В звонкой тишине пахло по-особому, по-осеннему – свежим, холодным, прелым. Колька послушно топтался рядом, уткнувшись взглядом в землю. «Нежить», – всплыло в памяти старое бабкино слово, и веяло от него страхом, болотом и чем-то в сто раз древнее и опаснее, чем киношные зомби.

– Хочешь есть? – на всякий случай спросил Игорёк.

Колька помолчал.

– Хочу.

– Вот и хорошо. Смотри, – Игорёк вытянул руку, указывая на чахлую рощицу далеко впереди. – Иди вон туда, всё вперёд и вперёд, там поешь. Иди и нигде не останавливайся. Понял? Подожди, возьми…

Щегол подхватил мешок с обглоданными костями и двинулся вперёд по пояс в траве. Кое-где зыбкий покров не выдерживал, и Щегол проваливался по колено, но каждый раз выбирался и брёл дальше. Игорёк провожал его взглядом, пока тот не скрылся в траве в очередной раз и уже не показался вновь. А потом он опустился на землю и прижал к лицу заледеневшие обкусанные пальцы.

Утро выдалось солнечным, ярким, звонким – пело всё в душе и по сторонам; а радостнее всего было, что проснулся Игорёк не от будильника, а от телефонного звонка. Всполошился со сна, заморгал с тревогой, глядя на экран – и выдохнул легко, расплылся в улыбке.

– Алё-ё? Привет. Не, не пропал. Дела… – протянул Игорёк и даже бровями многозначительно подвигал, хоть Танюха, скучая в своих «Продуктах», его и не видела. – Ага, ага… – Он поднялся, почесал бледный живот под майкой, натянул куртку. Не спеша спустился с крыльца и поёжился, втянув носом сочный, с дымком, воздух. Прищурился на солнце: до чего ж хорошо! – Сегодня не могу, давай завтра? В город съездим, там зав…

Игорёк замер, слова застряли в горле.

- Я… перезвоню.

Он сунул телефон в карман и тихонько приблизился к двери сарая. Вчера она точно была закрыта.

– Колюня?

Щегол поднял голову. Из-под крыши на него падал луч света, и было видно, что его одежда и короткие волосы насквозь пропитались жирной чёрной грязью.

– Я поел, – сообщил он сипло.

Игорёк схватился за голову. Людей на болотах нет, может, наткнулся на заплутавшего кабана или ещё какого зверя. Выбраться из трясины невозможно, Щегол должен был остаться в болоте навсегда.

– Как ты вернулся? Зачем?!

Колька задумчиво моргнул.

– Ты мой хозяин.

Игорёк не выдержал.

– Так пойди и утопись! – закричал он. – Я тебе приказываю!

– Не могу.

– Почему?

– Я с тобой, хозяин.

– Тв-варь… – бессильно прошипел Игорёк. – Нежить… Ты можешь сдохнуть уже? Чего ты от меня хочешь?!

Щегол помолчал.

– Хочу есть.

«Думай, Игорюня, думай!» – бормотал Игорёк себе под нос, пока не признался себе, что не сможет избавиться от твари, в которую превратился Колька. От зомби, как Игорёк знал из фильмов, лучше всего помогает бензопила, но к этому он был не готов. Да и вряд ли Щегол, будь хоть сто раз послушным, отнесётся к такому повороту спокойно: не хотелось бы лежать на полу сарая с разорванным горлом. А значит, осталось только одно…

Игорёк прыгнул в машину и погнал в Осельки, там выпросил у соседа телефон ограбленного хозяина. Пенсионер не сразу понял, что за парень ему звонит и почему, рыдая в трубку, просит как можно скорее вернуться на дачу. Два долгих часа Игорёк ждал хозяина, сгрызая ногти до крови. А когда тот наконец приехал и вышел из машины, – высокий, худой, статный старик, явно из бывших начальников, – упал перед ним на колени и принялся, размазывая по щекам сопли, молить о прощении. Ещё неделю назад Игорёк бы не поверил, что может так унижаться.

– Встань. Пошли в дом, – сухо велел хозяин, а оказавшись в сенях, надолго остановился перед взломанной дверью. Игорёк стоял у него за плечом и боялся поднять глаза.

– Я починю… – жалобно пискнул он.

– Дур-рак, – бросил хозяин с презрением.

Выслушав сбивчивый покаянный рассказ Игорька, – тот рыдал и клялся, что бес попутал, что в первый и последний раз, – старик только покачал головой. Ограбленный дом его, похоже, мало интересовал, а вот история с чудесным воскрешением Щегла и озаботила и, как почему-то показалось Игорьку, позабавила.

– Я ж не знал! – всхлипывая, оправдывался Игорёк. – Оно случайно!

– Не знал… Это Лозьма, дурень, здесь «случайно» не бывает. – Хозяин задумался, потом недобро усмехнулся. – Раз ты ходок по чужим домам, добудь мне одну вещицу, и будем в расчёте.

– Ага, – часто-часто закивал Игорёк. – Я что угодно… Вы только скажите!

Хозяин скрестил руки на груди, брови его сдвинулись, усмешка в глазах сменилась злобой.

– Слушай, малец, и запоминай. Жил раньше в округе один человек. Лёшка Колтухин, моих лет. Где он сейчас, не знаю. Он у меня кое-что украл, давно уже. Золотую монетку, вот такую, – старик отмерил худыми пальцами чуть больше сантиметра. – Принесёшь – прощу, живи.

– А если он её продал? – на всякий случай уточнил Игорёк.

– Исключено, – покачал головой хозяин. – Не для продажи она.

– Найду, ей-богу! А с этим что делать? С Колькой? Он жрать просит…

Старик хмыкнул.

–Тебя первым сожрёт, если не накормишь. Похорони его, и всё.

– В смысле? – захлопал глазами Игорёк. – Он же… – он хотел сказать «живой», но осёкся. – Он же выберется?

– Закопаешь на кладбище, не выберется. Там земля освящённая, держит таких, пока не сгниют.

Игорёк кивнул и поднялся, перебирая в памяти знакомых пенсионеров. Фамилию он определённо где-то слышал.

– Отчество его не знаете?

Хозяин задумался, потёр гладко выбритый подбородок.

– Отца звали не то Данилой, не то Гаврилой…

Игорёк ойкнул и растерянно опустился на стул.

– Так это… я его знаю.

– Где живёт? – хищно прищурился старик.

– Нигде уже. Помер Гаврилыч две недели назад.

Хозяин заложил руки за спину, задумчиво прошёлся по комнате. Остановился у окна, побарабанил пальцами по стеклу, смахнул паутинку. Игорёк следил за ним, затаив дыхание.

– В доме у него поищи, – сказал наконец старик.

– Нет дома, – помотал головой Игорёк. – С ним Женька-колдырь в одной хате жил, как девять дней поминали, спалил по пьянке.

– Нет дома? Тогда у самого спроси.

– У Гаврилыча? – не понял Игорёк. – Как?

– «Кя-як», – передразнил хозяин. – Одного дружка с того света вернул, вернёшь и второго. Твой Колька не понимает ни черта, потому что свечей мало было. Добавишь, и наш общий знакомый проснётся в здравом уме.

Игорёк заморгал испуганно, захлопал ресницами.

– Он же… он две недели как на кладбище!

Хозяин усмехнулся.

– Вот там и встретимся. Лопату захвати и дружка, поможет копать. Не найдёшь мне монету – сам через месяц язвами пойдёшь и сдохнешь… если твой Воробей раньше не сожрёт.

– Щегол, – хлюпнул носом Игорёк.

– Да хоть дятел.

Как ушлый Гаврилыч ухитрился стянуть эту окаянную монету, что в ней ценного, почему хозяин не мог найти старого вора раньше и не хочет оживить его сам, Игорёк спрашивать побоялся. Нутром чуял, лучше не соваться. Далеко за полночь он подъехал с Колькой к воротам кладбища, оставил машину в сторонке. Хорошо хоть, Колька есть не просил. Игорёк включил фонарь и повёл мрачного старика на дальний участок, где был похоронен Гаврилыч. Щегол брёл позади, с мерзким скрежетом волоча лопату по заледеневшей грязи.

– Вот. – Кусая губы от страха, Игорёк показал лучом на успевший покоситься простой деревянный крест.

– Копай, – приказал старик Щеглу. Тот не сдвинулся с места.

– Копай, – повторил Игорёк, и Колька послушно принялся за работу. Больше часа прошло как в тумане – поёживаясь от холода, Игорёк будто в полусне следил, как яма становится всё глубже, пока наконец глухой стук железа о дерево не привёл его в себя. Игорёк нервно облизал пересохшие губы и со страхом поднял глаза на старика.

– Открывать? – прошептал он. Потом велел Кольке: – Сними крышку! – а сам торопливо вытащил из сумки прихваченный из дома противогаз, что валялся в кладовке. Старик презрительно фыркнул.

От холода смазанные мылом стёкла чуть запотели, и в луче фонарика Игорёк видел только размытые силуэты. «И слава богу», – подумал он с облегчением. К запаху резины и талька чуть примешивался другой, тяжёлый. Колька нагнулся и потянул крышку гроба, на которой стоял, потом дёрнул сильнее и с треском оторвал половину досок. На светлой обивке силуэт покойного казался особенно чёрным.

– Пусть вылезет, – велел старик. Через толстую резину его голос доносился глухо. Когда измазанный землёй Щегол неуклюже выбрался из могилы и отошёл в сторонку, старик вынул из кармана куртки связку уже знакомых Игорьку свечей.

– Его… доставать? – робко спросил Игорёк из-под противогаза.

– Не надо. Дай ладонь…

Не подумав, Игорёк протянул руку – и вскрикнул, когда старик схватил его за запястье и полоснул по пальцу ножом. Кровь он щедро размазал по чёрному воску.

– На, расставь вокруг могилы. Восемь штук.

Вскоре вокруг ямы забились, потрескивая, восемь зеленоватых огоньков. Старик достал красно-золотую бутылку, щедро плеснул на разломанный гроб. Ждать пришлось недолго. Краем глаза Игорёк уловил движение на дне и, посветив туда фонариком, отшатнулся и грохнулся на спину. Старик же шагнул вперёд.

– Узнаёшь меня? – произнёс он мрачно, глядя вниз.

Минуту стояла тишина, потом раздалось сипение, клокотание, будто воздух выходит из ржавого крана.

– Ус… у-с-с-наю…

Игорёк на всякий случай отполз в сторону.

– Где моя монета?

– В-в-вернул-л…

– Кому?!

– В болото… Хоз-з-сяевам…

Старик замысловато выругался, плюнул в разрытую могилу, пинком отшвырнул свечу.

– Всё, – раздражённо бросил он Игорьку. – Закапывай…

Игорёк поднялся на ноги.

– А ваша монета?

– Глухой, что ли? Нет у него монеты.

У Игорька отлегло от сердца.

– Так я теперь… могу идти? Ничего вам не должен?

Старик усмехнулся…

Дорогой читатель! Пришло время выбирать. Если ты считаешь, что Игорёк должен получить по заслугам и старик его не простит, читай концовку 1. А если думаешь, что старик его простит и всё кончится хорошо, читай концовку 2.

КОНЦОВКА 1

…Старик со злостью усмехнулся.

– Ты ещё и тупой? Ясно было сказано: будет монета – прощу. А раз нет… – он махнул рукой и направился прочь по тропинке.

– Подождите! – взмолился Игорёк и сорвал противогаз. Волна смрада ударила в нос, закружилась голова. – Подождите, а как же… – он показал на могилу.

– Твоя беда, – пожал плечами старик. – Ты его воскресил, твоя и забота. Теперь на тебе не один, а два мертвяка.

Игорёк сжал кулаки. Растерянность внезапно пропала, вскипела ярость.

– Щегол, взять! – крикнул он.

Мгновение – и Колька оказался перед стариком, загородив ему путь.

– Дальше что? – презрительно бросил тот. – Думаешь, я его боюсь? Нет, малец, моя кровь этим тварям не по вкусу…

Посмеиваясь, он обогнул Кольку и собирался пройти дальше, но Игорёк уже понял, что делать. Никто, даже этот чёртов дед, поднимающий мёртвых из могил, не будет вытирать об него ноги. Глядишь, не будет деда – и Игорьку подыхать не придётся.

– Щегол, хватай его и тащи сюда!

Старик забился, пытаясь вырваться из цепких Колькиных пальцев. В глазах его мелькнул ужас.

– Зажми ему рот! Теперь…

Этой ночью Игорёк не спал, да и весь следующий день тоже. Стоило прикрыть глаза, как перед ними тотчас же вставала картина: шевелящиеся чёрные комья, из-под них сдавленное мычание. Ладони болели от кровавых волдырей, натёртых лопатой, когда Игорёк в спешке забрасывал могилу землёй. Вот так: одним махом решил три проблемы.

Только ближе к вечеру, когда солнце спряталось за лес, Игорька наконец отпустило. Включив телевизор, он налил полстакана водки, пробормотал – «за упокой души», опрокинул. С экрана пели не то мужики, не то бабы, хрен их там, за границей, разберёшь, – и Игорёк сам не заметил, как задремал.

Проснулся он уже утром. Тело затекло он неудобного драного кресла, в доме стоял холод – вчера было не до возни с печкой. Засунув озябшие ладони под мышки, Игорёк спустился с крыльца и побрёл к дровянику. По дороге свернул к злополучному сараю, чтобы захлопнуть дверь и выкинуть всю историю из головы – и замер с занесённой для пинка ногой.

В полумраке виднелся тёмный силуэт.

– Ты?! – выдохнул Игорёк. – Как… Как?! – заорал он, срываясь на визг.

– Хотим есть, – сипло отозвался Колька.

Спотыкаясь, Игорёк бросился в дом, дрожащими руками задвинул засов. Опустился на пол, прислонившись к двери. Вцепился руками в волосы.

Старик сказал, кладбищенская освящённая земля их удержит.

– Идиот! – обругал себя Игорёк. Гаврилыча похоронили на новом участке, землю там никто не освящал. Ничего… ничего, он пересидит. Пусть Колька идёт и жрёт кого хочет, а в дом он просто так не вломится, двери крепкие, окна высоко, а Щегол соображает плохо. Нарвётся на кого-нибудь рано или поздно, убьют. «Наглых волков отстреливают», говорил когда-то Гаврилыч. Стоп. Почему Колька сказал «хотим»?

Игорёк прислушался. Ему показалось, что под половицами зашуршало. Мгновением позже заскрипел, откидываясь, люк в комнате. Повеяло тяжёлым духом. Игорёк бросился к двери, но засов не поддавался.

– Наш-ше дело мышиное… – раздалось за спиной.

КОНЦОВКА 2

…Старик устало усмехнулся.

– Могилу закопай и катись на все четыре стороны. Прощаю дурака. С мертвяком своим разберись только, – кивнул он на Кольку.

– Хочу есть, – глухо отозвался Щегол.

– Угу, – кивнул Игорёк радостно. – Спа…

– Хочу есть!

Колькины глаза вспыхнули красным огнём. Хищно оскалившись, он двинулся к Игорьку. Игорёк попятился, сдирая противогаз. Волна удушливого смрада ударила в нос, закружилась голова.

– Колюнь… Колюня, ты чего?!

Старик подобрал лопату и коротко саданул мертвяка по горлу. Тот покачнулся, старик широко замахнулся – и стоявший за его спиной Игорёк не успел увернуться. Железный штык рубанул его по голове, земля завертелась и опрокинулась.

Очнулся Игорёк от грубого пинка. Кое-как приподнялся на локте, отёр ладонью лицо, с трудом разлепил залитый уже подсыхающей кровью правый глаз. На ощупь рана на лбу казалась чудовищной, но кровь больше не шла.

– Цел? Поднимайся. Закапывай этого и пошли.

Игорёк не сразу понял, что старик обращается к нему. В голове гудело, мысли ворочались с трудом и пропадали, будто их и не было. Звуки доносились будто сквозь вату.

Он поднялся. Вставая, ладонью задел горящие зачем-то рядом чёрные свечи, но боли не почувствовал, только тупо моргнул. Огляделся, заметил неподвижное тело мертвяка без головы. Игорёк подтащил его к могиле, сбросил вниз. Мелькнула и растаяла мысль, что на дне должен быть кто-то ещё. Думать тяжело. Хозяин сказал закопать.

Ужасно хочется есть.

Я всё починю

Совок сломался в самый неподходящий момент. Лёшка только достроил башню и хотел показать Ксюше, как строить крепостную стену, чтобы враги не поломали своими катультами или как их там, а совок возьми и сломайся, даром что железный. Обидно до слёз.

Держа в руках две половинки, Лёшка сердито засопел. В носу предательски хлюпнуло. Он поспешно отвернулся от Ксюши. Ещё не хватало, чтобы девчонка видела, как он плачет. Шесть лет уже, не маленький.

– Не переживай. – Ксюша погладила Лёшку по руке. Ксюша была на год младше и всё-таки ему нравилась. У неё на косичках были резинки разного цвета, все другие девчонки ходили с одинаковыми. – Я починю!

– Как ты починишь? – скривился Лёшка.– Девочки не умеют. Они шить умеют и печенье печь.

Ксюша засмеялась и огляделась по сторонам. Кроме них двоих, на улице дачного посёлка никого не было.

– Я всё починю, – повторила Ксюша. – Я умею. Только это будет наш с тобой секрет. На всю жизнь, хорошо? – и улыбнулась так, что Лёшка про себя решил: до самой смерти никому не скажет, и даже если фашисты будут пытать, не выдаст.

Ксюша взяла половинки совка, положила перед собой на песок, соединила. Потом прищурилась по-особенному, как Лёшка ещё не видел, и провела пальцем по стыку.

Разинув от удивления рот, Лёшка повертел в руках совершенно целый совок.

– Ничего себе! – выдохнул он. – А как это?

– Это меня мама научила, – засмеялась Ксюша. – Она немножко волшебница, только ты никому не говори. Ну, показывай, как твои капульты делать?

– Подожди, – замотал головой Лёшка. Такие чудеса он видел только в цирке, где живую тётеньку распиливали, а потом собирали обратно, а она даже не кричала. – Это фокус такой? У тебя там клей где-то, да?

Он схватил Ксюшу за пыльную ладонь, перевернул, но кроме налипших песчинок ничего не обнаружил.

– И никакой не клей, – обиделась Ксюша. – Я так что угодно могу починить! Не веришь?

Ксюша порылась в кармашке короткого платьица, достала скомканный автобусный билетик.

– Смотри! Раз! – она разорвала бумажку надвое. – Два!

Девочка помахала целым билетиком перед носом у Лёшки. Тут он наконец поверил, что перед ним никакой не фокус, а самое настоящее чудо.

– Ну, дела-а-а! – протянул Лёшка, как когда-то бабушка. Ещё до того, как умерла и улетела из могилы прямо на облачко. – А твоя мама правда волшебница?

Ксюшину маму он никогда не видел. Да и с Ксюшей познакомился всего пару часов назад.

– Ага, – кивнула Ксюша. – Когда дядя Витя руку сломал, мама её тут же обратно починила.

– Погоди-ка, – деловито велел Лёшка. У него появилась интересная мысль. Схватив совок, Лёшка по траве съехал в канаву, где земля была сырой. Через минуту он вскарабкался, держа на совке заветный трофей. Трофей извивался и явно не хотел участвовать в эксперименте. Ксюша смотрела на червяка равнодушно, не морщилась брезгливо, как все другие девчонки.

– Вот. – Лёшка стряхнул трофей на песок, прицелился и точным ударом совка разрубил пополам. – Сможешь починить?

Ксюша фыркнула.

– Конечно.

Половинки вертелись, не давались в руки. Ксюша нахмурилась и подтолкнула их друг к другу, а когда убрала ладонь, прочь от экспериментаторов пополз совершенно целый червяк.

– Вот здорово! – отбросив совок, Лёшка подпрыгнул и захлопал в ладоши, потом присел на корточки и пригляделся. – Только ты его не той стороной срастила, – заметил он, тыкая червяка пальцем.

– Это ничего, – махнула рукой Ксюша. – Мама говорила, он всё равно живой будет. Ему даже не больно.

Забыв о недостроенной крепости, Лёшка с головой ушёл в научные опыты. После червяка они прирастили крылышко бабочке, ногу кузнечику. Хотелось чего-то посерьёзнее.

Лёшка с азартом огляделся.

– Раз им всем не больно, давай тогда попробуем … – он проводил взглядом нарядную сороку, – Эх, не поймать… Придумал! Пошли, покажу…

Взяв Ксюшу за руку, Лёшка помог ей перебраться через канаву и потащил по тропинке в заросли, туда, где на развилке берёзы пристроилось гнездо с птенцами. Узнав о Лёшкиной задумке, Ксюша стала как вкопанная.

– Над животными нельзя издеваться! – нахмурилась она.

– Ты же сказала, им не больно? – растерялся Лёшка. – А кузнечик?

– Всё равно нельзя. Насекомые – это одно, а птицы там или кошки – другое.

– Мы же потом починим!

– Всё равно нельзя.

Лёшка всерьёз расстроился. Пока он думал, что ещё можно сломать и починить, Ксюша наморщила носик и зажала его рукой.

– Фу-у! Это ты пукнул?

– Ничего я не пукнул! – покраснел Лёша. – Сама пукнула, а на меня…

Внезапно из кустов раздался звук, не оставляющий сомнений. Ребята уставились друг на друга и захихикали, потом осторожно развели густые ветки.

На крошечной полянке в густом кустарнике лежал Митька. Пьяницу Митьку даже дети в посёлке не называли дядей Митей, – Митька и Митька. Митька валялся, раскинув худые, в синих наколках руки, две пустые бутылки откатились в кусты. В щетине возле волосатой ноздри завозился муравей. Не просыпаясь, Митька мерзко и сопливо чихнул.

Ребята переглянулись.

– А он животное или нет? – поинтересовался Лёшка.

Ксюша недоумённо повела плечиком.

– Мама говорила, что животное. Даже хуже.

– Это она понарошку, – возразил Лёшка. Ему хотелось, чтобы Митька оказался не животным. Ведь только животных нельзя разбирать на части и собирать обратно. – Смотри, вон руки, ноги, одежда. Значит, не животное. Сейчас мы… – Лёшка с сомнением оглядел совок. – Не, не годится. Пошли…

Утащить из дома топор было несложно: лежал на скамье у самой калитки; труднее оказалось донести до зарослей. Несли по очереди, помогая друг другу.

– Ф-фух, – Лёшка вытер пот со лба, уронил топор на траву и чуть не попал по пальцам в сандалике.

– Осторожно, – засмеялась Ксюша. – Ещё тебя потом чинить придётся.

Прежде чем взяться за эксперимент, немного отдохнули под аккомпанемент Митькиного вонючего водочного храпа.

– А он точно не проснётся? – на всякий случай уточнил Лёшка, примеряясь, где лучше ударить. Тяжёлый топор ходил ходуном в его маленьких руках.

– Нет, я ему сделаю, чтобы совсем не больно. И чтобы кровь не лилась. Сейчас…

Про кровь Лёшка не подумал. Хотя когда палец порежешь, и то льёт, а тут целая рука. Ксюша присела возле распростёртого тела, поводила над ним крошечными ладошками.

– Готово. Давай!

Крови и правда почти не было, лишь четыре раза хрустнуло под тяжеленным, остро заточенным топором. Митька мирно сопел, только чуть пошевелил ногами. Тем, что от них осталось.

– Зачем все сразу-то? – округлила глаза Ксюша. – Одной руки бы хватило!

Лёшка поднапрягся, вытаскивая застрявший в земле топор.

– А чтобы… – пропыхтел он, – чтобы… ф-фух. Митька однажды пьяный к маме приставал. А папа сказал, что ему руки с ногами повыдергает и местами поменяет. Наверно, не успел. Или Митька убежал.

– Понятно, – кивнула Ксюша. – Придержи-ка здесь… Ну вот, на платье капнул!

Через пару минут всё было готово. Митька по-прежнему спал безмятежным сном, а о недавней «починке» напоминали лишь тоненькие белые полоски: на запястьях, там, где руки переходили в ступни в драных кедах, и на ногах, оканчивавшихся ладонями.

– Папе расскажу, – похвалился довольный Лёшка. – У него не получилось, а мы р-раз! И поменяли.

– Нельзя! Это же секрет! – напомнила Ксюша. Лёшка помрачнел.

– Эх, точно… Жалко.

Из-за кустов раздался сиплый кашель. Ребята обернулись. Лёшка взял Ксюшу за руку, но убежать они не успели.

– Митька-а! – протянул пьяный голос. – Ты тут, курва? – Ветки зашевелились, и на полянку вывалился извечный Митькин приятель-собутыльник. Как его звали, никто толком и не знал. Так, приблудился из соседнего посёлка.

– О, – удовлетворённо кивнул алкаш, – лежит. – Повернув лохматую голову, он с трудом сфокусировал мутный взгляд на испуганных ребятах. – А-а, де-етки! – осклабился мужчина и полез в карман драных штанов. – Нате конфе… Пф-ф, нету. Щас. Слышь, – он повернулся к Митьке, – Дай, это, чёнть де… ик! …ткам. Дай, говорю… – Событульник склонился над храпящим Митькой, хотел потрясти за руку, но вместо этого уставился на грязную подмётку на месте ладони.

Несколько долгих мгновений он тупо моргал, оглядывая Митьку, потом лицо его побледнело. Выпустив из рук Митькину пятку, мужчина побледнел, схватился за сердце, отшатнулся – и рухнул навзничь.

Лёшка и Ксюша озадаченно переглянулись. Лёшка посильнее сжал Ксюшину ладонь.

– Это у него обморок. От испуга. Я в «Томе и Джерри» видел, – уверенно заявил Лёшка. Страх от внезапного появления лохматого алкаша уже прошёл, хотелось новых экспериментов. Лёшка почесал в затылке и повернулся к подруге:

– Слушай, а голову можешь?

– Наверно, – не слишком уверенно кивнула Ксюша. – Только мне уже домой пора. Мама ругаться будет.

– Да мы быстро! – подбодрил её Лёшка, поднимая топор.

Быстро не получилось. То ли Ксюша что-то напутала, то ли с Митькиной головой что-то вышло не так, только кровью залило всё вокруг, попало и на сандалики, и Ксюше на платье, и Лёшке всю футболку забрызгало. Теперь Лёшка утешал рыдающую Ксюшу,

– Ну, не плачь, – сказал он раз в десятый. Набрался смелости и погладил Ксюшу по голове. На соломенных волосах остался красный след.

– Дыа-а-а, – рыдала Ксюша, размазывая слёзы по щекам. – А что я маме скажу-у-у… И всем остальным… Нас теперь в тюрьму поса-адя-а-ат…

– Точно, надо твоей маме сказать! – осенило Лёшку. – Она же волшебница!

Стараясь держаться в кустах и прячась за высокой травой, ребята добрались до Ксюшиного дома. Пока Ксюша сбивчиво рассказывала всё маме, Лёшка стоял и думал, какая красивая у Ксюши мама и, если Ксюша вырастет и станет такой же, надо будет на ней обязательно жениться, а жить они будут в этом самом доме, и ничего, что на окнах доски крест-накрест, Лёшка их оторвёт, а Ксюша занавесочки красивые сошьёт.

– Да, ребятки, ну и натворили вы дел… – сокрушённо покачала головой мама, когда Ксюша замолчала, хлюпая носом. – Как тебя зовут? Лёша? Пойдём-ка, Лёша, умоемся для начала. И майку снимай, вся перепачкалась…

Где он пробегал весь день, вечером Лёша так и не вспомнил. Всё было как в тумане. С кем-то в песке играли, по кустам бегали, а что футболку потерял – так дело житейское, отругали и всё, не впервой. А на следующий день родители почему-то решили, что надо уезжать с дачи, а потом и старый бабушкин дом сгорел, участок продали, и больше в Осельки, что в Лозьминском районе, Лёша не возвращался. Уже потом, став постарше, Лёша узнал от матери, почему в то лето уехали – кто-то кого-то убил по пьянке, да не просто убил – руки-ноги с головой поотрубал, вот и решили, раз такие дела творятся, увезти ребёнка.

Мягкий голос психотерапевта успокаивал, а главное, вселял уверенность, что всё будет хорошо. «Специально их такому учат, что ли», – подумал невпопад Алексей, слушая врача.

–…так называемые ложные воспоминания. Особенно ярко это проявляется у детей с их живым воображением. Могу предположить, что в тот день вы действительно сначала играли с девочкой, а позже наткнулись на жертву убийства. Это сильно потрясло детскую психику. Этим же объясняется и вытеснение из памяти, и подсознательное желание вернуть, м-м, искалеченному телу целостность – отсюда и сказочные сцены с девочкой, которая чинит предметы и даже живых существ. Увидев тело, вы вспомнили, как грозился ваш отец, и в ложных воспоминаниях родилась сцена с переставленными руками и ногами. Повторюсь, случай, конечно, впечатляющий, тем более лично для вас, но вполне объяснимый и далеко не единственный в своём роде.

– Понятно, – задумчиво покивал Алексей. – А девочка? Она видела всё это вместе со мной? И тоже забыла?

Доктор снял очки, позолоченная оправа блеснула в солнечном луче. Пожал плечами и многозначительно посмотрел на часы.

– Весьма вероятно. Сколько, вы говорите, лет прошло?

– Двадцать два.

– Тогда какое это имеет значение?

Уже в дверях Алексей обернулся.

– Может, мне туда съездить?

– Если считаете, что будет от этого легче – попробуйте. Но я бы на вашем месте не стал. Яркие воспоминания могут вызвать обострение – и тогда опять головные боли, панические атаки… Мы с таким трудом от них избавились…

Новый коттедж на месте бабкиного дома Алексей нашёл быстро. Вон там, в конце улицы, где сейчас чей-то гараж, была куча песка. Рощица, где было гнездо с птенцами, наполовину вырублена под огороды. Удивительно, каким огромным в детстве казался мир – а ведь вот оно, место, где один алкаш другого порешил и сам тут же умер, – видимо, когда понял, что натворил: всего метров сто от дома. А тропинка как была, так и осталась.

Продравшись сквозь кусты, Алексей оказался на полузаросшей полянке. Постоял, ловя в памяти обрывки воспоминаний – ложных ли, настоящих, – и мурашки побежали по спине. Одно дело, когда вспоминаешь, как сон, на приёме у психотерапевта, а другое, когда стоишь на том самом месте. Оглянувшись, Алексей вспомнил кое-что ещё. В тот день у него в руках был совок, а потом топор. Конечно, если верить воспоминаниям, про которые доктор говорит, что всё это маленький Лёшка дофантазировал. Просто увидел топор, узнал отцовский, вот и придумал, как его принёс. Топор, разумеется, алкаши раньше увели, нечего было у забора оставлять. А совок… в ложных воспоминаниях маленький Лёшка припрятал совок под корнями у берёзы.

Алексей присел на корточки, подобрал палку и принялся ковырять мягкую землю с перепревшими листьями. Палка наткнулась на твёрдое и переломилась, и тогда Лёша уже руками вытащил старый проржавевший железный совок. Совок был тот самый, мамин огородный, только отверстия на пузатой ручке забились землёй. Лёша провёл пальцем по тоненькой бороздке – там, где в воспоминаниях совок сломался пополам. Но если совок здесь, значит…

Не замечая, как вытирает жирную землю о куртку, Лёша на негнущихся ногах выбрался на тропинку, помотал головой. Совок не глядя пихнул в карман.

Лёша не сразу вспомнил, каким путём они добирались до дома той девочки с косичками… как её звали? Зато сам дом узнал: стоит с заколоченными окнами и просевшей крышей – по всему видать, уже не первый десяток лет.

В соседнем дворе возился с курятником пожилой мужчина.

– Бог в помощь, – поздоровался Лёша. – Можно вас на минутку?

Выслушав сбивчивый Лёшин вопрос, хозяин почесал небритый подбородок.

– Это в каком году было? В девяносто шестом? Не было тут девочки.

– Ну как же не было, – растерялся Лёша. – Такая… с косичками. «Ксюша», – вдруг вспомнил он и торопливо добавил: – Ксюшей звали! И мама у неё молодая была. Волосы длинные, чёрные.

– Такая была, – не стал спорить хозяин. – Только раньше ещё. Таня, что ли… Или Надя? Сима! – прокричал он, обернувшись к дому. В окне показалось недовольное лицо хозяйки. – Сим, тут эта… как соседку звали? Которая померла?

– Мне не саму соседку надо, – поправил старика Лёша. – Мне дочку её, Ксюшу… здрасьте.

– Да не было дочки, говорят тебе! – рассердился хозяин.

– У кого? У Таньки-то? – поинтересовалась хозяйка. – Чего ты парня путаешь, дед, была дочка, только утопла. Зимой под лёд провалилась. Танька потому и двинулась, а потом и сама померла. – Женщина перекрестилась. – А дочку ты не помнишь, ты ж на северах тогда вахтами просиживал…

Старик задумчиво повёл бровями, дескать, может, оно и так. У Лёши внутри всё похолодело – так жаль было весёлую улыбчивую Ксюшу, с которой он тогда встретился первый и последний раз.

– …Ксенька махонькая была совсем, годков пять-шесть, в девяносто первом утопла, что ли, – продолжила хозяйка, вспоминая. – Да, точно, аккурат Союз развалили…

– Нет-нет, подождите, – запротестовал Лёша. – Я с ней играл в девяносто шестом! Вон там, на дороге!

Хозяйка пожала плечами.

– В девяносто шестом она уже пять лет как на кладбище была. Туда же и Татьяну подхоронили. Дед, заканчивай с курями, обедать пора…

Уже на кладбище Лёша пожалел, что забыл спросить Ксюшину фамилию. Но пожилой сторож легко нашёл могилу в дальнем конце погоста и удалился, пряча в карман заработанную сотню. С выцветшей фотографии на эмали смотрела, улыбаясь, Ксюша – именно такой Лёша её и запомнил. Даже платье, кажется, то же самое. «24.07.1985–18.02.1991». Надо же, прямо в день рождения приехал. Сегодня исполнилось бы тридцать три. Рядом держалась на одном гвозде овальная фотография мамы – молодой, красивой. Пережила дочку на пару месяцев всего. Никак Лёшка не мог их видеть в девяносто шестом…

«Надо к тёте Глаше заглянуть, посмотреть, как там», – подумал он невпопад, огляделся – и с облегчением выдохнул, даже рассмеялся, пускай и негоже на погосте хохотать. Всё мигом стало на свои места. Вон она, тётьглашина могила, рядом совсем. В то лето мама взяла его с собой на кладбище, прибраться да подкрасить, там Лёшка, видимо, и углядел фотографию улыбающейся девочки среди скорбных старческих ликов. Чем-то она ему понравилась, представил, как вместе играют, потом увидел расчленённое тело, а ложные воспоминания слепили всё в одну кучу. Вот и вся мистика. Вот только… как он нашёл Ксюшин дом? Да, есть над чем поду…

– Привет, – прозвучало за спиной.

Лёша повернулся— и обмер. В изножье могилы стояла Ксюша, такая же, как была в то лето, такая же, как на фотографии.

«Это галлюцинация», – понял Лёша, а вслух почему-то сказал:

– С… с днём рождения.

– Спасибо. Я очень рада, что ты пришёл. Столько лет прошло, я скучала. Я тебя звала-звала, только ты не слышал. Мама сказала, что тебе не слышно, а только страшно делается и голова болит. Сказала, что сам придёшь, когда время настанет.

Лёша помотал головой, но галлюцинация не рассеялась. По спине побежали мурашки, мерзко вспотели, дрожа, ладони. Застучало в висках, как всегда перед панической атакой.

– Ты ненастоящая, – проговорил Лёша, чтобы удержать себя в руках.

Ксюша засмеялась. Совсем как тогда.

– Ну какая же я ненастоящая, глупенький. Вот, потрогай…

Девочка шагнула вперёд и взяла Лёшу за руку. Её пальцы были тёплыми и совсем живыми. А главное, страх сразу прошёл и тревожный шум в голове растаял, будто Ксюша провела пальцем по трещине в Лёшином сердце и его «починила».

– Алёша, – тихо попросила Ксюша, глядя Лёше в глаза снизу вверх, – помоги мне, пожалуйста. Только обещай сперва, что поможешь. Обещаешь?

Лёша завороженно кивнул.

– Выкопай меня, Алёша.

Лёша отшатнулся, выдернул руку из пальцев призрака.

– Ты в своём уме? – выкрикнул он. Хотелось позвать на помощь, но вокруг никого не было.

– Ты не бойся, – улыбнулась Ксюша. – Я там не как все покойники. Я как живая, даже росла всё это время, мама меня нарочно во взрослом гробу похоронила. Выйду наружу и совсем оживу. Хочешь, буду тебе невестой?

Лёша хотел рвануться, убежать, – но почувствовал лишь, что почему-то не может, а главное, не хочет отказать Ксюше.

– Чем я копать буду? – сдался он.

– А вот этим, – девочка показала на рукоятку совка, выглядывающую из кармана Лёшиной куртки. – С него всё началось, им и закончится. Приходи сегодня ночью. Сторож спать будет.

Комья земли жирно блестели в лунном свете. Сперва Лёша орудовал совком, потом стал сгребать землю в изгвазданную куртку. Адски болела спина, совок ломался уже несколько раз, но каждый раз Ксюша возвращала ему первозданный вид, а когда на ладонях появились кровавые мозоли, «починила» и их. Потом откуда-то появилась лопата. Ксюша сидела на холмике свежей земли, подтянув острые колени к подбородку, и молча наблюдала на Лёшиной работой. Когда штык лопаты царапнул по деревянной крышке, Лёша с трудом разогнулся, держась за поясницу.

– Это мамин, – произнесла Ксюша. – Сначала надо его убрать.

Лёша оторопело захлопал глазами, Ксюша улыбнулась.

– Да не бойся, он пустой! Я тебе помогу.

– Как – «пустой»? – не понял Лёша.

– Ну вот так. Пустой, и всё. Как бы мама иначе мне вырасти помогла и живой остаться? Она каждую ночь выходит, чтобы сил собрать и мне принести. Она умеет вся целиком сквозь землю проходить, а я нет.

– И где она сейчас? – настороженно уточнил Лёша.

Девочка засмеялась.

– Да вот же!

Подняв глаза, Лёша едва не закричал. У края разрытой могилы стояла Ксюшина мама – такая, какой он и запомнил, только распущенные волосы казались ещё длиннее на белом платье.

– З-з…драсть… те, – выдавил Лёша. Женщина чуть улыбнулась краешком рта, почему-то вытерла ладонью губы. Потом отступила в темноту и скрылась из виду.

Вытаскивать из могилы пустой гроб не пришлось: оказалось, что Ксюша одним прикосновением умеет не только чинить вещи, но и превращать их в труху. Наконец и нижний гроб был очищен от земли.

«Как он не сгнил за столько лет», – некстати подумалось Лёше, когда он выбирался из могилы.

– Дубовый, – похвалилась Ксюша, будто слышала его мысли. – Мама самый крепкий выбрала и чинила его всё время. Теперь отвернись…

Лёша послушно зажмурился. Через несколько долгих секунд со дна могилы послышался шорох, и голос – мелодичный, взрослый, – произнёс:

– Брось мне куртку, пожалуйста. Гроб взрослый, а одежда-то была детская… Спасибо. Дай руку… Теперь надо все закопать.

На шоссе Лёша выруливал едва живой от усталости. Саднило в горле, дрожали пальцы, в спину будто вбили десяток гвоздей. Ксюша сидела рядом, кутаясь в Лёшину куртку. Взрослая, красивая, разве что чуть бледная.

Ксюша коснулась его руки, и боль в пальцах ушла.

– Мама поедет с нами, – сказала Ксюша.

Лёша посмотрел в зеркало и встретился взглядом с Ксюшиной мамой. Но теперь он лишь согласно кивнул. Ведь всё, что говорила Ксюша, было таким правильным.

Жизнь быстро вошла в новую колею. В Лёшиной двухкомнатной квартире места хватило всем. Маме отвели вторую комнату, и с тех пор Лёша её не видел. Уходил на работу в семь, возвращался уже затемно. Лишь однажды, когда старый приятель из Воронежа попросился пожить пару дней, как частенько бывало раньше, Лёша долго не мог сообразить, почему должен отказать. Грубо оборвал разговор, и только потом вспомнил, что комната занята.

Ксюша на удивление скоро освоилась в новой для себя жизни. За какой-то месяц она не только научилась читать и писать, пускай и с ошибками, но и открыла для себя интернет, с жадностью набрасываясь на всё, чего была лишена в своём двадцатипятилетнем заточении. Через пару месяцев друзей в соцсетях у Ксюши было в два раза больше, чем у Лёши за всю жизнь. Из дому Ксюша выходила редко. Откуда-то достала документы: сказала, помогли новые друзья. Что за друзья, Лёша почему-то не спросил.

Однажды на Пасху заглянула соседка, одинокая учительница на пенсии. Занесла пару освящённых крашеных яичек. Лёша неловко поблагодарил, пробормотал «воистину воскресе», яйца положил на блюдце, оставил на кухонном столе. Всегда спокойная и улыбчивая Ксюша отчего-то разозлилась. Без лишних слов Лёша выкинул угощение в мусорное ведро. Ксюша настояла, чтобы Лёша вынес ведро в мусоропровод.

Дела на работе у Лёши пошли в гору. Начальник отдела слёг с какой-то неясной хворью, Лёшу назначили на его место, а вскоре выдвинули на замгендиректора. С коллегами Лёша стал общаться меньше. «Женился, что ли?» – спрашивали коллеги. «Вроде того», – уклончиво отвечал Лёша. «А чего не сказал?» – «Да так как-то…» Зарплата росла как на дрожжах, и вскоре Лёша и Ксюша переехали в новый дом в дорогом районе. Из всех комнат новой квартиры Лёша отчего-то заходил только в четыре, хотя точно помнил, что их было пять. На банковском счету скопилась приличная сумма. В отпуск они не ездили, Ксюша не хотела. Детей, кажется, у них не было. По вечерам Лёша всё реже заставал Ксюшу дома. Ужинал один, ложился спать. Вопросов в голове не возникало.

– Я хочу, чтобы ты кое-что сделал для меня, – сказала Ксюша однажды за завтраком. – По документам я тебе не родственница. Если с тобой что-нибудь случится, квартира и всё, что у нас есть, достанутся кому-то другому.

– Давай оформим брак, – предложил Лёша. – Мы вместе уже…

– Не нужно, – отрезала Ксюша. Лёша кивнул. Ксюша внимательно посмотрела на Лёшу и продолжила:

– Сходи в нотариусу и оформи на меня завещание. Квартиру, счёт в банке. Я записала тебя на завтра. Вот адрес.

– Хорошо.

– Потом позвонишь мне.

– Хорошо.

В кабинете у нотариуса было тихо, только чуть бормотал старый радиоприёмник. Он смотрелся чужим среди дорогой мебели. Читая завещание, Лёша почему-то зацепился взглядом за дату: 18 февраля. Что-то очень важное случилось в этот день, но Лёша, хоть убей, не мог вспомнить, что именно.

– Последний вопрос, – обратился к нему нотариус, – в квартире проживает ещё кто-то, кроме вас и… – он заглянул в документ, – Ксении Дмитриевны? Чтобы не было осложнений при наследовании…

Нотариус говорил ещё что-то, но Лёша уже вспомнил, что да, кто-то ведь жил. Ну конечно, Ксюшина мама.

– Да, – кивнул Лёша, – проживает, м-м-м…

Странно, но он никогда не спрашивал, как зовут маму.

– Татьяна! – вспомнил он, – Татьяна… Н-не помню. Фамилию не помню.

Нотариус удивлённо повёл бровью, но вслух лишь уточнил:

– Является собственником? Нет? Ладно…

Выйдя от нотариуса, Лёша позвонил Ксюше.

– Всё оформил.

– Молодец. Теперь…

– Подожди, – перебил её Лёша. – Никак не соображу… что случилось восемнадцатого февраля? И… и как зовут твою маму?

Ксюша помедлила с ответом.

– Это всё неважно. Об этом думать не надо.

– Хорошо, – послушно отозвался Лёша.

– Теперь слушай меня внимательно. Поезжай в Морозовку, это сразу за городом, посмотри по навигатору. Там есть мост, река не замерзает. Дождись, когда рядом будут люди, и спрыгни с моста. Выплывать не надо. Понял?

– Понял, – кивнул Лёша. – Я поехал?

– Езжай. Мама за тобой присмотрит.

В ранних сумерках жёлтый фонарь у моста казался крошечным, втиснутым в неуклюжую лампочку солнцем. Лёша заглушил мотор, дошёл до середины моста, соединявшего две части посёлка, перегнулся через ржавое ограждение. Неширокая речка бурлила внизу, на фоне намёрзшего у берегов льда чёрная торфяная вода смотрелась ещё чернее. Людей поблизости не было, и Лёша запахнул пальто: холодало.

Когда у дальнего края моста показалась компания подростков, Лёша подпустил их ближе, а потом неуклюже перебрался через металлический парапет и шагнул вперёд.

– С ума сошёл!

Кто-то рванул его за шиворот, парапет больно ударил под колени. Лёша рухнул на спину, приложившись затылком об асфальт. В глазах потемнело.

– Ты чего удумал, придурок?

Дюжий мужчина с седой бородой склонился над Лёшей, помог ему сесть. Встряхнул за плечи, заглянул в глаза. Лёша заморгал и огляделся.

– Алё, парень, ты соображаешь?

– Не очень, – признался Лёша. В голове гудело, но среди шума мелькали какие-то давно забытые мысли.

– Ты зачем с моста прыгал?

– Мне, м-м-м… Сказали.

– Кто?

– Ксюша.

– Это кто такая?

– Это? Это… Ксюша. «Мама присмотрит», – вспомнил Лёша и осмотрелся. – Вот, – показал он пальцем. – Вот её мама, под фонарём. Сейчас спрошу…

– Мама, говоришь? – нахмурился незнакомец. – Где?

Странно, но сгрудившиеся в сторонке пацаны, казалось, тоже не видят Ксюшину маму. Никто не оглядывался на красивую бледную женщину с развевающимися на февральском ветру чёрными волосами, одиноко стоящую в тонком платье на заледеневшем асфальте.

– Вот же, – снова показал Лёша. – В платье. Сюда идёт…

Мужчина провёл в воздухе рукой. Сначала сверху вниз, потом поперёк.

– Остановилась. Сердится, – зачем-то прокомментировал Лёша.

– А я уж подумал, пора тебе скорую вызывать… – вздохнул мужчина, за локоть поднимая Лёшу со скамейки. – Пойдём-ка. Меня зовут отец Георгий. А маму эту не бойся. Сейчас подойти не посмеет.

– Я и не боюсь, – отозвался Лёша.

– Ну и дурак.

Бормотание отца Георгия убаюкивало, от запаха ладана кружилась голова, но, удивительное дело, думалось всё яснее и яснее, и Алексей вспоминал, вспоминал, вспоминал прошедшие три года, и рассказывал, и волосы на голове становились дыбом. В полумраке церквушки, которую баютшка отпер своим ключом, хороводом кружились тени, но ни одна не пугала – наоборот, успокаивала.

– И что теперь будет? – тихо спросил Алексей, когда отец Георгий, вытирая пот со лба широким рукавом, захлопнул книгу. – Что мне делать?

– Понятия не имею, – признался священник. – Молиться, но ты ж неверующий. Девчушку жалко, но кого призвал Господь, тому не место среди живых.

– Как в «Кладбище домашних животных», – некстати ляпнул Алексей.

– Пожалуй, – согласился отец Георгий. – Но «Оно» ближе к истине. Зло не ждёт, когда его разбудят, оно само появляется. Пойдём-ка, чайник поставим…

За окном уютной комнатушки было темно, ветер утих, снег мирно кружился в лучах жёлтого фонаря. Где-то там ждала привыкшая к вечному холоду Ксюшина мама. Допивая сладкий крепкий чай, Алексей достал телефон. Двадцать семь пропущенных от Ксюши.

– Последнюю электричку пропустил, – посетовал отец Георгий, взглянув на часы. – Ну ничего, хоть высплюсь к утрене. И ты устраивайся, вон там на скамье тепло будет. Завтра кое-кому позвоню, будем вместе думать…

– Отец Георгий, – позвал Алексей тихонько, уже когда батюшка, поворочавшись, размеренно засопел.

– М?

– Как так получилось, что вы рядом оказались? Там, на перроне?

Батюшка усмехнулся в бороду.

– У меня ответ есть. А ты над своим сам подумай. Спи…

Алексей долго не мог уснуть. Пускай в храме безопасно, но не может же он оставаться здесь вечно. Если Ксюша с мамой решили от него избавиться, ему конец – не прыгнет с моста, так заболеет не пойми чем, как не раз бывало с некоторыми знакомыми за эти годы. Снова и снова Алексей прокручивал в проснувшейся памяти события последних лет и не мог понять, в какой момент из него сделали ходячего зомби, пустышку без воли. «Всё утром…», – решил он, уже проваливаясь в тревожный сон.

А утром за ним пришли. Не Ксюша, не мама и не граф Дракула, а простая полиция – для выяснения обстоятельств. И правда, к чему устраивать малобюджетные фильмы ужасов, когда можно просто написать заявление о краже. «Мы лучше многих малых птиц», – непонятно шепнул отец Георгий на прощание, осенив Алексея крестным знамением.

– Вы позволите нам поговорить наедине? – Ксюша улыбнулась следователю. Когда тот вышел, вновь повернулась к Алексею. Помолчала, подбирая слова.

– Алёша…

– Алексей.

– Обиделся?

От этого вопроса, такого будничного и такого нелепого, Алексей зашёлся истерическим смехом. Ксюша виновато кивнула.

– Я понимаю, да… глупо прозвучало. Извини. Просто у нас не было выбора.

– «Ничего личного», да? – нервно хохотнул Алексей. – А мне вот кажется, что очень даже личное. Личнее не бывает. Я ведь… Я ведь даже не понимал, что ты со мной делала. Пока ты меня утопиться не отправила. Теперь что прикажешь? Под машину? Повеситься? Застрелиться?

– Хватит паясничать, – нахмурилась Ксюша. – Да, ты должен был умереть, и всё бы кончилось. А теперь у тебя открылись глаза. Мы тебя больше не тронем, честное слово, и… и я не знаю, что мне делать. Лёша… помоги мне, пожалуйста.

Эти слова прозвучали так по-старому, так по-домашнему, что Алексей на мгновение забыл и о том, как он здесь оказался, и о вчерашнем «выплывать не надо». Всего на миллионную долю секунды, но этого хватило, чтобы ярость куда-то испарилась.

– Спроси у мамы, – буркнул Алексей, отворачиваясь. – Или у друзей своих.

– Шутишь? – горько усмехнулась Ксюша. – Они же все замороченные. Я заберу заявление, пойдём домой? На тебя теперь вся надежда…

В роскошную квартиру Алексей вернулся, будто отсутствовал не день, а целую вечность. На всё смотрел по-новому и заново узнавал. Поднимаясь в скоростном лифте, представлял, как распахнёт с ноги дверь в комнату неофициальной тёщи, храбрился, сжимал-разжимал кулаки. На деле же постоял перед дверью, да и решил не соваться. Нутром почувствовал, что от некоторых вещей лучше держаться подальше.

Ксюша приготовила кофе. С пенкой и корицей, как любил Алексей.

– Скажи, – спросил он, продолжая начатый по дороге разговор, — когда мы впервые встретились, ты уже заранее знала, что так будет?

– Нет, что ты, – покачала головой Ксюша. – Я же совсем ребёнок была. Меня мама иногда погулять отпускала, ну… оттуда. Никто меня не видел, пока я не захочу. С тобой просто познакомилась, как все дети. Это уже потом я узнала, что тобой нужно долг вернуть.

– Этому твоему тёмному богу? – уточнил Алексей.

– Богам, – поправила Ксюша. – Они живут в болотах, мама им служила. Когда я в первый раз умерла, мама чуть с ума не сошла, ей про богов и рассказали. Сначала я думала, мы уедем и…

Алексей закашлялся, подавившись кофе.

– «В первый раз»?

– Ах, да… ты же не знаешь. Мне когда два годика было, я первый раз погибла. Это дома было, несчастный случай, я сама не помню, конечно. Побежала, ударилась… И так совпало, что в это время к маме один родственник зашёл. Он никому не говорил, что богам служит, а тут маму пожалел и отвёл к ним, на болота. Маме дали силу, чтобы меня оживить, ну и мне тоже досталось, сам знаешь. А взамен… Взамен много чего, мама об этом не рассказывает. Потом я умерла во второй раз, тут всё было сложнее. Самое главное, что я должна им жизнь того, кто меня спасёт. Но только пока он в мороке. Ты теперь всё знаешь, а значит, тобой не расплатиться.

– Ну и чуденько, – пожал плечами Алексей. – Давай по-хорошему? Забирай половину денег и уходите на все четыре стороны.

Ксюша грустно усмехнулась.

– Так не получится. Ты теперь, как бы это сказать... отмечен. Тёмные боги тебя чуют и рано или поздно дотянутся. Хочешь ты этого или нет, нам надо вернуть им мой долг. Тогда мы оба спасены. А если нет... И тебе не жить, и мне.

– Стой, стой! – запротестовал Алексей. – Как это… дотянутся? Они же в болотах? Возле этой, как её… Лозьмы?

– Верно. Но достать тебя могут везде. Даже на другом краю света – везде, где из земли выходит чёрная торфяная вода. Ты даже не представляешь, сколько таких мест…

Сосредоточенно глядя на остывший кофе, так похожий на тёмную воду болот, Алексей перебирал варианты. Запоздало вспомнил про отца Георгия, набрал номер. Долго не отвечали, затем трубку сняла женщина, рассеянно сообщила, что батюшка в больнице с сердечным приступом, нет, нет, не знает, нет; врач сказал, нельзя. Распрощавшись, Алексей чуть не запустил телефоном в стену.

– Скажи своей маме, чтобы не смела его трогать, – зло бросил он Ксюше.

– Я и не трогала, – раздался глуховатый голос за спиной. Алексей подпрыгнул от неожиданности, но обернуться побоялся. – Он влез, куда не стоило.

– А помочь ему можете? Починить… – вдруг спросил Алексей.

– Могу. Но он не примет. Помоги вернуть долг – тогда и про тебя забудут, и про него.

– Что ж, ладно. – Алексей нервно ухмыльнулся. – От торфяной воды я как-нибудь уберегусь, не в деревне живём. Батюшке врачи помогут. А вы сами разбирайтесь со своими долгами.

Одним глотком он допил кофе и швырнул чашку в кафельную стенку над раковиной. Фарфоровые осколки со звоном разлетелись по полу.

– Починишь? – поинтересовался Алексей и вышел из кухни, хлопнув дверью.

Трогать Алексея и правда не стали. По крайней мере, физически. Брали измором. Дома, на работе, в кафе, на заднем сиденье автомобиля – везде за спиной маячил белый силуэт, невидимый для остальных. Ксюшина мама со скорбным укором сверлила Алексея взглядом. Иногда напевала что-то заунывное. Каждую ночь Алексей просыпался по нескольку раз, вздрагивая при виде белого пятна в полумраке спальни. Сперва прятался под одеяло, потом крыл несостоявшуюся тёщу матом, не стесняясь в выражениях, потом устал бороться.

– Татьяна Аркадьевна, ну сколько можно? – страдал он, накрывая голову подушкой. – Христом-богом прошу…

Алексей сходил в церковь, скупил пол-лавки, развесил по всему дому кресты и образа. Разбрызгал по углам едва ли не ведро святой воды. Ксюша и мама хмурились, морщились, но стоически терпели. Через две недели такой жизни Алексей стал и сам походить на привидение. Нервный, дёрганый, он поминутно прерывался на полуслове, оглядывался. Сорвал важные переговоры, после чего ему настойчиво посоветовали взять отпуск. На прощание директор шепнул «ты давай там не это» и сунул Алексею в карман визитку нарколога. Вконец измученный Алексей ещё раз позвонил отцу Георгию, не дозвонился, поехал в церковь и узнал, что батюшка по-прежнему в больнице и по-прежнему плох.

Домой возвращаться не хотелось. Бросив машину в центре, Алексей сделал крюк через лесопарк, проветрить голову, тем более что Ксюшина мама куда-то исчезла по своим привиденческим делам. Алексей брёл не спеша по тропинке, где ещё лежал ноздреватый мартовский снег, вспомнил, как прошлым летом, проезжая здесь на велосипеде, налетел на скользкий после дождя корень, покатился кубарем и потом отмывался от грязи вон там, на южной стороне пруда, где сейчас уже почти сошёл лёд и тёмная вода ждёт, когда среди водорослей на дне заскользят первые жуки-плавунцы…

— Морж? — бодрый оклик заставил Алексея вздрогнуть. Он отвёл взгляд от бликов на воде и растерянно заморгал, обернувшись к молодцеватому розовощёкому пенсионеру в лыжной шапочке и застиранной кофте-олимпийке. Тот тяжело дышал, переминаясь с ноги на ноги.

— Я говорю, морж? — повторил тот, улыбаясь, и кивнул куда-то вниз. Алексей посмотрел туда же: его собственные куртка и рубашка, аккуратно сложенные, лежали на сухом пне, а руки держались за полуснятую майку. Он и сам не заметил, как оказался у кромки чёрной воды. По телу пробежал озноб. Алексей поспешил заправить майку обратно в брюки.

— Начинающий, да? Тут не купаются, вода грязная, — объяснил пенсионер. — Приходи в субботу к восьми на пляж у Некрасова, знаешь? Мы там окунаемся! Ну, бывай!

Мужчина по-свойски хлопнул Алексея по плечу и затрусил дальше по дорожке, а Алексей, дрожа от холода, схватил одежду в охапку и поспешил прочь. Ему казалось, что чёрная вода пруда смотрит в спину, насмешливо и недобро.

С тех пор Алексей старался обходить стороной реки и пруды. Но пару раз вдруг приходил в себя, стоя по щиколотку в грязной луже. Однажды битый час простоял у витрины багетной мастерской напротив репродукции васнецовской «Алёнушки», не в силах отвести взгляда от болотной воды. А когда, задумавшись, решил проехать по набережной и машина ни с того ни с сего свернула и ударилась о гранитный парапет, понял, что шутки кончились.

– Ладно, – сдался Алексей однажды утром, выползая на кухню после очередного беспокойного сна о чёрной воде. Других ему теперь не снилось. – Ваша взяла. Что надо делать?

Ксюша на мгновение улыбнулась и тут же нахмурилась вновь. Заботливо налила кофе в «починенную» чашку. По хрупкому фарфору вилась едва заметная паутинка швов.

– Я же говорила: не знаем. Мы ждали, когда ты согласишься. Остался месяц.

– Месяц? — переспросил Алексей. – За это время можно в Австралию переехать… Хотя не всё ли равно, где с ума сойти… – Он вздохнул. – Кто они вообще такие, эти тёмные боги? Существа? Духи? Может, в интернете что-то про них есть?

Ксюша пожала плечами.

– Думаешь, я не искала? Информации нет, я даже фольклористов расспрашивала. Не прямо, конечно…

«”Информация”, “фольклористы” — однако…» – отметил про себя Алексей. Он и не заметил, как за эти три года изменилась Ксюша. Впрочем, он вообще мало что тогда замечал.

– Нужно ехать в Лозьму, – произнесла Татьяна Аркадьевна из угла, где её только что не было. Поговорить с Витей.

– С дядей Витей, – объяснила Ксюша. – Помнишь, я рассказывала – наш родственник, он служит Тёмным богам. Правда, он не знает, что мы второй раз ожили…

Алексей задумчиво покивал.

– Скажи, та история с топором была на самом деле? – вдруг спросил он с затаённой надеждой, что уж эту-то часть он и правда придумал.

– Была. Но с этим не связана. Просто… заигрались мы тогда с тобой.

От Ксюшиного будничного тона Лёшу передёрнуло. Но самым жутким воспоминанием для него почему-то была не смерть двоих человек, не пьяница с отрубленной головой – им, маленьким Лёшей, отрубленной, – а мутные глаза Митькиного приятеля и мычание: «А-а, де-етки…» Алексей помотал головой, чтобы стряхнуть наваждение, и отправился собирать вещи.

Полдня пути тянулись долго. Проезжая мосты, Алексей покрепче вцеплялся в руль и старался смотреть точно вперёд. Он то расспрашивал про тёмных богов, то долго и мучительно думал, есть ли в этих знаниях хоть какая-то польза и как вышло, что он, неплохой в общем-то парень, вляпался в такую историю. Ксюша знала немного, а из мамы каждое слово приходилось вытягивать клещами. Алексей под конец разозлился, но Татьяна Аркадьевна урезонила его одной фразой:

– Ты знаешь, через что я прошла? Вот и не выступай.

Рассказали Алексею немного. Тёмные боги – а точнее, боги тёмной воды – жили в Лозьминских топях с незапамятных времён. В людские дела не лезли, а кто в болота сунулся, сам виноват. Ходили слухи, что в топях нечисто, так оно и неудивительно: нет Лозьминским ни конца ни края, целая страна. В болота даже МЧС не заходит, электронная техника отказывает, вертолеты и те над ними не летают. Знали о Тёмных немногие, кто посмелее – кому повезло их встретить и остаться в живых (или не повезло, кто знает), да кто от родителей перенял. А сила и власть у них – мёртвых из могил поднимают.

С Ксюшей же вышло так: малышкой совсем, в два года, споткнулась и ударилась виском об угол печи, да тут же и отошла, всё у матери на глазах. На счастье, в то время зашёл за какой-то надобностью тот самый дядя Витя. Схватил тёплое ещё тельце малышки, завернул в одеяло и потащил рыдающую Татьяну в топи: сперва на «Ниве» прыгали по кочкам, потом по ледяной чёрной воде бежали по каким-то вешкам. Что произошло в тот раз на болотах, Татьяна почти и не запомнила. Были чёрные фигуры в подземном капище, круглый каменный алтарь, куда Витя осторожно положил тело племянницы; жуткий шёпот в голове, будто и не слышный, сказал: «Вот твоя сила, бери» – Татьяна протянула руку к дочери и вдруг поняла, как всё исправить. Домой Ксюша шла на своих ногах… А со временем стало ясно, что силу «чинить» Татьяне дали насовсем, да и Ксюше досталось. Но об этом мама дочке крепко-накрепко запретила рассказывать.

– Просто так дали силу и всё? – недоверчиво уточнил Алексей.

Подробностей Татьяна Аркадьевна не помнила, слишком много на неё свалилось в тот день. Вроде бы сказали – тот же шёпот – что-то про старую кровь, что будет Ксюша хранителем, когда придет время. А матери разве это важно? Была бы дочка жива.

А четыре года спустя Ксюша утонула. Вышла на тонкий лёд у речушки, что за домом, и угодила в полынью. Неподалеку люди были, всё тот же Витя на другом берегу баню топил, заметил девочку на льду, побежал, но не успел: буквально из его рук выскользнула, течением к берегу отнесло. Пока лед разломали, пока достали… Спасать было поздно. Идти к тёмным второй раз Витя отговаривал: дескать, поздно; да и люди всё видели. Но разве матери прикажешь…

Тайком от него Татьяна сама нашла дорогу к капищу, а как — и объяснить не могла, разве что чудом. Говорила с Тёмными, от ужаса внутри всё леденело, как февральская болотная грязь. На всё согласилась: и умереть, и лежать годы под крестом (тогда она ещё не знала, что всё, связанное с религией, будет причинять мучительную боль), и каждую ночь выходить в обличье призрака и пить кровь у телят и прочей скотины («Людей? нет, людей не трогала»), и двадцать лет жить привидениями вместе с дочкой, чтобы в один из дней, если повезёт, кто-то их увидел и выпустил на волю; а ведь ещё не всякий Ксюшу с мамой смог бы увидеть и услышать. Вот маленькому Алёше повезло, увидел — если это можно назвать везением. И наконец – в финале истории – в назначенный срок отдать Тёмным «спасителя», да ещё и непременно замороченного. Или… или всё было зря.

— Почему именно замороченного? — поинтересовался Алексей.

— А кто их знает. Может, Витя знает. Только вы там осторожнее, он ведь про нас не в курсе…

Дядю Витю застали дома. Коренастый пожилой мужчина возился с железками, заботливо разложенными на тряпице у «Нивы» с поднятым капотом. Когда машина Алексея остановилась неподалеку, он уставился исподлобья и настороженно следил за незваными гостями, пока те шли к калитке.

— Виктор Андреевич? — спросил Алексей через невысокий, чисто символический забор. — Можно войти?

—А вы по какому делу? — неприязненно поинтересовался хозяин. — Если опять про своего Глеба, то катитесь к…

Алексей пропустил матюки мимо ушей.

— Нет, мы… Как бы это сказать…

— Дядь Витя, это я, — выпалила Ксюша.

Тот непонимающе уставился на девушку.

— Ксюша.

—… говорила же, — вздыхала Татьяна Аркадьевна, наблюдая, как Ксюша водит руками над грудью бездыханного дяди Вити. Чтобы не объясняться с соседями, рухнувшего без чувств пенсионера кое-как оттащили в дом.

— Мам, не мешай, — отмахнулась Ксюша. — Я же не знала, что… Вот, готово.

Виктор Андреевич шумно выдохнул и открыл глаза. Сначала один, потом другой. Потом по очереди закрыл и снова открыл. «Как бы инсульта не было», — подумал Алексей.

Тем временем хозяин сфокусировал взгляд на Ксюше и вздрогнул, в глазах его отразился страх.

— Дядь Вить, не пугайтесь, — поспешила успокоить его Ксюша. — Вы просто не знали, а я живая.

Пожевав губами, Виктор Андреевич зашарил рукой возле кармана, из которого торчал уголок таблеточного блистера.

— Это вам не нужно, — покачала головой Ксюша. — Сердце теперь здоровое. Вы только не волнуйтесь. Всё хорошо.

С трудом поднявшись с дивана, Виктор Андреевич доковылял до буфета, беспрестанно оглядываясь, достал бутылку, звякая, наплескал стакан, опрокинул залпом. Потёр лоб и грузно опустился на табурет. Алексей и Ксюша терпеливо ждали.

— М-да… — произнёс наконец дядя Витя. Заметил на столе открытую банку с малосольными огурцами и шумно отхлебнул мутного рассола. — Я же сам… Сам вас хоронил! И тебя, и маму…

Ксюша присела рядом, дядя Витя настороженно отодвинулся.

— Долго объяснять, — улыбнулась Ксюша. — Мама вас тогда не послушала и пошла к Тёмным. Вы как, в порядке? Если да, я расскажу…

Рассказ не занял и пяти минут. Выслушав просьбу, Виктор Андреевич задумчиво покивал.

— А где Таня? — спросил он.

— Рядом с нами, только вы её не видите, — объяснила Ксюша.

— Ага, это… Танюш, привет… — помахал рукой в пространство Виктор Андреевич. Потёр подбородок, заметил, как дрожат ладони, и обхватил покрепче одну другой. — Тут эта… надо подумать, я схожу кое-куда, а вы пока… располагайтесь. Чайник вон… пейте.

Выходя, он бросил взгляд на Ксюшу, и Алексею показалось, что в нём по-прежнему сквозил ужас. Татьяны Аркадьевны в комнате уже не было.

Виктор Андреевич вернулся в сумерках, когда в остывшем за день доме уже потрескивала печка.

— Значить, дело такое, — начал он издалека. — Я тут поговорил кое с кем… Что ты, Ксюшка, жива, это, конечно, хорошо. А долг твой Тёмные всё равно возьмут. Вместе к ним пойдём, в ножки будем кланяться, может, чем другим примут. Собирайтесь и пошли.

— Прямо сейчас? — опешила Ксюша.

— А ты что думаешь, — рассердился Виктор Андреевич, — у них там сельпо, по будням с восьми до пяти? Два дня в году с ними говорить можно, два дня! Вам повезло, в нужный день приехали. Или сейчас, или ждите, когда сами придут.

— Как же вы к ним с Ксюшей сразу попали? — удивился Алексей. — И Татьяна Аркадьевна тоже…

— Не лезь в то, чего не понимаешь, — оборвал его Виктор Андреевич.

— Я вообще ничего тут не понимаю, — пожал плечами Алексей.

— Вот никуда и не лезь. Ну так что, идёте?

Алексей и Ксюша переглянулись.

— Я иду, — кивнул Алексей.

Ксюша удивлённо подняла брови.

— Уверен? Тогда и я тоже. Только надо маму дождаться.

— Некогда, некогда, — заторопил их Виктор Андреевич, поднимаясь. — Она, это… найдёт. Сапоги резиновые есть? Хотя ладно, там приморозило… Ай, ч-чёрт, у меня ж машина не на ходу, патрубок лопнул, а на вашей не проехать…

— Я всё починю, — отозвалась Ксюша.

Только когда проржавевшая машина запрыгала по ночной грунтовке, Алексей осознал, что назад дороги нет. Ксюшу заботило другое.

— Дядь Вить… А почему вы маму отговаривали к ним идти, когда я утонула?

Виктор Андреевич с сомнением посмотрел на Алексея, будто решая, говорить при нём или нет.

— Тут, понимаешь, Тёмные — они по-разному воскрешают. Если сразу, как тебя, то человеком. А если уже время прошло, то… Жизнь вернут и при себе оставят. Вроде пса. Если не сама утопилась, конечно. Уж лучше умереть.

— Что значит «не сама»? — вмешался Алексей.

— Да… забудь, — отмахнулся Виктор Андреевич.

— Нет, подождите. Это важно, чтобы сама? Я, кажется, понял, почему нужен был замороченный. Чтобы я сам утопился. Они что, хотели меня потом оживить?

Виктор Андреевич неопределённо повёл бровью.

— Приехали…

Бродить ночью по болотам казалось самоубийством, но Виктор Андреевич, ориентируясь по одному ему заметным вешкам, уверенно вёл гостей по примороженной заморозками тропинке. Прыгающий луч фонаря выхватывал из темноты то поросшую прошлогодней клюквой кочку, то притягательные озёрца чёрной воды. Наконец они выбрались на каменистый островок. Между утопленными в землю, спелёнутыми мхом камнями виднелся чёрный провал и уходящие вниз ступени. Виктор Андреевич обернулся, нервно шевельнул кадыком, хотел что-то сказать, но только поплотнее запахнул безразмерную зимнюю куртку и махнул рукой, чтобы спускались за ним.

Удивительно, но в подземелье среди болот на каменной кладке стен не было ни мха, ни плесени. Посреди круглого зала с низким потолком возвышался круглый же каменный алтарь с затейливой резьбой, за ним уходил вдаль узкий коридор. Виктор Андреевич запалил одну за другой толстые чёрные свечи в потёках воска на алтаре и стенах, а затем вынул из кармана складной ножик и, уколов палец, выдавил несколько капель крови на причудливые узоры алтаря.

— Теперь тихо, — шепнул Виктор Андреевич. Отступив назад, он замер в почтительном поклоне.

Алексею показалось, что прошла вечность, прежде чем в коридоре почудилось движение — будто сами утонувшие в темноте стены зашевелились, пошли огненными сполохами и тут же погасли. Следом пронёсся едва различимый шёпот, ледяной, стылый, как пробежавшая по телу волна дрожи. А когда всё стихло, из коридора появился силуэт в чёрном балахоне.

В неровном пламени свечей фигура замерла по ту сторону алтаря, изучая чужаков из-под надвинутого на лицо капюшона.

— Вот, Хозяин, — проговорил Виктор Андреевич, не поднимая головы.

«Вижу», — прозвучало в голове у Алексея, и по тому, как вздрогнула рядом Ксюша, он понял, что бестелесный шёпот слышен и ей. А ещё он вдруг осознал, что ни договариваться, ни уговаривать, ни падать в ножки Тёмным богам дядя Витя даже не собирался. Алексей в отчаянии обернулся к выходу, но ступни будто приросли к каменным плитам пола. Взгляд хозяина подземелья словно окатывал его холодными волнами.

«Старая кровь. Ты будешь хорошим хранителем. Соглашайся».

Алексей нутром почувствовал, что безмолвная речь обращена к нему. Слова застряли в горле, и он лишь молча замотал головой. Фигура помедлила мгновение, затем из широкого рукава показалась блеклокожая сухая рука — Алексею показалось, что пальцы выглядят как-то странно, будто с перепонками, — и указала на Ксюшу.

«Долг не возвращен. Хранителем будешь ты».

— Пого… погодите! — опешил Виктор Андреевич, забыв о почтении. — А… а как же я?

Хозяин подземелья казалось, не слышал его.

— Я вам обоих привёл! Был уговор! Я должен стать хранителем!

Мрачная фигура поманила Ксюшу пальцем, и девушка заворожённо шагнула навстречу. В ладони хозяина подземелья тускло блеснуло золото. Массивный браслет со звоном упал на алтарь перед Ксюшей.

— Да как так?! Нужна кровь — нате кровь, хотите девчонку в воду — нате девчонку! Тогда не взяли — берите сейчас! Я ж вам… я ж вам родное не пожалел! Грех на душу взял!

«Надень».

Ксюшины пальцы коснулись холодного металла.

— Ах, так?!

Виктор Андреевич оттолкнул Ксюшу и схватил браслет. Другая рука его нырнула под куртку — и в ней заплясал тяжёлый обрез двустволки.

— Стоять!

Фигура хозяина не шевельнулась. Казалось, он с насмешкой наблюдает за тем, как грузный пожилой мужчина, неловко перехватив оружие, пытается просунуть мясистую ладонь в узкий, не на него сработанный браслет, бормоча:

— Стану хранителем, ничего вы мне не сде… Давай же, с-скоти…

Из дальнего коридора пахнуло сладким, тяжёлым, цветочным. Виктор Андреевич был слишком занят, чтобы заметить вторую фигуру в чёрном одеянии. Она появилась бесшумно, а затем мягко, по-кошачьи, опустилась на четвереньки. Алексей и Ксюша вжались в стену, а существо тем временем скользнуло под алтарь и вынырнуло в шаге от Виктора Андреевича. Капюшон упал, задев о край алтаря. Тонкая бородка и остатки крашенных в синий цвет волос ещё выдавали в существе человека, но оскаленная пасть с неестественно торчащими клыками вызывала ужас.

— А-а-а! Фу, фу! Пошёл вон! — заорал Виктор Андреевич, отпрянув от алтаря. Браслет покатился по полу. Человек-пёс бросился на мужчину, оглушительно ударили два выстрела. Первый отбросил монстра, а второй Алексей не успел ни услышать, ни почувствовать.

— Алёша?

Алексей понемногу приходил в себя. Закашлялся, на ладонь брызнули алые капли. В груди застряла боль, гром от выстрела до сих пор стоял в ушах, но тело под курткой, разорванной в клочья и перемазанной кровью — его, Алексея, кровью — было, кажется, целым. «Починила», — подумал он, приподнимаясь на локте. Рука заскользила по чёрному, липкому.

Ксюша всхлипнула. Закрыв лицо ладонями, она привалилась к каменной стене. Пальцы девушки мелко дрожали. На запястье как влитой сидел золотой браслет.

Алексей огляделся. Хозяина в зале не было. Из-под бездыханного тела монстра растекалась густая блестящая лужа, и казалось, что кровь тянется к алтарю. Виктор Андреевич, сжавшись в комок, скулил в тёмном углу, бесполезный теперь обрез валялся поодаль. В воздухе пахло порохом.

Алексей коснулся Ксюшиного колена. Та отдёрнула ногу.

— Иди. Дорогу тебе покажут. Иди!

Поскальзываясь на оледенелых ступенях, Алексей неуклюже выбрался из подземелья. Впереди, в нескольких шагах, подрагивал беспокойный болотный огонёк, и Алексей побрёл за ним. Сам не заметил, как добрался до «Нивы», нащупал в замке ключи. В свете фар огонёк то пропадал, то превращался в комок теней, и Алексей пришёл в себя, только когда сноп света упёрся в увитую хмелем веранду, где они впервые увидели Виктора Андреевича. Дверь была не заперта. «В буфете осталась водка», — подумал Алексей, рухнул на диван и отключился.

Весь следующий день (отмыв кровь и переодевшись в чистое и, главное, целое) он копался в гугл-картах, пытался по спутниковым снимкам определить, где они были вчера, колесил по лесным дорогам, пару раз чуть не посадил машину намертво в грязь. Вернулся к дому Виктора Андреевича за полночь и вздрогнул, когда включил свет.

— Ксюша?!

Девушка кивнула, не отрывая задумчивого взгляда от окна.

— Я тебя искал.

— Знаю. Я теперь много чего знаю.

— Ты теперь…? — он поискал нужные слова, но безуспешно.

— Я теперь Хранительница.

Алексей помолчал.

— Значит, ты с ними так и не рассчиталась?

Ксюша покачала головой.

— Это было их условием: я вырасту и стану Хранителем. Или отдам вместо себя другого, кто в Хранители годится. Замороченным тебя бы воскресили и ты бы согласился, а сейчас отказался. Пришлось мне.

— Погоди, я совсем запутался… — признался Алексей, садясь рядом. — Это что, рабство какое-то? Почему твой дядя кричал, что хочет стать хранителем? Где он, кстати? Что там вообще произошло? Кто эти Тёмные боги? Где твоя мама? Ты можешь объяснить всё по порядку?

— Про Тёмных не спрашивай. Мамы здесь больше нет. А хранителем… Хуже, чем рабство, — криво усмехнулась Ксюша. — Одновременно и власть, и каторга. Вот дядька рвался в Хранители, и… Я раньше ничего не знала, а ведь это он меня тогда утопил. Ребёнком ещё. Под лёд сама провалилась, барахталась, а дальше — мог вытащить, а вместо этого подтолкнул. И первый раз, когда Тёмным отнёс — не оживить хотел, а старую кровь в жертву принести. Думал, Тёмные оценят… Потом всех подряд губил. Парня того, блогера, и ещё с десяток человек…

— Старую кровь?

— Это с предками связано. В тебе она тоже есть.

— Во мне-то откуда?

— Чудной… У тебя ведь бабушка из этих мест. Да и в других местах встречается. Не будь в тебе старой крови, ты бы меня и не увидел никогда.

— Ясно… — кивнул Алексей, хотя мало что понял из рассказа Ксюши. — А мне теперь как?

Отвернувшись от окна, девушка подняла глаза на Алексея. Потёрла запястье, скованное браслетом.

— Тебе придётся жить рядом с Лозьминскими. Можешь уехать ненадолго, но через день-два сам поймешь, что пора возвращаться. Хорошая новость в том, что пока я Хранительница, на болотах тебе ничто не угрожает… По крайней мере, в ближайшее время. Не бойся ни воды, ни трясины, ничего. А теперь мне пора. Прости и… спасибо тебе за всё.

Она направилась к выходу. Скрипнули ступени крыльца. Вспомнив кое-что, Алексей вышел следом, в темноту.

— Ксюша!

Девушка обернулась.

— А твой дядя? Что с ним?

Ксюша холодно усмехнулась.

— То, что он заслужил. Прощай.

Она зашагала прочь по залитой лунным светом деревенской улице, а через мгновение от забора отделился чёрный силуэт. Переваливаясь грузным телом, существо неуклюже засеменило рядом с Хранительницей. Задержавшись на мгновение под единственным фонарём, оно выпростало из рукава переднюю лапу, увенчанную тяжелым ботинком, почесало накрытую капюшоном макушку и затрусило дальше. Из-под полы чёрного балахона показалась и тут же исчезла ладонь.

Алексей вернулся в дом, затопил печь, согрел чайник. Странно, но его вовсе не трогало, что стакан с чаем, остывающий в его ладонях, ещё вчера точно так же держал в руках человек, сегодня ставший псом. Словно какой-то важный для механизма человеческой души проводок оборвался внутри.

Что ж, Лозьма так Лозьма. В конце концов, здесь, похоже, есть кое-что поинтересней столичной жизни с её банками, пробками, кредитами и бесконечной гонкой навстречу очередному такому же дню. Раз на болотах ничто не угрожает, можно заглянуть туда, куда не рискуют соваться даже спасатели. Нужно только сгонять завтра домой, уладить кое-какие дела, а там… А там посмотрим. Только сначала…

Алексей достал телефон и набрал номер больницы.