Ловец богов

1. Посткиберпанк. Содержание

В этом разделе будут выкладываться тексты в жанре киберпанк, посткиберпанк или около-киберпанк. В общем всё то, что как-то связано с "кибер" и "панком"

Содержание:

1. Сердце

2. Престиж

3. Народный способ

4. Синхронизация

Сердце

Мы поднялись по узкой лестнице на третий этаж. В дверях ждал парень - типичный молодняк, лет двадцати на вид, в гаджетах с головы до ног, с прошитыми висками, изоляционной кожей, шрамами от бегунков скоростного доступа. Пятна под глазами, морщины. Типичный представитель современного общества.

- Обслуживание и ремонт органов, - привычно процедил Глеб, пыхтя сигаретой. - Вызывали?

Парень кивнул:

- Пойдемте, покажу. Я думаю... с ней всё плохо.

- Думать надо было, когда хрень всякую покупали. Показывай.

Глебу сегодня было не до вежливости. Пару часов назад он расстался с девушкой и теперь отчаянно злился.

Парень завел в квартиру. Мы прошли, не разуваясь, через холл в просторную гостиную, где на разложенном диване среди измятых простыней лежала лицом к потолку полуобнаженная девчонка. Тоже лет двадцати, из молодняков, успевшая на общей волне биобезумия заменить до девяноста процентов тела.

Глеб присел на корточки у дивана и пальцами раздвинул девушке веки на правом глазу.

- Сень, глянь, - буркнул он, пуская сизое облако дыма. - Голубой. Дорогой, зараза.

Ткнул указательным пальцем в мягкий, податливый белок. Девушка не отреагировала.

- Я ее отключил, - заторопился парень. - Что-то не так пошло. Мы развлекались, ну, надстройки ввели, музычку, там, как положено, а потом она предложила нацепить глаза. Для остроты ощущений. Там написано было, в инструкции, что повышает, как бы, градус... Вы же знаете, что у нас с чувствами не особо, постоянно хочется обострить, как раньше, как у предков было. Ну, она заменила, а потом начала кричать... я не знаю... с ума сошла или как... пришлось выключать срочно. А ваша визитка в упаковке, ну я и...

Глеб хмуро покосился на меня, чуть изогнув бровь. Надо было быстро прикинуть, сколько содрать с богатого мальчугана, чья девушка купила на черном рынке незаконный орган.

Мы ведь не фирма, которая занимается спасением жизней. Нас вызывают, когда надо замести следы. Если вы вдруг решили "вернуться к истокам" - как сейчас модно называть замену органов - а потом что-то пошло не так, звоните нам. Мы поможем уладить проблемы с законом, заодно отремонтируем и обслужим по высшему разряду. Комар носа не подточит. У меня даже была виртуальная визитка, для которой бывшая девушка Глеба придумала слоган: «Испытай ощущения – вернись к прошлому. А мы поможем»

Глеб подковырнул левый глаз девушки двумя пальцами и ловко выудил его на поверхность.

Я протянул контейнер, а сам обратился к пареньку:

- Давно покупала?

- Я не в курсе... знаете... она любила, ну, баловаться всяким.

- Что-то еще заменяла?

Парень пожал плечами.

- Как это обычно бывает, - пробормотал он. - Хотела покрасоваться перед подругами настоящей грудью. Эмоции, конечно, хорошие, но обслуживание дорого выходит, поэтому быстро перепродала.

- Побочных эффектов не было?

- Чесалась, говорит. Пришлось кожу менять вокруг... ну, вы понимаете...

Глеб возился со вторым глазом, который зацепился за детакционные проводки в глазнице и никак не хотел выниматься.

- Давай, с-сука, с тобой еще не хватало... - цедил Глеб, мусоля сигаретку губами.

- Комплект стационарных глаз-камер с автофокусом будет стоить семьсот аэро, - сказал я. - Замена, подключение и настройка - еще триста. Плюс двести пятьдесят за чистку информации о покупке и DLP надстройку, чтобы информация о перепрошивке не просочилась в контролирующие органы. Ставим по ФЗ 114.11, комар носа не подточит. Идет?

Окуляры паренька в задумчивости крутились туда-сюда. Он почесал затылок, потом протянул ладонь, портом вверх:

- Подключайтесь.

Через сорок минут мы вышли в морозную темноту октябрьской ночи. Глеб снова закурил - четвертый картридж за последний час.

- Нет, ну что ей еще надо? - процедил он, выпуская вместе с дымом облачко пара. - Все же было, а? Машину? На тебе машину. Квартиру? Трёшка же есть, почти в центре. Детей? Сама не хотела. Кто вообще сейчас детей хочет? Я ей говорю: "Маришка, ну что не устраивает-то?", а она объяснить толком не может. Докатились.

Я же смотрел на контейнер, внутри которого плавали глаза - два белых влажных овала с голубыми радужками. Когда Глеб вытащил таки второй глаз, девушка неожиданно включилась - что-то там внутри нее закоротило - села на диване и медленно ощупала лицо детекторами на кончиках пальцев. Из ноздрей и ушей ее тянулись к потолку струйки дыма. Девушка сказала: "Как настоящие!", а после отключилась снова.

- В последнее время это происходит всё чаще, - сказал я.

- Что? Расставания?

- Сбои. Вспомни, пару лет назад мы сидели в офисе неделями, а сейчас в ночь пять-шесть выездов.

- Это же логично. У молодняка руки из задницы растут, ничего не умеют толком устанавливать. Нормальный, живой орган - это тебе не железка с портами. Тут тонкий момент.

Мы шли по улице в сторону автомобиля.

- У нее все правильно было установлено, - ответил я. - А на прошлой неделе случай, помнишь? Парень хотел себе печень. По инструкции, как надо, а потом чуть не умер от токсикации.

- Потому что дурак. Настоящая печень не для функционала. Сложный орган, многофункциональный. Этому в школе учат. У молодняка нет ни одного живого органа, они уже давно функционируют не как биологические организмы. А все эти глаза, почки, печень, которые покупают на черном рынке и потом натягивают на себя - это развлечение, побрякушки. Сто лет назад людям было в кайф вставлять в глаза микрочипы, а под кожу вшивать порты для обмена информацией. Двести лет назад все ходили с ног до головы в татуировках, цепях и кольцах. У каждого поколения своя мода. Может быть, молодняку кажется, что так они становятся более человечными?

Я пожал плечами.

- Моя, вон, недавно поставила себе сердце, - продолжил Глеб, - Я ей говорил, дурочке, что сердце не сможет функционировать, даже как запасное, потому что крови-то у нее в организме уже как таковой нет. А она поставила. Несколько дней ходила, развлекалась, показывала. Вот, говорит, настоящее сердце, а не то, что у меня внутри. А где сердце - там душа! Книг начиталась, значит, романтических...

Новое сообщение упало нам одновременно. Перед глазом выскочила карта с расчетом маршрута. По пустынной ночной улице на автомобиле - десять минут езды.

- Ночь будет беспокойной! - пробормотал Глеб и зарядил в сигарету свежий картридж. Кажется, с апельсиновым ароматом.

На этот раз мы спустились в подвал жилого дома и в мутном ламповом свете, среди переплетений труб наткнулись на группку молодняка. Все перепуганные и притихшие.

Я сразу заметил неподвижное тело, лежащее под трубами в темноте. Активировал подсветку.

- Твоя очередь, - ухмыльнулся Глеб.

Как к обнаженным девушкам - он первый, а как в подвалах кого-то искать - это ко мне...

- Что случилось?

Пока молодежь тихо и сбивчиво рассказывала, я подошел к телу.

У лежащего парня вместо лица расплылась желто-зеленая вязкая каша с торчащими проводками, свисающими бегунками. Куски искусственной кожи кое-где обгорели, а еще свисали лоскутами возле ушей, с подбородка и висков. Глаза-окуляры пытались сфокусироваться на мне. Челюсть шевелилась, но из горла вырывались только сдавленные хрипы.

Выходило, что группа молодняка спустилась в подвал, развлечься, посмотреть скачанные фильмы, поиграть в "запрещенку", а потом один из парней козырнул покупкой - свежим человеческим лицом. Конечно, никто из них не прочитал инструкцию. Парень попытался заменить лицо самостоятельно - и вот что из этого вышло.

- Вы идиоты! - злился Глеб. - Сначала нужно уходить в безопасный режим, потом снимать кожу от лба к подбородку, и только потом менять. Это же биологический-аппаратный комплекс! Не фаланги на пальцах ломать, бляха муха.

- Он так и сделал, - щебетали подростки. - Он почти надел... потом что-то пошло не так. Закричал, что жжется, что тут воняет дымом, дерьмом, что крысы какие-то бегут и стал срывать, расцарапывать...

- Кажется, дефект, - сказал я, собирая в пакет куски разбросанной вокруг кожи. - Мы не справимся, надо везти в клинику.

- Его заблочат и исключат из реестра, мы же вам не для этого звонили! - защебетали подростки вновь.

- Успокойтесь, говорливые. У нас свои клиники.

Глеб помог мне подхватить парня подмышки, сам взялся за ноги и мы, чертыхаясь и проклиная холодную ночь и молодняк, вынесли тело на улицу. Одинокий прохожий вдалеке, увидев нас, видимо тут же перерасчитал маршрут и свернул в темный переулок.

Мы погрузили подростка на заднее сиденье. Я сел за руль, Глеб - рядом.

- Куда катится мир? - злобно процедил он, потирая виски. - Сдирают себе лица, чтобы покрасоваться перед девчонками, видал?

- Раньше стрелялись на дуэлях, теперь вот так.

Я завел мотор и направил автомобиль к старой нелицензированной клинике, в которой такие же, как мы, старые нелегалы из прошлого мира, возвращали обдолбанных новейшими технологиями людей к их искусственным жизням.

- Мой прадед был хирургом, - не успокаивался Глеб. - Нормальным, настоящим то есть. Он лечил людей. Если человек попадал в его кабинет, значит действительно нуждался в помощи. Никто не заменял сердце просто так. А разве этот молодняк нуждается в чем-то? Будь моя воля, прямо сейчас вышвырнул бы этого паренька из машины. Пусть бы походил без лица, с заблокированной страховкой и отчислением из универа. Научился бы жизни.

- Но ты же не выбросишь. Что ты еще умеешь, кроме как менять прошивки, разблокировать и ломать DLP-системы у них в мозгу и менять органы?

- Жить умею, - огрызнулся Глеб. - Потому что у меня в груди настоящее сердце. Не замененное, понятно? Сколько нас таких осталось в мире? Процента два? Когда этот вот молодняк подрастет, а мы передохнем - не останется никого живого. Будут бродить биороботы с сердцами, как с кулонами. Без чувств, эмоций и с синтетической любовью на флешках.

Он вдруг замер, приоткрыв рот. Сигарета повисла на кончике губы, разбрасывая искорки по темноте салона.

- Она испугалась...

- Кто?

- Маришка моя. Блин! Я понял! У нее же настоящее, живое сердце сейчас. А где сердце - там душа! Она думала развлечься немного, а потом вдруг поняла, что это больше не искусственная любовь, а настоящая! Не синтетика какая-то. И поэтому испугалась, Сень, понимаешь? Это же серьезный шаг - влюбиться по-настоящему! Она не знает, что это такое, потому что не чувствовала никогда. Никто из них, молодых, не чувствовал. Для них любовь - это кодировка отношений с расчетом уникальности пользователя по приложению, непонятный набор слов... Останови-ка машину.

Я притормозил, а Глеб, возбужденно перезаряжая сигаретный картридж, набирал на общем номере свою девушку.

- Без меня закончишь, хорошо? - попросил он. - Я, черт возьми, счастье настоящее прозевал. Ох, дурочка, такого пустяка испугалась...

Он выскочил на улицу и бросился куда-то в темноту, не разбирая дороги. Я слышал обрывки фраз, эхом разлетающиеся по пустынной улице:

- Марин, Маришка, да ты послушай! Никаких приложений и расчетов! Это по-настоящему! Я понимаю тебя, я чувствовал... я чувствую тоже самое! Только послушай, как звучит это слово - "чувство"! Ты должна теперь меня понимать...

Глеб скрылся в темноте, звуки его голоса растворились, и я еще несколько минут сидел в тишине, размышляя. Что-то с моим настоящим сердцем тоже было не так.

На почту упало сразу два сообщения. Где-то в спящем городе биолюди отчаянно жаждали новых ощущений, но не справлялись с ними.

На заднем сиденье заворочался паренек без лица.

Я вышел из автомобиля, распахнул дверцу, вытащил молодняка за ноги и усадил на тротуар. Паренек пытался уцепиться пальцами за мою куртку, жужжал окулярами и что-то неразборчиво мычал.

- Не помрешь, - бормотал я, ища в карманах сигарету. Руки внезапно задрожали. - Такие, как вы, просто так не дохнут. Я тебе сейчас скорую вызову, нормальную. Поживешь в настоящем, поймешь, что тут да как, да? Все ваши беды от того, что вы нихрена не знаете о настоящих чувствах. Ну совсем ни капельки.

Я оставил его сидеть на тротуаре, а сам пошел в темноту, на ходу закуривая. Мне вдруг захотелось, чтобы у Глеба и Маришки все было хорошо, по-настоящему, без синтетики. Наверное, в современном мире такое еще возможно.

А еще захотелось отключить легкие, заменить их на настоящие и вдохнуть нормальный ночной воздух. Как раньше.

Престиж

У меня семь сестер и девять братьев. Мы считаемся многодетной семьей, проходим по шести социальным программам, получаем льготные пособия, ежемесячные государственные выплаты и каждые четыре года улучшаем свои жилищные условия.

За это мы каждый день благодарим маму.

Пару десятилетий назад она решила, что иметь много детей выгодно. До этого мама прислуживала няней и зарабатывала копейки. Денег хватало на то, чтобы снимать крохотную квартирку в пригороде, где едва умещались одноместная койка и тумбочка. У мамы не было интернета, выделенных карт-доступа, ни одного вживления. В наследство от бабушки ей достался только крохотный съемный "бегунок". Он ловил сигнал с перебоями и запросто мог выжечь маме мозги, когда она с его помощью отправлялась в далекие виртуальные странствия.

Как-то раз мама наткнулась в журнале на статью о социальных программах для многодетных семей. Она уловила суть - гораздо выгоднее завести собственных детей, чем бегать по пятам за детьми чужими.

В тот же день мама активировала свои детородные аккаунты и подала заявку на усыновление. Еще через неделю ей привезли двух мальчиков и девочку - розовощеких и голопузых, только что из коконов.

К тому времени мама оформила материнство и переехала в просторный двухэтажный дом. Ей провели выделенный доступ к социальным настройкам, открыли виртуальный личный кабинет и активировали пользовательские ссылки на портале государственных услуг. Еще загрузили первоначальный взнос и материнский капитал. Счастье было не за горами.

Мама долго думала над тем, как настроить и назвать детей. Остановилась на несложных именах латиницей с удобными проверочными словами. Мальчики не отняли много времени, а девочку пришлось настраивать несколько дней. Мама хотела, чтобы она выросла красивой и, главное, похожей на нее. Режим гибких настроек позволил изменить цвет волос, сделать тоньше нос и подбородок, подправить глаза. Точного сходства мама, конечно, не добилась, но осталась довольна и активировала учетные записи.

Так на свет появилась я - мамина любимица.

Иногда кажется, что во мне отражается мамина ностальгия по времени, когда она еще обращала внимание на собственных детей. Сейчас ей все равно, кого привозят из Дома Ребенка в красивых розовых автомобилях. Она не заглядывает в коконы, не радуется первым детским крикам, а просит меня или кого-нибудь из братьев и сестер помочь с адаптацией нового ребенка. Чаще всего мама дает имена случайным набором букв на клавиатуре. Проверочное слово у нее одно - "Link". Это имя моей бабушки. И мое.

Гибкие настройки внешности и характера маме не нужны. Ей выдали стандартный пакет, где можно проставить все галочки одним нажатием. Этого достаточно и не отнимает много времени.

Из всех девочек только у меня рыжие волосы. У остальных они пепельные с оттенком металла. И у тех девочек, которых больше нет, волосы тоже оставались пепельными.

Я не помню, сколько у меня было братьев и сестер. Они появляются и исчезают. Некоторые не задерживаются у нас больше двух-трех недель. Кое-кто прожил год или около того. Четверо мальчиков живут уже пятый год, и еще я - пятнадцатый. Столько их уже сменилось в нашем доме - детей со стандартными настройками - что имена путаются в голове, сложно запомнить их однотипные лица. Я стараюсь, конечно, но не всегда успеваю.

Мама говорит, что это все из-за дефектов. Массовое производство детей, начавшееся в конце прошлого века, резко снизило их качество. Раньше дети были штучным товаром, их изготавливали на заказ умелые мастера, которые отлично знали свое дело, имели высокую квалификацию. Такого ребенка можно было растить до пятидесяти-семидесяти лет и не обнаружить в нем ни единого изъяна. Сейчас же политика государства такова, что важно не качество, а количество. Отсюда и базовый набор настроек в комплекте, поспешная активация, огромные льготы для многодетных семей.

Мама говорит, что мы снова гонимся за каким-то соседним государством, соревнуемся, пытаемся превзойти. Сейчас в приоритете - повышение демографии.

Я не уверена, что точно выразила мысль. Мама говорит - нам важен престиж. Поэтому надо производить детей в огромных количествах. Не важно, с дефектами они или без.

Восемь девочек и девять мальчиков - это максимально возможный порог для многодетной семьи. То есть, мы получаем самые большие льготы в стране. У нас две машины и личный водитель - престарелый безымянный мужчина с седыми усами. Однажды он возил маму к мастеру по лицензированию, который занимается удалением детей, и после этого уволился. Мама сказала, что водитель сошел с ума.

Дефектные взрослые, как и дефектные дети, говорила мама, не могут нормально жить в нашем мире, поэтому их и надо удалять. У них что-то сбивается в настройках. Дети перестают вести себя как нормальные.

Один из первых моих братьев однажды начал носиться по дому с криками, изображая то ли ветер, то ли ураган. Он дергал занавески, опрокидывал стулья и вопил о том, что собирается закружить всех вокруг волшебным вихрем. Мама сказала, что у него сбилась настройка спокойствия. Подозреваю, что она просто не хотела тратить лишние деньги на перепрошивку. Брата было легче удалить и заказать нового.

А одна сестра как-то раз украла из магазина краску для волос и залила себе всю голову фиолетовой жидкостью. Сестру тоже отвезли к мастеру по лицензированию, а потом красивый розовый автомобиль доставил к порогу новый кокон.

Несколько лет назад брат с сестрой слишком громко смеялись над фильмом. Они долго не могли остановиться, заливались смехом и катались по полу. Мама влепила брату пощечину, а потом сказала, что если они не прекратят смеяться и будут мешать ей читать книгу, то живо отправятся к мастеру по лицензированию. Впрочем, брат с сестрой все равно потом отправились на одном из маминых авто в центр города. Они слишком громко смеялись, понимаете?

Так же не вернулась сестра, которая однажды разбудила маму ночью, когда отправилась в туалет и хлопнула дверью.

Не вернулся брат, который чавкал и не убирал крошки со стола.

Не вернулся еще один, читающий книгу с фонариком под одеялом - мама проходила мимо детской и заметила тонкий луч света, разрезающий темноту.

И еще десятка два детей, которые чем-то маме не понравились. Лишали ее праздного спокойствия богатой жизни. Отвлекали от перебирания аккаунтов и подсчета накопленных средств. Мама увозила их на проверку, а возвращалась одна.

Как я и говорила. Проще поменять ребенка, чем перепрошить уже испорченного.

Как-то раз я стригла цветы на заднем дворе и заметила нашего бывшего водителя. Он стоял у обочины и махал мне рукой. Хотя мама говорила, что он сошел с ума и наверняка с дефектом, водитель не казался страшным. Поэтому я подошла ближе и поздоровалась.

Мне было уже семнадцать, я не привыкла бояться кого бы то ни было.

Водитель сказал, что вспомнил о моей маме. Его не отпускают жуткие воспоминания о дефектных детях, которых мама заменяла, будто они были севшими батарейками. Он спросил, почему я все еще живу в этом доме? Почему меня до сих пор не признали дефектной?

Я ответила, что все дело в ностальгии. Мама скучает по прошлому, перебирает ссылки, которые остались на память от бабушки. Она любит просто так разглядывать меня, ощупывать лицо, водить пальцами по рыжим волосам. Что-то она чувствует, глядя на меня. Поэтому позволяет слишком громко хлопать дверью или не всегда мыть посуду сразу после еды.

Водитель сказал, что ностальгия - это хорошо, просто замечательно, а потом спросил, знаю ли я, что моя мама сошла с ума?

Я ответила, что, да, мама свихнулась много лет назад.

Мне еще не было и десяти, когда мама начала приезжать домой в компании с каким-то мужчиной, которого звала мастером по лицензированию на все руки. Мама поднималась с ним на второй этаж и позволяла себе греметь, шуметь, кричать, стонать. Никто все равно бы не повез ее на удаление, никто не сказал бы, что у нее дефект.

Когда она спускалась со второго этажа, абсолютно обнаженная, потная, с растрепанными волосами, мне хотелось вопить от ужаса. Потому что я знала, что произойдет дальше - за ее спиной возникнет тот самый мастер по лицензированию (толстоватый ухмыляющийся коротышка). Он будет говорить, что ему нужен лицензионный материал, что очень сложно получить сертификацию, поскольку хорошие, здоровые дети нужны для престижа, а дефектных становится очень мало. А мама, спустившись, будет осматривать детишек туманным взглядом, выберет одного, потреплет по волосам и скажет мастеру: "Забирай этого". Он заберет, облизнувшись. А я буду стоять с колотящимся сердцем и каждый раз гадать о том, когда же мама потреплет по волосам меня.

Водитель слушал внимательно, а потом ответил, что моей маме нужно лечиться. Ни одна нормальная мать никогда не отдаст своего ребенка на удаление. Пусть он будет хоть сто тысяч раз дефектен. Даже в мире, где человеческая жизнь перестала цениться.

Он взял меня за плечи и сказал:

-Знаешь, я прямо сейчас пойду и разберусь с ней! Хочу нормально спать по ночам!

Я попыталась возразить, но водитель направился через двор, сминая тяжелыми ботинками изумрудную траву газона. Он зашел в дом, хлопнув дверью, и я слышала, как он ходит внутри, пугая детей своим присутствием, кричит, зовет, угрожает. Под его ногами скрипел дощатый пол.

Я зашла следом, остановившись на пороге. Собрала вокруг себя семерых испуганных сестер и девятерых возбужденных братьев. Со второго этажа спустился запыхавшийся водитель. У него раскраснелось лицо, обвисли седые усы.

-Где она? - пробормотал он. - Скажи!

Тогда я ответила:

-Мама умерла. Бабушкин "бегунок" выжег ей мозг несколько ночей назад. Мама отправилась в виртуальное путешествие и не вернулась. Вы опоздали.

Водитель тяжело сел на ступеньку лестницы, погрузил пальцы в редкие и тоже седые волосы.

-Какой кошмар, - сказал он. - Я много лет думал о том, как приду в этот дом и освобожу всех вас. Мне снились твои рыжие волосы. Я надеялся, что как-нибудь смогу сказать, что вы все свободны.

-Вы и сейчас можете это сказать.

-Уже слишком поздно.

-Я бы попробовала.

Он поднялся. Дети вокруг меня настороженно и тихо разглядывали этого пожилого сутулого человека.

-Вы же теперь свободны, - пробормотал водитель с нотками печали в голосе. - Почему до сих пор живете здесь?

Я пожала плечами. Это было очевидно:

-Кому-то же надо оставаться мамой. Сложно быть ребенком в мире, где человеческая жизнь ничего не стоит.

...Водитель иногда приходит в гости, и мои дефектные братья и сестры называют его дедушкой.

Дедушка любит приносить с собой подарки, а дети рассказывают ему миллион историй. Он любит нашу большую семью - искренне любит, несмотря на то, что каждый раз перебирает имена детей, проверяя, не отправила ли я кого-нибудь к мастеру по лицензированию.

Я знаю, что когда-нибудь водитель попросит меня рассказать историю о маме. О том, как же она умерла по-настоящему.

Думаю, я объясню ему, что это был вовсе не несчастный случай. Просто однажды она спускалась с лестницы - обнаженная и вспотевшая - и потрепала меня по голове. В тот момент я поняла, что в маме больше не осталось ничего человеческого. Что если я сейчас же не сделаю что-нибудь, то мастер по лицензированию, облизнувшись, возьмет меня за руку и увезет на своем совсем не красивом автомобиле.

Мастер, кстати, больше не приезжает в наш дом, а на крышку гроба мамы я бросила не клочок земли, а сгоревший "бегунок". На память.

Подробностей водитель никогда не узнает. Да ему и не нужно. Главное, кажется, он поймет суть. Дело не в престиже и не в сумасшествии.

А в человечности.

Народный способ

Я человек полезной профессии, поэтому не выхожу на улицу без оружия.

Когда четыре года назад я защитил диплом и получил доступ к информации уровня «Пять-профессиональный» (просмотр пакета новостей, блок рекламы, собственная страница в биг-глобал-социальной сети и возможность раз в неделю подгружать новые аудиокниги) мне казалось, что это верх счастья. Мои родители, к примеру, до самой смерти прожили с доступом уровня «Два-домашний» (усеченные новости раз в день, одна ридер-книга в полгода) – лучше сразу повеситься от скуки.

Первую статью я разослал в четыре журнала. Один ответил положительно, статья вышла на центральном издательском сайте, я получил гонорар и скретч-карту повышенного доступа.

Вторая моя статья была о степени влияния неограниченной информации на сознание детей до пяти лет. За нее мне предложили не только гонорар, но и постоянную колонку в модном интерактивном «Путеводителе Жизни». Хорошая работа, что еще надо?

«Указку» мне нашла жена на одном из монополи-секонд-сайтов. Оружие продавали по приемлемой цене. В комплекте шли пакет документов, новая прошивка, два дополнительных заряда и чехол для управления бесконтактным методом.

-Уважаемый человек не может ходить без оружия, - говорила жена, активируя «указку», чтобы проверить степень заряда.

Она имела в виду, что у меня скретч-код журналиста, информацию с которого могли считать не только федеральные сканеры, но и наркоманы-скрины. Для них мой скретч-код как лакомая конфетка. Журналист – это кладезь легкодоступной информации. Уровень защиты у журналиста не такой сильный, как, скажем, у крупного монополи-бизнесмена из центра. Взламывай не хочу.

Как-то раз я наткнулся на скрина у подъезда дома. Он вскрыл и выкачал информацию с камер наблюдения, валялся в полубессознательном состоянии, переваривая увиденное. В уголках его губ пузырилась пена, пальцы были скрючены, ноги поджаты. Скрин скрипел зубами и царапал себе лицо. Ужасное зрелище. Я обогнул несчастного, по пути набирая службу очистки, и заскочил в спасительный подъезд. Этот скрин был беспомощен и безопасен. Но кто даст гарантию, что где-то рядом не бродит кто-нибудь более агрессивный? Тот, кто уже успел взломать мой скретч-код?

Именно поэтому мне и нужно оружие.

Первая моя журналистская премия была за статью о тех, кого называют информационными наркоманами. Я три месяца собирал материал. Раньше такого понятия как «скрин» не существовало, хотя уже сто лет назад были зафиксированы первые случаи болезни.

«Скрин» - это человек, который подсаживается на информацию, как на наркотик. Сначала он просто читает новости со всех подряд информационных ресурсов, потом загружает видео- и аудио-ролики и смотрит их. Затем регистрируется во всех биг-глобал-социальных сетях, набирает друзей и начинает вести активную глобал-жизнь. Он хочет поглощать все больше информации. Он переключается на чтение журналов, книг, подписок, инфолент, на просмотр фильмов, передач, на чтение цитат и комментариев, на изучение двойных и тройных гипер-переходов по ссылкам... Человек не в силах обработать всю поступающую информацию, поэтому зацикливается на постоянном потреблении без усвоения.

Что будет, если вы начнете набивать желудок высококалорийной едой так быстро, что он не успеет ее переварить?

По статистике, в две тысячи двадцать четвертом году каждый второй человек на планете страдал данной формой зависимости.

Конечно, страдали дети (моя первая аналитическая статья). Развитие социальных сетей, быстрого доступа к глобал-ресурсам, неограниченного объема поступающей информации вело к тому, что мозг ребенка переставал заниматься усвоением. Только поглощение – сочная, высококалорийная информация. Вкуснота. Именно с детей началась эпидемия информационной наркомании.

Три месяца я провел в трущобах, где обитали скрины. Мне пришлось заглушить скретч-код и пользоваться стандартной точкой доступа.

Я снял небольшую комнатку в старом кирпичном доме и ночи напролет бродил по улицам, вступая в разговоры с каждый встречным. Хотя, какие разговоры? Со скринами сложно вести диалог. Им нужна информация. Они готовы слушать ночи напролет, впитывать любые новости, запоминать истории, сказки, небылицы, соглашаться со слухами и доверять сплетням. Лишь бы насытиться, утолить голод.

Скрин – это пропащий наркоман. От скрина до мертвеца – один шаг. Если скрину разрешить доступ в самую захудалую биг-глобал-социальную сеть, он влезет в чат, закачает сотню ботов и начнет общаться с ними, считывая информацию не только глазами, но и при помощи нелегальных скретч-кодов. Он не отойдет от компьютера, пока не умрет. Я видел мертвых скринов, я описал их в своей статье. Ужасное зрелище.

Статья о жизни информационных наркоманов заинтересовала многих. Мне писали письма, просили выступить на вэбинарах, приглашали в онлайн-передачи. Я почувствовал себя важной шишкой. Однажды в интервью у меня спросили, осуждаю ли я правительство. Я сказал, что нет. Они все правильно сделали. Любую болезнь надо предупреждать, а не лечить. Тогда у меня спросили, как же быть с полезной информацией? С книгами, которые стирают из памяти, с фильмами, которые запрещают смотреть, с новостями, которые транслируются только людям с уровнем доступа «Пять» и выше? Разве это не деградация? Ведь ни одно общество не может идти вперед, если не научится работать с информацией. Я ответил, что это неинтересный вопрос. Никто же не видит проблемы в принудительной вакцинации от гриппа.

-Ни одно общество, - сказал я, - не может идти вперед без вакцинации от гриппа.

Это был сарказм, но никто не заметил.

В разговоре с женой, которой я всенепременно доверяю, я как-то сказал, что правительство могло бы обойтись без перегибов.

Когда в две тысячи тридцать втором был принят закон о тотальном ограничении информации – можно было бы поступить мягче. Понятно, что президент и его люди запаниковали. С распространением вживляемых ei-карт, так называемых «смайлов», каждый человек смог загружать информацию себе в мозг и обрабатывать ее мгновенно. Существовали тарифы по загрузкам, платные абонементы, ограничения на закачку, но разве это кого-то останавливало? Люди вживляли «смайл» под кожу, активировали, перепрошивали и забрасывали столько информации, сколько могли переварить. Но где была эта граница, которую нельзя пересекать? Люди сходили с ума, становилась скринами в мгновение ока или просто умирали от информационного шока. Дети с пяти-шести лет, получив от родителей в подарок «смайл», нагружали себе мультики, комиксы, книжки – и уплывали в мутное бессознательное до конца своих дней.

И все же правительство перегнуло палку. Вместо разработки защитных лицензионных схем, адекватных противодействий, было решено рубить по живому. Свободную информацию ограничили, разбив доступ к ней на уровни. «Смайлы» признали вне закона, как плохо защищенные и не имеющие криптозащиты, и принялись извлекать их хирургическим путем. Тех, кто отказался подчиняться, выдавливали из общества, ограничивали в правах, терпеливо ждали, пока информационные наркоманы сгниют в полуизолированных городских трущобах.

Они, конечно, гнили, но выживали. Каким-то чудесным образом плодились и размножались. Передавали технологии по наследству, разрабатывали новые информационные наркотики – и уже через двадцать лет «смайлы» воспринимались, как нечто архаичное. Появились «пульки» («Выносит мозг быстрее пули!»), «кочегарки» («Самые жаркие непрерывные новости, только эксклюзивы, только до оргазма!»), и, конечно, появилось «откровение» («Вы не сможете представить, что это такое, потому что не сможете даже представить!»)

А там, где существует запрет, неизменно возникает прослойка общества, которой хочется во что бы то ни стало этот самый запрет обойти. Таков парадокс человечества. Правительство пыталось остановить эпидемию, а в результате создало высочайший спрос на запретную информацию. И хотя в этой информации не было ничего сверхъестественного, люди подсаживались, не в силах оторваться. Так возник еще один тип информационных наркоманов – тех, кто жил не в трущобах, а в респектабельных районах города, ходил на работу, за покупками, общался с друзьями… и прекрасно понимал, что происходит.

Я планировал написать о них еще одну статью. Полезное исследование, которым так любят заниматься люди моей профессии.

Я сказал жене, что если бы правительство не перегнуло палку, то до «откровения» бы дело не дошло. Жена согласилась. Она как раз заказывала вторую «указку» в секонд-финг-мире.

Я обратился в «Путеводитель Жизни» с предложением написать ряд статей по исследованию новых технологий, зарождающихся в трущобах. Мне были интересны «пульки» и «кочегарки» - в первую очередь их влияние на развитие технологий. Почему люди, придумывающие новые средства для уничтожения сознания, до сих пор живы и умудряются столько всего изобрести?

«Путеводитель» с радостью меня поддержал и даже перевел аванс.

Но я выдвинул условие. Со мной поедет жена. Она умеет ловко обращаться с «указкой», а я даже не представляю, как ее активировать. От редакции требовался еще один пропуск уровня «Семь-расширенный» и дополнительная аккредитация журналиста. Редакция пошла навстречу, и через несколько дней мы с женой выехали из города в трущобы.

Чем глубже мы заезжали, тем больше жена волновалась. Она никогда не бывала в трущобах. Ей не нравились узкие извилистые улочки, разбитые дороги, многоэтажные кирпичные дома. Еще ее пугали многочисленные скрины. На самом деле, все эти люди были более-менее разумны. Кто-то из них даже годился для несложной работы, вроде разгрузки грузовиков или копания ям. А некоторые вообще никогда не подсаживались на информационную иглу, были обычными людьми, которым комфортнее живется здесь, чем в городе.

-Я не понимаю, - бормотала жена, - почему они не находят способа выбраться из этой грязи?

Я молчал, потому что хотел написать статью и об этом тоже. Остросоциальную статью, чтобы кто-нибудь на какой-нибудь церемонии полушепотом и завистливо сообщал мне, какой я смелый и отважный журналист. А еще за остросоциальные статьи платили больше.

Мы остановились около дома, где я снял квартиру.

-Нам здесь жить неделю? – поморщилась жена, выходя из автомобиля.

Я ответил, что, да, дорогая, но ничего страшного. По статистике, в трущобах происходит на два процента меньше убийств и ограблений, чем в городе. Не знаю, кого из нас эта информация успокоила больше.

Я забрал вещи из багажника, отдал жене «указки», и мы поднялись на нужный этаж.

Хозяйка квартиры сама жила в городе. Эта квартира досталась ей от матери, а той от своей матери, и так далее до времен, когда трущобы еще не были трущобами, а люди не вживляли себе в череп железки для чтения информации с новостных лент.

Мы отключили скретч-коды, чтобы не привлекать внимания, поэтому ключ от квартиры у меня были металлический, старый. Я долго возился с этим ключом, вставив его в замок, крутил, вертел, не понимал, что делать. Жена нервничала. Наконец, замок подался, дверь отворилась, жена первой скользнула внутрь.

Я ввалился следом в узкий коридор, из которого хорошо просматривалась большая пустая комната. Я настаивал на минимуме мебели – диван, стол и несколько стульев. Ничего лишнего.

Краем глаза увидел, что в комнате кто-то есть. Жена вскрикнула. Мелькнул чей-то размытый силуэт. Я уронил пакеты на пол, бросился вперед, успел только заметить, как жена тычет активированным концом «указки» в молодого, тощего, неопрятного скрина. Кончик «указки» брызнул несколько раз красными каплями. Скрин упал на пол, дернулся несколько раз и затих.

Насколько я знал, сильнейший заряд «указки» сжигал мозг человека за несколько секунд. Скрин, наверное, даже не успел сообразить, что умер.

-О, господи, - сказала жена.

Она повернулась ко мне, и я увидел тот самый блеск в глазах, которого боялся больше всего.

-Я же не специально, веришь?

Я верил. Но жена не могла сопротивляться желанию. Она упала на колени, обхватила голову скрина руками, подцепила ногтями тонкую пластину нелегального скретч-кода на виске и оторвала его вместе с кусочками кожи.

Жена у меня красавица. Я очень сильно ее люблю. Иногда мне кажется, что если бы я не влюбился, то жизнь прошла бы зря.

Как-то раз на ее день рождения я написать и опубликовал статью о том, что любовь всегда переживает препятствия и невзгоды, и надо просто любить друг друга и быть счастливыми.

Жена плакала у меня на плече. Еще она обещала, что слезет с информационной иглы, на которую подсела через два года после нашего знакомства.

Косвенно это была моя вина. На одной из журналистских вечеринок, куда меня пригласили (а я взял жену, как же без нее?), было выпито достаточно много, чтобы ощутить всех вокруг своими самыми близкими друзьями. Кто-то предложил посмотреть фильм, о котором ни я, ни жена не слышали. Выяснилось, что этот фильм был запрещен много лет назад, но до сих пор плавал в дарк-сети, которую блокировали федеральные сети. ЕГо легко можно было загрузить в мозг при помощи перепрошитых скретч-кодов. Алкоголь сделал каждого из нас доверчивым и рисковым. Мы согласились, и отправились всей компанией к новоявленному другу.

Он раздал всем скретч-коды, те самые, которые впоследствии стали называть «откровением». Съемные одноразовые пластины, позволяющие погрузиться в информационный поток с головой, ощутить то, чего не ощущал никогда в жизни. На самом деле это и был ответ на вопрос – зачем люди придумывают новые информационные наркотики. В условиях голода, блокировки информации, очень хочется распробовать новые сладости. Ощутить вкус свежих новостей.

Мы, люди, без информации никуда.

Признаться честно, я был слишком пьян, чтобы в подробностях запомнить происходящее. Загруженный в сознание фильм не произвел впечатления. Помню мерзкое послевкусие наутро, когда остро хотелось подгрузить бодрящие мелодии и посмотреть что-нибудь легкое и развлекательное.

Однако жене понравилось. Даже больше – ей захотелось попробовать еще раз. И она отправилась к этому человеку через несколько дней. Жена купила сразу десяток «откровений» и годовую подписку на свежие обновления.

После этого я начал ее терять.

Я был слеп, молод, стремился занять свою нишу в журналистской среде, писал статьи ночи напролет, ездил на вечеринки, участвовал в вэбинарах. Я упустил тот момент, когда можно было что-то безболезненно исправить. А жена познала «откровение» и ей захотелось большего.

Как-то раз она наткнулась на скрина. Тот лежал без сознания. Видимо, почти угас. Надо было вызвать службу очистки, но жена вдруг увидела на виске скрина вшитый заряженный скретч-код. Решение пришло спонтанно. Она затащила скрина в дом, оторвала пластину и подключила себе. Волна нелегальной информации была столь мощная, что жена потеряла сознание. В таком состоянии я и застал ее дома. Картинка для статьи: окровавленный мертвый скрин, лежащая рядом с ним без сознания моя дорогая, любимая, обожаемая…

Тогда я решил, что должен найти способ избавить жену от информационной зависимости.

Вариант первый: позвонить в службу очистки. Представители службы приезжают в течение двадцати минут. В девяти случаях из десяти очистка заканчивается физической смертью. Это излишки производства и последствия перегибов. Правительство не заинтересовано в том, чтобы лечить скринов.

Вариант второй: прибегнуть к народному способу.

Я провел три месяца в трущобах. Я набрал материала на десяток статей вперед. Многие из этих статей я никогда не напишу, потому что они не просто остросоциальные, а опасные. Никакой расширенный доступ не позволил бы людям читать то, о чем я бы мог написать.

Одна из статей была бы посвящена излечившимся скринам.

Народный способ жесток, но оправдан. Главный его посыл – перетерпеть дикое, нестерпимое желание закачать в мозг новую информацию. Надо отключить биг-глобал-социальные сети, новостные ленты, сайты друзей и знакомых. Надо отказаться от фильмов, музыки, книг, видеороликов. Надо перестать комментировать любые события, создавать и заходить в чаты и на форумы. Блокировка и отключение всех скретч-кодов на неделю. Полная информационная изоляция. Только пустая квартира, запирающаяся на старый «физический» замок.

Все съемные пластины – выбрасываются. Все вживленные – уходят в «сон». Удалить их хирургическим путем невозможно, если хочешь остаться прежним человеком, поэтому выход один – терпеть.

Говорят, первые несколько дней лечения невыносимы. Голодный мозг пытается самостоятельно создать галлюцинации, вбрасывает видения, фантомную информацию – а в результате переваривает сам себя. Люди умирают, пытаясь пережить это. Но смертность все равно ниже, чем в результате стандартной очистки.

Я люблю свою жену, я верю, что она выживет.

Время от времени жена возвращалась к привычной жизни, и в эти моменты она умоляла меня придумать что-нибудь. Но потом покупалось новое «откровение», и жена проваливалась в мир фантазий.

Такое иногда случается с людьми. Фантазии берут вверх.

Но мы все же оказались в трущобах.

Я оттолкнул жену от мертвого скрина, вырвал из ее рук окровавленные скретч-коды.

-Не надо так со мной, - шепнула жена. – Зачем?

Я взял ее за плечи, встряхнул. Сказал о том, что она знает, что делать. Нужно только перетерпеть.

Мы обговорили план задолго до приезда сюда. Собрали материал. Обсудили. Жена была готова. Вернее, я надеялся, что готова…

Она покорно поднялась, отошла к окну, застыла в ожидании.

Я вышел в коридор, поднял пакеты и отнес их на кухню. Там, на кухне, выкладывая продукты в холодильник, я взял ключ от двери и положил его на боковую дверцу, прикрыв шоколадным батончиком.

Без ключа нельзя открыть дверь квартиры изнутри. Через несколько дней жена придет в себя и узнает, где лежит ключ. До этого момента она перевернет вверх дном всю квартиру, проклянет меня тысячу раз, но - выживет.

Я знал о народном способе кое-что еще.

Человек должен быть абсолютно уверен, что все получится - только в этом случае он сможет помочь себе сам.

Абсолютно – это ключевое слово.

Но парадокс заключается в том, что людям свойственно сомневаться. Никто ни в чем не может быть уверен до конца. Мы отважные и самоуверенные только в одном состоянии – во сне. Или когда попадаем в мир фантазий и галлюцинаций.

Например, при помощи «откровения»…

Я человек полезной профессии – я умею сочинять правдивые истории.

Именно поэтому я решила, что лучший способ вылечиться народным способом – придумать историю, в которой мне хотелось бы жить.

Персонаж.

Мне нужен любящий муж, немного неуклюжий и чуть самовлюбленный. Я должна понимать, что без меня ему будет хуже. Он испытывает чувство вины, а я боюсь, что своим поведением разрушу любовь. Такое вот нехитрое переплетение.

И еще моральный толчок. Именно муж уговорит меня заняться опасной процедурой. Но наша любовь преодолеет все преграды. Главное – прописать по пунктам и запомнить.

Поверить!

Плюс «откровения» в том, что от него у меня сильнейшие галлюцинации. Мозг сам создаст из истории реальность. Мне же надо только сосредоточиться на деталях.

Через два дня я приду в себя: одинокая молодая девушка, случайным образом «распробовавшая» на одной из вечеринок запрещенную информацию. Я буду лежать на скрипучей кровати в университетском общежитии, пытаясь сообразить, где реальность, а где выдумка. Еще неделя понадобится на то, чтобы зажить, наконец, обычной человеческой жизнью, с лицензионными скретч-кодами в висках. Никакой запрещенной информации. Только полезная жизнь.

Но сейчас я активирую «откровение» в последний раз. Поверю в то, что люблю мужа, что мы в трущобах и что все будет хорошо. Я буду полностью уверена в том, что справлюсь. Потом найду выдуманный ключ в выдуманной квартире, открою дверь – и избавлюсь от галлюцинаций и смертельной зависимости.

Перед тем как активировать «откровение», я мимолетом думаю о том, что иногда приходится стирать из памяти тех, кого сильно любишь – пусть их и не существовало на самом деле.

А еще думаю: разве не для того пишутся истории, чтобы остаться в них навсегда?

Синхронизация

Семья Лопыревых зарабатывала немного, поэтому жену для сына решили выбирать из каталога «перепрошитые». Госпошлина на бракованных невест была невысокой, спрос – того меньше.

Лопырев-старший сказал, что, в конце концов, это же не «вирусные» какие и даже не «восстановленные после критической ошибки», а значит есть все шансы, что найдется как минимум нормальная. Мать же Лопырева сказала, что в больнице она перевидала столько «дефектных», что вряд ли вообще чему-то удивится.

− Поколение выросло, − ворчала она, обнуляя государственный накопительный счет. – Одни чипы взламывают, другие вирусы прямо в мозг засылают, третьи не пойми что себе под кожу вшивают, потом мучаются…

Лопырев-младший ввел необходимые параметры, разблокировал каталоги и получил купон на синхронизацию, одна штука.

С купоном Лопырев-младший отправился в отделение ЗАГСа.

Это было старое обшарпанное здание с выкрашенными рыжей охрой стенами. На ступеньках курила группа парней и девушек семейного возраста. Окна на первом этаже темнели ржавыми решетками, а за ними белел – на контрасте – ламповый свет, были видны ряды с ноутбуками, за которыми сидели, выпрямив спины и положив пальчики на клавиатуры, молоденькие девушки-синхронистки. Они занимались самым важным в государстве делом – создавали семьи.

− Пацан! – шикнул кто-то у самого уха. – Пацан, слышь, помощь нужна?

Рядом стоял невысокий тип с рожей вирусного зазывалы у которого на каждом пальце по троянскому порту – дотронется до тебя и мигом сознание взломает, выкачает прошлое, настоящее и даже будущее.

− Ты, это, на синхронизацию что ли? – сверкнул осколком флешки вместо переднего зуба тип. – Помощь, спрашиваю, нужна? За три сотни, это, перечихвостю твой купон, девушку виртуальную нарисую на десять лет, и ходи свободный и молодой, а, пацан? Никакого вмешательства в сознание. Все чисто и легально.

− Да я как-то… - пробормотал Лопырев, растерявшись.

К женитьбе он относился без негатива и не понимал, почему многие в его возрасте подделывают семейные купоны, перешивают сведения о браке и разными другими способами стараются избежать женитьбы.

«Семья, - говорили на уроках права, − это неотъемлемая часть общества! Долг каждого гражданина, достигшего совершеннолетия - завести семью, родить ребенка, стать полноценной деталью в общем механизме нашей светлой жизни»

В общем-то, он тоже так и думал. Не зря же создали эту самую синхронизацию, чтобы облегчить поиск второй половинки и пустить создание «деталей» на поток.

Тип подошел ближе, от него дыхнуло сыростью и гнильем, словно он только что выполз из канализации.

− Не ломайся, пацан. У меня гарантия! Сдалась тебе эта кабала, а? Свободным пожить не хочешь?

На ступеньках загоготали и зашикали: «Вали отсюда, урод!», «Видали, флеха у него вместо зуба?», «Сука, наркоманов развелось!»… а Лопырев заторопился мимо людей, к скрипучей деревянной двери.

Он оказался сорок шестым в очереди к двери с надписью «Перепрошитые». В коридоре на стульях вдоль стен сидели такие же молодые люди и девушки.

Лопырев тоже присел на край стула, принялся разглядывать плакаты, развешанные на стене напротив.

«Свадьбу сыграл – долг Родине отдал!» - гласил один плакат, с которого на Лопырева сурово смотрели жених и невеста неопределенного возраста.

«Не так страшна синхронизация, как ее малюют!» − утверждала надпись на другом плакате. В подтверждении этих слов с анимированной картинки подмигивала молоденькая симпатичная девушка.

На третьем плакате вообще ничего не было написано, но зато на нем крутился видеоролик. Молодой человек получал письмо, в котором Государственная Служба Семьи напоминала ему о важности и обязательности брака. Картинка шла в грустных и серых тонах. Молодой человек был одинок, в Университете дела у него шли плохо, друзья куда-то пропали. Прочитав письмо он вдруг вспоминает, что у него есть гос.накопления – активирует код доступа на портал и выбирает себе невесту из каталога «Счастье». Параллельно с этим на плакате то и дело возникала различная статистика: «96% населения страны женится в возрасте до двадцати лет», «0.1% разводов зафиксировано за последние пятьдесят лет», «0,03% разводятся по собственной инициативе, а не в случае заражения вирусом, взлома синхронизации или перепрошивки». Там же под звездочкой крохотным шрифтом отмечалось, что «под собственной инициативой подразумевается индивидуальная непереносимость синхронизации, вследствие нарушения генома или мутации».

В общем, молодой человек находил в каталоге свою будущую жену, знакомился с ней и запускал синхронизацию. По плакату струились золотистые сердечки, а внизу подмигивала заполняющаяся шкала с процентами. По мере того, как шкала заполнялась, сердечек становилось больше, а молодой человек с девушкой начинали держаться за руки, целоваться, нежно смотреть друг на друга и в конце концов оказывались в свадебной платье (невеста) и костюме (жених) в окружении радостных и многочисленных друзей и родственников. Картинка становилась яркой и сочной. Внизу подмигивала надпись: «Синхронизация завершена!».

Очередь продвигалась быстро, Лопырев успел посмотреть ролик с плаката раз шесть, а затем его вызвали за дверь.

В небольшом кабинете за столом сидела крупная краснолицая женщина. Она подняла на Лопырева уставшие бездонные глаза и сказала:

− Присаживайтесь, молодой человек.

Лопырев присел на край табурета, что стоял рядом со столом.

− Что такое синхронизация знаете? − спросила женщина.

− Читал.

− У нас сейчас в интернетах все читают. Поведайте, Лопырев, не стесняйтесь

На секунду Лопыреву показалось, что он вернулся в школу, где на уроках биологии сидела такая же большая краснолицая женщина, Василиса Васильевна, и точно таким же тоном предлагала рассказать домашнее задание.

Лопырев неловко кашлянул в кулак, произнес:

− Ну, это когда два человека начинают как бы уживаться вместе… подходить друг другу что ли?

− Все бы вам подходить. Девятнадцать лет, а мозгов нуль. Синхронизация, Лопырев, это государственная процедура законного брака, в процессе которой происходит приведение к единому значению двух объектов гражданского права. В результате процедуры появляется одна неделимая часть общества… − женщина выдохнула, потерла переносицу и добавила. – А вот хорошая или плохая будет эта ячейка, сказать не берусь. И чему вас только в школе учат?

Лопырев не ответил. Ему было неуютно.

− Порт синхронизации не распечатывался? − между тем спросила женщина, стремительно набивая мясистыми пальцами по клавиатуре.

− Нет. С рождения.

− От вирусов чистились?

− Дважды. Как положено.

− Это хорошо. Что такое «перепрошивка» в курсе? Тоже, небось, читали? − она ухмыльнулась и, не дожидаясь ответа, отчеканила. – Процесс, в результате которого у объекта гражданского права, то есть у человека, чтобы понятнее было, полностью очищается предыдущая синхронизация, а порт запечатывается повторно.

− Ага, − только и смог выдавить подавленный Лопырев.

− Отец и мать работают по гражданским специальностям… понятно, почему так мало накопили… ну, вы в курсе проблем с «перепрошитыми»?

− У них, это, сбои. Что-то не так, да?

− А вы почитайте подробнее. На портале госуслуг есть рекомендованные статьи. Раз уж так читать любите… В общем, поздравляю. Давайте сюда купон, Лопырев. Так, теперь лицом сюда повернитесь, чтобы губы было видно. На почту придут подробные инструкции по синхронизации. Свободны.

− А жена? – удивился Лопырев, приподнимаясь с табурета.

Полнолицая женщина ухмыльнулась, словно знала что-то такое, чего не знал Лопырев, и сказала:

− Жена к вам завтра с утра сама придет. Ожидайте.

Новоявленная жена пришла, когда Лопырев еще спал. Ей открыла мама, Роза Витальевна, помогла раздеться, провела на кухню и усадила пить чай с бутербродами.

Старовата для сына, размышляла Роза Витальевна, подавая на блюдце ломтики сыра и колбасы.

Девушке на вид было лет двадцать семь. Не красавица конечно, но и не уродина. Волосы красит чем-то, а брови густые, черные. Глазищи глубоко посажены, сверкают изумрудами. В уголке нижней губы темнеет, словно родинка, перепрошитый порт. Одета чёрте во что, ногти не накрашены, ни одного даже самого паршивенького колечка на пальцах. Ну, а с другой стороны, откуда ей деньги брать, чтобы нормально одеваться? Живет на пособие. Штрафы социальные, небось, платит. Вон, худая какая. Кожа да кости…

− Значит, как тебя звать? – спросила Роза Витальевна, наблюдая, как девушка жадно вгрызается в ломоть белого хлеба.

− Лада. Родители хотели назвать Виолеттой, но я в восемнадцать перекодировала имя. Лада мне больше нравится.

− Виолетта тоже хорошо, − весомо заметила Роза Витальевна и сразу перешла к делу. – Рассказывай, почему перепрошивали? Что такого натворила? Синхронизации не дождалась? Сама связь разорвала или как?

Лада, поднеся кружку с чаем ко рту, так и замерла. Нахмурила лоб, выпучила глазищи-то и пробормотала вполголоса:

− А вам, знаете ли, я не обязана рассказывать. Муж придет – ему расскажу.

Роза Витальевна склонила голову на бок и улыбнулась так, что сразу стало понятно – от этой улыбки ничего хорошего не жди.

− Я тебя сейчас на вторую перепрошивку верну, − сказала она. – С особой записью в коде, что у нас тут брак обнаружился и следует, значит, отформатировать. Болезненно. С заменой сознания на что-нибудь более гибкое.

Лада снова зыркнула глазищами.

− Не впервой, да?

− Я в больнице работаю. Там таких, как ты, каждый день горстями у порога ссыпают. Думаешь кому-то нужны бракованные? У тебя, милая моя, прошивка перепаяна. Второй сорт. Это же сразу как на лбу написать, мол, слетаю с катушек в неопределенный момент. Кому ты такая вообще нужна?

− Ну вот же, сижу. Значит нужна. А у вас денег на нормальную жену не хватило потому что налоги мало платили? Или с карьерной лестницей не заладилось? В больнице кем работаете? Полы моете или?..

Роза Витальевна открыла было рот, чтобы сказать что-нибудь особо гадкое и едкое, но в этот момент на кухню зашел Лопырев-младший.

Он услышал голоса еще из ванной комнаты, поэтому оделся прилично в шорты и футболку, пригладил мокрыми ладонями непослушные вихры. Выглядел Лопырев взволнованно. Никогда у него не было опыта близкого знакомства с девушками. Да и кто сейчас знакомится до замужества?

Несколько томительных секунд Лада и Лопырев разглядывали друг друга. Он отметил, что у нее сухие и потрескавшиеся губы, морщинки вокруг глаз, лоб блестит и волосы какие-то не слишком чистые. Вообще, девушка ему с первого взгляда не понравилась. У нее были неправильные черты лица, слишком широкие скулы, нос с горбинкой. Еще не разобрать под одеждой, какой у нее размер груди. Лопырев надеялся хотя бы на третий, но вроде не ожидается и второго.

В государственных каталогах специально не показывали фотографии. Только характеристики и графики совместимости. Все равно после синхронизации внешность становится не важна. Любовь придет на всю жизнь.

− Лада, − представилась девушка.

− Артем, − ответил Лопырев.

− Чаю будешь? Пока не остыл, − предложила Роза Витальевна.

Лопырев присел за стол и некоторое время молча наблюдал за тем, как Лада пьет чай. Ему тоже поставили кружку с плавающим среди крупинок заварки ломтиком лимона, и Лопырев выпил в несколько глотков, не чувствуя вкуса.

− Пойду, пожалуй, − засуетилась Роза Витальевна. – Опоздаю на работу, потеряют? В общем, вы тут воркуйте, молодые, притирайтесь, активируйте все, как надо, не промахнитесь. Вечером с отцом придем. Ты, Лада, если руки не из одного места растут, борщика навари нормального, на всю семью, не стесняйся. Чай, своя уже почти.

Она что-то еще бубнила, то исчезая из кухни, то появляясь вновь. Голос ее плавал по квартире, пока не оборвался на звуке хлопнувшей двери. Сразу стало непривычно, томительно тихо.

Лада отставила в сторону кружку, закинула ногу за ногу и произнесла:

− Давай начистоту. Тебе этот брак нужен?

Лопырев не нашелся, что ответить. Пожал неуверенно плечами.

− Все мы прекрасно понимаем, что это необязательная процедура, да? – продолжала Лада торопливым доверительным голоском. – Ну, заставляет государство нас замуж выходить, развивать институт семьи, детей, там, рожать горстями, но мы же свободные люди, головой соображаем. Ты хочешь свободным-то быть или как?

− Я не знаю, − сказал Лопырев. Ему не очень понравилась тема рассуждений. Он никогда не забивал себе голову подобным. В данный момент Лопырев вообще больше хотел знать, какого размера у Лады грудь. – Это же семья, любовь, все дела. Не первый же год на свете живем. Без семьи не будет крепкой ячейки, без ячейки государственность развалится. Без государственности, сама знаешь, что бывает.

− А что бывает? – прищурилась Лада.

− Развал и хаос, вот что, − отчеканил Лопырев.

− Глупости. Если два человека не любят друг друга и не хотят вместе жить, это значит, что они будут свободнее. А свободная жизнь не всегда означает развал и хаос. Просто нужен контроль. Тебя меняют, понимаешь? Подстраивают под систему, заставляют делать то, что ты изначально никогда бы не сделал. Вшивают поведенческие навыки, направляют инстинкты в нужное русло. Главное, чтобы государству было удобно. До девятнадцати лет ты еще человек, а потом уже нет.

Лопырев нахмурился:

− Откуда ты все это взяла? Где прочитала?

− Такое сейчас нигде не прочитаешь. У меня родители не синхронизировались, − ответила Лада. – Они по настоящему друг друга любили, всю жизнь платили штрафы за то, что не прошли процедуру. Их брак не был зарегистрирован. Просто жили и все. Так тоже можно, хоть и сложно очень. Всюду давят… Мы потом уехали на юг, где вдоль моря живут такие же… ну, в общем, те, кто не допускает вмешательства в свой организм.

− А сюда как попала?

− Меня привезли. В лагерях у моря начали проводить массовые проверки. Искали вроде как взломщиков и распространителей вирусов. Под разными предлогами вывезли почти всех детей, расселили по городам, поставили на учет. Я с тринадцати лет у приемных родителей жила. Потом прошла принудительную прошивку, встала на учет, ну и… как у всех. Поначалу. – Лада отмахнулась от монолога, словно от назойливой мухи и резко перевела тему. − Значит, так. Нам надо определиться, что мы вообще делаем. Ты сам-то жениться хочешь? Есть нормальная такая схема – фиктивный брак. Мы, значит, забиваем в базу ключи активации, якобы мы с тобой начали синхронизироваться. Через пару недель придет уведомление о синхронизации и заключении брака и всё. Ты свободен и я свободна. Разлетимся, как птички, и каждый будет жить собственной жизнью.

Лопырев покачал головой, не понимая.

− Хочешь сказать, что мы не по настоящему поженимся?

− Ага. Только по документам. Если надо, я компенсирую. У меня есть кое-какие сбережения. Откладывала, чтобы на юг уехать, но не получилось. Если бы в первый брак я быстрее соображала, уже бы давно грела кости на море безо всяких этих ваших перепрошивок и геномодификаций. Там, Артем, брак был что надо!

− Но… − Лопырев поднял вверх указательный палец, словно хотел вставить слово. – Я, в общем-то, жениться хочу, чтобы, это, любить и лелеять. Разве не для этого синхронизацию придумали?

Лада фыркнула:

− Конечно. Если мы проведем синхронизацию, то полюбим друг друга до глубины души, станем единым целым, начнем понимать мысли и заботы, ухаживать, лелеять и наслаждаться каждым вздохом любимого… до конца жизни, Артем. Раз и навсегда.

− И что же в этом плохого?

− В том, что мы не любим друг друга, дурья твоя башка, − почти ласково пробормотала Лада. – Ну как, скажи, можно заставить человека любить? Я же говорила. Синхронизация вторгается в твое сознание, она ломает мысли, чувства, рушит геном, переписывает его и заставляет, понимаешь, заставляет! – любить того, кого ты бы в обычной жизни никогда не полюбил. Это противоестественно. Мы не любим друг друга сейчас, так почему после какой-то процедуры должны полюбить?

− Потому что так всегда было. И со всеми. Много столетий уже. Мы в школе проходили. Знаешь, там все просто и понятно…

− Поверь, я знаю.

Лада дотронулась до перепрошитого порта-родинки в уголке губ, и Лопырев осекся.

− Мне не нужно еще любви, − сказала Лада. – Я хочу просто, по-человечески, жить. Отпустишь меня?

Он не знал, что ответить. В голове крутились сотни мыслей. Знакомство с будущей женой представлялось совсем не так. Лада разглядывала его несколько минут, потом пробормотала:

− Ладно, думаю, тебе надо поразмыслить. Скажи, где твоя комната, мне надо переодеться…

К вечеру она сварила борщ.

Лопырев не спал до глубокой ночи. Лежал на кровати, натянув одеяло до подбородка, прислушивался к ровному дыханию Лады. Ей расстелили на раскладном диване у окна. Ровный бледный свет луны падал на ее некрасивое лицо.

В течение дня Лопырев заходил в интернет, читал статьи о фэйковых браках, о сбегающих женах и нарушениях синхронизации. Случаи, без сомнения, редкие и выбивающиеся из нормальной общечеловеческой семейной жизни.

На одном форуме женщина писала, как ее муж поддался соблазну и перепрошил порт у какого-то ловкача на базаре. Синхронизация дала сбой, мужа перекосило так, что один глаз заплыл, а жену свою он стал называть не иначе как «курвой». Пришлось везти его на принудительные процедуры в психушку. Оттуда муженек вернулся тихий, с навыками рыбалки и умением собирать грибы.

На другом форуме несколько человек вели беседу о пользе раннего замужества. Кто-то высказывался против принудительного бракосочетания, кто-то плевал на правила, но в общем сходились на том, что жить одному в современном мире как-то не прилично. К тому же государство выделяло семейным квартиры, платило пособия, помогало найти работу. Чем не жизнь?

Впитывая новости из интернета, Лопырев убеждался в мысли, что делает все правильно. Раз надо синхронизироваться – значит надо. К чему испытывать судьбу, когда есть давно проверенные пути?

В два часа ночи Лопырев пошел на кухню, постоял у раковины, прислушиваясь к тишине в квартире, потом набрал полный стакан воды и залпом его выпил. В этот момент в его голове как будто что-то щелкнуло. Он принял решение.

Вернувшись в комнату, Лопырев осторожно, на цыпочках подошел к спящей Ладе. Склонился над ней, разглядывая. Волосы рассыпаны по подушке, рот приоткрыт, глаза бегают под закрытыми веками. Глубоко вздохнув, Лопырев активировал сначала свой порт, потом (осторожно, кончиком пальца) порт Лады. Прислонился губами к ее губам, ощущая сухость кожи и сладкий аромат духов.

Синхронизация началась.

Едва открыв глаза утром, Лопырев увидел перед собой гневное лицо Лады.

− Да как ты!.. Да как у тебя!.. – шипела она, тряся кулаками.

Лопырев подумал, что Лада его сейчас ударит. Вместо этого она впилась ногтями в собственные щеки, словно хотела разорвать их в клочья.

− Мы с тобой же поговорили! У тебя совесть есть вообще?! Как ты мог? Как мог?!

− Закон, − пробормотал Лопырев, наблюдая, как на щеках у Лады вспухают темно-бордовые полоски от ногтей. – Жениться надо, понимаешь? Одному жить в современном мире… я читал вчера.

− Читал он! – шипела Лада. – Читал! Мозги-то есть? До восемнадцати лет как дожил? Ты понимаешь, что натворил? Это же изменения на всю жизнь. Тебя перепишут заново, ничего личного не останется. Только заданные программки всякие, запрограммированное поведение…

«А у нее красивые глаза, − подумал вдруг Лопырев. – И ноготки эти, с заусенцами, ровненькие, длинные…»

Лада махнула рукой, соскочила с кровати и исчезла за дверью.

− Ты куда? Погоди, давай поговорим!

Что-то болезненно заворочалось в груди. Лопырев подумал, что не хочет оставлять Ладу одну. Надо быть вместе. Всегда.

Она любит теплое молоко с сахаром. Это ее успокаивает.

Лопырев поднялся, натянул штаны, вышел из комнаты и застал Ладу в коридоре. Она зашнуровывала ботинки.

− Уходишь? – спросил Лопырев.

− Нечего мне тут с тобой делать. Я не планировала, знаешь ли, любви до гроба, десяток детишек, приличную семью.

− А что планировала?

Лада зыркнула глазищами, буркнула:

− Жизни нормальной. Тебе не понять. Маленький еще.

− Нашлась взрослая, − ответил Лопырев, хотя понял, что слова ее берут за живое, причиняют боль. – А если я тебя не отпущу? Мы же всё, синхронизируемся.

− Пошел ты… − Она ушла, хлопнув дверью.

Лопырев пару минут стоял в коридоре, не зная, что делать. Мысли спросонья крутились вялые.

Теплое молоко. Летний лагерь. Джаз. Запаянный порт.

− Она взломает порт и убежит, − сказал Лопырев вслух. – Я ее никогда не увижу больше. Дурочку.

Он тоже оделся и вышел из квартиры, не умытый, не расчесанный и даже не почистивший зубы. В груди бешено колотилось сердце.

− Слышь, парень… надо чо?

Найти Ладу было несложно. Синхронизация связывала двух людей намертво, активировала поисковики и детекторы активности. Лопырев потратил десять минут на то, чтобы настроить фильтры поиска, потом бегом еще за несколько минут добрался до школы, в которой отметил выпускной всего полгода назад.

У черного входа, между забором и кабинками биотуалетов крутился худощавый паренек болезненного вида, с торчащими из-за ушей обгорелыми портами и проводками, переплетающими обнаженное правое плечо. В школе таких называли «груженными», потому что они постоянно перезагружали себе сознание, обнуляя эмоции и получая от этого удовольствие. Перезагрузку сознания относили к легким видам наркозависимости, принудительного лечения предусмотрено не было, но таких вот худощавых пареньков с проводами из плеч старались в школы и в общественные места не пускать. Мало ли что.

Лопырев заметил, что глаза у паренька мутные – видно недавно перезагружался.

− Брать будем, молодой человек? – хихикнул паренек, потирая двумя пальцами порт за ухом.

− Куда девушка пошла? Рыжая такая, с большими глазами… − Лопырев сверился с поисковиком. – Пару минут назад тут была. Что купила?

− Слишком много вопросов… Слишком много… Брать чо будешь?

− Куда пошла, спрашиваю.

Паренек неопределенно махнул рукой, снова потер порт за ухом. Глаза затуманились.

− Не хочет она тебя любить, − сказал он. – Не получится!

Понятно, что от паренька пользы ждать не придется. Лопырев снова сверился с поисковиком, огляделся. Лада была рядом. Видимо, купила «черную» перепрошивку и ковыряется где-то с портом на губе, пытается обнулить…

Подбежал к кабинкам биотуалетов. Распахнул дверцу первого.

Пусто.

Второй. Пусто.

Третий.

Лада сидела на корточках, разложив на полочке около унитаза инструменты для перепрошивки. Вонь ударила в нос. Лопырев поморщился. Волосы Лады – замечательные рыжие волосы – прилипли к унитазу, к грязной крышке.

Она повернулась, понимая, что ее нашли, зло сверкнула глазами, зашипела, словно животное:

− Что тебе надо? Уйди! Уйди! – швырнула пустую пластиковую колбу от чипа-болеутоляющего.

Тут что-то в сознании Лопырева взорвалось.

− Дура! Я же о тебе забочусь! − рявкнул он, схватил Ладу за плечи и выдернул из туалета на свежий воздух.

Она сопротивлялась, трясла ногами, рычала, пыталась вывернуться и впиться Лопыреву в лицо ногтями. А он тащил ее мимо школы, по аллее, под цветущими деревьями, вдоль лавочек с влюбленными и старушками, к дому, скорее, к дому!

− Ненавижу! Ненавижу! Думаешь, ты у меня первый такой? Думаешь, я не сбегу? Да в гробу я видела эту вашу принудительную любовь! Нельзя любить по программе, слышишь? Нельзя!

Лопырев старался не слушать. Гнев в душе уходил на убыль, но вместо него проникала какая-то серая тяжелая печаль.

Он затащил Ладу сначала в подъезд, потом в лифт, поднял на нужный этаж и вот уже оказался в квартире. К этому моменту Лада успокоилась и не сопротивлялась. Весу в ней было килограммов сорок, не больше. С виду и не скажешь.

Едва переступили порог, Лопырев отпустил ее и закрыл дверь на ключ. Лада, как была в обуви, молча ушла в ванную. Долго умывалась и фыркала. Вышла, прошла на кухню и села у окна, закуривая сигарету.

− У нас не курят, − пробормотал Лопырев.

− А ты привыкай, − мрачно парировала Лада. – Не захочет по хорошему, терпи как есть.

Он налил ей теплого молока, добавил две ложки сахара – поставил кружку на стол и вышел.

Когда он вернулся на кухню через двадцать минут, кружка стояла нетронутая. Лада докуривала третью сигарету.

С того момента дни потянулись тяжелые, безрадостные.

Лада пыталась сбежать трижды. Каждый раз Лопырев находил ее, ловил и приводил обратно. Лада не сопротивлялась, лишь грустно ухмылялась и просила не заламывать ей рук.

Роза Витальевна однажды сказала Лопыреву:

− Давай я ее к нашим свожу, пусть посмотрят, успокоят. Если что, подержим ее дней десять, пока синхронизация не завершиться. А там все как по маслу пойдет.

Лопырев не хотел, конечно, идти на крайние меры. Тем более, с каждым днем Лада нравилась ему все больше. Он знал, что синхронизация действует на обоих. То есть, Лада наверняка тоже стала находить в нем что-нибудь привлекательное.

Что-то менялось в ее сознании. Дней через пять она перестала подолгу лежать в кровати по утрам, а сделала Лопыреву завтрак. Заваривая кофе, спросила, чем он планирует заняться, учится ли, какую профессию выбрал и какие у него цели в жизни. Разговор завязался интересный и даже в какой-то мере теплый. Лада сидела перед ним в голубом халатике, поджав ноги, выставив локотки на стол и подперев ладонями подбородок. Волосы ее растрепались, губы казались влажными… очень хотелось к ним прикоснуться своими губами. Лопырев едва сдерживался, чтобы не прижать Ладу к себе, ощутить вновь ее тело в своих объятиях, осыпать ее поцелуями – сначала губы, затем шея, аккуратно язычком в выемку между ключицами…

На следующее утро она принесла Лопыреву завтрак в постель. На блюде стояла тарелка с яичницей, чашка с кофе и бутерброд с джемом. Лада присела на стул рядом, сказала, что позавтракала, и молча наблюдала за тем, как Лопырев ест.

− Я тебе уже нравлюсь? – спросила она.

− Очень. И еще, это, мне кажется, я начинаю тебя немного понимать… про молоко, например. Тебе нравится джаз, да?

− А тебе дорогие автомобили. Я в них вообще не разбираюсь…

− Это же и есть синхронизация? Через неделю-другую мы будем знать о желаниях и предпочтениях друг друга. И еще влюбимся.

Лада покачала головой и грустно улыбнулась:

− Не совсем так. Это не любовь.

− А что же тогда?

− Как-нибудь я расскажу тебе, что такое настоящая любовь, мой хороший.

От этого ее «мой хороший» Лопырев смутился и покраснел. Лада дотронулась ладонью до его ладони:

− Если захочешь, я могу сегодня не спать на диване.

− А где? – он и подумать не смел о…

− Сам знаешь.

Весь день Лопырев ходил сам не свой. У него, конечно же, хранились файлы с порно, а еще он подгрузил в чип виртуальной реальности порно-канал, о котором не знали родители. В общем, типичное подростковое поведение. Но сейчас пришло осознание, что все серьезно. То есть, по-настоящему. Не какие-то там пошлые девицы с экрана, а девушка Лада, почти что жена. Он заметил, что старается избегать ее и даже вышел прогуляться на несколько часов (убедившись, что в квартире не осталось запасных ключей и Лада не сможет сбежать).

Прохладный ветерок освежил его взбудораженное сознание. Лопырев присел на лавке у подъезда, размышляя о предстоящей ночи. Не то, чтобы он боялся. Это, скорее, было нервное ожидание. Как всякого мужчину, его терзали мысли о том, что может не получиться, что что-то пойдет не так и как реагировать на то и на это. Прикидывая в уме различные варианты, Лопырев решил, что надо бы сделать обстановку более романтичной. Все же не каждый день случается первый секс с (почти) любимой женщиной.

Он купил цветы, торт и конфеты с арахисом – Ладе они нравились. С порога поцеловал Ладу в щеку (на большее не решился), протянул подарки и скрылся в комнате. Сердце, казалось, вот-вот выскочит из груди. Через несколько минут туда же зашла Лада.

− Мне приятно, − пробормотала она, − Правда, очень приятно. Я вижу, как ты волнуешься. Синхронизация еще не завершилась, поэтому у тебя это настоящие чувства. Помни о них, когда все случится.

− Ты преувеличиваешь, − отозвался Лопырев, уши которого пылали от волнения. – Дальше будет только лучше. Я читал. Когда синхронизация закончится, мы полюбим друг друга на самом деле. Без этих всяких замечаний о том, что у кого-то кривые зубы или пахнет изо рта, что ты любишь читать классику, а я обожаю детективы про ментов.

Она не стала спорить, подошла ближе и небрежным жестом сбросила с себя халатик. Грудь у нее была красивая, высокая, аккуратная. Животик плоский. Все гладко выбрито, так, что даже если не хочешь, то обязательно разглядишь подробности. Лопырев с нарастающим ужасом понял, что возбудился. Он ощупывал Ладу взглядом, словно на этой молочно-белой коже, которая бывает только у натуральных рыжих, хотел найти какой-нибудь изъян.

Изъянов не было. Лада села к нему на колени, обвив шею и сцепив руки у Лопырева на затылке. Ее грудь оказалась так близко, что он мог до нее дотронуться… губами.

− Зачем медлить, а? Давай прямо сейчас, муженек ты мой.

− Еще… − Лопырев сглотнул. – Еще не совсем муж, между прочим.

Почему-то вместе с возбуждением пришел стыд. Вот она сидит на нем, обнаженная, а ведь ему тоже придется сейчас раздеться. И она увидит его костлявое тело с бледной кожей, все эти шрамики от нелегальных подключений, прыщики, рыхлый живот и не такой чтобы уж очень большой член.

Рассмеется?

Лопырев сглотнул снова, но в горло как будто набили горячих углей.

Лада, чуть приоткрыв рот, потянулась своими губами к его губам… и Лопырев вдруг сбросил ее, вскочил, заметался по комнате, растирая ладонями лицо.

− Не могу я так! Не могу! Ты, ты такая красивая! А я… я? Какой я? Как ты меня видишь?

Лада лежала на полу, ничуть не смущаясь. Пожала неопределенно плечом:

− Мы же обмениваемся информацией. Ты даже мне нравишься немного. Еще неделя-полторы, и я буду считать, что ты лучший мужчина на свете.

− А просто так? Без синхронизации?

Лада рассмеялась:

− Какая разница? Я говорила тебе об этом. Ты слушал? Нет. Поэтому тебя не должно волновать, нравишься ты мне просто так по-человечески. Ты запустил процесс, теперь расхлебывай.

Он упал перед ней на колени – возбужденный, перепуганный, взволнованный.

− Я хочу знать, слышишь? Как ты ко мне относишься по-настоящему?

− По-настоящему? Никак, − коротко бросила Лада. – Я никак к тебе не отношусь. Знать тебя не хотела и не хочу.

Он понимал, что подначивает. Злая, бессердечная Лада. Второй сорт. Перепрошитая разведенка. Об таких ноги вытирают. Эх, почему не хватило денег на что-то более стоящее?

− Заткнись, слышишь? – прошипел Лопырев. – Ты говоришь это, чтобы меня разозлить. Я понимаю, чего добиваешься. Чтобы я тебя выгнал. Чтобы разорвал синхронизацию.

Лада дернула плечом, развернулась – не смущаясь - так, чтобы он увидел все ее красивое тело, без секретов.

− Возьми меня уже, не болтай. Лишись девственности с нормальной женщиной, перестань быть идиотом.

Эти слова почему-то окончательно вывели Лопырева из себя. Он коротко, но сильно ударил Ладу по щеке, потом еще раз – кулаком, чувствуя костяшками пальцев ее зубы под рвущейся кожей. Голова Лады дернулась, она упала, безвольно раскинув руки. Рыжие волосы рассыпались по ковру.

Лопырев, тяжело дыша, потирал руку. Похоть улетучилась, вместо нее пришла вдруг угрюмая тоска. Лежала перед ним обнаженная, красивая женщина, а он ничего не мог сделать. Ни полюбить, ни овладеть. В другой ситуации было бы смешно, но сейчас почему-то стало грустно.

Когда мама Лопырева пришла с работы, он сидел на кухне и пил чай с арахисовыми конфетами. Цветы стояли в банке на подоконнике.

Мама все поняла сразу и без лишних объяснений позвонила знакомым в больницу. Санитары приехали через двадцать минут. Два угрюмых широкоплечих мужика ушли в комнату к Лопыреву и вскоре вынесли оттуда поникшую, безвольную Ладу.

− А я говорила, дура ты, − наставительно вещала Роза Витальевна. – Мужика своего надо любить, а не, это, чепуху разную нести.

Когда санитары выходили, Лада подняла голову и поймала взглядом взгляд Лопырева.

На душе его заскребли кошки.

Со слов мамы выходило, что синхронизация действует успешно. Лада в больнице не дралась и не пыталась сбежать. Несколько раз спрашивала где муж, купил ли он ей мороженого с клюквой и ждет ли дома, когда она вернется.

Лопырев тоже ощущал изменения. Однажды он проснулся с мыслью, что Лада рядом, лежит на кровати, сопит тихонько под боком – но кровать оказалась пуста, и из-за этой вроде бы мелочи Лопыреву сделалось тоскливо. Он хотел семейной жизни, любви и заботы.

Лада обожала пикники на природе – Лопырев купил плед, корзинку, два рюкзака и устройство дополненной реальности, позволяющее на крыше многоэтажного дома создавать стопроцентную иллюзию загородной жизни. С ручейком, там, деревьями, ягодами и подосиновиками, спрятавшимися среди влажного, пахнущего мха. Теперь он тоже любил пикники.

В конце недели Лопырев не выдержал и приехал в больницу, навестить.

Он просидел в очереди пятнадцать минут, потом получил талон, прошел к лифту и поднялся на третий этаж, к палатам для посещений. Ему казалось, что от волнения кровь стучит в висках и болезненно отдается в чипе в уголке губы.

Лада стояла в прозрачной кабинке, где пол был устлан травяной имитацией. Из мебели стояли деревянный стол и два стула. Лопырев запустил талон в щель-приемку, отворил дверь и зашел.

В ноздри сразу ударил приятный, родной запах. От нахлынувших чувств Лопырев вздрогнул. Он никогда в жизни не испытывал столько сильных положительных эмоций. Это была любовь, и ничто другое.

Дверь за спиной закрылась с тихим щелчком. Выйти обратно сможет только он.

− Привет, − сказал Лопырев, не решаясь подойти к стулу и сесть.

Кажется, за минувшую неделю Лада впитала в себя всю красоту мира. По крайней мере, Лопырев подумал, что красивее девушки он не видел никогда.

− Здравствуй, − ответила она. – Хорошо выглядишь. Только чуть-чуть волосы бы подравнять сбоку, вон там, где торчит клок. Я знаю хорошего парикмахера, закажем у него встречу.

− Как себя чувствуешь?

Лада неопределенно пожала плечами:

− Мне кажется, что лучше быть не может. Я очень по тебе скучаю. Ты мне снишься, знаешь? Я отмечаю на календаре оставшиеся дни. Стираю файлы старых воспоминаний. Вернее они без меня там… Жизнь становится просто замечательной… − она подумала и добавила чуть тише. – Не представляю, как люди раньше жили без синхронизации.

− Плохо жили. Я читал.

− Читал он… Все бы тебе читать. В интернете нет и половины информации. Ты знаешь, что двести лет назад интернет стал регулироваться государством? В целях борьбы с разложением общества и для сохранения ценности семьи. Как-то так. В то же время начали вшивать первые чипы для подавления протестных подростковых эмоций. Ну, это когда подростки, например, физически не могли больше покончить жизнь самоубийством. Им переписывали эмоции. Приучивали, как щенков. Ни одного побега ребенка из семьи за первую сотню лет! Пока некоторые подростки не научились взламывать прошивку и не поняли, какая же все-таки разница между настоящими эмоциями и теми, которые им записали.

− Откуда ты?.. – Лопырев покачал головой. – Лада, Ладочка моя, любимая. Зачем тебе все это? Я все прекрасно понял. Я видел разницу между настоящими чувствами и… ненастоящими. Но давай на минутку допустим, что мы все же любим друг друга по настоящему, искренне. Если тебе так легче жить, почему бы не допустить, а?

Лопырев хотел подойти, обнять, погладить… но боялся. Все еще боялся.

− Ты считаешь, что жить не искренне – это хорошо? – спросила она.

− Я не знаю, как по другому. – Ответил Лопырев, подумав. – Об этом нигде не написано.

− Но ты бы хотел попробовать?

Он качнул головой почти не раздумывая. Не хотел бы. Не сейчас, наверное. Слишком яркие были воспоминания о том, как он ударял кулаком по нежному, любимому лицу Лады.

Она сказала:

− Через неделю будет все равно. У меня ведь ничего не останется от прошлого. Словно я родилась для того, чтобы выйти за тебя замуж. Перепрошитым не дают еще одного шанса сохранить воспоминания.

Она смотрела на Лопырева с грустью, чуть улыбаясь, и он вдруг воспринял эту улыбку с теплотой и заботой о любимом человеке.

− Отдохнуть тебе надо, родная, − сказал Лопырев как можно мягче.

Он приметил, что под глазами у Лады темные круги, что волосы лежат кое-как, морщинки на щеках, а на левом обнаженном плече разодранный в кровь надкожный шлейф. Отодрать, наверное, хотела. Нервничала. Подумал: исправим. В хорошей семье все быстро исправляется.

− Не надо мне отдыхать. Мне бы домой. На самом деле еще не поздно. Я знаю, как выбраться из этой дыры, как перепрошить нормально всё, сделать новые документы и уехать, уехать к морю, на юг!.. – голос Лады, взвившийся было и сделавшийся звонче, вдруг затих. Он провела ладонью по губам, разглядывая Лопырева (от этого взгляда он захотел убежать прочь из больницы). – Впрочем, не важно. Мне кажется, я хочу остаться с тобой навечно. Наверное, хорошо, что мы не любим друг друга как раньше, как много столетий назад.

− Это все синхронизация, − с жаром подхватил Лопырев. – Мне тоже хочется быть с тобой! Видишь? Она делает людей счастливыми! Она, я читал, делает всех нас действительно счастливыми.

Он о чем-то еще оживленно говорил, но сам не запомнил что. Лада улыбалась – и этого было достаточно. В конце разговора Лопырев долго не решался сделать шаг, потом, наконец, сделал, прикоснулся торопливо губами к ее губам и чуть ли не бегом бросился прочь.

Он был счастлив. Слова Лады выветрились из головы. Он видел только ее образ – наслаждался ее образом!

Впервые за несколько недель Лопырев уснул с улыбкой на устах. Его сознание продолжало синхронизироваться.

Лада вернулась через неделю.

Лопырев встретил ее на пороге с букетом цветов, улыбающийся и радостный. Отметил, мельком, что у нее так и не зажил шрам от удара, под губой слева. Но Лада, кажется, уже ничего не помнила.

Она обняла Лопырева, поцеловала так нежно и сладко, что сразу стало понятно – синхронизация завершилась. От Лады приятно пахло. Лопырев опустил нос в ее рыжие локоны и вздохнул что есть силы.

Он улыбался.

2. Фэнтези. Содержание

В этом разделе будут появляться рассказы и повести в жанре фэнтези (дарк, классика, всякое разное, что вообще похоже на фэнтези).

1. Аппли

Аппли

Он смотрел на чёрный дым, поднимающийся над горизонтом.

Далекий Город горел – как в старых снах, которые приходили, непрошенные, год за годом.

Ветер приносил хлопья пепла и затухающие людские крики, запах горелой плоти и звон мечей. Холодное оружие было запрещено, но кто сейчас вообще соблюдает законы? На войне, кто выжил – тот и прав. А мертвецам тем более законы ни к чему.

Сквозь пепел, сыплющийся, будто снег, шел пожилой солдат. Он остановился неподалеку, оглянулся на горящий город. Помолчал. Потом сказал:

- У нас всё готово для штурма. Ждем твоего приказа.

- Как считаешь, мы победим?

Пожилой солдат пожал плечами:

- Я с тобой уже четвертый год, и ни разу не проиграл ни одного боя. Удачливый, как лесная фея. Думаешь что-то изменилось?

- Нет, вряд ли. Люблю сомневаться, ты же знаешь, Клейм.

Старый солдат снова пожал плечами:

- Твои бы сомнения, да в нужное русло… Так что прикажешь делать? Начнём заварушку, а? Мне до вечера надо управиться. Жене обещал заглянуть. Сам знаешь, дело такое. Начинаем?

- Конечно.

Он продолжал смотреть на горящий город, на дым, сливающийся с вечерним небом.

Старый солдат ушел, и на короткое время стало как-то непривычно тихо. Потом раздался первый рёв боевого горна.

Зачесался боевой шрам на ключице.

Рёв повторился, к нему примкнули другие горны.

Штурм начался.

1.

- Стой, путник, - буркнул Паклеф, поднимаясь с трухлявого пня. - Здесь начинаются владения пригорода третьего, рыбачьего, стало быть, Окунька, северного удела, конца земли и начала бесконечного Серого моря. Представься, обозначь намерения, покажи лицо и всё такое прочее.

Владения пригорода начинались с обветшалого забора и скрипучих ворот, высотой метра полтора. Ворота, вдобавок, где-то заклинило, и они не закрывались. Появись здесь, к примеру, воины короля Фарха, они бы не заметили ни ворот, ни забора, снесли бы одним махом. Впрочем, кто вообще суется на край света, да еще осенью, да еще в такую мерзкую погоду?

Однако же, принесла вот кого-то нелегкая…

Паклеф, щурясь, приподнял рыбий фонарь. Небо, затянутое осенними тучами будто дырявым покрывалом, наполнялось тягучей чернотой. Через два часа наступит ночь, кончится смена; Паклефу ужасно хотелось оказаться в это время в своей крохотной рыбацкой лачуге, где приятно пахнет рыбой, выпотрошенными головастиками и горящими в печи дровами.

- Не знал, что пути в пригороды нынче охраняются, - сказал человек, стоящий у ворот.

На вид ему было лет тридцать: редкая рыжеватая бородка, короткие волосы, тонкие губы, большие зеленые, лесные, глаза. Ничем особо не примечателен, разве что прятал шею под шелковым шарфом. В народе говорили: «Коли скрывать нечего — показывай шею».

Паклеф пожевал губами, продолжая разглядывать незнакомца. Приметил грязные кожаные сапоги до колена, перчатки и зеленую, как и цвет глаз, овальную брошь, сцепляющую края плаща. Ни одного открытого участка кожи, кроме лица.

- Времена опасные, вот и охраняются - сказал Паклеф. – Мертвый принц, говорят, собирает отряд сопротивления. Хочет короля свергнуть и все такое. Вдруг нагрянет с войском? А еще бродит в округе чёрный хут. Слыхали о таком?

- В сказках. Мамка на ночь рассказывала. - кивнул незнакомец. Туман оставлял на его скуластом лице мелкие капли влаги. – Как и о мертвом принце. Что он у вас тут забыл-то на краю света? Ему в Третий Город надо, Фарха свергать.

- И то верно, - пораскинул мозгами Паклеф. – Вот только про хута не сказки. Настоящий чёрный хут. Три метра ростом, кулак с вашу голову, а зубами может человека за полминуты пополам перекусить. Забрёл, говорят, со стороны болот. На запах. Осенью красноёрки в море так воняют, что хоть живых выноси. Вот он и пришёл, пожрать и всё такое. Только до рыбы не дошёл. Полакомился парочкой влюбленных. Прикормился... - Паклеф шмыгнул носом. - Так откуда вы и куда? Формальность. Вижу, что не хут. На войско сопротивления тоже не тянете. Один-то.

- Край света, начало Северного моря. Такая глушь, что сюда даже слухи из городов доходят через год. Правильно добрался?

- Стало быть, да.

- Из пригорода третьего, лесного Бастера, что на западе. Тоже местечко не самое многолюдное… к ведьме вашей, Элше Старой. Жива еще?

- Что с ней сделается? Всех нас переживет. Помощницу воспитывает, так что, считай, две ведьмы у нас.

- Расскажите-ка, есть ли у вас хорошие гостиные дворы. – мягко продолжил незнакомец. - Чтобы переночевать, умыться и поесть чего-нибудь.

В ладони на черной перчатке блеснула серебряная монетка. Паклеф сразу же оживился. Серебро в Окуньке было редкостью, а рыбаки его вообще почти не видели. На монетку можно было купить два обоза дров и угля. Хватит на пару месяцев, до наступления тепла. Пара медных, разменных, еще и останется.

Мимолетом Паклеф подумал, что как-то за дорого незнакомец желает купить не самую важную, в общем-то, информацию, но потом еще подумал и решил, что мало ли какие в лесных пригородах расценки. Сам Паклеф никогда за пределы Окунька не выезжал, лесной жизни не видел. Может, серебряные монетки в неведомом Бастере растут, будто земляные черви?

-Если вы не чёрный хут, и намерения у вас добрые, то подскажу, - произнес он. Рыбий фонарь качнулся на ветру. - В «Сизое седло» не ходите, там обдерут до липки. В «Рыбный хлев» я бы тоже не советовал. По ночам залезают в номера малолетки, перерывают вещи, пока гость спит. А в «Вони окуня» вонь стоит такая, что только падальщики и пиявочники способны вытерпеть. Вы же не из этих? Так вот, ступайте в «Косточки и головы». Прямо, до пригорода, по дороге и сразу за церковью налево. Увидите вывеску. На ней косточки, ну и головы. Рыбьи.

- Что-то много у вас гостиных дворов для края света.

- Так это с тракта редкий гость приходит. А со стороны Серого моря — каждую неделю. Море-то бескрайнее. Кораблям в нём, получается, тоже счёта нет. Торговые судна разные заезжают. Ночевать, пить и есть морякам тоже где-то надо. А где спрос, так и предложение.

Монетка перекочевала в руку стражника, а затем в карман его штанов. Паклеф сделался дружелюбнее некуда.

- Серебром вот так запросто не разбрасывайтесь, - добавил он и принялся открывать левую створу ворот. - Мало ли на кого нарвётесь. Пригород у нас хоть и тихий, но незнакомцев не любит. А еще русалки могут утащить, или сирены, а то кашалот нападёт и сожрёт. Для местных морские твари привычные. Все знают, чего от них ждать, как бороться. Русалку еще дед мой ловил, разделывал от хвоста, значит, до сисек.

- А хута тогда почему боитесь?

- Это же лесная тварь, нам незнакомая. Как с ним бороться? Никто не знает. Хорошо хоть до сих пор за забор не сунулся. Я тут, считай, для декорации стою. Разве что поору на него, да убегу.

- Бороться с ним просто, - сказал путник, поглаживая морду лошади. - Подманиваете еловыми шишками, потом берете факел и тыкаете в глаз. Хут слепнет, злится, а вы с четырех сторон добиваете боевой магией, самой простенькой. В детстве же вам заклинания вживляли базовые? Вижу вон шрам у вас на запястье.

- Это потому что вы из леса. Вот у вас всё и просто. А попробуйте водяного одолеть, а? Один на один, в лодке, с крюком китобойным. Справитесь?

- Не справлюсь. Каждому своё.

Под ногами хлюпала осенняя грязь. Паклеф, двигая правую створку, поскользнулся, взмахнул руками и едва не слетел в придорожную канаву, в сочные дикие лопухи, от прикосновения к которым начинается зуд по всему телу, а особенно в паху.

Незнакомец внезапно оказался рядом, ухватил за плечо, помог подняться. Взволнованно хрипнула лошадь, ударила копытом по земле.

От незнакомца пахло дымом. Паклеф вылупился в оба глаза на красноватую линию шрама на левой скуле, которую не заметил сразу в мутном свете рыбьего фонаря. Потом перевел взгляд ниже, где из-под выбившегося шарфа проступил еще один шрам, рубцеватый, белый, змеёй уползающий под ворот.

- Не ушиблись? - спросил незнакомец, и Паклефу вдруг стало очень страшно. Последний раз он так боялся, когда в девять лет оказался в доме ведьмы на Инициации.

Он замотал головой, не в силах выдавить какие-либо слова. Торопливо отодвинул вторую створу и застыл на обочине у лопухов, провожая взглядом путника, лошадь и вихляющую на левое заднее колесо телегу.

- Долго вам тут еще сидеть? - спросил незнакомец, обернувшись. Шарф он уже поправил, спрятав шрам.

- Два часа, - выдавил Паклеф.

- Тогда, тишины и спокойствия на службе, - незнакомец взмахнул рукой, и Паклеф неосознанно съежился.

Дорогу метров через двадцать окутывал густой туман. Паклеф не двигался, пока силуэты не растворились в темно-молочном мареве. Только после этого принялся торопливо закрывать ворота — которые так и не закрывались толком, чтоб их!

Он не сразу сообразил, что со стороны леса доносится какой-то странный звук. Как будто мяукала кошка, одновременно грызя (или ломая?) чьи-то косточки.

Паклеф сжал пальцы в кулак, складывая полоски шрамов на костяшках в единый узор.

Из тумана неподалеку проступил неясный тёмный силуэт, высотой метра четыре, широкий и взъерошенный. Мгновенно представились в воображении тяжелая от влаги шерсть, низкий лоб, огромный глаз и зубы. Чёрного хута именно так и рисовали. Помесь медведя и обезьяны. Туманный монстр с болот. Принесла же нелегкая...

Фигура потопталась на месте, развернулась и бесшумно исчезла.

Паклеф обнаружил, что у него от страха онемел затылок.

Он едва дождался, когда на смену приедет молодой Клаус, сын рыболова, а затем, ничего не объясняя, рванул на лошади в Окунёк.

2.

В пригороде удушливо пахло морской солью и рыбой. Так, что сводило зубы.

Април укрыл лицо шарфом, но это не помогало. Запах, привычный для местных жителей, пропитывал побережье и примыкающие к нему многочисленные мелкие пригороды.

Казалось, Април тоже привыкнет со временем, перестанет постоянно смачивать горло пресной водой, прочищать ноздри и в каждом постоялом дворе по полчаса растирать тело колючей мочалкой, пытаясь избавиться от ощущения сырости и солёности. Но нет — поездка вдоль моря длилась вторую неделю, а запах преследовал, как голодный оборотень.

А еще этот неторопливый шум волн, создающий ощущение постоянной качки и лёгкой тошноты…

Между пригородами, средь полей, редколесья и холмов было терпимо, но на узких улочках и неказистых площадях, в тени домов, соборов, базаров становилось как-то совсем худо. Априлу сразу хотелось сбежать обратно в лес, где он жил много лет…

- Эй, путник! - на него смотрело несколько ухмыляющихся рож. Всё, как положено — щербатые зубы, поломанные носы, шрамы, прыщавые щеки и мутные от вишнёвой браги глаза. - Куда путь держишь, путник? Уж не приключений ли ищешь?

Казалось, троица подвыпивших лихачей говорит хором, продолжая ухмыляться и весело повизгивать от предвкушения веселья. Они вышли из шумного кабака, сквозь окна которого лился яркий свет, освещающий ночную улицу. Фонари вокруг не горели, ставни на домах — плотно закрыты изнутри.

- Я как раз искал, с кем бы поговорить, - сказал Април. - В этом пригороде, что ни улица, то лабиринт. Среди бела дня заблудиться можно. А уж ночью — тем более.

Кто-то из троицы заржал.

- Ты не заблудился, путник. Пришел как раз туда, куда надо. У г-на Клефертона закончились медяки на выпивку. Дело в том, что г-н Клефертон отмечает сегодня день рождения. А по случаю того, что он дожил до тридцати лет и сохранил все пальцы на руках, напиться следует до беспамятства… Но медяки закончились. Улавливаешь, путник?

- Улавливаю, чего ж, - ответил Април, разглядывая рожи. В каждом пригороде они были удивительно похожи, будто много лет назад какая-то одна мамка наплодила сотню одинаковых пьянчуг-разбойников с минимальным размером мозга и сообразительности. - Готов поделиться парой медных монет за информацию. Дело в том, что я ищу дом ведьмы, но слегка заплутал. Говорят, все дороги ведут к дому ведьмы, но я в который раз убеждаюсь, что это не так.

Раздался протяжный свист металла, в руке у одного из лихачей оказался меч с изогнутым назад клинком.

Април машинально отметил ширину лезвия. Серьезная штука. Запястье таким отсечь – раз плюнуть. Но за рукоять пьянчуга держался неуверенно. Меч дрожал, кончик его водило из стороны в сторону.

Еще один пьяница выудил откуда-то два коротких изогнутых ножа, похожих на акульи зубы.

Третий же, пожилой мужчина с сединой в бороде, закатав рукава, обнажил на предплечьях кривоватые рубцы старых боевых шрамов.

- Г-н Клефертон хочет выпить, - сказал он, - а не трепать языком за два медяка. Выкладывай, что есть, и ступай своей дорогой. Свернул не туда, с кем не бывает. Не нарывайся.

Дорога, к слову, была такой узкой, что на ней вряд ли бы разошлись две телеги. Април вздохнул и принялся неторопливо стягивать перчатку с левой руки. Он не любил расходовать заклинания просто так. Шрамы после очередной драки чесались — а на морском воздухе становилось вообще невыносимо. Приходилось растирать их мазью из дикого хмеля. Мазь драла кожу не хуже грубой мочалки в дешевом гостином доме. В общем, хорошего мало.

- Холодное оружие запрещено на всей территории Четырех Городов, - произнес Април. - Хранение его, так же как и ношение, коллекционирование, продажа или обмен, изготовление и утилизация влечет за собой суровое наказание. Дайте-ка вспомнить… стерилизация навыков и отказ от шрамирования всех уровней. В особо тяжких случаях — болезненная и долгая казнь.

- Может быть где-то в Городах так и есть, - отозвался один из пьянчуг. - Но у нас, на берегу Серого моря, свои законы и свои наказания. Оружие тоже своё. Улавливаешь?

Человек со шрамами на запястьях стоял неподвижно, позади всех. Кажется, он был самым трезвым и не горел желанием ввязываться в случайную драку. Април открыл было рот, чтобы обратиться к нему, но тут шумно распахнулась дверь кабака и из столпа яркого света, вперемешку с рваными клубами дыма и запахом — о, снова! - сырой рыбы выкатился кто-то тёмный и бесформенный, изрыгающий пьяные проклятия едва слушающимся языком.

В этот же момент один из лихачей бросился на Априла, занося меч над головой, будто собирался разрубить путника надвое. Април как раз снял перчатку, раскрыл ладонь и двумя сомкнувшимися линиями шрамов активировал боевое заклинание Волка. Две яркие челюсти, вспыхнувшие в воздухе, метнулись к нападающему и звонко сомкнулись на руке. Лихач взвыл, роняя меч. Челюсти, брызгая алым светом, цапнули лихача сзади за левую ногу, под коленом. Нападающий взвыл еще громче, по-бабьи, запнулся и упал лицом на мостовую.

Второй пьянчуга, с ножиками, решил напасть тоже. Ничему их, пьяниц, жизнь не учит. Лихач сделал несколько выпадов, приблизившись, затем прыгнул, целясь одной рукой Априлу в горло, второй — в область живота. О собственной защите он, увы, не подумал. Април рванул отворот рубашки, обнажая боевой шрам Медведя — сильное и очень болезненное для обладателя заклинание. Но зато какое красивое! В ночном воздухе, возникли, искрясь кроваво-бурым, две могучие медвежьи лапы и ударили лихачу точнёхонько в грудь. Сбитый в прыжке пьяница, кувыркнулся, упал, звонко приложившись челюстями о камни, и мгновенно затих.

Април повернулся к третьему, поправляя ворот. Пуговка почти оторвалась, надо бы подлатать.

Третий стоял, скрестив руки на груди. Боевые шрамы на запястьях слегка светились ярко-алым, готовые в любой момент исполнить волю хозяина и высвободить заклинание.

- Ты из городской охраны, верно? - спросил Април. - Это шрамы среднего уровня Инициации, положены только личной охране Короля. Заклинания подобного порядка не подчиняются коренным жителям пригорода.

- А ты, путник, кто такой? Что за чудо-зверь пожаловал к нам на край света? Заклинание Медведя, да? Городская Школа Инициации, или я ошибаюсь?

Април едва улыбнулся, хотя в темноте этого и не было видно. Боевой шрам начал зудеть; чувствовалось, что кожа вокруг него набухла и требовала ухода.

- Мне нужно к Элше Старой. Подскажешь где она? Даю три медяка за то, что позволили размяться, плюс еще три сверху, если проведешь по этим путаным улицам.

Лихач ухмыльнулся и начал закатывать рукава. Узоры шрамов постепенно угасли.

- Тухлое место, - сказал он. - Даже шею свернуть некому.

3.

- Меня зовут Клейм Каджилл. И ты прав, путник, я из старой охраны Короля Третьего города, Фарха Лесного, пусть он подавится самой мелкой и острой косточкой на свете, когда будет жрать очередного ягненка.

Они шли по тёмной пустынной улице, оставив безымянный кабак позади. С двух сторон нависали стены домов, кое-где на крыльце горели рыбьи фонари, создавая танцующие на ветру тени. К крикам чаек и скрежету птичьих лап по черепичным крышам, наверное, можно было привыкнуть. Наверное. Но вот запах соли и всепроникающая влага…

- За что же ты его так проклинаешь? - поинтересовался Април, хотя знал ответ заранее.

- А разве не очевидно? Посмотри, где я оказался? Тухлое место. Чувствую себя как кусок вяленого мяса. Думаешь, добровольно городские сюда заглядывают? В очередь выстроились возле ворот… - Клейм Каджилл смачно сплюнул на мостовую. - Меня отправили в ссылку на двадцать один год, без права на помилование. Фарх Лесной стоял передо мной собственной персоной. От него разило перегаром, а в бороде запутались кусочки жареного мяса. Он был пьян и ничего не соображал. Однако же ему казалось, что объявлять приговоры — весело. Фарх ржал, когда меня повели на задний двор судебного дворца. Я служил ему тринадцать лет. Стоял слева от его трона, проверял пищу перед завтраком, обедом и ужином, первым заходил в любые помещения перед королём. А он, знаешь, что? Даже в лицо меня не запомнил.

- И что же ты такого натворил?

- Думаешь, надо много натворить, чтобы попасть в немилость к Фарху? У него с рассудком давно проблемы. С тех пор, как убил собственного старшего сына… О чём и толкую. Раз в несколько лет на Фарха находит умопомрачение. Он начинает искать тех, кто вместе с его сыном готовили дворцовый переворот. Смешно, да? - Клейм Каджилл выпучил на Априла два красных глаза. - Смейся, путник, смейся. Ребенку было одиннадцать лет, когда Фарх его прирезал. Говорят, мальчишка был умный и веселый, никому не желал зла. А Фарх напился как-то, схватил нож и пошел в детскую. Примерещилось ему что-то. Перерезал мальчонке горло, а затем, чтобы никто ни о чем не подумал, обвинил в содеянном нескольких человек при дворце. Мол, они с ребенком задумали Фарха сместить и выслать из города вот в такой вот Окунёк или куда похуже. А потом Фарху так понравилось это занятие — обвинять неугодных, головы рубить, высылать — что у него начал ум за разум заходить. Напьется, в голове у него закоротит что-то, и начинает наугад пальцем тыкать. Мол, ты предатель, и ты, и ты. Шрамы светятся. Заклинания мудрёные вспыхивают. Страшно.

- И Клейм Каджилл, стало быть, оказался одним из тех, на кого указал палец?

- Верно говоришь. Я мальчонку в глаза не видел. Он умер еще до того, как я вообще при дворце появился. А вот на тебе… - бородач развел руками, будто пытался обхватить узкую улочку, пламя от фонарей, покатые крыши спящих домов.

- Думаешь, Фарх такой уж безумец? Ходят слухи, что его сын жив и собирает войско, чтобы вернуться в Третий Город и занять трон.

- Этим слухам столько лет, что каждая собака в городе отбрехивается от них. Я вот что скажу – до сих пор живы люди, которые видели, как Фарх перерезает горло одиннадцатилетнему мальчонке. Если мальчик после этого выжил, то я не удивлюсь, что он действительно собрался вернуться и отомстить. Я бы точно отомстил за такое.

- Я бы тоже, - ответил Април, почёсывая медвежий шрам под воротом рубашки.

Гулко взвыл ветер, вновь принеся привкус морской соли и рыбы. Интересно, есть ли место вдоль длинного побережья, где можно укрыться от этих запахов?..

Они вышли на небольшую площадь, свернули налево, мимо закрытого магазина с причудливой вывеской. Судя по изображению на двери, внутри продавали то ли мясо, то ли фрукты.

- А тебя какая нелегкая занесла? - спросил Клейм Каджилл, разглядывая Априла исподлобья. - На охранника не похож, но Школу Инициации при Третьем Городе заканчивал, это понятно. Беглый Наёмник? Ведьмак? Сражаешься умело. Заклинания высвобождаешь без единой капли крови. Тут практика нужна. Подучиться бы, конечно, не мешало, но всё равно мастерство видно.

- Я по делу к Элше, - коротко ответил Април.

- Не так уж много людей знают, кто такая наша Элше. И уж тем более имеют с нею дела.

- А я вот знаю, - сказал Април и выразительно посмотрел на бывшего охранника.

Каджилл пожал могучими плечами, понимая, что на его вопросы отвечать не будут. Улица закончилась, и Април увидел ведьмин дом.

Дом была двухэтажный, сложенный из больших камней, аккуратно подогнанных друг к другу. Вместо крыши тоже камни, кое-где прикрытые пучками рыжего сена. Окон не было, а над крышей вился белый дымок, растворяющийся в звездном небе.

Ведьмины дома везде одинаковые — в любом даже самом далёком и крохотном пригороде. Будто строились по единому и неизменному плану. Непонятно было, кто подбирал овальные камни, кто выстраивал из них стены и крыши, почему тут не было окон и как так получилось, что ни один дом за много столетий не был разрушен, повален или уничтожен какой-нибудь стихией. Конечно, никто в здравом уме не стал бы покушаться на ведьмин дом. Даже думать об этом было страшно. Но иногда находились безумцы, которые пытались отправить ведьм на казнь, заточить их в тюрьмах, объявляли вне закона, а магическое мастерство шрамирования — противоестественностью. Они хотели сравнять дома с землей, разбросать камни, погасить вечные огни в недрах этих домов… Но безумцы умирали во сне, травились, ломали себе шеи, давились косточками или умирали от неприличных болезней, а ведьмы и их дома оставались центрами Силы Четырех Городов многие-многие лета.

Април почувствовал, какая мощная, дикая, древняя энергия кружится вокруг этих стен. Воздух потрескивал от напряжения. Растревоженный шрам Медведя начал зудеть с новой силой, будто заключенная в набухшей коже магия захотела вдруг вернуться туда, откуда в своё время пришла.

Он вспомнил, как получил свой первый шрам от ведьмы. Как холодные влажные пальцы коснулись волос на затылке, вспороли кожу, и тонкий ведьмин коготь болезненно проник внутрь головы Априла.

«Потерпи немного, - говорила ведьма. - Сначала будет непривычно»

Так непривычно, что Април сломал себе зуб, сцепив зубы, чтобы не заорать.

- Пять медяков, путник. - Напомнил Клейм Каджилл, возвращая Априла в настоящее.

Април выудил кожаный мешочек из-за пояса, отсчитал монеты, протянул. Каджилл пересчитал, смешно шевеля губами, затем кивнул и буркнул:

- Вижу, ты человек порядочный, а еще городской. Мой тебе совет, даю бесплатно, не благодари — как завершишь дела с Элше Старой, сразу же проваливай из Окунька. Тут не только чёрный хут бродит, о котором ты наверняка успел уже услышать. А еще кое-кто, до шрамов и чужой магии охочий. Стервятники. Если пронюхают про тебя, устроят охоту. Никто не заступится. Рыбакам проблем не надо, улавливаешь?

- Спасибо. Я учту, - ответил Април. – Вижу, советовать вы тут все любите. Надумаешь еще что посоветовать – приходи.

- Бывай, немногословный путник.

Клейм Каджилл растворился в темноте улиц. Април же направился к дому.

Он остановился у металлической двери, не имеющей ручки. На её поверхности была нанесена гравировка: ведьма в остроконечной шляпе и с длинным носом. Старая забавна картинка. Так ведьм изображали в книгах со сказками. У Априла была книга в детстве. Ничего общего с настоящими ведьмами эта гравировка не имела.

Дверь беззвучно приоткрылась. Из темноты выступил женский силуэт. Април увидел молодое, почти девчачье лицо — острые скулы, большие глаза, аккуратный носик. Длинные чёрные волосы спадали на плечи и на грудь. Женщина — нет, девушка — была одета в светлое платье. На тонкой шее блестел медальон.

- Чем могу быть полезна? - спросила она, разглядывая Априла. – Кто вы такой?

- Говорят, ведьме достаточно одного взгляда, чтобы понять, кто перед ней.

- Верно, - ответила девушка, подумав. - Если человек не скрывает свои шрамы. Их рисунки уникальны, и каждая ведьма может прочесть. При должном навыке, разумеется.

- И он у вас есть. - Април снял перчатки и показал девушке сначала ладони, потом запястья. Ухмыльнулся, наблюдая за реакцией молодой ведьмы. В её волосах была заколка в форме крохотного чёрного паука. Символ ведьминой ученицы.

- Мне нужна Элше Старая, - сказал он. - Я потратил почти год, чтобы найти её. Не хочу тратить еще лишние минуты.

Девушка тоже ухмыльнулась.

- Мне нравится ваша наглость, малыш Аппли. Проходите. Я провожу вас.

4.

Элше лежала на кровати, сложив руки на груди, и вроде бы не дышала. Април прислушивался, пытаясь понять, мертва старая ведьма или нет. Чем-то она неуловимо напоминала лесных жителей, которые в глубокой старости ложились на землю, застывали в расслабленной позе и медленно высыхали, будто отжившие свой век деревья. Элше тоже выглядела именно высыхающей, казалась маленькой, съёжившейся, ломкой.

Однако сквозь потрескавшиеся губы едва уловимо входил и выходил воздух.

Комнатка была замкнутой, душной, с низким потолком и влажными стенами. Априлу в ней сразу же сделалось жарко. Он убрал шарф, отстегнул зеленую брошь.

Свечи, расставленные на столе, не давали достаточно света — казалось, что половина лица ведьмы провалилась в непроницаемую темноту. Вторая же половина, наоборот, была освещена достаточно, чтобы в полной мере обнажить глубокие морщины, желтую кожу с пигментными пятнами, рассыпанными по впалой щеке, под глазом и на лбу, потрескавшиеся губы и едва трясущийся подбородок.

Еще в комнатке пахло. Старостью и смертью. Април знал оба запаха слишком хорошо.

- Она болеет уже почти два года, - сказала девушка, стоящая за спиной Априла. - Подхватила заразу на море, угасла быстро. Я ей советовала не водиться с морскими тварями… нет же. Лечила русалок, которых штормами выбрасывало на берег, потом отправляла обратно в море. А от них всякого можно нахвататься. Мало ли хвори? В последнее время она только спит, ходит под себя и иногда ест. Если может. Бормочет что-то бессвязное.

- Скоро умрет?

- Кто же её знает? Может завтра, может еще через десяток лет. Одно могу сказать наверняка — если вы желали её помощи, то ничего не выйдет.

Април спросил, не оборачиваясь:

- Я могу побыть с ней наедине несколько минут?

- Сколько угодно. Потом приходите в обеденный зал. Прямо по коридору до второго поворота и налево. Не перепутайте. Направо — уборная.

Он не перепутал и оказался в обеденном зале, который не имел ничего общего с залом в обычном понимании. Грубо говоря, это была небольшая захламленная комнатка. Стены были увешаны многочисленными деревянными полками. А полки, в свою очередь, оказались завалены стеклянными колбами, корзинками, баночками, пузырьками, пучками с травами и еще чёрт знает чем. В одном углу стоял стол. В другом в камине горел тот самый изумрудный ведьмин огонь и что-то булькало в чёрном закопченном котле, висящем над ним.

Април пригнулся, чтобы не зацепить головой люстру, в которой трепетали почти растаявшие свечи. Воск капал прямо на пол, образуя желтоватые кляксы разных форм.

За столом сидела молодая ведьма.

- Присаживайтесь, - пригласила она, хлопая ладонью по спинке стула — Думаю, вам есть что мне рассказать.

- Не уверен, что я хороший собеседник, - сказал Април, подходя к столу.

На его щербатой, в занозах, поверхности стояли две глиняные тарелки, два бокала и открытая бутылка вина. Молодая ведьма успела подготовиться.

- Бросьте. Я знаю, кто вы. Легендарный малыш Аппли. Вам всегда есть, что рассказать… Не бойтесь, я никому не скажу ваше настоящее имя. Может, мне называть вас как-то по-другому?

- Незачем. За пределами ведьминого дома я остаюсь анонимным путником. А внутри вы вольны делать всё, что захотите. – Он отодвинул стул и сел. - Вы не сильно удивились, увидев меня.

- Знаете, я вообще не склонна удивляться. О вас ходит множество слухов, а мне не интересно разбирать, где правда, а где ложь. Будь вы хоть трёхголовым великаном, что в этом удивительного?

- Мы разобрались кто я, но кто вы?

- Ученица, - вздохнула ведьма, небрежно разливая вино по бокалам. - Увы мне. Промахнулась с местом и временем рождения. Меня зовут Ийвэ. Я дочь рыбака и торговки, которые никогда в жизни не выезжали за пределы Окунька. Отец ловил рыбу, а мать, как не сложно догадаться, продавала её в порту. Когда Элше Старая объявила, что ищет ученицу, родители не придумали ничего лучше, как отправить меня на испытание.

- Любая девушка мечтает стать ведьмой.

Ийвэ закатила глаза, а затем одним глотком осушила бокал с вином.

- Я мечтала уплыть за край света, - сказала она. - Туда, где по-настоящему заканчивается земля, где магические источники изменяют время и пространство. Я с рождения помогала матери в порту. Навидалась моряков со всего мира. Видела тёмных эльфов, гномов, великанов, оборотней и даже одного вампира. Видела людей, похожих на нас, но загорелых до угольной синевы и с птичьими клювами вместо носа. Видела ушастых карликов, которые делали из собственной слюны золотые горошины. Много кого видела… Вы пейте, не стесняйтесь.

- Мне скоро надо будет уходить.

- Вы ведь не уйдете, пока не расскажете о цели своего визита, - произнесла Ийвэ мягко, но при этом смотрела на Априла, не моргая, и в зеленых глазах её плескалась магия. Снова неуютно зачесался шрам на ключице. - О чём я? Ах, да. Нужно было дождаться пятнадцатилетия, чтобы отчалить на любом корабле, хоть с карликами, хоть с дварфами. Но Элше Старая решила найти ученицу, когда мне было тринадцать. Родители отправили меня в этот дом, и ведьма решила, что я подхожу как нельзя лучше. Испытание я прошла блестяще, хотя сама того не желала.

- Ведьмы привязаны к месту на всю жизнь, - произнес Април и всё же взялся за бокал. В комнатке едва уловимо пахло чем-то вкусным. То ли жареным поросенком, то ли копченными крылышками фазанов. В котле булькало. - Одна ведьма — один город. Ну или пригород. Центр Силы. Закладываете магию в шрамы детей, лечите и помогаете взрослым. Много разной работы. Но выбраться не получится. Нужен особый приказ короля или кого-то из верхней Инициации.

- Верно. Первые несколько лет я выла от горя, потому что путь в Серое море был мне заказан. Потом смирилась. Не сказать, чтобы я была довольна и счастлива, но всё же это не самая худшая работа в пригороде. Хотя бы не торгую рыбой на базаре, где рыбой торгуют абсолютно все.

Она налила еще вина, сделала несколько глотков и встала из-за стола. Платье у неё было обтягивающее, подчеркивающее юные формы, на которых задерживался взгляд и пробуждались воспоминания о беспечной молодости.

- Хотите поужинать?

- Не откажусь.

- И расстегните ворот. Медведь сам по себе не утихнет. Будет царапать вас когтями, пока не залечите.

Ийвэ подмигнула, улыбнувшись. Потом прошлась вдоль полок, запуская руки в разнообразный хлам, выудила из плетеной корзины пузырёк из тёмного стекла и бросила Априлу.

- Разотрите хорошенько, и к концу разговора забудете о раздражении. Во всех смыслах.

Пока он разматывал бечёвку на горлышке пузырька, юная ведьма мешала что-то в котле — и вот тут она действительно была похожа на ведьм из сказок. Потом сходила за тарелками, наполнила их и вернула на стол. В тарелке плескалась густая похлебка с кусками мяса. Запах стоял убийственно хорош. Он перебивал все остальные, ненавистные, запахи. Можно было хотя бы на время забыть о море, чайках и рыбе. А еще о мечте как можно быстрее вернуться в леса.

Април, расстегнув ворот, втирал коричневую холодную мазь в шрам. Кончики пальцев покалывало. Заклинание под вздувшейся кожей ворочалось, будто сонный медведь, и неприятно задевало нервы. Зуд и жжение должны были скоро пройти, но сейчас вызывали лёгкое раздражение. Април уже в который раз пожалел, что вообще ввязался в драку. Много лет он учился сдерживать эмоции, но не получалось. Все беды в этом мире бывают от двух вещей: любовь и несдержанность.

- Вы пришли за помощью, - сказала Ийвэ. - Выкладывайте, чего уж.

- Хорошо. Скажите, как много умений успела передать вам Элше до того, как с ней случилась… эта болезнь?

- Достаточно много, чтобы я управляла пригородом будучи всего лишь ученицей. Никто не знает, что на самом деле случилось с Элше. Никто не догадывается, что она при смерти. Все давно привыкли, что я выполняю её работу. Людям кажется, что это старая ведьма говорит мне, что делать.

- Отлично. Это я и хотел услышать. - он взялся за ложку и забросил в рот два сочных куска мяса. - Вы, конечно, правы. Мне нужна помощь. Дело очень сложное, магическое. С ним могла справиться Элше. Её опыт огромен. Мало кто из ведьм возьмется за подобное. И я не уверен насчет вас... Скажите, вы умеете оживлять мёртвых людей?

Брови Ийвэ медленно поползли вверх, но юная ведьма быстро справилась с эмоциями.

- Людей, говорите… в теории. На практике, увы, нет. Только животных.

- Вот как?

- Несколько раз приходилось поднимать умерших коров, которые не успели отелиться. На несколько дней, чтобы люди могли успеть спасти приплод. Не более.

- Мне нужно не на несколько дней. И не коров. Человека. То есть даже не поднять, как вы сказали, а вытащить из мира мёртвых обратно, сделать живым. Каким он был раньше. Элше Старая могла. Я видел собственными глазами, и думаю, что проворачивала она этот фокус не один раз.

Ийвэ снова обвила тонкими пальцами ножку бокала.

-Я же говорю — в теории. Ведьма обучила меня, но до практики не дошло. Да и не нужно это в Окуньке. Здесь народ суеверный, не то, что в городах. Живых мертвецов никто не любит, их боятся. К чему вообще возвращать тех, кто ушёл?

Теперь уже Април шевельнул плечом, вгрызаясь в кусок мяса. Давно он не ел хорошей домашней похлебки. Долгий путь вымотал его, приучил к сухому хлебу, дождевой воде и хут знает чему еще. Даже обыкновенная постель с подушкой из утиного пуха показалась бы ему сейчас верхом блаженства.

- Предыстория ясна, - продолжила Ийвэ, водя ложкой в тарелке. Оба бокала она уже вновь наполнила вином. - Вы искали старую подругу, которая воспитала вас и наделила магическими заклинаниями невероятной силы. Элше любила вас, как сына. О, она рассказывала. Вы думали, что она поможет вам… задаром. Я могу попробовать провернуть это дело. Но придётся заплатить.

- Я и не сомневался, что дело будет обстоять именно так.

- Мы с вами едва знаем друг друга. С чего вы решили, что я кормлю вас, пою вином и поднимаю из мёртвых ваших друзей просто так?

Она улыбалась, а в глазах играли блики свечей. Глаза, к слову, были синими, морскими. Ийвэ, наверное, не замечает цокота птичьих когтей по крыше, потому что она родилась здесь, в окружении моря. Выросла в мечтах о дальних плаваниях. Соль была у неё на губах, на ресницах, в коже, внутри головы…

- Вы правы, - сказал Април. - Я груб и невежественен. Жизнь в лесу сделала из меня животное. Но вы же сразу, на пороге, знали кто я такой. Дикарь и воин. Или что там про меня рассказывала старая ведьма?

- Вы приехали в пригород, рискуя жизнью. Значит, дело очень серьезное. Я в курсе, что если вас узнают, то с очень большой вероятностью постараются убить. Я также в курсе, откуда вы выбрались и куда собираетесь направиться. Что такого ценного в мертвом человеке, которого вы хотите оживить?

Април долго смотрел на ведьму. Потом произнёс:

- Назовите вашу цену.

Ийвэ ответила негромко, но Април всё равно расслышал.

- Это хорошая цена, - сказал он. - Вы, наверное, подумали о своих выгодах, едва увидели меня на пороге дома.

- Я же почти ведьма. Искать выгоду - это моя профессия. - поправила Ийвэ. – Привозите вашего мертвеца завтра с утра. Едва взойдет солнце, когда над морем стоит густой туман, а предметы кажутся больше, чем на самом деле.

- Хорошо. Остался только один вопрос… - он закинул последний кусок мяса в рот и, прожевав, быстро проглотил. - Не подскажите, как добраться от вас до гостиного двора «Косточки и головы». В этих улочках можно заблудиться навечно. А я дал себе зарок больше никогда не драться по пустякам.

5.

Во дворе гостиного двора его уже ждали. Впрочем, Април не удивился. Он подозревал, что ночь выйдет длинной и беспокойной.

Рыбьи пузыри освещали двор и стоянку для лошадей. Лошадь, правда, была всего одна, впряженная в телегу. Она меланхолично опустила морду в корыто с водой.

Хозяин «Косточек и голов» - широкоплечий рыжий мужик по имени Монф стоял в дверях жилого помещения, скрестив на груди могучие руки. Взгляд у него был недобрый.

На лавочке под навесом пристроился тот самый паренек, стороживший ворота в пригород. Паклеф. У калитки же, а еще возле телеги стояли военные, числом пять человек. Все без перчаток, со светящимися слабым голубым светом шрамами на ладонях. Базовое заклинание сдерживания. Нижняя Инициация. Отбиться не так сложно. А вот с мечами, которые висели у военных на ремнях, будет посложнее...

Среди военных затесался низенький пузатый человечек с большим носом, зато в высокой шляпе главы города, с характерными нашивками и гербом Третьего Города на самом видном месте.

Человечек, увидев вошедшего во двор Априла, засеменил к нему, размахивая руками, будто они были прикручены на шарнирах. Каблуки звонко застучали по камням. Тень от коротышки, что характерно, растянулась на несколько метров.

- Что вы себе позволяете? - зашипел он. - Как вы смеете приходить в мой пригород, анонимно, и пугать честных людей! Как вы смеете?

- Я не…

- Молчите! Пойдемте! Ну-ка, сюда! - человечек подхватил Априла под локоть и повел через сумрачный двор, мимо телеги и военных, к распахнутым дверям в гостевой трактир. Внутри было пустынно, кисло пахло брагой, а света хватало лишь на то, чтобы различить табуреты, стоящие у прямоугольного деревянного стола.

- Никого не пускать! - рявкнул человечек на улицу, затем кивком головы указал Априлу на табурет, и сам же плюхнулся рядом, возбужденно потирая ладони. - Ну, ничего не хотите мне рассказать?

- Я сегодня и так наговорился, знаете ли, достаточно.

Человечек хоть и выглядел воинственно, но страха не вызывал точно.

- Меня зовут Ёмен Кластроф, я глава пригорода, как несложно догадаться, - сказала Ёмен, снимая шляпу и укладывая её на стол. - У нас тихий рыбачий пригород. Порт здесь небольшой, корабли заплывают редко, неприятностей не бывает. Улавливаете? Нам не нужны здесь таинственные путники, обладающие заклинаниями высшей Инициации. А вас, между прочим, видели. Опознали. Вы из Третьего города прямиком. Зачем пожаловали, что вынюхиваете?

- Вы очень наблюдательны, - ответил Април, едва сдерживая улыбку: под шапкой у Ёмена обнаружилась блестящая лысина с редкими седыми волосками, размазанными по черепу. - Я действительно из Города. Приехал по делу к вашей ведьме, Элше Старой. Ничего серьезного. Планирую завтра же покинуть ваш тихий рыбачий пригород.

- Жители Городов не появлялись у нас лет двадцать, - буркнул Ёмен, внимательно разглядывая Априла. - И я больше всего переживаю о том, что вы привезли с собой неприятности. Какое такое дело может быть у вас к Элше?

- О, самое обычное. Оно не займет много времени.

Април встретился взглядом с Ёменом. Пару минут они молча разглядывали друг друга. Затем глава пригорода пожевал губами и уткнулся в шляпу.

- Элше Старую сослали сюда много лет назад, - сказал он. – Я знаю за какие поступки. Подговаривала придворных короля восстать против него. Называла Фарха безумцем, скотоложцем и детоубийцей.

- А разве это не правда? – холодно поинтересовался Април.

Глаза Ёмена вспыхнули в полумраке.

- Мало ли, какие слухи ходят. Я в них не верю. А вот в подстрекательства ведьмы верю. И думаю, что не может быть у неё добрых дел с путниками из Города.

- Разве противозаконно находиться в пригороде обычному городскому жителю? - спросил Април.

- Вы забрались слишком далеко. От вас несёт мхом, грибами и болотом. Как думаете, если я прикажу доставить вас в тюрьму и выясню вашу личность, много ли интересного мне откроется? Обычные городские жители не живут в лесных пригородах и тем более не забираются на край света. Вас, должно быть, тошнит от шума прибоя.

- Не спорю.

- Правильно, не спорьте. Вы мне хотите людей напугать? Чёрного хута достаточно, улавливаете?

- И всё же, - сказал Април, позволив себе лёгкую улыбку. - Разве противозаконно находиться здесь обычному городскому жителю? Вы можете, конечно, меня арестовать и выяснить мою личность, но что вам это даст, кроме ненужного внимания со стороны ваших же людей, которых вы так боитесь напугать. Или они уже чем-то напуганы, кроме хута?

Ёмен вновь пожевал губами, теребя и без того взлохмаченный край шляпы.

- Даю вам времени до завтрашнего вечера, - буркнул он. - Не нужно мне тут сомнительных личностей, улавливаете? Делайте ваши обычные дела и уезжайте. Старайтесь не светить шрамами высшей Инициации направо и налево. А то пойдут слухи.

- Позвольте вопрос?

- Давайте.

- Чего вы боитесь на самом деле? Что может напугать главу пригорода настолько, что он приезжает среди ночи в гостиный двор, в окружении военных, чтобы поговорить с простым путником.

Ёмен не спешил с ответом, остервенело жуя губы. Глаза его бегали по пустому трактиру, словно не знали, за что бы уцепиться. Наконец, он пробормотал:

- Завтра вечером сюда придут мои люди и выпроводят вас из города. Улавливаете? В ваших интересах завершить все дела до этого времени.

- Улавливаю, - кивнул Април. - Прямо сейчас у меня тоже есть очень неотложные дела. Я поел похлебки с мясом на пустой желудок… дела, знаете ли, не ждут. Могу идти?

Глава города кивнул. Април поклонился и вышел из трактира. Он остановился у дверей, которые загораживал хозяин гостиного двора, рыжий Монф.

- Я не желаю вам зла, - сказал Монф негромко. - Но если из-за вас случатся неприятности — извините. Придётся расплачиваться. Желательно авансом.

- Что-то сегодня все хотят, чтобы я с ними расплатился… - Април вынул мешочек с монетами.

Краем глаза он заметил, как из таверны вышел Ёмен и направился к калитке. Военные последовали за ним. Последним со двора убрался тот самый паренек, охраняющий ворота в пригород. Стало тихо, и в этой тишине было слышно, как звенят монеты в мешочке.

- Что так напугало вашего главу? - спросил Април, выкладывая на широкую ладонь Монфа три медяка.

Монф сжал монеты в кулаке.

- Стервятники, - сказал он. - Вы для них лакомый кусочек. Здесь у моря живут только простые люди, у которых кроме низшей инициации никакой магии, считай, нет. Базовые заклинания. Дом построить, сеть приладить, рыбу различать. Вот это вот всё. Средняя инициация есть только у власти. Коротышка наш имеет отличный шрам на затылке, делающий его мудрее остальных. Потому и правит. Ну вы и без меня знаете все эти премудрости. А вот высшей инициации никогда в этих краях не было. Если стервятники вас учуют, монетами не отделаетесь. Вскроют каждый ваш шрам и высосут магию, как пиявки.

- И что же они здесь забыли, в Окуньке, раз питаться нечем?

- Они здесь живут между набегами. Главный у них, Дрент Костяной, здесь родился и вырос. Сколотил банду из отсталых, у кого даже базовые заклинания под шрамами не приживаются. Отправляются на охоту в крупные пригороды, притаскивают людей из среднего и высшего сословия и жрут их, жрут. А магию продают путешественникам. Потом снова уезжают. И снова возвращаются. Никто с ними не может справиться. Даже Элше Старая. Они и есть настоящие хозяева пригорода, а не этот… носатый коротышка. Позор его шрамам. Я бы на вашем месте уехал как можно быстрее. Слухи разлетаются быстро.

Тихо фыркнула лошадь. Монф тревожно осмотрел пустой двор и стоянку. Покосился на телегу, укрытую большим срезом грубой ткани.

- Вы боитесь стервятников больше, чем чёрного хута, - сказал Април. - Обычно наоборот. Мнимые страхи намного сильнее реальных.

- Вы не встречались со стервятниками, - отозвался Монф. - Не видели, как они везут по улицам телегу, набитую обнаженными, связанными людьми. «Богатый улов», говорит Дрент Костяной. Они разделывают людей, как поросят.

- Отчего же ваш уважаемый глава до сих пор не отправил известие в Третий Город? Где гвардия, призванная защищать пригороды от подобных напастей?

- Кто будет защищать? Фарх Лесной? - Монф хмыкнул. - И, потом, главе тоже достаётся. Я слышал, Дрент заносит в управу самые лучшие заклинания. А в управе есть умельцы, которые поместят заклинания куда надо. Шрамы будут почти как настоящие.

- Сложно у вас всё, - подытожил Април, которому, честно говоря, уже хотелось спать.

- Действительно, сложно. Ну, моё дело предупредить. Я бы на вашем месте убрался отсюда по совету Ёмена к завтрашнему вечеру. Неприятности действительно никому тут не нужны.

- Спасибо за совет, Монф. Обязательно учту.

Април оставил хозяина гостиного двора у дверей, а сам поднялся на второй этаж в небольшую каморку, называющуюся номером. Он не был уверен, но подозревал, что подушка на кровати набита утиным пухом.

О, как же давно Април не спал на хорошей подушке.

6.

Ему снился сон.

Он забрался на высокий лысый холм, где земля была выжжена до чёрного блеска, а на щербатом выступе склонилось над обрывом иссохшее столетнее дерево. Когда-то давно его кривые ветки каждую весну покрывались редкими тёмно-красными листьями, а из-под шершавой коры пробивалась смола, которую малыш Аппли сдирал и грыз, как чудесное лакомство.

Дерево давно умерло, и мертвые его корни были последним препятствием на пути в пропасть, в извилистую безымянную реку, что протекала глубоко внизу, между изумрудных холмов.

Отсюда, с огромной высоты на уровне полёта птиц, был хорошо виден Третий Город. Это был самый большой город в Королевстве Четырёх. За последние двадцать лет он разросся до невероятных размеров, раздвинул границы, уничтожая леса, высушивая озера и болота. Его дома выросли до неба, цепляясь за облака острыми стеклянными вершинами. Близлежащие пригороды поглощались вместе с ведьмами и промыслом, жителями и магией, переваривались, будто угодив в нутро неведомого зверя. Люди текли в Город многочисленными дорогами, похожими на ручьи, впадающие в море. Там они растворялись, забывали о лесах и водоёмах, о пустынях, холмах и равнинах. В Городах нет природы, это всем известно. Камни, металл и мёртвое дерево – вот что есть.

- Скучаешь? - спросила Манрика. Она смотрела на город, щурясь от солнца.

Почему-то в его снах Манрика всегда была двадцатилетней. В таком возрасте они впервые встретились. Ей двадцать, ему — двадцать пять. Она – прекрасное лесное создание. Он – невоспитанный дикий человек из города. Она невысокая, тонкая, хрупкая, а он на две головы выше неё, широкоплечий, будто небрежно вырубленный из пня. Всё у них было разное. Запахи, одежда, взгляды на мир, характер. Будто специально кто-то создал их друг для друга, чтобы притягивались и заполняли пустоты.

- Скучаю, - ответил Април, разглядывая стеклянные башни, не в силах оторваться от прекрасного зрелища.

Спелое закатное солнце делало Город выпуклым, объемным, очерчивая силуэты его главных строений — Здания Магов, высоченной Башни Правления и, конечно, Королевского Дворца из стекла и металла. Над дворцом всегда кружили птицы.

На задворках города струился белый – пока еще – дым. Сначала несколько тонких полосок, словно ниточки. Затем он уплотнился и растолстел. Появились первые черные линии и, кажется, ветер принёс едва уловимый запах пепла.

- Ты житель города, каменных домов, мощёных узких улиц и площадей, базаров, магазинов и музеев. Это нормально. Ты всегда будешь скучать. Потому что хочешь вернуться.

Прекрасная Манрика слишком хорошо его знала. Он взял её за руку. Сказал:

- Я больше всего жалею о том, что не могу привезти в город тебя. Я бы показал тебе и улицы, и площади, и базары. Мы бы поговорили с торговцами, купили бы фруктов, посидели бы в каком-нибудь кабаке, вздохнули аромат пряностей и жареного мяса.

- Не люблю кабаки, - сказала Манрика. - Мне говорили, в них пиво разбавляют мочой. Хорошо, если ослиной. А что может быть хуже разбавленного пива?

- Нам надо будет как-нибудь съездить туда.

- Что тебя останавливает?

Она знала ответ и на этот вопрос. Аппли смотрел, как пики башен далёкого города исчезают в пепельном мраке дыма. Взволнованные птицы россыпью метались по небу. Послышался звон металла. Кто-то кричал – болезненно и страшно. Так кричат, когда умирают.

- Я не могу прийти туда просто так, - выдавил Аппли. – Шрамы не спрятать. Меня опознают при первом же досмотре. Это проклятие городских жителей. Мы выторговали магию в обмен на уродство. Мы стали обладателями могущественных заклинаний, покрывая тела шрамами. Чем больше заклинания, чем выше Инициация — тем больше шрамов у нас на теле. Я даже не смогу сосчитать, сколько их у меня сейчас.

- Но есть другой путь.

Он перевел взгляд на Манрику. Лесная дева держала в руках кожаные перчатки коричневого цвета. Обычные потертые перчатки, какие продают в самых захудалых лавках любого пригорода. Кончики пальцев были стерты до белых пятен. Перчатки когда-то давно принадлежали мальчугану, вывезенному из Третьего Города на разбитой телеге.

- Они мне малы, - усмехнулся Аппли. – И я пока не решил, что буду с ними делать.

- А ведь надо решать. Люди ждут. Много людей ждёт. И здесь, в лесах, и там, за стенами Города. Твоя нерешительность может дорого стоить очень многим.

Аппли нежно взял Манрику за подбородок. Хотел поцеловать – но не смог. Во сне он её никогда не целовал, а после пробуждения еще долгое время испытывал где-то в глубине души странное щемящее чувство чего-то недосказанного, упущенного.

- Как же ты настойчива. Когда-нибудь я не смогу сопротивляться.

- Возьми перчатки, - попросила она. – И сделай то, что должен.

- Я должен быть рядом с тобой, - ответил Аппли, заранее зная, что это не правильный ответ.

Манрика печально покачала головой.

У Аппли болели колени от долгого подъема. Хотелось сесть в траву, а лучше — лечь, забросив руки под голову. Вместо этого он снова посмотрел в сторону Города.

Город исчез в дыму и всполохах огня. Звенела сталь. Метались молнии. В потемневшем, рыхлом от туч небе, распахнулись гигантские кровавые челюсти Медведя. Боевое заклинание ухнуло куда-то вниз, под холм. Задрожала земля.

- Дерево скоро упадёт, - сказала Манрика. - И не останется ничего на этом холме, кроме травы и камней.

- Будет много жертв, - ответил Аппли. – Разве мы этого хотим?

Резкий порыв горячего ветра обжёг ему лицо и растрепал волосы.

- А разве мечты не должны сбываться? – спросила Манрика.

Из-за нарастающего шума им обоим пришлось кричать. Чернота была уже повсюду. Чернота шевелилась. Из черноты на Аппли смотрел одноглазый хут, воплощение безнадёги и хаоса. Вечный путник.

- Наша мечта — стремиться к смерти? – показалось, что он просто шевелит губами.

Манрика покачала головой и указала пальцем туда, где когда-то был виден город. Она подбросила вверх детские перчатки. Они взлетели, закружились на ветру и исчезли в ветвях старого дерева на обрыве.

Сухой ствол заскрипел, несколько кривых узловатых корней вырвались из-под земли под силой тяжести. Манрика отступила. Дерево задрожало и начало медленно сползать с обрыва вниз. В какой-то момент падение ускорилось, взметнулись вверх высохшие корни вперемешку с комьями земли. Дерево исчезло внизу. Послышался далекий всплеск.

- Вот видишь, - сказала Манрика. - Я же говорила. Ты всё время сомневаешься. У тебя не нашлось решимости, чтобы уберечь этот холм от смерти. Ни единого шрама, убирающего твои вечные сомнения.

7.

Он вышел из гостиного двора незадолго до рассвета, размышляя о заклинаниях, которые покрывали его тело.

Действительно — шрамов было так много, что сосчитать их не брался никто. Одна русалка на Заклятом Острове поспорила как-то, что составит список, но, конечно же, проспорила, сбившись на тонких шрамах подмышками и в области рёбер. Ну и, конечно же, не было у него заклинаний против сомнений.

Часть заклинаний Април даже не знал, как активировать. Особенно первый и третий обязательные наборы верхней Инициации, которые вшивались в кожу при поступлении в среднюю городскую школу.

Каждого школьника отводили в дом ведьмы. Он заходил в небольшую комнатку, похожую на баню: деревянные стены и потолок, деревянная широкая лавка, в углу — котел. А еще там было душно, до испарины на лбу. Школьник раздевался по пояс и ложился на лавку лицом вниз. Подошедшая же ведьма брала иглу и принималась за дело. Двенадцать заклинаний под кожей. Двенадцать шрамов. Неприятная процедура. Кое-кто приносил с собой деревянный хват для зубов, чтобы не кричать. Априлу не разрешалось.

Шрамы заживали быстро, заклинания усваивались молодыми организмами. Оставалось изучить их свойства и добиться рефлекторного исполнения. Но кто, скажите, в юном возрасте занимается такими делами? Конечно, половина школьников никогда в жизни не бралась за те самые первые школьные заклинания. Даже Април — старательный и въедливый ученик — к концу первого года учёбы стал забывать о шрамах на спине. А ведь были еще заклинания, передаваемые по наследству… Шрамы от потомственной семейной ведьмы… Боевые и оборонительные шрамы, положенные для усваивания заклинаний городского порядка… шрамы верхней Инициации… много шрамов. Пожалуй, чересчур много для одного человека. Куда уж тут изучить их все. Жизни не хватит.

...Лошадь шла неторопливо, время от времени фыркая большими влажными ноздрями. Телега грохотала по мостовой. Под ногами стелился туман — весь пригород казался плотно укутанным в этом морском тумане. Где-то плескались волны. Април прятался от въедливого запаха, укрывшись шарфом.

Прохожих не было, в домах еще спали. Лишь пару раз встретились на улочках дворники и хозяева мелких лавочек, расставляющие продукты на витринах.

«Разделаться бы быстрее, - думал Април. - И вернуться в лес. Тошнит уже от моря»

Хотя на самом-то деле никакого моря он до сих пор не видел. Только чувствовал его необратимое присутствие.

Дом ведьмы выплыл из тумана и показался намного выше и шире, чем был ночью. Два рыбьих фонаря у дверей заставляли утренние тени извиваться и дрожать.

Април остановил лошадь и легко запрыгнул в телегу. Стянул в сторону старое покрывало, закрывающее деревянный гроб. Скинул крышку. В гробу лежала Манрика.

Она не была мертва — по крайней мере, Априлу хотелось в это верить. Она не дышала, не открывала глаз, не реагировала на звуки. Её лицо было бледное, а кожа холодная. Но Манрика всё равно не походила на мёртвую. С ней не происходило ничего, что обычно… случается с мертвецами. Манрика застряла где-то на пути между жизнью и смертью. Ей нужно было помочь выбраться. Всего лишь помочь, как просто. Вот только никто, кроме старой Элше не умел этого делать.

- Всё верно, - пробормотал Април, беря Манрику за шею и под ногами. - У меня не нашлось заклинания, которое бы тебя спасло. Не нашлось силы воли сделать так, как ты говорила. Не пошёл, не собрался, не решился. Но я стараюсь, очень стараюсь.

Манрика не реагировала. Она была тяжела, как мертвец. Руки безвольно соскользнули вниз.

Спустившись с телеги на землю, Април увидел в дверях дома Ийвэ. Молодая ведьма была одета в старый серый балахон, подметающий полами землю. Волосы собраны в пучок и перемотаны несколькими зелеными лентами. Ийвэ готовилась исполнить заклинание.

- Почему-то я именно о таком и подумала, - сказала она негромко вместо приветствия. - Кого же желает спасти малыш Аппли? Конечно, возлюбленную. Что с ней произошло?

- Её выследили и хотели украсть. Люди короля Фарха. Она занимает высокое положение среди лесных жителей. Важная особа… А когда она стала сопротивляться, ей подрезали корни. Знаете, как бывает у лесных жителей. Их можно не убивать. Достаточно надрезать здесь… и здесь. И всё. Она провалилась куда-то. Не умерла, но и не оживает, а медленно засыхает. Скоро высохнет совсем, и тогда будет уже поздно что-то делать. Я надеюсь, вы поможете.

Краем глаза Април заметил какое-то движение в тумане. Повернул голову и увидел, что из переулка к дому ведьмы вышло несколько человек.

Чем-то они походили на вчерашних пьяниц из трактира. Разве что были трезвы… и, судя по всему, более опасны. Не случайные искатели приключений. А — профессионалы.

Пятеро. Вооружены мечами. Лезвия загнуты назад и зазубрены. Руки не дрожат. Кулаки крепко сжимают массивные рукояти.

Широкоплечие, лысые — кожа на черепах покрыта сеткой рваных шрамов. Заклинания они вживляли себе сами, используя дешевые инструменты или чей-то магический опыт. Одежда у них была из шкур убитых животных. Стиль наёмников, проповедующих старые законы. В Городах староверы давно уже вывелись, ибо опасно там было заикаться о дикой власти Силы и Самошрамировании. В пригородах, в лесах и горах они, конечно, оставались, но влияния особого не имели. Так всегда происходит, когда цивилизация наступает на пятки необразованности и невежественности.

А здесь, стало быть, никто не скрывался.

Вперед вышел мужик с квадратной челюстью и оттопыренными ушами. Глаза у него были глубоко посажены под надлобной костью. Лицо грязное, небритое, неприятное.

- Ну, привет чужеземец, - прорычал он, поигрывая мощным обоюдоострым топором, деревянная рукоять которого была вся в зазубринах, а лезвия оказались покрыты мелкими бурыми каплями. - Какими судьбами тебе удалось забраться так далеко, путник? Жители Города не часто сюда заглядывают.

- Ты не оригинален, - коротко ответил Април, разглядывая староверов. Опытные головорезы. За их плечами не одна смерть. Наверняка побывали в различных сражениях. Спрос на наёмников есть всегда, особенно по ту сторону света, куда из порта Окунька каждую неделю отчаливают корабли. Дикую Силу за морями любят и ценят.

Справится ли он со всеми разом? Одного-двух обезвредит точно. А дальше?

За плечо его тронула Ийвэ.

- Это стервятники, - шепнула она. – Слышали уже о них? Пойдемте в дом, срочно.

- Я не планировал прятаться.

- Вы глупец.

- Элше Старая выгнала бы их из пригорода, не вставая с кресла.

- Хватит шептаться! - прорычал ушастый с топором. - Давай сразу к делу, путник. Нам тут принесли известие, что у тебя слишком много интересных шрамов. Верхняя Инициация, благородные заклинания, все дела. Вкусные, питательные, сильные. Надо делиться, не находишь?

- С вами что ли?

- А хотя бы и с нами. Это наш пригород. Все делятся. Рыбой, деньгами, жильем, женщинами. Расклад такой: хочешь убраться отсюда живым, значит делишься. Мы аккуратно режем, почти безболезненно. Всё не заберем, на жизнь оставим. Сможешь плотником подрабатывать, или дерьмо за коровами убирать.

Мужики дружно заржали.

- Дрент Костяной, - сказал Април, вспомнив имя. - Слышал о тебе. Трусливый старовер, нападающий на людей с холодным оружием. Ты не умеешь пользоваться боевыми шрамами, которыми усеяна твоя тупая голова? В школе не научили?

Ийвэ испуганно ойкнула и снова положила ладонь на плечо Април. Април повернулся к ней и сказал:

- Занесете девушку в дом? А я останусь, побеседую.

Молодая ведьма приняла тяжелое тело Манрики. Април подумал, что не удержит, но Ийвэ, похоже, была сильнее, чем выглядела.

Свервятники окружили Априла полукольцом, перекрывая пути к переулкам и улицам. Если куда и прятаться — то только в дом ведьмы. За спиной закрылась дверь.

Април почувствовал лёгкое зудящее возбуждение. Сконцентрировался на боевых шрамах, вызывая магическую силу, прячущуюся под вздувшейся кожей. Ведьмин дом придавал уверенности.

- Это наш пригород, - повторил Дрент, смачно сплюнув на мостовую. - А, значит, наши правила. Мы просто так людей не убиваем. Нам всего лишь надо срезать у тебя с кожи пару заклинаний, забрать себе. Ага?

- Слышал я о вашем благородстве, - ответил Април. - Хорошего мало.

Он потянулся правой рукой к перчатке на левой, когда Дрент коротко скомандовал:

- Не дайте ему подготовиться.

Четверо головорезов бросились на Априла одновременно. О, да. Это были не пьяницы из трактира. Реакция у них была быстрая. Движения — чёткими. Април едва увернулся от тяжелого удара мечом. Сталь просвистела у левого плеча. Прыгнул, ухватился руками за борт телеги, лягнул ногой одного из головорезов. Угодил в лицо.

В деревянный борт с хрустом вонзилось лезвие топора, задевая сапог. Април рванул ногу вверх, сапог с треском порвался на пятке, едва не соскочил. В телегу справа лез толстощекий тип с рваным шрамом через всё лицо. Април содрал зубами перчатку и, открыв ладонь, швырнул в толстощекого боевое заклинание Змеи. Юркая зеленая молния, извиваясь, рассекла воздух и впилась в левый глаз нападающего. Тот взвыл от боли, замахал коротким изогнутым мечом, разрывая заклинание на ошметки. Шрам на его лице вспух, покрылся красными каплями, из-под кожи прыснула какая-то белая дымка и тут же рассеялась. Заклинание не сработало, уже хорошо.

Слева лезли еще двое. Април взялся за пустой гроб, приподнял и тяжело уронил на показавшиеся две головы. Кто-то хрипло ругнулся насчет Априловой мамки. Гроб упал на мостовую.

- Дурачьё! - заревел Дрент. Он был хорошо виден с верха телеги. - Окружайте! Навалитесь!

Април стащил вторую перчатку и начал торопливо расстегивать рубашку. Запутался, стащил через голову, срывая пуговицы. Справа, слева, спереди, пугая лошадь, поднимались стервятники. Толстощекий тип со шрамом растирал пятерней кровь на посиневшей морде. Заклинание Змеи было с отложенным действием. Через две-три минуты толстощекого схватит паралич. Потом придут галлюцинации. О, толстощекого ждало несколько часов забористого мучения.

Но эти минуты еще надо был продержаться…

Април сжал кулаки, собирая энергию. Боевые шрамы разной степени силы, разбросанные по всему телу, начали светиться. Возник колющий, неприятный зуд. Мягкий свет побежал по извивающимся шрамам — от пояса к затылку. Время как будто замедлилось, воздух застыл – капли тумана, серебристые пучки света, мясистые зеленые листья деревьев, дымок от затухшего рыбьего фонаря…

Головорезы тоже застыли, кто как. Один, перекинув ногу через борт. Другой — уже поднявшийся внутрь телеги, сжимая меч двумя руками, в замахе над головой.

- Режьте его! - заорал Дрент. - Даже самые сильные заклинания не действуют против стали! Снесите ему башку!

Април раскрыл ладони и выпустил сразу несколько заклинаний в сторону стоящего перед ним головореза. Шрамы Духа и Огня рванули кожу, брызгая кровью. Април почувствовал, как где-то внутри его тела кольнуло, дернулось что-то.

Стервятника снесло с телеги столпом живого синего пламени. Еще в воздухе тело бедняги разорвало в клочья с тошнотворным чавкающим звуком. Только меч тяжело ударился о мостовую.

Април развернулся ко второму головорезу и едва успел увернуться от удара топором. Мощный детина всадил лезвие в дерево, выдернул, замахнулся вновь, не давая Априлу сосредоточиться на заклинаниях. Топор опустился еще раз. Април увернулся, почувствовав, как горячий воздух облизал щеки, перехватил топор за рукоять, одновременно ударил головой в голову головорезу, целясь в нос. Угодил в лысый лоб. От удара потемнело в глазах. Головорез захохотал.

Кто-то сзади ударил Априла по затылку. Април, не глядя, протянул руку, высвободил заклинание Волка, услышал, как клацнули клыки, хруст, крик.

- Чтоб тебя!

Его ударили чем-то тяжелым в грудь, да так, что спёрло дыхание. Април отступил назад, запнулся о край телеги, перевалился через борт, едва не запутался в стременах. Лошадь испуганно перебирала с ноги на ногу. Рубашка отяжелела от крови. Шрамы расходились один за другим. Април вскочил, крутанулся на месте, разбрасывая кончиками пальцев лёгкие, дешевые заклинания, захромал наискосок через площадь к проулку, чтобы получить пространство для маневра. Сердце колотилось в груди.

Дорогу ему преградил Дрент, держащий в одной руке тяжелую цепь, а в другой — тот самый обоюдоострый топор.

-Остановись, путник, - буркнул Дрент, ухмыляясь. - Прими смерть и успокойся, раз договариваться не умеешь.

- Ты искушаешь меня, - пробормотал Април. – Если раньше я еще в чём-то сомневался, то теперь всё больше думаю об обратном.

- Ты о чём? – не понял Дрент.

- Я не хотел убивать много людей. Не хотел войны. Но теперь, похоже, придётся. Вас развелось слишком много.

Април активировал заклинание Медведя, разорвавшее еще не заживший со вчерашнего вечера шрам на ключице. Мохнатый медвежий силуэт вырос перед Дрентом. Хищный рёв пронесся по улицам. Зазвенели и полопались окна в ближайших домах. Где-то тонко заголосила женщина. Дрент взмахнул цепью, вырывая клочья шерсти из гигантского тела. Медведь взревел и бросился на головореза.

Кто-то бежал сбоку. Април повернулся, чувствуя, как подкашиваются ноги от усталости. Он не был воином, чтобы долго и искусно сражаться. Он не тренировался убивать.

Его ударили по челюсти. Април на мгновение ослеп, пошатнулся, но устоял. Попытался блокировать следующий удар. Не смог. Кулак нападающего угодил в солнечное сплетение, и перед глазами расцвели яркие белые цветы. Перед лицом Априла выросла ухмыляющаяся рожа одного из головорезов. Април заметил в его руке короткий кривой нож. Таким обычно распарывают рыбье брюхо.

Воздух снова наполнился медвежьим ревом. Заклинание ослабевало. Дрент захохотал.

- Я поймал его! - крикнул головорез. - Выпущу кишки! Выпущу кишки!

Сил у Априла хватило только на то, чтобы упереть ладонь в потное смеющееся лицо. Он увидел сверкнувший на солнце нож. Тело горело от рвавшихся шрамов. Видимо, еще один удар Април попросту не почувствует. Хотелось умереть быстро…

Головорез вдруг исчез, будто его смело силой мощного заклятия. Тело бедняги закрутило в воздухе золотистым вихрем и разорвало надвое.

Април обернулся и увидел в нескольких метрах от телеги Клейма Каджилла. Ссыльный охранник короля стоял, закатив рукава, обнажая активированные шрамы охранных заклинаний. Рядом с ним катался по земле и выл от боли тот самый толстощекий головорез. Через пару секунд он затих, судорожно вытянув ноги.

- Вы вовремя, - прохрипел Април. - Хотя, признаться, я думал, что придёте немного раньше.

Неподалеку взвыл в последний раз и растворился в воздухе Медведь. Стервятник Дрент стоял один на улице, тяжело дышал и переводил взгляд с Априла на Клейма Каджилла. Капли пота и крови смешались на его лице.

- Кто вы такие? - пробормотал он, наматывая цепь на кулак. - Безрассудные безумцы? Тупые чужеземцы? Вы убили четверых моих людей. Но у меня есть еще, готовые примчаться по первому зову. Разве я не говорил? Это мой пригород. Я кормлю местных жителей заклинаниями, и они за это готовы сделать всё, что угодно. Я сниму с каждого из вас все шрамы, пока вы будете еще живы. Начну с твоих, рыжебородый.

- Преклони колено перед законным наследником престола Третьего Города и всё такое прочее, - сказал Клейм Каджилл, подходя ближе. Он положил руку на морду лошади, успокаивая её.

В воздухе скопился запах крови. Април облокотился о колесо телеги, чтобы не упасть. Перед глазами всё еще бегали светлые пятнышки.

- Что? Какой наследник? - фыркнул Дрент. - Всем известно, что наследник безумного Фарха был им же и убит, младший сын ни на что не годен, а дочь вообще умчалась неведомо куда из Городов. Маленькая шлюшка, живет где-то за Серым морем.

- А ты не слышал легенду? - ухмыльнулся Каджилл. – Мертвого мальчонку тайно вывезли из города к лесным жителям, где обитала его фамильная ведьма. Она вернула ребенка к жизни, воспитала и отправила в лесное племя. Там он вырос и поклялся вернуться в город, чтобы отомстить отцу. Правда, всё никак не решается этого сделать.

- Это сказки. Верить в сказки — последнее дело. - Дрент смотрел исподлобья, видимо, не зная, что делать.

- За твой спиной дорога. Беги. Зови на помощь, пока есть возможность.

- Вы не уйдете отсюда живыми, - сказал Дрент и попятился, не сводя взгляда с Априла и Каджилла.

Так он — спиной вперед - дошел до перекрестка, затем исчез из виду.

- Он вернется, - сказал Април. - Нам надо торопиться.

- Погоди минуту. - Каджилл положил руку на плечо Априла. - Я ведь оказался прав, да? Я всё верно понял из нашей беседы? Ты тот, кто собирает войско, чтобы штурмом взять Третий Город и свергнуть Фарха Лесного. Если это так, то я готов.

- Воевать за человека, которого едва не убила шайка головорезов?

- Мне надо вырваться из этого тухлого пригорода. Я скоро сойду с ума, если буду жрать одну рыбу. Даже если вы не наследный принц, я все равно пойду с вами. Тем более, что вас определенно надо потренировать в области боевых заклинаний. Можно не рвать шрамы, когда вызываете Змею, в самом деле.

Април улыбнулся, покачивая головой.

- Я помогу тебе выбраться. Но учти, обратной дороги не будет.

- В гробу я видал эту дорогу в Окунек, - сплюнул на окровавленные камни Каджилл. - Хочу обратно в город, под управление нормального короля. В тишину и спокойствие. Готов драться, защищать… что еще сделать?

- Для начала, надо закончить с одним дельцем. Пошли. Если я всё правильно рассчитал, в доме ведьмы нас ждет кое-что интересное.

Април первым зашел в дом, толкнув плечом обитую железом дверь. В тёмном коридоре было прохладно и тихо. Каменные стены не пропускали тепло зарождающегося утра.

- У тебя еще остались силы? - спросил Април негромко. - Активируй что-нибудь из защитных заклинаний. Может пригодиться. Я что-то совсем расклеился…

- Из огня, да в полымя, - понимающе проворчал Каджилл, прикрывая за их спинами дверь. Стало совсем темно. Где-то вдалеке дрожал свет рыбьего фонаря.

Април, ориентируясь чуть ли не на ощупь, прошел прямо, миновал два дверных проёма, свернул, наткнулся на уборную, вернулся и оказался в той самой столовой, которая на столовую не походила совсем. Он остановился в дверях и позволил себе облегченно улыбнуться.

- Рассчитал правильно…

На деревянном столе, где минувшей ночью Април пил вино и ел похлебку с мясом, лежала Манрика. Её открытые большие глаза смотрели в потолок. Рыбьи фонари давали хорошее освещение, чтобы разглядеть зеленоватую кожу Манрики на лице и на обнаженных участках тела.

Возле стола, тяжело опираясь на клюку, втянув седовласую голову в плечи, сгорбившись от болезни, стояла ведьма Элше Старая. Единственный её глаз, подернутый серой плёнкой, уставился точнёхонько на Априла.

- Явился, - проскрипела Элше, будто разбитое колесо телеги. - Долго тебя ждать пришлось…

Самое удивительное зрелище поджидало внутри камина. Среди потухших бревен и черных углей, в облаке пыли, висела Ийвэ. Вернее даже не висела. Сильнейшее заклинание будто связало из её тела узелок. Растопыренные ладони облепили лицо. Вывернутые ноги исчезали где-то за спиной. Голова вжата в тело. Ийвэ болталась в воздухе, а вокруг неё кружился и искрился пепел. Всё, что Ийвэ могла сделать — это моргать. Из её глаз катились слезы. Взгляд был полон боли и отчаяния.

- Что происходит? - спросил из-за плеча Априла Каджилл. - Уже надо улепётывать, сломя голову? Не доверяю я этим ведьмам…

- Всё в порядке. Как раз это я и ожидал увидеть.

Април подошел к старой ведьме и почтительно приобнял её за плечи. От Элше пахло мятой и уксусом.

- Мог бы прийти быстрее. Я чуть не умерла, - проворчала ведьма незлобно. - Представляешь, каково это — лежать недвижимо почти два года?

Април посмотрел на Ийвэ.

- Откуда она взяла такое сильное заклинание?

- О, эта девочка ничего толком не умеет. Ей передали стервятники. А они, скорее всего, вырезали у какого-нибудь зазевавшегося бедняги из Города.

- Что происходит? - повторил Каджилл. - Объясните, наконец, идиоту.

- Вон та девочка, - кивнул Април на Ийвэ. - Очень не хотела становиться ведьмой. Она мечтала убраться из города за Край света. Но не могла. Тогда она решила развлечься другим способом — взяла власть в пригороде в свои руки. С помощью Дрента и его друзей стервятников. Не знаю уж как, но им удалось заколдовать Элше. Стервятники нападали на людей, забирали заклинания, привозили сюда. Ийвэ продавала их приплывающим торговцам, или использовала на своё усмотрение. Делилась с местными жителями, покупая их доверие. Стервятники были довольны, им здесь ничто не угрожало. Ийвэ же требовала привозить жертв ей, потому что знала, что освободить её от обязанностей ведьмы может только человек из Верхней Инициации, наделенный определенными правами. Когда-то ей должно было повезти. Тут появился я — мертвый сын короля Фарха. Ийвэ ухватилась за эту возможность. Она планировала натравить на меня стервятников, чтобы я попросил у неё убежища. Тогда бы Ийвэ выторговала личную свободу. Конечно, она бы не смогла оживить Манрику. Всё это пустые обещания… Сейчас, по её задумке, я должен был на коленях умолять её спасти меня от Дрента и его друзей. А она бы милостиво согласилась в обмен на обговоренную плату – освободить её и разрешить уплыть.

- Но не получилось, - глухо засмеялась Элше Старая. - А всё почему? Потому что малыш Аппли очень умный. Моя школа.

- Когда Манрику подрезали люди короля Фарха, я почти сразу же попытался связаться с Элше. По тракту мои послания не доходили или же оставались без ответа. Тогда я связался с моряками, и капитан одного морского судна сообщил мне, что Элше больна, а в пригороде правит её ученица, которая продает заклинания, -Април снова посмотрел на Ийвэ, отметил её испуганный, до безумия, взгляд. - Остальное — дело техники. Несколько мореплавателей были щедро вознаграждены мною за то, что выведали подробности болезни Элше, узнали об Ийвэ и стервятниках. А еще о тёмном хуте. Хут появляется там, где используют сильные удерживающие заклятия. Хут чует их и приходит полакомиться. Он как медведь, ищущий мёд. Как раз такие заклятия использовала Ийвэ, чтобы удерживать Элше Старую между жизнь и смертью. Мне оставалось только подготовить противоядие и приехать сюда. Зеленая брошь оказалась как нельзя кстати.

- А почему она не убила Элше сразу? Почему держала вот так, два года?

- Тогда бы пришлось сообщать об этом в Город. На место Элше прислали бы другую ведьму. Не забывай, что Ийвэ не получила одобрение, не стала полноценной ведьмой пригорода. Она до сих пор всего лишь ученица. Причем, не самая способная…

- Я связала её в узел одним лишь движением пальца, - фыркнула Элше. - Хватит разговоров. Утомительно. Пора приниматься за твою женушку. Мы все и так поняли, что ты, малыш Аппли, всех переиграл. Спасибо, конечно, что вернул к жизни, но я очень хочу есть. А чтобы нормально поесть, надо поднять на ноги Манрику. Она же лежит на столе, хе-хе. Не дело это, когда жена умирает раньше мужа. Идите в гостиную и отдыхайте. Я скоро вернусь. Возможно, не одна.

8.

Клейм Каджилл развалился в кресле и разглядывал принца Априла, который, в свою очередь, уже несколько минут смотрел на огонь, полыхающий в камине.

О принце ходили сотни легенд. Без преувеличения. Клейм готов был поклясться, что если начнет рассказывать по одной байке про Аппли в день, то закончит через три-четыре месяца. А к тому времени появятся новые истории и легенды – правдивые и не очень. Хорошие и плохие. Зависит от тех, с кем ведешь беседу. У короля Фарха до сих пор оставалось множество сторонников. Его власть считалась незыблемой, а, главное, была законной. Принц Април не мог похвастаться законностью. По крайней мере, формально он должен был взойти на престол после смерти своего отца. Но неизменно находились те, кто призывал Априла поторопиться со сменой власти. Април прислушивался. Но – не решался.

Принц укрывался в непроходимых лесах между Четырьмя Городами, в племенах лесных жителей, которые много лет отстаивали свой суверенитет и не давали Городам расширяться. Волшебство у лесных жителей было своё, древнее, давно забытое городскими. Им не нужно было вкладывать заклинания под кожу, создавая уродливые шрамы. Они творили волшебство, что называется, из воздуха.

Говорили, Априла тоже научили так колдовать, и он был единственным городским жителем, который знает заклинания древних.

Многие думали, что малыш Аппли — это миф, выдумка, рожденная на фоне растущего безумства короля. Каждый угнетенный Фархом рассказывал о принце Априле, который «придёт и спасет». Но мало кто вообще видел Априла живым.

И вот он — смотрит на огонь в камине. Измученный, уставший взгляд. Рыжая борода. Раскрасневшиеся шрамы. Драная одежда. Смятый шелковый шарф на шее. Капли пота на висках и на кончике носа. Сложно было поверить, что этот человек готов повести за собой тысячи жителей Города и пригородов.

Да и готов ли?

Дверь в гостиную отворилась, и на пороге показалась старая ведьма Элше, опирающаяся двумя руками на кривую деревянную клюку.

- Пойдем, малыш Аппли, - произнесла она уставшим голосом.

Вдвоем они вышли в коридор.

Клейм Каджилл остался сидеть, прислушиваясь к звукам, доносившимся из глубин ведьминого дома.

Кто-то что-то быстро и возбужденно говорил. Раздался звон стекла. Удивленные возгласы. Женский голос. Дверь в гостиную внезапно распахнулась и внутрь ворвалась Ийвэ. Лицо у нее было перепачкано сажей, платье изодрано.

- Мне надо бежать! - выпалила она, озираясь.

Из глубин коридора раздался голос Элше:

- Не бежать, моя дорогая, а улепетывать как можно быстрее. Чтобы пятки сверкали. Пока принц Аппли добрый. Зря он не хочет тебя… того самого, проучить. Добрый слишком стал.

Ийвэ бросилась к шкафу, выгребла какие-то одежды и бросилась вон из гостиной, действительно едва ли не сверкая пятками. Где-то раздался женский смех. В следующее мгновение в комнату вошел Април, ведя за руку Манрику.

О, как она была прекрасна. Клейм Каджилл вскочил, неуклюже кланяясь и что-то бормоча.

Лесная жительница — тонколицая, с бледной, чуть зеленоватой кожей, с большими красивыми глазами и пышными волосами, лежащими на лбу и на плечах вьющимися светлыми локонами — улыбнулась и кивнула в знак приветствия.

- Каджилл, если ты не передумал, то нам пора отправляться в путь, - сказала Април. - Я и так здесь немного задержался.

- Конечно. Не передумал.

Каджилл смущенно отвел взгляд, хотя ему хотелось разглядывать Манрику бесконечно долго. Наверное, это какая-то их особая лесная магия в действии.

- Тебе есть что взять с собой?

- Пару вещей, еду и оружие. Сталь в пригородах запрещена, но мои мечи лишними не будет. Вы не против?

- Бери всё что считаешь нужным.

Каджилл кивнул, проскользнул мимо Манрики, уловив тонкий аромат, похожий на далекий запах свежей скошенной травы, и заспешил по коридору.

Картинка в его голове сложилась. Он понял, какой силой обладает Април. Силой, которая позволяет ему вести за собой тысячи людей.

9.

Они вышли из ведьминого дома и оказались перед толпой.

Впрочем, Април чего-то такого и ждал. Дрент обещал привести людей – он их и привёл.

Люди заполонили площадь и ближайшие дороги. Вдоль домов столпились женщины и дети. В первых рядах стояли угрюмые мужчины – рыбаки, плотники, торговцы. Кто с чем – с топорами, крюками, гарпунами. Несколько человек оказались хорошо вооружены. Април разглядел людей в обмундировании.

По толпе пронёсся возбужденный ропот.

«Вот они! Вот! Явились!»

Кто-то швырнул рыбу – она плюхнулась на камни у ног Априла, вперившись подернутым желтой пленкой глазом в небо.

Ближе всех к ведьминому дому стоял Дрент, поигрывая тяжелой цепью в руке.

- Задерживаетесь, господа, - сказал он хрипло. - Скоро обед, а вы всё еще живы.

- Ступай домой, Дрент. Отобедай и принимайся разбирать сети на южном берегу, - предложила Элше негромко. – Негоже втравливать обычных людей в твои тёмные дела. Да и сам завязывай. Поиграл пару лет, и хватит. Я, как видишь, вернулась.

За её спиной Април и Каджилл почти одновременно стянули перчатки. На всякий случай. Манрика же стояла, задрав голову к солнцу, щурилась и улыбалась. Щеки её стали нежно-зелеными, будто сквозь кожу готова была прорости молодая трава.

Кто-то в толпе звонко лязгнул оружием. Несколько детишек залезли на фонарные столбы и смотрели оттуда. Женщины вытягивали шеи. Еще одна дохлая рыбешка шлепнулась на мостовую.

Април разглядывал людей, собравшихся перед ведьминым домом, и пытался понять, что же привело их сюда. Какая причина заставила пойти против закона, ввязаться в дела с Дрентом и его стервятниками.

- Зачем вы здесь? – спросил он.

- По твою душу, - ухмыльнулся Дрент, но нападать не спешил. Он не сводил взгляда с ведьмы.

- Нет. Зачем здесь эти люди за твоей спиной. Они же могут умереть. Их могут арестовать. Да мало ли… Вам дома не сидится? Или стервятники запудрили вам мозги? Есть какая-то причина?

Кто-то из толпы крикнул:

- Ты нам не нравишься! Пришел в наш пригород, делаешь какие-то свои тёмные делишки. Жителей убиваешь!

- Г-н Дрент хороший человек, - добавил другой, женский, голос. – Он дает нашим детям заклинания, которые не положены людям с низшей Инициацией.

- Но ведь он для этого тоже убивает!

- Городских. А нам-то что? Это вам всё достается с рождения. А мы тут пользуемся магией третьего сорта. Как будто помои жрем! Нам тоже хочется разного!

Толпа одобрительно загудела. Сразу несколько рыб взлетели в воздух и шлепнулись у ног Априла. Дрен, полуобернувшись, оглядел людей и улыбнулся, обнажая окровавленные зубы.

- Видишь, путник. Люди со мной. – сказал он, а потом обратился к Элше. – Я не знаю, что ты сделала с Ийвэ, но лучше бы тебе вернуть её обратно, а самой убираться из нашего пригорода. Жители устали от твоей заносчивости. Ты пугаешь детей.

- Я пытаюсь обучить их грамоте, - спокойно ответила Элше. – И рассказываю о том, что происходит в мире. Им полезно знать.

- Ты лезешь к людям почём зря. Тебя никто не просит. Твоё дело – проводить Инициации. А люди сами решат, нужна им твоя грамотность или нет.

Толпа загудела еще сильнее. Април зажмурился, пытаясь сосредоточиться, почувствовал, как оставшаяся магия медленно течет по венам, собираясь вокруг шрамов, под набухшей и влажной от раздражения кожей.

Он не хотел никого больше убивать. Но, кажется, не было выбора.

- Верните Ийвэ! – вновь закричал кто-то из толпы.

Април открыл глаза и вперился взглядом в Дрента. Стервятник сделал шаг вперед, взмахнув тяжелой цепью над головой.

- Стоять! – заорал Каджилл, бросаясь наперерез.

Элше Старая щелкнула дряблыми пальцами. Щелчок этот оглушил Априла. Перед глазами потемнело. Небо вдруг наполнилось тяжелыми чёрными тучами, рванул за одежды холодный ветер. Запахло солью и рыбой. Воздух сделался плотнее и тяжелее, будто хотел придавить людей к земле, заставить их склонить колени.

Об мостовую бесшумно разбилась первая дождевая капля.

Дрент всё еще стоял в нескольких метрах от Элше. Цепь его упала на землю и походила на мертвую змею, свернувшуюся кольцами у ног. Дрент тоже был мертв. Он, наверное, и сам не сообразил, как это случилось. Но сомнений не было – в его взгляде больше не было жизни, из приоткрытого рта не вырывался воздух, а тело оказалось всего лишь оболочкой, которую держала на весу могучая ведьмина магия. Руки его обвисли. Голова неестественно вывернулась на бок. Из ноздрей медленно поползи две красные змейки крови.

- Так будет с каждым, кто выступает против ведьмы, закрепленной за этой землей именем Четырёх Королей, - сказала Элше, обводя взглядом толпу.

Она щелкнула пальцами еще раз и Дрент рухнул на мостовую, с каким-то невероятно громким звуком, похожим на треск ломающихся веток. Капли дождя упали ему на спину и на лысую голову.

Щелчок. Десяток человек с криками взлетели в воздух и рассыпались в стороны, будто те самые дохлые рыбы. Перед телегой образовался свободный коридор до ближайшего проулка.

Толпа пришла в движение. Дети посыпались со столбов и начали разбегаться. Кто-то закричал то ли от боли, то ли от удивления.

Ветер взвыл, болтая рыбьими фонарями.

- Вы заслужили, мои дорогие, - произнесла Элше. – О, я размышляла о ваших поступках каждую минуту этих долгих двух лет. Каждый из вас заслужил.

Щелчок. Небо разорвала череда ярких вспышек. Април увидел, как над домом ведьмы поднимаются клубы дыма. Они, казалось, просачиваются сквозь гладкие камни, растворяясь в общей черноте. Запахло гарью. Дохлые рыбы на мостовой начали бесновато подергиваться, шлепая боками по камням.

- Хут! – внезапно закричал кто-то. – Хут идёт!

И действительно, над крышами домов выросла огромная фигура, похожая одновременно на тролля и медведя. Земля под ногами завибрировала.

- Это я его сюда позвала. – довольным голосом пробормотала Элше. – Пусть развлекаются.

Толпа рассеялась стремительно. Воздух наполнили вопли ужаса. Теперь уже с площади бежали все, бросая оружие и детей.

Хут сделал несколько шагов и остановился, мотая неровной, похожей на стесанный камень, головой. Большой глаз светился в полумраке.

- А будь они грамотные, знали бы, что хут не ест людей. Он пришел сюда за заклинаниями, которые я наложила только что на друзей Дрента. - продолжала Элше. – Хотя, глупцами легче управлять. Напугал разок, и они все твои. Завтра же прибегут, понесут мне подарки, будут просить прощения и в ноги падать. Я такое дело люблю. Старость в радость.

Ведьма посмеивалась, наблюдая за паникой вокруг. Ветер растрепал её седые волосы.

Хихикнула Манрика. Из лица её пробились первые зеленые ростки.

- Щекотно, - сказала Манрика. – Пора ехать, милый. Я не вынесу этой щекотки в городе. Мне нужно в лес, к корням.

Каджилл первым бросился к лошади и стал приводить в порядок ремни уздечки. Април повернулся к Элше:

- Ты точно хочешь здесь остаться? Я могу разрешить тебе уехать, это в моей власти.

- И куда я отправлюсь? Как Ийвэ, за Край света с похотливыми гномами? Или с тобой, шляться по лесам? Нет уж, мне и здесь хорошо. К запаху моря я давно привыкла, не укачивает. Опять же, с русалками интересно. Останусь, пожалуй, здесь.

Площадь опустела еще до того, как Каджилл справился с лошадью. Огромный косматый хут стоял, склонившись, над телом Дрента и принюхивался, шумно втягивая поросячим носом воздух. Рекдие капли дождя исчезали в его свалявшейся шерсти. Голова хута была покрыта желтыми листьями, веточками, паутиной. Из приоткрытой пасти торчали в стороны жёлтые зубы.

- А что с ним будешь делать? – кивнул Април.

- Оставлю себе. В хозяйстве пригодится. Опять же, мне тут в Окуньке еще порядок наводить. Сам видел, что с людьми творится.

Элше щелкнула пальцами в последний раз. Хут, отреагировав на щелчок, резко вскинул голову, да так и застыл, будто превратился в огромную сутулую статую. Април почувствовал всплеск магической силы, от которого заискрился воздух.

Последние люди покинули площадь. Какой-то мальчуган, подвывая от страха, скрылся за поворотом дороги.

Стало тихо, разве что громыхали над головой тучи. Дождь так и не начался толком, лишь дразнил, но чувствовалось, что скоро полёт в полную силу, так, как не лило в Окуньке много лет.

Април помог Манрике забраться в телегу, потом запрыгнул сам. Элше Старая стояла у дверей дома.

- Приезжай, если что, - сказала она. – Можно просто так, без дела. Ты же знаешь, я всегда рада.

- А ты не подпускай к себе больше посторонних, - ответил Април. – Я ведь не всегда могу прийти на помощь.

На том и попрощались. Каджилл взгромоздился на край телеги, взял вожжи и направил лошадь по дороге в сторону выезда из поселка.

- Я скучал, - пробормотал Април, поглаживая Манрику по плечу. – Мне казалось, что мы больше никогда не будем вместе. Я боялся, что не смогу вытащить тебя.

- Вот ведь как получилось, - ответила Манрика, улыбнувшись. – Только моя смерть позволила тебе сделать хоть какой-то выбор.

Он кивнул и промолчал, потому что ответить было нечего.

Наследный принц Третьего Города, малыш Аппли много лет бродил по лесам и пригородам, не решаясь сделать то, что от него ждали. Старая ведьма не смогла научить его решимости. А сам он не очень-то стремился научиться.

Но ведь иногда случается так, что приходится учиться, несмотря на собственные желания. Учиться и делать выбор.

- Останови-ка, - попросил он, когда телега выехала по узкой улице в редким одноэтажным домам на окраине.

Април сошел с дороги и направился по тропинке между домов в сторону, где слышался шум моря. Из окон на него пялились испуганные лица. Април улыбался им холодной, злой улыбкой.

Дома закончились, Април увидел море.

Оно было тёмное и недружелюбное, шло рябью и высокими волнами, накатывающими на берег. Вдалеке море сливалось с небом в сочной, спелой черноте, изредка разрываемой молниями. Ветер здесь был особенно сильный, а запах соли рвал ноздри.

Над морем кружились чайки. На берегу, среди валунов, обтянутых зеленым влажным мхом, бегали дети. Увидев Априла, они остановились и стали разглядывать его. Април тоже разглядывал их. Дети казались крохотными на фоне раскинувшегося за их спинами моря. Крохотными и несущественными.

Април выудил из кармана штанов старые детские перчатки. Кончики их пальцев почти протерлись. Много лет назад эти перчатки были на руках маленького мёртвого мальчика, которого тайно вывозили с городского кладбища в лес.

Перчатки не давали забыть, что дети рано или поздно вырастают и перестают казаться несущественными на фоне бескрайнего моря.

А дети на берегу вдруг стали поднимать с земли камешки и кидать их в сторону Априла. Камешки не долетали, падали в песок. Дети брали новые и кидали снова.

Април развернулся и пошел прочь. Вернулся к телеге, похлопал Каджилла по плечу:

- Поехали, друг мой. Я укажу дорогу.

Он обнял Манрику так крепко, как не обнимал много лет.

- Ты решился? – шепнула она.

- Кое-кто умеет уговаривать, - ответил Април, возвращая детские перчатки в карман.

3. Магический реализм. Содержание

В этом разделе будут добавляться тексты в жанре магического реализма, мистики, городских фэнтези

1. Полон прозрачной воды

2. Неуловимая-воображаемая

3. Я люблю Анну Ахматову

Неуловимая-воображаемая

Она любила заглядывать в окна под Новый год.

Кукушка — так ее звали.

Несколько коротких зимних дней, облаченных в суету наступающих праздников, закутанных в морозную серость, спрятанных от остального времени ожиданием чего-то нежного, лучшего.

Она смотрела, прислоняясь лбом к холодным стеклам, как в квартирах кто-то наряжает елку, развешивает гирлянды, клеит снежинки на дверцы шкафов... в этом городе никогда ничего не меняется... переходила от одного окна к другому, подмечала знакомые лица, улыбалась, невидимая, согревалась теплом приближающегося праздника.

Город знал о кукушке. Они дружили еще с тех времен, когда на свежей стройплощадке, среди развороченных мертвых деревьев, комьев глины и грязи первые люди заложили первые камни, прочитали первую торжественную речь и начали возводить первое здание. Город был так стар, что улочки его походили на темные глубокие морщины, а дороги, словно изношенная кровеносная система, постоянно забивались дряблыми автомобилями. Где-то внутри города билось сердце, но с каждым новым годом удары его становились все реже, а сила, некогда питавшая город, мертвой шелухой рассыпалась по тротуарам.

— Здравствуй, Город, — говорила кукушка, заглядывая в очередное окно. — Мне некогда отвлекаться на тебя. Рада нашим мимолетным встречам. Но впереди еще столько дел. Быть может, чуть позже мы поговорим. Но не сейчас. Оставь мне несколько морозных дней.

Город вздыхал сгущающимися сумерками и молчал. Ему нравилось, что хотя бы на пару дней кто-то сюда возвращался. Кто-то из тех, кто покинул здешние места с приходом людей.

Город хотел, чтобы кукушка задержалась. У него были сотни историй и один большой секрет, который обязательно надо было кому-нибудь рассказать.

— Когда-нибудь, — говорила кукушка, — я обязательно тебя выслушаю!

Она переходила от окна к окну, от теплоты света к задернутым шторам, пока не нашла то, что ей было нужно.

Двуспальная кровать. Письменный стол. Книжная полка. Несколько кукол у стены. На стекле снежинки из розовой бумаги. На кровати, болтая ногами, сидела девочка лет восьми. Читала книгу. Водила пальцем по строчкам. Шевелила губами.

Скоро она поднимет свою чудную головку и посмотрит в окно. Увидит кукушку. Поймет, что надо подойти ближе, дотронуться до холодного стекла губами. Ее дыхание нарисует изнутри запотевшее пятнышко...

...и сквозь это пятно, как через некий могущественный портал, сквозь детские губки, внутрь, глубже, к неокрепшему сознанию просочится сила, которую кукушка принесла с собой.

Но этого не произошло.

Кто-то взял кукушку за плечи и резко дернул. Она кувыркнулась, не успев ничего сообразить, и почувствовала, как лопается на морозном воздухе невидимая человеческому глазу грань между настоящим и воображаемым. Сила настоящего придавила ее к земле. Тотчас на обнаженное тело набросился колкий холодный ветер, ущипнул за щеки, вгрызся в волосы. Снег обжег кожу, а в глаза ударила чернота северной ночи.

Грань между настоящим и воображаемым рассыпалась.

Кукушка перевернулась со спины на живот, приподнялась на локтях. Никогда ей не было так холодно, как сейчас. Кожа покрылась мурашками.

Выйти за грань — значит умереть. Редко кто выживает, столкнувшись с настоящим.

Губы мгновенно пересохли и потрескались. Мелкая снежная пурга запорошила глаза, выдавила слезы. В передернувшейся дымке мира она различила два темных силуэта рядом.

— Не подходи слишком близко, — зазвенел мужской голос.

— Посмотри, какие когти! — другой мужской голос.

— Дай-ка я ее подцеплю, что ли...

Что-то тяжелое ударило ее по запястьям, вызвав боль. Что-то тугое стянуло руки.

— Закрутим-ка!

Ее дернуло и потащило по земле, раздирая кожу в кровь. Снег забился в волосы, в рот и нос.

— Красивая, сучка!

— Не заглядывайся. Все они красивые, но внутри гнилота. Как у червивого яблока.

— Но сиськи-то ничего, сиськи!

— Не видел раньше, что ли?

— Такие — точно нет!

Ее тащили бесконечно долго по темной пустынной улице. Мелькали фонари и свет в окнах. Она рычала, пытаясь освободиться, но в настоящем не так-то просто совладать со своим телом.

Ее приволокли в узкий проулок, больно пнули под ребра и швырнули на оледенелый пятачок асфальта. Она вскочила на корточки, отпрыгнула в сторону, вжалась в холодный кирпичный угол между двух стен.

Проулок был узок и грязен. Два дома сошлись клином, сомкнулись крышами далеко наверху, отрезая лунный свет и звездное небо. Здесь всюду намело сугробов, лежал опрокинутый мусорный контейнер из которого, как из дохлого чудовища, вывалились внутренности — вспоротые мусорные мешки. Кишками тянулись вмерзшие в землю бутылки, мандаринная кожура, колбасные обрезки, упаковки от мяса, сока, яиц. В ноздри ударил мерзкий, кисловатый запах.

В пятнах мутного фонаря у края проулка кукушка разглядела, наконец, своих похитителей. Их было двое. Один — высокий, широкоплечий мужик с густой рыжей бородой. На голове шапка-ушанка. Торчат ниточки шнурков на макушке. Хорошо видны только глаза и массивный раскрасневшийся нос. Второй — коренастый, низенький, с ногами колесом, будто всю жизнь ездил на лошадях. Глаза раскосые, северные. Оба одеты плотно, тепло, отчего неповоротливые и малоподвижные.

Высокий держал в руках ловушку. Кукушка видела их несколько раз, натыкалась в прошлые годы. Использованные ловушки валялись в таких вот проулках, будто напоминание всем остальным, будто намек: не суйтесь в город, не возвращайтесь, это больше не ваше место. Не надо здесь появляться!

Но ведь все было наоборот. Это люди пришли сюда позже. Это они должны были убираться.

— Испугалась? — ухмыльнулся бородач. — Глазки-то забегали. У, кикимора!

— Какая красивая... — повторил кривоногий.

Она поджала ноги, обхватив колени. Холод забирался в душу с каждым судорожным вздохом.

Кривоногий спросил:

— Это и есть новогодняя кукушка?

— Она самая. Редкая, сука. Хрен поймаешь. Весь год спит где-то в канализациях или в сопках, потом выползает на праздники. — Бородач махнул ловушкой. — Яйца, сука, подбрасывает.

Он видел кукушку в далеком детстве. Один раз.

Сидел за столом в своей комнате и что-то рисовал в тетрадке в клеточку. Ему нравилось рисовать. А тут еще родители купили перьевую ручку и флакон чернил. На бумаге чернила сначала были густыми и темными, но, высыхая, становились бордового цвета. Еще на них следовало осторожно дуть, чтобы быстрее высохли, иначе можно было ненароком задеть нарисованную линию и размазать ее по листу. На коже тоже оставались кляксы. Говорят, плохо отмывались.

Потом он услышал внутри головы чей-то шепот. Будто его собственные мысли отказались подчиняться и начали общаться между собой. Строчки воображаемых предложений наплывали одна на другую в бурном потоке сознания, сталкивались, слипались между собой, образовывали нечто новое.

Он поднял голову и посмотрел в окно. Почему-то показалось, что шепот угомонится, если найти глазами огни новогодней елки на площади, возле ДК «Современник». По ночам огни елки проникали сквозь занавески и растекались разноцветными огнями по стенам. Из-за этих огней он знал, что скоро наступит Новый год. А значит, родители будут дарить подарки, купят много сладостей и разрешат не спать целую ночь!

Из окна на него смотрело что-то. Воображаемый образ. Золотистые волосы. Острый подбородок. Большие голубые глаза. Белая кожа. Полные губы.

Несколько снежинок прилипли к ее ресницам и не желали таять. Рот приоткрыт.

Женщина — не женщина. Зарисовка из света и теней. Что-то воображаемое.

Он поднялся, не заметив, что опрокинул стул. Не вздрогнул от грохота. В правой руке была зажата перьевая ручка.

Золотистые волосы. Белая кожа, невероятно нежная белая кожа. Приоткрытый рот. Две линии красных, налитых кровью губ. Очень хочется к ним прикоснуться. Очень. Хочется.

Он не помнил, как преодолел путь от стола к окну. Не помнил, что было дальше (разве что ее большие голубые глаза всю дальнейшую жизнь приходили к нему во сне). А потом очнулся на полу лицом к потолку и увидел склонившегося над ним отца. Отец бил его по щекам — взмах ладони — сильный удар — из глаз слезы — боль! И бормотал:

— Ну, давай же! Давай! Скажи что-нибудь!

Отец влепил еще две или три пощечины, потом обмяк и отвалился в сторону, прислонился к спинке кровати, обхватив руками согнутые ноги.

Шторы оказались плотно занавешены. У батареи валялась перьевая ручка. С кончика ее капала темная вязкая жидкость, которая при высыхании обязательно станет похожей на кровь.

— Она тебе ничего не сделала? — спросил отец. — Ты ведь не выдохнул? Я не видел дыхания на стекле! Ты успел?

— Папа! — выдавил он сквозь слезы. — Папа, я не понимаю! Кто она такая? Что она тут делала? Мы же живем на девятом этаже! Как она добралась?

Отец тяжело вздохнул. Когда он заговорил, в голосе чувствовался страх:

— Это кукушка. Новогодняя кукушка.

Отец взял его на охоту через полтора года. Взял наблюдателем, чтобы учился. Но прежде, в тот вечер, он усадил сына на табурет в кухне, сам сел рядом и начал рассказ.

Отец рассказал про город, который построили среди болот и сопок, вдалеке от всех остальных крупных северных городов. Это был закрытый, секретный город, возле которого стоял завод атомных подводных лодок. Население города составляли инженеры, ученые, врачи и военные. Девять тысяч человек, собранных со всего Союза сразу после войны. Добровольцы, привлеченные кто пропагандой, кто заработками, кто романтическими настроениями. Таких городков по всей стране сотни, но только этот город оказался построен на проклятом месте.

— Мы разворошили какое-то осиное гнездо, — говорил отец. — Никто не знает, откуда все это здесь взялось. Будто люди пришли в лес и случайно разбили палатку на месте муравейника. В какой-то момент муравьи полезли из всех щелей... Знаешь, кто такая новогодняя кукушка? Она приходит в город за несколько дней до Нового года и заглядывает в окна квартир, выискивая одинокого ребенка. Она приманивает его к окну, чтобы он подошел совсем близко и выдохнул на стекло. Через запотевшее пятно кукушка проникает в сознание ребенка и откладывает в нем яйца. Ожидание праздника — вот питательная среда для кукушки. Любимое лакомство. А ребенок больше никогда не будет таким, как прежде. Кукушкины яйца невозможно достать, потому что их как бы нет на самом деле. Они находятся в воображении ребенка. А когда из яиц вылупляются птенцы, они начинают питаться человеческим воображением...

— Что с ними происходит?

Отец выдохнул, потер пальцами вспотевший лоб:

— Помнишь Машу из третьего класса? Девочку, которая играла Мальвину два года назад в ДК?

— Ту, которая сейчас... заболела?

— Вот именно. В тот Новый год кукушка отложила в ее голове яйца, а потом Маше стало казаться, что она умеет летать. Девочка четыре раза выпрыгивала из окон. Она все время пытается взлететь. Как только находит выступ — забирается на него и прыгает, расправив руки. Маша действительно верит, что она летает. Это вылупившиеся в ее воображении птенцы стимулируют Машин мозг. Будто разогревают пищу перед употреблением.

— И как их вытащить?

— Мы дожидаемся, пока они сами полезут из ее головы... тебе лучше не знать подробностей. Пока. А потом — бац — уничтожаем птенчиков одного за другим. Прихлопываем ловушками.

Папа перевел дух и рассказал о черничном дятле, который прячется в ягодном соке и, попадая в мозг человека, выклевывает дыры в сознании, заполняя пустоты бредовыми образами. А еще рассказал о Грибнике, что подсовывает в корзины воображаемые грибы, забирающие память и заставляющие выдумывать новые жизни. И о Снежных детках, о Ночных птенцах, о Вышибающем дух...

— Их было множество, — говорил отец. — Полноправные хозяева заброшенных мест. Существа, питающиеся сознанием и воображением. Некоторые из них заставляют людей верить в чудо, другие контролируют тело, третьи превращают человека в кокон. Голодные комары. Встревоженные насекомые. В первые три года жизни в городе сошли с ума, погибли, пропали без вести почти две тысячи человек. Мой отец сотнями отправлял дела в районный центр, где подробно описывал, что происходит. Сюда приезжало много народу. Но никто не мог дать вразумительного ответа. Разве что... появились ловушки. Да, люди с большой земли хоть что-то для нас сделали. А потом забыли.

— И вы до сих пор пытаетесь очистить город?

— За последние годы паразитов осталось не так много. Появляются, выползают из нор, ищут жертвы... пропадают. Уже никто их не боится, никто не пугает ими детей. Мы их просто отлавливаем и уничтожаем.

В первый для себя день охоты он видел, как отец с друзьями поймал червонного червя — существо, которое забиралось под кожу головы и оставляло на висках и на лбу красные отметины, похожие на сердечки. Червь заставлял людей верить, что их голова скоро лопнет, будто воздушный шарик. Люди пытались проколоть себе череп иголками, чтобы ускорить это событие. Страхом боли червь питался. Это было лучшее для него лакомство.

Мальчик склонился над извивающимся в ловушке червем, достал блокнот с карандашом и старательно зарисовал мерзкое существо. Точные линии. Тени. Движения, передающие предсмертные судороги. Спустя почти двадцать лет квартира его будет усыпана рисунками. Но сейчас это был первый блокнотный лист, и мальчик дорисовывал с волнительным трепетом, от которого дрожали кончики пальцев.

— Вот и еще один трофей в нашу копилку, — произнес тогда отец и с силой сжал стальные лезвия ловушки, отсекая червю голову.

Город затаил дыхание. Она слышала, как поскрипывают на морозе деревянные осколки мертвой мебели, что валялись вдоль стены напротив. Гулкое сердце города, укрытое среди переплетений канализационных труб, в теплой мякоти подземных болот, забилось чуть медленнее, будто убийство кукушки было самым волнительным явлением, которое городу приходилось видеть в последнее время.

— Ну, вот я тебя и нашел, — пробормотал бородач.

Кривоногий сделал пару шагов, присел на корточки, облизнул потрескавшиеся губы. Начал стягивать с рук перчатки. Обнаженные кисти казались бледно-желтыми.

— Смотри, красавица, что мне оставили в наследство твои друзья, — сказал кривоногий и показал ладони.

Она увидела бледные шляпки грибов, слегка покачивающиеся на тонких ножках. Грибы росли сквозь распухшую, темную, мертвую кожу.

— Ты видишь их, верно? — спросил кривоногий. — Они воображаемые. Их никто, кроме меня, не видит. Ну, и таких, как ты. Каждый гриб пустил корни до мозга. Они питаются снами. Забирают цвета и эмоции. Мои сны похожи на черно-белый рисунок годовалого ребенка. Только неровные, непонятные линии. И как долго это будет продолжаться? Не подскажешь? Впрочем, есть ли смысл в твоих подсказках? Придет время, их увидят все, и тогда прощайте мои ладони. Я сам их себе отрежу. Отсеку, словно сгнившие куски мяса. Выдерну корни один за другим. И если останусь жив — продолжу уничтожать таких, как ты.

Она поежилась от холода, провела руками по обнаженным ногам. Непроизвольно дрожала нижняя челюсть. Она слабо понимала, что говорит ей этот человек с грибами в ладонях. Хотелось только одного — согреться. Вернуться в свое уютное воображение...

— Я сейчас возьмусь этими ладонями за твои нежные полные сиськи, сожму их так, чтобы грибы полопались к чертовой матери. Остались на твоей белой коже, — распылялся кривоногий. — Я хочу измазать тебя грибной сукровицей. Чтоб почувствовала перед смертью, каково это. Каково приходится нам жить с вами, терпеть вас, мириться...

Бородач молчал. Ей казалось, что она уже видела его глаза.

Внезапно ее сознания коснулось что-то. Далекая затаившаяся мысль.

Она поняла, что это — Город. Старый забытый Город. Он не хотел, чтобы она умирала. Потому что кукушка была из тех старых существ, которые появились из болот и забрались в артерии города в дни, когда Город только строился. А он ценил старую дружбу. Он помогал друзьям и поэтому собрал остатки сил, запустил импульс по кишкам-канализациям, от сердца к этому забытому всеми стыку старых панельных домов.

Кривоногий внезапно поскользнулся — или что-то под его ногой пришло в движение — и начал заваливаться вперед, выставив руки.

Ей в объятия.

Она рванулась к нему, прыгнула, ударила головой в грудь, зашипела, вцепилась острыми клыками в лицо, вырвала клок щеки, сплюнула, укусила снова!

Кривоногий закричал, попытался оттолкнуть, упал на бок.

А она навалилась сильнее, переворачивая на спину, прижимая коленями к асфальту, ухватила зубами холодный влажный нос, сомкнула челюсти, почувствовала, как ломается хрящик, как трещит кожа, а рот наполняется божественно-теплой кровью. Руками, пусть даже и связанными, крепко ухватилась за пальто, разодрала когтями, вырвала пуговицы, погрузилась в теплоту тела — глубже! — под кожу! — ломая ребра, добираясь до сердца!

Кривоногий засучил ногами, закричал на изломе, до хрипа, и стих. Прошло секунды три или четыре. Она умела убивать быстро.

Кровь темными струйками растеклась по снегу, подобралась к ногам бородача.

Кукушка подняла голову, разглядывая охотника. В руке его болталась открытая ловушка.

— Я знал, что это произойдет. Зря он напросился, — пробормотал могучий человек с пронзительно знакомым взглядом.

Она уселась на теле кривоногого, скрестив ноги, и быстро-быстро перегрызла веревки на запястьях. Разгоряченное тело какое-то время не будет чувствовать холода. Быть может, кукушка успеет убраться подальше, в тепло. Пусть голодная, с бурлящей Силой в горле, но — живая. Хотя едва ли к ней применимо это понятие. Скорее бы подошло — немертвая.

Несколько секунд они смотрели друг на друга, не отрываясь. Оценивали шансы. Потом он бросился вперед, взмахнув ловушкой. Она увидела, как под ногами бородача внезапно вспухла мостовая и провалился асфальт. Это Город! Милый, добрый Город! Сосулька сорвалась с карниза и с тяжелым звоном разбилась на осколки между охотником и кукушкой. Бородач, успев сделать несколько шагов, отпрыгнул в сторону, ловушка выскользнула из его руки.

Она тоже прыгнула, хотела ухватиться за стену и заскользить, как в былые времена, вверх, к крышам и звездному небу, но без поддержки грани между настоящим и воображаемым лишь содрала кожу о морозные бетонные плиты и упала.

У нее перехватило дыхание. Из темноты крыш сорвалась новая сосулька, рассекла воздух и впилась в бедро. Кукушка зашипела от боли, забилась в судорогах, перевернулась на живот и поползла на руках в сторону дороги. Прочь из этого проклятого закоулка! Быстрее! Быстрее! Приподнялась, хромая, заметила бородача. Он сидел у противоположной стены. Что-то с ним было не так. Кукушка не успела понять, что именно.

— Не уходи! — внезапно попросил он. — Подожди! Останься хотя бы на несколько минут!

От неожиданности она остановилась. А бородач уже рылся в одеждах, вытащил сначала карандаш, затем потрепанный блокнот. Торопливо пролистал, косясь на кукушку, и вдруг начал рисовать. Бегло и размашисто.

Она увидела, наконец, что ноги бородача неестественно вывернуты, сломаны. Пот крупными каплями катился по его лбу и щекам. Глаза лихорадочно бегали — от блокнота на нее, с нее на блокнот.

— Мне тебя никогда не поймать, — бормотал рыжебородый. — Вот невезуха. Неуловимая ты какая-то. Единственная в своем роде. Ты одна осталась, кого я никак не могу нарисовать. Я пытался, по памяти, после той ночи, в детстве, но ничего толкового не получалось. Понимаешь, это как наваждение. Мне нужно нарисовать вас всех. А то в голове свербит, не дает успокоиться. Эти мысли, мысли... я спать не могу нормально, потому что как только закрываю глаза, сразу вижу кого-нибудь из вас... Подожди еще несколько минут. Не уходи, пожалуйста. Сделай мне новогодний подарок. Ты же это можешь. Пусть хотя бы так, мимолетом. Я не буду тебя ловить больше, если позволишь, если не уйдешь сейчас, хотя бы...

Год назад они сидели с отцом в небольшом кафе. Отец заказал на двоих вишневое пиво и гренки с сыром, а затем сказал:

— Иногда мне кажется, что все мы уже давно заражены. Эти существа, муравьи из-под палатки, нас одолели. Искусали всех вокруг. А мы настолько привыкли, что расчесываем места их укусов и получаем какое-то дикое удовольствие от процесса. Не замечаем, что должно быть по-другому. Нам кажется, что это и есть норма, да?

— У тебя есть странности, — подумав, сказал бородач, который рядом с отцом всегда ощущал себя десятилетним пацаном. — Ты всю жизнь посвятил охоте на этих существ. И постоянно изобретаешь все новые ловушки. Иногда тебя нет несколько недель. Сидишь в гараже и паяешь, собираешь, скручиваешь.

Отец постучал себя пальцем по виску.

— У меня в голове есть идеи насчет той или иной ловушки. Я не могу спокойно спать, пока не воплощу их в жизнь. Если уж люди с большой земли не помогают больше, то приходится справляться самим.

— А я рисую мертвых существ. Четыреста двадцать пять рисунков.

— Я знаю людей, которым кажется, что червонные пятна на лице им очень идут. А кое-кто уверен, что он призрак, и поэтому бродит голышом по ночным улицам. Это ли не странности, которые мы видим, но предпочитаем не замечать? Кто-то ими, быть может, гордится...

Бородач глотнул холодного пива.

— Думаешь, мы проиграли?

Отец был уже очень стар. Руки его тряслись, глаза подслеповато щурились. Если он что-то и проиграл, так это борьбу с жизнью.

— Тут нет проигравших или победивших, — сказал он. — Мы просто подстроились. Каждый из нас.

Через несколько месяцев отец тихо умер у себя в квартире. Бородач пришел туда через несколько дней после похорон и обнаружил, что две комнаты их трех почти полностью завалены разнообразным хламом. На каждом куске кирпича, листе железа, на ржавых запчастях от старых автомобилей, на остатках кофемашин, деталях от микроволновок были приклеены листы, аккуратно завернутые в куски целлофана. На листах отец от руки записывал номер детали, инструкции и область применения. Наверное, чтобы собрать из всего этого новые ловушки, отцу бы пришлось потратить еще десяток таких же долгих и насыщенных жизней.

— Постой, — шептал бородач, пока карандаш дрожал в его руке, перебрасывая на лист то, чего никогда бы не увидел ни один человек.

Она, застывшая под светом фонаря в нескольких метрах от спасительной дороги, внезапно вспомнила, где раньше видела эти глаза.

Глаза ребенка, прислонившегося к окну, открывшего рот, выдохнувшего на стекло.

Она успела передать ему крохотную частичку силы. Не надеялась на большее, потому что торопилась. Увидела, как в комнату ворвался отец, подхватил мальчишку подмышки, отволок от окна и резко задернул шторы. Отец не видел кукушки, это было не в его силах. Он мог лишь чувствовать.

А сейчас в голове рыжебородого великана росли и развивались птенцы. Питались его воображением. Набирались сил. Еще несколько лет, и они окрепнут, выберутся на свободу и отправятся на поиски своей матери. А пока они будоражили его сознание. Подогревали.

— Не уходи! Еще пару минут! — просил рыжебородый без особой надежды.

Она отвернулась и доковыляла до канализационного люка, подцепила коготками, отодвинула крышку. В лицо дыхнуло влажным теплом.

— Ты хотел пообщаться со мной, — прошептала кукушка. — Вот она я, принимай. У нас будет много времени пообщаться, пока зализываю раны.

Город вздрогнул от удовольствия. Дрожь эта пробежала по всем без исключения домам, сорвала с крыш комья снега, заставила гулким перезвоном отозваться окна.

А потом Город принял ее в свои объятия. Он был доволен. Он был горд собой.

Наконец, есть возможность поведать кукушке множество интересных историй. Эти существа имели привычку быстро появляться и так же быстро исчезать в своих болотах, норах и сопках. Город никогда не успевал с ними пообщаться. А тут такая удача!

Конечно, он расскажет об охотниках, о больных и психически неуравновешенных. О детишках, что боятся выглядывать в окна в канун Нового года. У него в запасе миллион историй. А еще есть главный секрет. Его любимый.

Он расскажет кукушке, что государство давно распалось, что завод атомных подлодок уже никому не нужен, что Город стоит здесь, забытый всеми, несколько десятков лет. Дороги к нему замело, линии электропередач оборваны, память о нем стерта. Один из десятков заброшенных городков по всей стране, ставших в одночасье никому не нужными.

Она спросит: кто же тогда все эти люди? Кто тут живет?

Он ответит: никто не живет.

Физически все давно умерли, замерзли, сгинули. Все дело в воображении. Вы воображаете людей. Люди — вас. Так и зарождается жизнь среди зимы и сопок, вопреки всему, уже не первый десяток лет. Нет никакой грани между настоящим и воображаемым. Осталось только второе. А в настоящем — дряхлеющий, умирающий Город, питающийся самой главной иллюзией, выкармливающий своим сознанием тысячи странных существ, обитающих здесь.

Раньше этот секрет хранила Природа. Теперь — Город. Кто знает, что произойдет дальше?

Если какому-нибудь случайному искателю приключений доведется оказаться здесь, он увидит только пустые панельные пятиэтажки, сугробы вместо дорог, заброшенные кафе, заводы, ДК «Современник», почтамт... Он пройдет городок насквозь за каких-то полчаса и не найдет ничего интересного. Если только не остановится, чтобы развести костер. Не привлечет своим дыханием, или светом, или воображением случайное существо... новогоднюю кукушку, червонного червя, морозного хулигана. Тогда ему придется остаться здесь. В Городе. Навсегда.

А уж Город подберет ему воображение по душе.

Полон прозрачной воды

Наташа из бухгалтерии попросила помочь с переездом. Дело было в пятницу, мы всем отделом собирались шумно пить. В такой ситуации помогать с переездом было бы сложно. Пришлось встать на скользкий путь выбора - либо отказаться и стать в глазах бухгалтерии сволочью, либо согласиться и лишить себя, как минимум, хорошего вечера.

Я к сволочам не относился. Вернее, считал, что не относился, хотя бывшая жена Маринка любила приговаривать, морща нос: "Ну и ско-отина же ты, Саша!". К тому же, приходить в бухгалтерию мне нравилось. Там всегда было солнечно и прохладно. Местные девочки поили кофе, если надо было укрыться от главреда Шнуркова на полчаса-час. Кофе у них был со сливками и с печеньем.

В общем, я согласился, а заодно прихватил непьющего, но сообразительного журналиста Гошу. Гоша пришел в журналистику из армии. Год назад он стрелял из автомата по воображаемому врагу и писал крохотные заметки в «Российскую газету». Потом случился внезапный душевный порыв, Гоша разорвал контракт, собрал вещи и переехал в Петербург, чтобы стать журналистом. Какими судьбами его занесло в нашу газету, откуда он знал главреда, и почему вдруг в его грубой армейской душе зародилась тяга к журналистике, мне было не интересно. Главное, что Гоша был единственным человеком в отделе, который видел во мне начальника. Остальные шесть человек видели во мне собутыльника. Приятно конечно, но неловко.

У Наташи был собственный автомобиль, красненький, японский и праворульный. Мы с Гошей сели сзади.

─ Мальчики, сначала на Нарвскую, загрузим мое барахло, потом на Академическую. Часа два у нас уйдет, ничего?

Она смотрела на меня через зеркальце заднего вида. Я ответил, что ничего. Гоша спросил:

─ А вы одна живете?

Наташа была младше него года на четыре.

─ С подругой, так дешевле. Нашли недорогую двушку.

На улице была весна, из-за крыш желтых Питерских домов выползали серые тучи. Люди бежали по тротуару по каким-то своим делам. Я смотрел в окно, читал рекламные объявления и горящие вывески. Мне хотелось холодного пива.

─ …а в армии не комнаты, а кубрики!.. – что-то говорил Гоша, наклонившийся вперед, между передних сидений. – В одном кубрике – шесть коек. Это, значит, двенадцать человек, потому что койки двухярусные.

Наташа хихикала. Гоша был обаятельным молодым человеком, сочетавшим в себе неподдельную простоту, искренность и некий журналистский талант. То есть, умел болтать так, чтобы никто не догадался, что он выдумывает на ходу.

Мы ехали около двадцати минут. Гоша тараторил. Я смотрел в телефон, но никто не звонил и не писал. В пятницу вечером обычно мне вообще никто не писал. Надвигались пустые и бессмысленные выходные.

Наташа жила в старой панельной пятиэтажке, на четвертом этаже без лифта. Вещей у нее было немного. В узком пятачке коридора, под светом лампы лежали пакеты, коробки, тряпичные узлы и перевязанные веревкой стопки книг. Я деловито прошелся по квартире, заглянул в пустую комнату с желтенькими обоями, на кухню, в ванную, где капал кран и плохо пахло из унитаза. Под ногами скрипел старенький паркет.

─ В машину влезет-то? Две ходки делать не комильфо.

─ Мальчики, все отлично! – сказала Наташа. – Утрамбуем в чистом виде.

─ А где подруга?

─ На новой квартире. У нее свой переезд.

Когда мы закончили, оказалось, что свободным осталось только переднее сиденье, помимо водительского. Гоша по-армейски вытянулся в струнку и предложил ехать мне.

─ А как же ты?

─ Я на метро. Быстрее вас управлюсь! – заверил Гоша.

Правда, когда мы приехали на Академическую, Гоши все еще не было. Наступал весенний вечер, солнце окрасило мир в серое, тучи тянулись с тыла, но небо над головой все еще оставалось нежно-голубым. Я постоял у автомобиля, закуривая горькую и наверняка последнюю сигарету. Я обещал себе бросить курить сразу же после развода. Прошло три месяца, а обещание висело в воздухе, как ему и положено, укоризненно пощипывая подсознание.

Наташа поднялась наверх. Я оглядел тихий дворик вокруг многоэтажного дома. На детской площадке играли в теннис. Две девушки катались кругами на самокатах. Кто-то пил пиво на лавочке. Ко мне подошла прекрасная незнакомка в больших черных очках, с вьющимися ручейками волос; тонкогубая и невысокая.

─ Извините, - обратилась она. – Наташа наверху?

─ Вы, должно быть, ее подруга?

─ А вы, наверное, Саша с работы?

─ Искренне ваш! – заулыбался я, вынимая сигарету из уголка губ.

Девушка заулыбалась в ответ, дотронулась кончиком пальца до оправы очков, но затем одернула руку, словно передумала. Шевельнул небрежно угловатым плечиком и пошла к дверям в парадную.

Я смотрел ей в след и размышлял о чем-то светлом.

Гоша появился, когда я перетащил большую часть пакетов. Вдвоем мы управились за двадцать минут. Квартира оказалась просторной и старой. Окна покрывала пузырящаяся белая краска. Паркет вновь скрипел. Едва уловимо пахло смертью.

Наташа предложила нам кофе и сладости. Я пошутил про кое-что покрепче. Выяснилось, что в холодильнике стоит медовое пиво, свежее и холодное. Мечты сбывались.

─ Сначала кофе, - настаивал Гоша.

Наташа ковырялась в классическом переездном бардаке: искала в коробках чашки, бокалы, сахар. Я расположился на табуретке у окна и поглядывал на улицу. Напротив окон наливались зеленью ветки берез.

Вскоре на кухне появилась прекрасная незнакомка, заварила чаю и села у холодильника. Я не сводил с нее взгляда, хотя не мог разглядеть глаз под чернотой солнцезащитных очков.

─ Спасибо вам, мальчики! – ворковала Наташа, делая Гоше кофе.

─ А в армии сейчас отбой. Только не спит политрук… – неуклюже шутил Гоша.

Он был холост, поэтому особенно нравился девушкам из бухгалтерии.

─ Вы тоже журналист? – спросила незнакомка, повернувшись ко мне. – Как и он?

─ Вообще-то, наоборот, - мягко поправил я. – Пишу, потихоньку.

─ О чем?

В отделе жизненной журналистики я вел рубрику о сверхъестественном. Считалось, что это самая легкая тема. В Петербурге много сверхъестественного, статус старого города обязывает. Писал по две колонки в неделю. В основном выдумывал, но когда было не лень – разыскивал интересные истории, опрашивал свидетелей, подавал случившееся под разными углами. Мои статьи обычно начинались со слов: «Мне есть, что вам рассказать…»

─ …последняя история была довольно интересной, - говорил я полчаса спустя. – Оказывается, что на Елизаровской в одном из подвалов старого дома живет старик-угадатель. Он сам себя так называет.

─ И чем же он занимается? - выдыхала удивленная Наташа.

─ Угадывает! Спрячешь карту за спиной, а он говорит масть и достоинство. Кинешь кубик, рукой прижмешь – а он число угадает. Мы с ним сорок минут беседовали – ни разу не ошибся!

Я был уже слегка пьян, поэтому приукрашивал. Старик промахивался примерно наполовину.

-─ И еще, - говорил, - Он мне по ладони угадал, когда я влюблюсь и в кого!

-─ Когда? – спросила Наташа.

-─ В кого? – спросила таинственная и до сих пор не представленная незнакомка.

─ Сегодня! В кого-то очень необычного!

Я выразительно посмотрел в черные очки, набрал воздуха, спросил:

-─ А как зовут подругу?

─ Ви, - сказала Наташа.

─ Для друзей – Ви, - поправила девушка. – Но вы тоже можете меня так называть.

─ Трогательное имя. Хотите пива?

─ Из алкоголя только сидр, - улыбнулась Ви.

Я поймал себя на мысли, что тоже улыбаюсь.

─ Могу сгонять и за сидром!..

В тот вечер Ви так и не сняла очки.

Позже, когда Наташа развозила нас по домам, я взял ее за руку и пьяным голосом – хотя в тот момент казалось, что говорю мужественно и твердо – попросил телефон таинственной незнакомки.

Наташа звонко рассмеялась.

─ Саша, вы ей не подходите!

Я оскорбился:

─ Почему? Она обаятельная, самостоятельная, интересная, красивая…

─ В том-то и дело! Не хочу вас обижать, но…

─ Обижайте, - буркнул я. - К чему сдерживаться?

Наташа посмотрела на меня так, будто я был нашкодившим ребенком.

─ Саша, о вас в отделе ходят ужасные слухи. Вы много пьете, скандалите с людьми, вы, в конце концов, циник и не любите женщин.

─ Почему это я их не люблю?

─ Я в другом смысле.

─ Он любит женщин, – вмешался Гоша, сидевший на заднем сиденье. – У него была жена… Три месяца назад…

─ Это ваш пятый развод?

─ Шестой. Наташа, что поделать, если я легко влюбляюсь? Мне даже не нужно повода.

─ Вот именно. Говорят, вам надо три дня, чтобы полюбить и разлюбить.

─ Неправда, - проворчал я, хотя не обиделся. Слухи ходили достоверные. Был во мне какой-то изъян. – Но что стоит дать ее телефон?

─ Беспокоюсь за подругу.

─ Я не сделаю ей ничего плохого!

─ Об этом я тоже беспокоюсь.

Наташа высадила меня на углу Измайловского и Красноармейской, и остаток пути до дома я прошел пешком, чуть пошатываясь – то есть, сливаясь с немноголюдной массой ночных питерских гуляк.

Сразу после выходных я пришел в бухгалтерию, сел за стол возле Наташи и сказал, что не уйду, пока она не даст телефон Ви. Я много размышлял о таинственной незнакомке. Мне показалось, что я влюбился.

Остальные девушки из бухгалтерии смотрели на меня удивленно и оживленно. Я принес им повод поболтать на целый день.

─ Я знаю, где вы живете! – говорил я.

─ Не получите аванс! – предупреждала Наташа.

─ Плевать. У меня есть на карманные расходы и квартира.

─ Я напишу на вас жалобу!

─ У вас окна во двор. Я приду ночью и буду петь.

─ Саша! Вы ведете себя неприлично! Не будет вам больше кофе!

Мы лениво препирались минут двадцать, потом обоюдно сдались. Я пытливо смотрел в Наташины глаза. Она перекладывала папки с одного конца стола на другой.

─ Дайте телефон, не жадничайте, - попросил я. – Вот вы мне жизнь ломаете, а я вам – нет.

Наташа тяжело вздохнула:

─ Ну, что с вами делать… Записывайте!

Выйдя в коридор, я тут же позвонил, и, дожидаясь ответа, мерил шагами расстояние от лестничного пролета до фикуса в горшке.

Голос Ви спросил:

─ Да-да?

─ Это вы! – воскликнул я тихо и радостно. – Не могу без вас, хоть убейте! Можно приехать?

Она помолчала.

─ Ну, приезжайте.

─ Вы не поверите!..

─ Охотно. Буду ждать вас около подъезда, на лавочке.

Я положил трубку и обнаружил в коридоре Гошу с пучком мятых весенних цветов. Гоша смущался.

─ К ней? - я кивнул на дверь в бухгалтерию.

─ Хорошая же девушка! - пробормотал Гоша.

─ Одобряю.

В три прыжка я влетел в офис и столкнулся со Шнурковым. Он выглядел недовольным и не выспавшимся. Впрочем, как обычно.

─ Лаврентьев! – просипел Шнурков, борясь с астматическим кашлем. – Завтра статью о человеке-кошке не забыл?

─ Как можно! – отозвался я, полностью забыв и о статье, и о работе.

Шнурков сипел мне в спину:

─ Лаврентьев! Саша! Лишу премии!

─ Учту, Пал Сергеевич! – радостно восклицал я, а через полминуты был на улице.

Ви ждала меня на лавочке у дома. В черных очках и перчатках, несмотря на солнечную погоду. Я присел рядом и тут же завел разговор о весне. Я умел и любил болтать. Мне нравилось очаровывать женщин. Секрет был в том, что они сами хотели очаровываться. Мне не надо было искать темы для разговора, я подхватывал случайно выскользнувшие меж их красивых, чуть влажных губ слова, фразы, предложения, и развивал, развивал, будто распутывал тугой клубок интересной и таинственной жизни.

Третья жена всерьез считала меня бабником, хотя я никогда не увлекался женщинами, будучи женат. Нет, я влюблялся после развода. Одним словом, между свадьбами.

Ви говорила мало, больше слушала. Я узнал, что она нигде не работает, рисует картины и увлекается рыбками. Деньги Ви зарабатывала случайно, подработками, но никогда не задумывалась о том, чтобы найти постоянную работу. Ей казалось, что работа – это цепь с ошейником. В чем-то я был с ней согласен.

Мы пошли гулять под весенним небом. Я нес чепуху. Ви слушала. В какой-то момент мне показалось, что из-под черного стекла скользнула по щеке слеза, но Ви смахнула ее стремительно и непринужденно, будто случайную пылинку, упавшую с небес.

─ Вроде бы я не говорил ничего плохого.

─ Знаю.

─ Но ты заплакала. – Несколько минут назад мы перешли на «ты».

─ О, я не плачу, - она провела пальцами в перчатках по щекам, показала пальцы мне. – Видите?

Перчатки были сухими.

─ Не бери в голову. Иногда так случается.

Мы гуляли еще какое-то время, и я как бы невзначай пригласил ее на кофе. Ви пожала плечами и отказалась.

─ Почему?

─ Саша. Ты влюбляешься на час. А мне необходимо, чтобы меня любили вечно. - Почти шепнула она.

Это был какой-то запрещенный прием. Я растерянно промолчал. Ви провела ладонью по моей щеке, улыбнулась.

─ Мне нельзя влюбляться. Это было бы слишком жестоко.

─ По отношению к кому?

─ К тебе, Саша. К вам всем.

Я сел на лавочку, глядя на Ви снизу вверх. Линзы ее очков отражали белые полоски деревянной спинки.

─ А если я не разлюблю тебя через месяц и через год? Это будет считаться за вечность?

Она пожала плечами:

─ Я не могу сказать ничего конкретного.

Над ее головой шелестел тополь. Небо было голубым и глубоким. Ви собиралась развернуться и уйти. Возможно, навсегда. Я поднялся, развернул ее к себе и, не слишком понимая, что делаю, поцеловал. Губы у Ви были холодными и мягкими. Она не отстранилась, не ударила, ответила на поцелуй, чуть приоткрыв рот и скользнув теплым язычком по моим губам. И только после этого дала мне пощечину.

Я отстранился.

Из-под очков Ви текли слезы. Два ручейка по щекам к подбородку.

─ Зря ты так, Саша, - сказала Ви тихо. – Теперь ты точно не сможешь меня полюбить.

И она ушла – быстро, не оборачиваясь. А я, как дурак, стоял и тер щеку, тер до красноты, не в силах понять, что произошло.

Потом я позвонил Гоше и попросил его приехать. Лучше всего напиваться, когда рядом сидит трезвый и все понимающий друг. Мы провели полночи на крохотной кухне.

─ Ну, почему?.. – восклицал я в паузы, когда стакан был уже пуст, но еще не полон.

-─ Может быть?.. – говорил Гоша, но я ничего не запомнил.

─ А если?.. – кажется, после шестого стакана приходила какая-то дельная мысль.

Потом настал черед Гоши. Кажется, он надышался алкогольных паров.

─ Может, я влюбился? – спрашивал он, разглядывая сальные обои в цветочек.

─ Пока не выпьешь – не поймешь!

─ Выпить! Что за мода? Всюду, куда ни посмотришь – пьют! Чушь какая-то. Почему нельзя просто так? Почему мир трезвого человека обязательно сер и уныл?

─ Жизнь вообще уныла.

─ А если человек с фантазией?

─ Ну и что? – спрашивал я. – Ему, бедняге, еще хуже. Он-то понимает, что за мир кругом. И ему без алкоголя никак. Захиреет. Плесенью покроется. С ума сойдет.

-Хорошо тебе… У тебя жизнь вокруг этих крутиться… колдунов, экстрасенсов, оборотней. Тебе даже фантазии не надо.

─ Поэтому и пью. – Ввернул я, хотя пил совсем по-другому поводу.

Мы разговаривали еще о чем-то важном и, несомненно, интересном. Я сокрушался, что шесть моих жен были серы и унылы, а любовь, что любовь? Так, бледный след от упавшей звезды. Меня тянуло на романтику.

Я провалился в сон, и в нем мне снились яркие, золотистые аквариумные рыбки.

Статью о человек-кошке я успешно провалил. Шнурков даже не стал вызывать меня в кабинет, а отчитал прямо в офисе, перед коллективом. Я реагировал вяло. Мне было дурно.

─ Это позор! – сипел Шнурков, оглядывая офис и тряся кулаком. – Лаврентьев, ты бездарь! Короткую статью написать не можешь! Да тут бы курица справилась!

Я клятвенно заверял, что к вечеру статья будет готова и вылизана.

─ Мне твои клятвы вот уже где! – бил себя ребром ладони по шее Шнурков, потом, правда, отошел, выпил минералки и добавил. – Еще надо заехать к врачевателю с Бассейной.

─ Что за врачеватель?

─ Говорят, лечит необычные болезни.

─ Какие?

─ Вот и выясни. – Напутственно сказал Шнурков.

Пришлось ехать.

По дороге я набрал номер Ви, но она не ответила.

Что-то скребло в душе. А еще мне казалось, что я чувствую ее поцелуй на своих губах. От этого чувства надо было как-то избавляться.

Я доехал до врачевателя. Им оказался рыхлый мужчина неопределенного возраста. Он был лысоват, крючконос и с большими водянистыми глазами. Такие люди обычно снимаются в передачах о сверхъестественном или в "Поле Чудес".

Врачеватель жил в двухкомнатной «сталинке». Она была забита полками с книгами - от пола до потолка. В квартире стоял запах старой бумаги. В лучах света летала потревоженная пыль.

─ Вы от чего лечите? – спросил я, доставая блокнот.

─ От всего. – Гордо ответил врачеватель.

─ Даже от смерти?

─ Смерть – это не болезнь, а усталость от жизни.

Мы проговорили почти час. Врачеватель угостил меня чаем и рыхлым пирогом с творогом. Я исписал шесть страниц в блокноте с мягкой обложкой. Чувствовал, что вечером придется сильно потрудиться, чтобы сократить написанное втрое.

Мы тепло попрощались. Врачеватель провел ладонью по моей куртке на уровне груди и сказал, что у меня в душе какой-то тусклый огонек.

─ А эта болезнь называется любовь, - поведал он.

─ Знаю. Я много раз ею болел.

Я сел в метро, но не доехал до дома, пересел на красную ветку и вышел у работы. Где-то тут, в переулках новостроек, притаился зоомагазин. По ночам он мигал яркой вывеской в отражении многочисленных луж.

В зоомагазине пахло кошачьим кормом. Видимо, это был самый ходовой товар. Девушка с крашеными волосами жевала жвачку. Я спросил, есть ли у них золотые рыбки.

─ Разве не видите? – удивилась девушка и повела плечом в сторону двух прямоугольных аквариумом, стоящих у стены.

Золотые рыбки смотрели на меня зелеными глазами.

─ Пакет с водой даете? – попытался пошутить я.

Девушка осталась безучастной, но получив деньги, достала прозрачный пластиковый контейнер, наполнила его водой и, аккуратно зачерпнув сачком золотую рыбку, перенесла ее на новое место.

С контейнером подмышкой я вернулся на работу.

В коридоре около бухгалтерии, стояли Гоша и Наташа. Гоша что-то ворковал, Наташа тихо хихикала, прикрывая рот ладошкой. Оба нежно смущались.

Я подошел без стеснения, протянул Наташе контейнер.

-Ой, какая прелесть! – воскликнула она.

Гоша покраснел.

─ Это, к сожалению, не вам. Передайте Ви. Скажите, что для меня каждая секунда – это уже вечность.

─ Обязательно передам. – Заверила Наташа.

Всю ночь я писал статьи. Огонек в душе требовал хвороста.

Кофе, и только кофе, говорил я сам себе.

Мир надо раскрашивать и без алкоголя.

Едва расцвело, я выскочил в весеннюю, колючую прохладу и поехал на Академическую.

На лавочке у знакомого дома сидела Ви.

Увидев меня, она кивнула головой в знак приветствия. Я неловко сделал несколько шагов, заложив руки за спину.

─ Извини! – вырвалось у меня.

─ За что?

─ За то, что я такой влюбленной.

─ Ах, Саша. Ты как Емеля-дурачок из старой сказки. Шесть раз был женат, а ума не нажил.

─ Это тебе Наташа рассказала?

─ Девичьи разговоры, знаешь ли.

─ Мне вчера сказали, что я болен. Тобой, Ви. Понимаешь?

─ Ты всегда так добиваешься девушек?

─ Да. А что случилось? Нет, ты объясни, пожалуйста.

Я сел рядом. Посмотрел в ее очки. По щекам Ви снова текли слезы.

─ Спасибо за рыбку, - сказала она, - Жаль, что не сказочная. Исполнила бы желание.

─ Какое у тебя желание? Самое-самое? А?

Она усмехнулась. Вытерла слезы тыльной стороной ладони.

─ Ты же пишешь о сверхъестественном, - сказала Ви. – Напишешь про меня?

─ Обязательно напишу. Все, что хочешь.

─ Нет. Не то, что я хочу, а правду. Ты же журналист. Ты должен писать правду!

─ А что я могу про тебя написать?

─ Скажем так. Я та самая принцесса из сказки, на которую наложили проклятье. Если ее поцелует прекрасный принц, то принцесса превратится… ни в кого она не превратится. Просто растает.

─ То есть?

─ Пшик. И на ее месте останется пара литров воды, - сказала Ви будничным тоном. – Надеюсь, хотя бы питьевой.

─ Ты шутишь?

Она сняла перчатки и показала мне влажные и сморщенные подушечки пальцев. Потом осторожно приподняла очки.

─ Какие уж тут шутки. - Сказала она.

Я смотрел несколько минут, не в силах поверить. Ви таяла, как Снежная Королева под лучами солнца. Я не видел ее глаз. Потому что они были полны воды.

─ И это сделал я?..

─ Мне тоже надо было быть осторожной.

─ Да уж, в такой ситуации…

─ Я потеряла голову, знаешь ли. А за такие вещи надо расплачиваться.

─ И что ты… теперь?

Она пожала плечами.

─ Стану ручьем. Или буду бить из земли ледяным ключом. Тоже развлечение. В конце концов, я ждала этого много лет. Злая колдунья вылепила меня из воды, наложив проклятье. А теперь проклятье спало. Я влюбилась. Ты, кажется, тоже. Пора возвращаться к истокам.

Я замотал головой. Сощурился. Не проснулся.

─ У меня есть врачеватель!

─ Думаешь, он поможет?

─ Он лечит от всего, кроме смерти.

─ Но это же не болезнь. Это другое. И, к тому же, ты можешь не успеть. Вообще, чудо, что я до сих пор не залила собой крыльцо.

─ Тогда зачем ты сидишь здесь?

─ Греюсь на солнце.

Я попытался вскочить, но она взяла меня за плечи, потянула к себе и поцеловала. Губы у нее теперь были чуть солоноваты.

─ Ты хороший человек, - сообщила Ви, отстраняясь. – Я хочу, чтобы ты помнил меня.

Я почесал затылок. Пробормотал:

─ Если ты действительно… растаешь, как в сказке про Снегурочку… я наполню тобой аквариум и пущу туда золотую рыбку.

─ Ты циник, Александр!

─ Рыбка – это не цинизм, а память. Кроме того, хороший подарок. Он тебе понравился. Но ты подожди. Подожди совсем немного. Я приведу врачевателя, и он сможет что-нибудь сделать.

Внезапно я поверил, что так оно и будет. Я поднялся со скамейки, стареющий, лысеющий алкоголик-журналист. Мне было сорок три. Я считал себя обаятельным и начитанным, но на деле все мои браки строились исключительно на упорстве. Уже давно никто не считал меня красивым. И много лет прошло с тех пор, как я в последний раз ощущал на себе влюбленный взгляд. Я страдал отдышкой, мой желудок плохо переваривал жаренное, а зубы - те, что еще были настоящими - шатались. Кого я обманываю в этой жизни?..

Даже Гоша, молодой, неопытный Гоша, заметил, что я раскрашиваю жизнь с помощью алкоголя, потому что, увы, нет у меня больше сил сделать это как-нибудь по-другому.

Я торопился, бежал по аллее, потом по эскалатору, задыхался, бежал вновь. Я застал врачевателя дома, за спиритическим сеансом. В квартире его было накурено, пахло алкоголем. Вокруг овального стола сидела кучка серых людей с горящими доверчивыми лицами. Я сказал им, что это вопрос жизни и смерти.

Врачеватель долго одевался. Бегать он не умел. Мы шли по тротуару, и мне казалось, что голубое небо похоже на море.

─ Я не уверен, что смогу вам помочь, - говорил врачеватель.

─ Вы сможете, - твердил я. – Конечно, сможете.

Лавочка была пуста. Я увидел цепочку мокрых следов на асфальте. Врачеватель устало вздохнул. Мы шли по следам, как опытные сыщики. Ви, судя по всему, поднималась на четвертый этаж без лифта. Дверь в их с Наташей квартиру была приоткрыта. Я почувствовал, как огонек в душе больно жжет сердце.

─ Ты здесь? – громко спросил я.

Паркет поскрипывал. Кухня и одна из комнат были пусты. Всюду царил легкий кавардак неоконченного переезда. В дальней комнате на столе стоял большой круглый аквариум. Он был полон прозрачной водой.

Врачеватель выдохнул у моего уха.

В аквариуме плавала та самая золотая рыбка с волнистым хвостом и большими зелеными глазами. Точно такие же глаза были у Ви, пока они не наполнились водой.

Огонек в моей душе трепыхнулся и погас. Вот она, значит, какая, смерть.

─ Там записка. – Подсказал врачеватель.

Я подошел ближе и поднял сложенный в треугольник лист, лежащий у аквариума.

─ Будете читать?

─ Конечно, буду. – Я убрал треугольник в задний карман. – Только позже. Сначала надо позвонить… такси, что ли, вызвать… Как думаете, такси перевозят аквариумы с водой?

Врачеватель пожал плечами.

Я достал телефон и принялся искать номер такси в записной книжке

Я люблю Анну Ахматову

Он проснулся от настойчивого шепота:

─ -Пастернак! Пастернак!

Тяжелые веки, сухость во рту… снова пили. Беспробудное пьянство на протяжении… недели? А все из-за чего? Скука. Скука, мать всех бед.

─ Проснись же, наконец! Саша придумал, что делать! Нашел кого-то!

Саша всегда придумывал что делать. Ходячая голова, а не Саша.

Пастернак сел, открывая глаза. Сконцентрировался на женщине, что сидела у подножья кровати. Ее нельзя было назвать красивой, но некоторое очарование, а, главное, уверенность ее самой в собственной неотразимости, влияло на мужчин вокруг. Мимолетным взглядом можно было решить, что у кровати сидит богиня. Пастернак сухо сглотнул.

Богиня была не его. Даже больше – она была ничьей. Все в нее влюблялись, все падали к ногам, но сама она никак не могла выбрать из сонма вертихвостов. Слишком много мужчин, слишком много.

─ Анечка, ну что снова такое? – горестно вопросил Пастернак, ища ногами тапочки.

Глаза у женщины горели.

─ Сказал, что-то невиданное! – воскликнула Анна. – Ждет в «Астории» к двенадцати часам. Велел быть.

─ Велел… скажешь тоже. Кто мне указ? Саша твой?

Однако, Пастернак поднялся, поплелся в ванную комнату и долго, с наслаждением умывался, фыркал, вытирался до красноты сухим вафельным полотенцем.

Анна терпеливо ждала в спальной.

─ Позавтракаю там же, - решил Пастернак, неспешно одеваясь.

Они вышли из дома под яркий свет летнего солнца. Ветер кружил пыль. В темных водах Фонтанки отражались мохнатые облака и дирижабли, бороздившие голубое небо. Сегодня был какой-то праздник. День становления Империи, триста пятьдесят лет дому Романовых или что-то в этом роде. Пастернак не разбирался. Скучно все это, имперские праздники…

Дорога на Фонтанке снова была забита автомобилями. Дьявольское изобретение двадцатого века. Дизельные моторы металлических чудищ скрипели, шипели, чадили темным дымом, превращая изумительную утреннюю прогулку в настоящее испытание для легких и глаз.

Пастернак прикрыл рот платком, закашлял глухо.

─ Кошмар! Кошмар! Что в мире творится?

─ -А вы читали вчерашние газеты? – спросил Анна, пряча лицо в ладонях в белых кружевных перчатках. – Немцы заключили с Чехословакией договор о единой внутренней политике. Теперь можно перемещаться из Чехословакии в Германию даже не имея паспорта! Удивительно!

─ Лучше бы они придумали как нам добраться до «Астории» минуя автомобильные пробки, - проворчал Пастернак.

В жизни он слыл добрым и даже милым человеком. Но после ночных вечеринок, когда заливал горе неразделенной любви, частенько делался брюзгой. И ведь знал, что так бывает, но исправиться, увы, не мог. Ни под какими пытками.

─ Я знаю один путь… ─ таинственно сообщила Анна, и когда прошли Измайловский, сразу за мостом, взяла Пастернака под локоток и повела узкими петербургскими улочками, где не то, что автомобиль – велосипедист не мог бы проехать.

─ Таким я вижу облик ваш и взгляд, которым вы пять лет тому назад… - пробормотал Пастернак, хмурясь.

Стихотворные строчки, казавшиеся глубокой ночью такими воздушными, гениальными что ли, при свете дня рассыпались веером бессмысленных слов. Истину говорят, любовь – эфемерна. Не надо выискивать ее среди окружающих, а надо отдаться власти воображения…

─ Новых песен не насвистывай, песней долго ль обмануть, - тихо подхватила Анна и замолчала, покосившись на Пастернака задумчивым взглядом.

Он млел от этого взгляда. Млел и заикался.

─ Знаете, Анечка, ─ набрался смелости Пастернак. – Я давно хотел вам сказать… Да вы и сами, наверное, заметили…

─ Да, слушаю вас…

Они вышли из одного проулка, миновали узкий колодечный дворик и свернули под арку, прочь от летнего солнца.

─ Я хочу уйти из этого мира не только потому, что здесь невыносимо, нестерпимо скучно… но еще, мне кажется, да-да, честное слово, что в другом мире у нас с вами будет связь!

─ Связь?

─ Настоящая! Пылкая! Вечная! – Пастернак взял Анну за руку и прижал к своей груди. – Вы не представляете, как много для меня значите. Но в этом мире, здесь… вы же понимаете, что наши судьбы разошлись. Помните ту дивную ночь? Вы, я, крымское вино и козий сыр…

─ Я могла быть резка с вами, ─ смутилась Анна. – Я говорила, что не могу вот так... любовь не всегда приходит сразу. Может быть, позже… Дайте мне присмотреться, познакомиться с вами ближе…

─ Ах. Время упущено! Этот мир стремительно несется мимо. Гумилев, бестия, давно положил на вас глаз!

─ Положим, Коля, просто хороший человек…

─ А этот… этот…

-─ И его вы тоже приметили? – сделала большие глаза Анна, но руку не убрала.

На душе Пастернака сделалось тяжело.

─ Оставим. – Резко произнес он, выпустил руку и погрустнел.

─ Зато у вас замечательные стихи! – невпопад брякнула Анна.

─ Не говорите чепухи. Не тот век, чтобы хвалиться стихоплетством. Мы, старые поэты дизельного века, так и останемся на периферии истории. Вот вы, Анна. Кто-то знает вас за пределами Петербургского кофейного дворика?

─ Положим, в Москве я читала…

─ Два раза! – воскликнул Пастернак, разойдясь. – Два раза, о боже! Вы - великая поэтесса! Я не преувеличиваю! Ваши строки рвут мою душу! Вам надо в Париж! В Берлин! Лучшие подмостки – ваши! И что? Миру это не нужно. Поэзия умирает. Сорок человек на площадке!.. Людям подавай прогресс. Автомобили, дирижабли, радио… Говорят, скоро изобретут телефоны, которые смогут передавать звонки без проводов! Непостижимо! Какие уж тут стихотворения!

─ -И все равно, вы замечательно пишите!

─ Я никудышный стихоплет. Моим произведениям место на свалке. По крайней мере в этом мире.

─ Я с удовольствием их читаю

Пастернак смутился, убрал руки в карманы и зашагал быстрее, склонив задумчиво голову.

─ Вы действительно так считаете? – спросил он, когда вынырнули из проулков и зашагали под тенью Исаакиевского собора.

─ Да, Борис, конечно.

Он подумал и добавил:

─ Я сейчас пишу замечательное произведение. Про некоего человека, который угодил в водоворот революции. Он учился на священника, но не смог закончить учение, потому что стал революционером. Интересная должна получиться вещь. Пытаюсь придумать фамилию главного героя. Чтобы мощь, внутренняя сила, закалка… глаголом жечь сердца людей, чтоб…

─ Может быть – Жилин? – предложила Анна.

─ -Нет. Это слишком. – Покачал головой Пастернак.

Они подошли к «Астории»

─ Согласитесь, – говорил болтливый и вертлявый Мандельштам. – Этот мир не для поэтов и прозаиков! Научно-технический прогресс поглотил и уничтожил искусство.

─ Соглашусь, ─ поддержал Саша Блок.

Он курил и лениво потягивал вино из большого прозрачного бокала. Саша выглядел неважно. Кажется, на днях он подхватил простуду и усиленно лечил ее никотином.

─ За последние десять лет в мире не появилось ни единого сколько-нибудь значимого поэта. Вдумайтесь! Ни одного! Зато, читаем газеты, новейшее изобретение профессора Шлюмбаума из Норвегии – дизельцикл, трехколесное устройство, способное развивать скорость, вдвое превышающую скорость автомобиля! Или, вот, в Америке закончилось строительство небоскреба в сто семьдесят три этажа! Закончили, значит, строить, а теперь думают – как бы дирижабли в нее не врезались. Тоже мне, умельцы. Но про них пишут, а про нас – ни единой строчки. Вот, Коля, скажи. Ты у нас самый читаемый, самый, так сказать, талант. Тебя за год в скольких газетах издали?

─ В одной. ─ Произнес Коля без гордости.

Он сидел справа от Анны и усиленно строил ей глазки. Лощеный, симпатичный аристократ. Пастернак его недолюбливал.

─ Расстрелять тебя, Коля! – хохотнул Саша Блок. – За низкое и бесполезное служение искусству.

─ А сами-то, а сами!

Мандельштам подозвал официанта, попросил креветок с лимоном и водочки.

─ На носу темный век, - сказал он. – Искусство вымрет. Останутся люди прогресса. Развитие не стоит на месте. Скоро, говорят, из бензина научатся извлекать ферменты счастья. Налил, говорят, бензина в скрученный газетный лист, понюхал испарений – и вот тебе счастье.

─ Положим, это уже давно изобретено, ─ парировал Саша Блок. – Отлично лечит водянку, между прочим!

Принесли креветки, лимон и графин водки. Мандельштам в вожделении размял пальцы.

─ Мы уходим от темы! – сказал он. – Боря, дорогой друг, а вы отчего молчите?

Пастернак молчал, потому что в душе очень сильно и болезненно ненавидел Колю Гумилева. Минуту назад Коля приобнял Анну за талию. Видеть это было невыносимо.

─ Я бы с удовольствием куда-нибудь уехал. Где, например, нет дизельциклов. ─ сказал Пастернак и внезапно прокашлялся. – Можно мне тоже рюмочку?

─ Охотно!

Водка пошла хорошо. Пастернак занюхал долькой лимона и продолжил:

─ Эта страна, да и весь мир вместе с нею исчерпали себя. Мы, люди искусства, не можем существовать в среде, где нет фантазии, нет душевного порыва, нет настоящей, чистой любви, в конце концов. Я много лет провел в томлении. Я не вижу выхода. Если Саша нашел нечто, заслуживающее внимания, то, что ж, я обеими руками «за»!

─ Недаром же я собрал вас здесь! – таинственно усмехнулся Саша Блок. – Ночь, улица, фонарь, аптека…

─ Что-нибудь новенькое придумайте. - Мандельштам поморщился, то ли от стихотворения, то ли от выпитой только что водки.

─ Не могу, мой друг. Слова в голову не лезут. Шум ветра заглушает дизельный мотор. Пение птиц глохнет в звуках новостей из радио. Этот мир мертв. Безоговорочно.

─ И что же вы придумали? – спросил Коля, безбожно мнущий изящную талию Анны. Она, что интересно, не препятствовала.

Пастернак поперхнулся лимоном и отвернулся.

─ Вы знаете, что такое – граммофон? – Саша Блок обвел сидящих хитрым взглядом. – Звуки, записанные на пластинку! Ставишь, значит, пластинку, прикладываешь к ней иголку острым концом, включаешь, и этот хитрый прибор извлекает из пластинки звуки через большую трубу!

─ Интересное изобретение.

─ Да. Его засекретили после первых же запусков.

─ Почему?

─ А вот здесь кроется самое интересное!.. Дело в том, что звуки, усиленные трубой, влияют на мир вокруг. Никто до сих пор не разобрался, что происходит. Но, вот, доносится из граммофона, например, пение птиц… и тут же в комнате появляются эти самые птицы. Много их, числом несколько сотен! Представляете? А как только граммофон выключается – птицы исчезают. – Саша Блок затянулся и пустил под потолок струйку дыма. – И в обратном порядке происходит то же самое.

─ Кто-то исчез?

─ Да. Специально, в целях эксперимента, записали на пластинку песню об исчезновении человека. Ну, знаете, какую-то там: «Он проснулся на необитаемом острове, бла-бла-бла…». Усадили в комнате человека. Запустили граммофон. И человек исчез. И, что самое интересное, появился именно в том месте и в то время, где указывал голос с пластинки.

─ Удивительно! – выдохнул Пастернак.

─ И даже когда пластинку остановили, человек с острова никуда не исчез! Представляете? Остался там! Не чудеса ли?

─ Чудеса! – воскликнули хором. – Разве такое возможно? Как же так?!

─ Удивительный современный мир. В нем есть место новейшим технологиям, но совершенно нет места поэтам. – Саша Блок подмигнул. – Понимаете, друзья, что это значит для нас?

─ Мы можем переместиться на необитаемый остров? – пробормотал Коля Гумилев. Он был хоть и обаятелен, но глуповат.

─ Берите выше, господа.

─ Другой мир! Другая вселенная! – выдохнул Пастернак, внезапно пораженный гениальностью происходящего. – О, боже, это неописуемо! Мы сможем написать текст, который перенесет нас - всех нас - в другой мир!

─ Да, друзья, да! Только представьте себе! Мир, в котором есть место поэзии! Где слова значат больше, чем пресловутый дизельный водонагреватель! Где люди слушают нас, открыв рты! Разве это не мило?

Выпили, а потом радостно, наперебой, начали предлагать свои варианты нового мира. Завязался короткий, дружеский спор. Только Пастернак не спорил. Он хмурил бровь, поглядывая на Гумилева и Анну. Пастернак хотел мир, в котором они с любимой, но, увы, далекой женщиной, остались бы совершенно одни. Безо всех этих холеных и самоуверенных поэтов.

Когда водка закончилась, а разноцветные купюры легли на стол, Пастернак спросил:

─ Саша, а откуда вы узнали об этой технологии, если она такая секретная?

─ Я веду дружбу с одним из кураторов проекта, -─ легко отозвался Саша Блок. – Маяковский его фамилия. Он тоже, в некотором роде, поэт. А еще замечательный человек. Только у него в Петербурге можно достать лекарство от воспаления легких.

─ Какое же?

─ Кокаин!

Прощались возле «Астории» дружно. Мандельштам призывал всех написать эссе о видении нового мира. Саша Блок назначил дату новой встречи на четверг, чтобы не затягивать. Гумилев вообще ничего не говорил, а Анна была воодушевлена и на ходу сочиняла нечто гениальное.

Пастернак хмурился. Пожимая руку Анне, он спросил:

─ Не хотите прогуляться до Фонтанки?

─ Ах, милый Пастернак! Спасибо за предложение, но я уже дала согласие Коленьке, -пробормотала в ответ Анна, и щеки ее залило густой бордовой краской.

В душе у Пастернака что-то оборвалось.

Домой он шел в одиночестве, меряя землю гигантскими шагами. Потом долго сидел перед окном, разглядывая сине-белый купол Троицкого собора. Спал Пастернак плохо. Ему снились кошмары. В этих кошмарах он стрелял Гумилеву в грудь из маузера.

Проснувшись незадолго до рассвета, в хмурой серости рассеянного утра, Пастернак позвонил Саше Блоку и предложил встретиться через два часа.

─ Это очень срочно! – произнес Пастернак. – Можно сказать, дело жизни и смерти.

Оставшееся время Пастернак сидел над листами бумаги и что-то стремительно записывал карандашом. Рифмы ложились одна на другую. Иногда строки сбивались на прозу. Пастернак глотал слезы.

Когда солнце осветило первые звезды на соборе, Пастернак достал из шкафа пистолет, проверил патроны. После этого свернул исписанные листы в трубочку, заложил в карман и бросился прочь из комнаты.

С Блоком они встретились на Садовой. Саша выглядел потрепано и недовольно.

─ В такую рань, Пастернак! – говорил он, вместо приветствия. – Если бы не наша многолетняя дружба!..

─ Я люблю Анну Ахматову! – коротко прервал Пастернак. – И я хочу, чтобы в другом мире мы остались с ней вдвоем. До самого конца. Единственные поэты нового времени.

─ Вы шутите? – засмеялся Блок. – Это же глупости! Никто с вами не согласиться! Мы не для того уходим в другой мир, чтобы потакать вашей любви или нелюбви! Хотите признаться Анечке лично? Так признавайтесь здесь!

─ Вы не поняли, - покачал головой Пастернак. – Здесь уже ничего не исправить! Она безнадежно влюблена в хлыща Гумилева. И Мандельштам, такой обаятельный, что у меня нет сил с ним тягаться. А я старею. Стремительно старею.

─ А вы влюбитесь в Цветаеву! – предложил Саша Блок. – Милая девушка. Капризная, да, но талантище!

Пастернак достал пистолет.

─ Сейчас мы пойдем к вашему Маяковскому, запишем пластинку и поставим ее на проигрыватель. – Холодно сказал он. Это был тон человека, уничтожившего после себя мосты.

─ -Вы сошли с ума!

─ Нет. Будете перечить, я застрелю вас, а потом сам найду Маяковского. Кокаин, говорите? Не так-то сложно распутать ниточки!

Саша Блок внезапно сник. Потер острый подбородок.

─ Я же для общего блага, ─ пробормотал он. – Я хотел, чтобы все… А получится…

─ Не все ли вам равно, ─ перебил Пастернак. – В этом мире вы все равно умрете через год. Никакой кокаин не вылечит острое двустороннее воспаление. Мы все это прекрасно понимает. А в том, новом мире, я написал для вас интересную судьбу.

Блок оживился.

─ Дадите почитать?

─ Пусть это будет для вас сюрпризом.

Постояли в тишине несколько минут. Где-то недалеко завелся первый утренний мотор.

Потом Саша Блок махнул рукой и пробормотал:

─ А и черт с ним! Пошли, Пастернак. Пусть решимость сметет все преграды!

Через сорок минут они был в квартире Маяковского.

Маяковский оказался большим лобастым человеком, с широкими скулами и огромными красивыми глазами.

─ Мне не сложно, ─ говорил он, позевывая. – А что? Вот здесь, значится, у нас запись. А вот здесь – воспроизведение. Нажмем на эту кнопку и вот из этого гром-го-тьфу-гово-ри-теля ка-а-ак понесется: Разворачивайтесь в марше, значит, словесной не место кляузе!.. Что записываем?

Пастернак положил перед Маяковским текст. Тот пробежал глазами, улыбаясь.

─ Однако, ─ сказал он. – История любви, то да се. Хмурый мир у вас получается, господин Пастернак.

─ Какой есть. ─ Развел руками поэт.

─ Мне нравится! Я бы сам в нем пожил. Революция, гражданская война, у власти священник, ставший тираном… И фамилия его, интересная. Мда! Но я бы жестче придумал. Что-нибудь несгибаемое, яркое…

Маяковский засуетился вокруг прибора, который назывался граммофон. Что-то там подкрутил, что-то нажал, куда-то стукнул носком остроносой туфли. Граммофон затарахтел, он него ощутимо завоняло бензином. Маяковский положил на вращающийся поддон черную пластинку, прислонил рычажок с иголкой.

─ Вот посмотрите, ─ сказал он. – Ставлю на запись, и вы начинаете читать. Здесь рычажок, который переключает запись на воспроизведение. Как видите, несложно. Чем точнее формулировки, тем точнее будет мир.

─ А может быть и не точным?

Маяковский развел руками:

─ Вы же понимаете, прибор новый, не обкатанный. Я вам никаких гарантий дать не могу.

─ Как же это все… ─ удивился Пастернак. – И почему столь мощное секретное оружие столь безалаберно охраняется?

─ Почему же безалаберно? – обиделся Маяковский. – Я – стена. Только через мой труп, как говорится!

─ Но мы же здесь.

─ Вы – друзья! – Маяковский шмыгнул носом, о чем-то вспомнил и обратился к Блоку. – Это, гхм, Саш. Пойдем, а? Чего мешать человеку. Пусть занимается. Дело интимное…

─ А есть что? – внезапно оживился Блок.

Маяковский многозначительно подмигнул.

Дважды повторять не пришлось. Они вышли из комнаты по коридору, в далекую и просторную кухню. Пастернак остался один на один с таинственным аппаратом.

Пластинка крутилась. Пастернак внезапно заволновался. Ладони его вспотели. Листы жалобно захрустели в пальцах.

Рычажок сюда… на запись… и все. Возврата больше нет.

Пастернак достал карандаш, подправил кое-что в записях. Нельзя было оставлять свидетелей. Бедный, бедный Саша Блок. И Маяковского вписать. Трагическая судьба… несколько точных штрихов. Все. Готово. О, кокаинисты, доверчивые люди. Вот, до чего доводит серая скучная жизнь. Подумать только, в нынешнем мире не было ни войн, ни революций больше двухсот лет. Куда это годится? Где трагедия? Где поэты-певцы революций?..

Внезапно вспомнился неприятный сон.

Пастернак нажал на рычажок, включил запись и начал читать с первого листа, торопясь и проглатывая слова.

Через полчаса он закончил. Очень хотелось пить.

Пастернак отключил граммофон, встал и прошел на кухню.

На кухне творился кавардак. Саша Блок и Маяковский лежали лицами на столах. Вокруг валялись желтые листики бумаги, был рассыпан белый порошок. Пахло парами бензина. Под потолком скопилось столько табачного дыма, что хватило бы на десяток сигарет. И окурки, окурки под ногами.

Пастернак открыл окно, впуская уличные звуки и свежий – относительно свежий – воздух.

─ Не надо так, Боря, ─ еле ворочая языком, пробормотал Блок. – Это нехорошо.

─ Поздно, – сказал Пастернак, разглядывая под окнами скамейку, на которой молодая пара обнимала друг друга за плечи. ─ Я уже придумал имя.

Он выпил ледяной ржавой воды и вернулся в комнатку. Постоял немного у граммофона. Потом решительным образом переставил рычаг с иголкой и нажал на кнопку воспроизведения.

В тихом, едва различимом шипении, потянулись первые строчки нового, возникающего мира:

«Любопытные входили в процессию, спрашивали: "Кого хоронят?" Им отвечали: "Сталина"…»

Прошла секунда, другая. Листья выскользнули из рук и рассыпались по полу. А еще через какое-то время в квартире не осталось никого.

И только монотонный голос, глотая некоторые согласные, бубнил и бубнил, пока не закончилась запись.

4. Хоррор. Содержание

В этом разделе будут появляться тексты в жанре хоррор (мистика, триллеры, крипи и всё, что с ними связано). Поскольку я как раз автор "тёмного" жанра, то этот отдел будет пополняться чаще всего.

Содержание

1. Узор (выходил в антологии "Самая Страшная книга - 2016")

2. Долго и счастливо (аудиоверсию рассказа можно послушать на ютубе https://youtu.be/bJTyNiSUKEE

3. Навсегда (выходил в антологии "Самая Страшная книга - 2015")

4. Миниатюры разных лет

5. Дауншифтинг

Узор

Миша решил, что хочет убить свою жену.

Утро выдалось чрезвычайно позитивное, до тошноты. Наверное, это и сыграло свою роль.

Надя сидела за столом у окна и весело болтала о том, что скоро праздник, двадцать третье февраля, а она договорилась на пятидесятипроцентную скидку в салоне тату, и он может выбрать абсолютно любой рисунок, какой захочет.

Миша разглядывал ее лицо: тонкий нос с горбинкой, красивые губы, морщинки в уголках глаз (а ведь в утреннем свете они выделяются особенно явно), чуть более глубокие морщины на лбу, короткие выбеленные волосы торчат ежиком. И эта змейка на шее, бегущая от ключицы к левой скуле. Почему-то при взгляде на змейку Миша подумал об убийстве.

Он оставался спокоен. Взял кружку с молоком, сделал глоток. В голове нарисовался идеальный план: когда Надя выйдет на балкон курить, Миша возьмет ее за плечи и вытолкнет к чертовой матери через перила. Полет с шестнадцатого этажа и встреча с клумбой. Никаких обид, дорогая, мне просто надоело каждое утро смотреть на эту твою змейку.

Люся, четырехлетняя дочь, спала в детской. Наверняка сбросила за ночь одеяло на пол, затолкала в угол кровати подушку и развалилась в позе звезды, на животе, уткнувшись носом в матрас. Милая, любимая Люсечка. Ей же надо будет объяснить, что мама умерла…

— Миш!

Он моргнул. Понял, что не помнит, как поставил кружку обратно на стол.

— Ты что делаешь? – Надя открыла форточку, щелкнула зажигалкой и закурила.

Она ведь никогда не выходит на балкон. Курит здесь, не заморачивается.

Миша перевел взгляд на собственные руки. С левым запястьем что-то было не так. Терпкий, колючий зуд растекся под кожей между большим и указательным пальцами. Правой рукой Миша методично расчесывал место зуда. Там уже образовалась красная припухлость.

— До крови расчешешь, что потом делать будешь? – спросила Надя. – Давай, намажу чем-нибудь, а? Йодом там, зеленкой.

Миша подумал о том, что не помнит, когда начался зуд. Два провала в памяти за последние десять минут — не многовато ли?.. Зато мысль об убийстве жены пульсировала в мозгу, подобно взбесившейся птице в клетке. Трепыхалась.

Он ответил, что сам помажет, выдавил улыбку и заторопился в ванную. Бросил мимолетный взгляд на зеркало и обнаружил, что вспотел. Крупные капли собрались на висках и на скулах, стекали по впалым щекам. Еще показалось, что на лице сквозь кожу проступили какие-то набухшие линии, будто вздулись вены. Впрочем, это наваждение быстро исчезло.

Все было бы ничего, но до этого жизнерадостного утра Мише никогда в голову не приходили мысли об убийстве. Он был обыкновенным человеком, если хотите. По-простому — нормальным мужиком.

Все, как положено. Пятидневный рабочий день в тесном офисе, любимые сериалы, комиксы, пара гигабайт скачанной порнушки, жена-красавица с которой познакомился шесть лет назад на корпоративе (она с нижнего этажа была, в отделе маркетинга работала, та еще девица!), дочка Люся, пиво в холодильнике и «World of Tanks» на ноутбуке. Он часто обсуждал с друзьями попки и ножки коллег-девиц, во время секса время от времени представлял секретаршу Олю, но — и это важно — очень сильно любил Надю. То есть никогда не позволял себе плохо о ней думать.

Надя, в общем-то, была идеальной женой. Отлично готовила, не устраивала лишних допросов, была страстной в постели, любила делать минет, воспитывала дочку по трем разным методикам, гладила, убиралась, успевала сделать сотню дел одновременно и при этом почти всегда оставалась жизнерадостной, веселой и болтливой.

Так в чем проблема-то?

Миша включил воду, подставил зудящую руку под струю холодной воды. Красное пятно с темными точками походило на кляксу.

Кажется, этой ночью в квартире летал сонный февральский комар. И откуда только взялся? Укусил, зараза голодная.

Надо взять молоток, подумал Миша, разглядывая руку, зайти со спины и хорошенько ударить Надю по затылку. Одного сильного удара будет достаточно. Если что, конечно, можно бить, бить и бить, пока Надин череп не превратится в кашу. Но это в крайнем случае. На эмоциях.

От холодной воды рука слегка онемела. Так же онемели, сделались менее выпуклыми странные мысли. Миша торопливо нашел в шкафчике йод, отковырнул крышечку зубами, вылил на зудящее пятно несколько рыжих капель, размазал. По ванной комнате разлился характерный запах.

Проблема заключалась в том, что он хотел убить Надю и любил ее одновременно. Желание казалось противоестественным. Оно наслаивалось на любовь, будто джем на масло, и, перемешиваясь, рождало какие-то совсем невероятные, мерзкие мысли.

Интересно, как долго это продолжится? И закончится ли вообще?

— Дорогая, а что у нас на завтрак? – спросил он, ощущая дрожь в голосе.

— Блины, — ответила Надя, — Миш, масленица же! Конечно блины!

***

Две ночи подряд ему снился один и тот же сон с вариациями.

Миша убивал свою жену.

То есть он просыпался среди ночи, шел на кухню, брал нож, возвращался и, склонившись над любимой, втыкал нож ей под подбородок.

Или брал с полки для инструментов молоток, возвращался и разбивал Наде лицо.

Или душил ее подушкой.

Или просто ломал шею. Очень реалистично ломал, ощущая теплоту ее кожи, хруст позвонков, хриплое затихающее дыхание.

Каждый раз, когда Миша просыпался по-настоящему, он молился, чтобы все его скверные мысли остались во сне. С детства вспоминал обрывки: «Отче Наш, сущий на небесах…», нащупывал Надину руку под одеялом и крепко ее сжимал. Надя спала и ни о чем не подозревала.

Один раз Миша поднялся с кровати и тихонько, на цыпочках, прошел в детскую комнату. Хотел убедиться, что с Люсей все в порядке. Он бы с ума сошел, если бы с дочкой что-нибудь случилось.

Девочка посапывала, развалившись в кроватке. Свет фонарей из окна ласкал ее милое кукольное личико с вздернутым носиком, тонкими губами и ямочкой на подбородке, как у папы. Миша подошел, поправил одеяло. Хотя мысль об убийстве Нади все еще пульсировала в голове, он твердо решил, что не оставит дочь без матери. Ведь можно же что-то придумать, правда?

Пару раз в течение этих дней Миша ловил себя на мысли, что не помнит кое-что из происходящего. Вот он сидел на собрании, а вот уже стоял перед зеркалом в офисном туалете и разглядывал собственное лицо, которое, казалось, вновь покрылось темными венами-линиями. Вот он раскладывал пасьянс, чтобы скоротать остаток вечера на работе, а вот уже стоял на пороге тату-салона, стряхивая с плеч снежинки и ощущая, что замерзли ноги, обутые в не по-зимнему тонкие туфли.

О собственной татуировке Миша мечтал пару лет. Он хотел придумать что-нибудь этакое, что нравилось бы лично ему. Бился над идеями, искал в Интернете, просил совета, но никак не мог придумать. В конце концов на глаза попалась картинка — непонятный образ, переплетение разноцветных линий, пучки света. Какой-то жутчайший сюрреализм в лучших традициях современного бессознательного. Но картинка почему-то цепляла. Миша таращился на нее минут двадцать, а потом твердо решил, что, да, именно ее и набьет. От запястья к локтю, чтобы ходить в рубашке с короткими рукавами и любоваться.

Неделю назад Миша распечатал рисунок на цветном принтере. Лист до сих пор лежал на подоконнике в кухне, сложенный вчетверо. Миша несколько раз разворачивал его и разглядывал. Казалось, что в переплетении линий есть какой-то тайный смысл. Как в ребусах для детей, из разряда «разгадай картинку», когда можно провести часы за изучением странных узоров, а потом вдруг увидеть, что это не узоры, а красивый и цельный рисунок. Например, роза. Стоит один раз увидеть, и больше никогда не «развидишь». Так и здесь. Миша смотрел и смотрел, но из линий ничего не складывалось. Рисунка не получалось…

В салоне терпко пахло ароматизированными свечами. За прилавком сидела девушка, лет, может, двадцати. Лицо ее было в пирсинге от подбородка до бровей. Сверкали голубые глазки.

— Вы по записи? – спросила она.

Миша сказал, что отправлял рисунок по почте и записывался. И еще вот. Он протянул купон на пятидесятипроцентную скидку, который Наде подарил ее личный татуировщик.

— Угм, — сказала девушка, жуя жвачку. – Присаживайтесь. Толик еще минут десять будет занят, потом вас примет. Кофе будете?

Миша не отказался. Девушка сварила кофе, бросила два кусочка сахара, размешала, подала. У девушки была впечатляющих размеров грудь. Стараясь не разглядывать выпирающие из-под рубашки формы, Миша подумал о том, что на сосках у нее, должно быть, тоже пирсинг. Колечки, например.

Если бы у Нади были колечки в сосках, Миша вырвал бы их. А еще лучше — отрезал бы ножом. Может, его теперь возбуждает насилие?

Зуд под кожей между пальцев усилился. Задумчиво попивая кофе, Миша принялся расчесывать болезненное пятнышко. Сам не заметил, как разодрал кожу до крови.

Появился Толик и пригласил Мишу войти. Это отвлекло от мыслей о жене.

Толик оказался могучим широкоплечим мужичком с бородой. Обе руки, как и положено, от кистей до плеча в татуировках. Какие-то драконы, сердца, бензопилы, черепа.

В каморке было тесно, пахло красками и чем-то паленым. Три стены оказались заклеены листами с рисунками. Четвертую стену загораживал встроенный шкаф с зеркалом. В зеркале Миша увидел себя: бледного, задумчивого, с каплями пота на висках.

Мишу усадили на табуретку перед стеклянным столиком. Подложили под руку мягкую подушку, попросили закатать рукав до локтя. Миша покорно выполнял указания, но не мог отвести взгляда от собственного отражения в зеркале. Казалось, что все его тело постепенно покрывается татуировками. Он макушки до пяток. Каждый сантиметр кожи. Вернее, татуировка была одна: гигантский узор из разноцветных переплетающихся линий. Тот самый узор, который его завораживал. Мише даже показалось, что если всмотреться внимательнее, то можно уловить рисунок.

— Глянь, — сказал Толик, отвлекая, – тебе ниже или выше? Как удобнее?

Миша отвел взгляд от зеркала. Его рука с закатанным чуть выше локтя рукавом, раскраснелась и покрылась мелкими каплями пота. На ней еще не было ни одной линии, но, казалось, что они проступают сквозь кожу. Набухают, вызревают и вот-вот вылезут наружу.

Внезапно, в голову пришла шальная мысль.

— Слушайте, я передумал. Мне вот здесь, можно? Что-нибудь небольшое и яркое, — попросил Миша и ткнул пальцем в зудящее пятно между большим и указательным пальцем. — Например, несколько линий вместе. Синие, желтые… вам виднее.

— У тебя там фигня какая-то, вроде раздражения.

—Чем больнее, тем лучше.

— Уверен?

Миша подумал о том, что с удовольствием бы разбил зеркало, взял бы несколько осколков, вернулся домой и исполосовал бы Надино обнаженное тело. Начал бы с лица, потом перешел бы на шею, а затем…

—Уверен. Хорошенько набивайте, не жалейте.

Толик пожал плечами, зарядил машинку, макнул иголкой в краску и склонился над запястьем.

Через секунду тело Миши пронзили чудовищные, яростные, пульсирующие вспышки боли. Одна за одной. Миллион вспышек в секунду.

Миша почувствовал, как лоб покрывается холодной испариной. Челюсть задрожала. Он сжал и разжал пальцы на свободной руке. Закрыл глаза. В глубине сознания со звоном лопались осколки стекла, и уже никого не хотелось резать, а хотелось только, чтобы боль, наконец, ушла.

Потому что было невыносимо.

Гудела машинка, с жужжанием вбивая капли краски под зудящую кожу. Миша сдержался.

От напряжения заболели зубы. Когда Толик закончил, Миша несколько секунд не мог двигаться. Просто сидел и смотрел на трехцветный узор на запястье. Непонятный, но красивый. Завораживающий. Линии будто не хотели заканчиваться и тянулись дальше. К ладони, по пальцам, по венам к локтю и плечу.

Что примечательно, прошел зуд. А вместе с зудом — тут Миша мог сказать наверняка — куда-то делось желание убить жену.

Если он и хотел сейчас увидеть Надю, то только затем, чтобы заняться с ней любовью. Этого желания было хоть отбавляй.

Он не помнил, как вернулся домой, но отлично запомнил ночной секс. В соседней комнате спала Люся, и чтобы ее не разбудить, Миша зажимал Надин рот ладонью. Перед глазами плавала свежая татуировка — вперед-назад, вперед-назад — а сквозь пальцы вырывался рваный, полный наслаждения стон.

***

Следующая неделя выдалась замечательной. Злые мысли исчезли, татуировка на руке заживала, а припухлость под узором рассосалась сама собой.

Миша каждый вечер забирал из садика Люсю, они гуляли по зимнему парку, лепили снеговиков и бросали снежки в снегирей, рассыпавшихся по веткам. Надя встречала их у подъезда — она всегда возвращалась с работы на полчаса позже — и тащила семью домой, в тепло, ужинать.

Перед сном Миша читал Люсе книжку. Это были самые замечательные пятнадцать минут. Душа его наполнялась покоем. Миша осторожно прощупывал в своем сознании мысли, и понимал, что опасных среди них нет.

Однажды утром он проснулся раньше Нади и Люси и пошел на кухню, делать завтрак. Пока закипал чайник, Миша присел на подоконник, увидел брошенный лист, развернул его и пару минут разглядывал разноцветный рисунок, походивший на детский ребус. Теперь уже это был ненужный лист, но Миша его не выбросил, а положил обратно.

Он заварил кофе, поставил тосты, отправился в ванную комнату умываться и, увидев себя в зеркале (взъерошенные волосы, темные мешки под глазами, легкая щетина) застыл с зубной щеткой во рту и ясной мыслью в голове: надо убить проклятую соседскую собаку!

Вообще-то, убить ее было за что. Собака громко лаяла по ночам, гадила на лестничном пролете, бросалась на случайных прохожих. Один удар молотком между глаз помог бы решить проблему. Но была еще и вторая проблема. Вместе с собакой Миша вдруг страстно, до зубного скрежета, захотел убить и ее хозяйку. Мерзкая ведь тетка. Под стать собаке.

Но не до такой же степени, чтобы ее тоже молотком между глаз… Вдруг зачесалось под подбородком. Миша поскреб по коже ногтями, делая зуд еще более ощутимым и болезненным, разглядел в зеркале набухшую красную бляшку, будто в шею укусил комар.

Он представил: нужно прийти к соседке в гости под каким-нибудь невинным предлогом. Закрыть за собой дверь. Потом достать нож и перерезать собаке горло. А затем и соседке — от уха до уха. Зажать ей ладонью рот, чтобы не орала, и медленно резать, чувствуя, как рвутся ткани под напором лезвия. Будет хлестать кровь. Руки станут влажными и липкими. Соседка упадет на пол и даже постарается поползти, как в фильмах. Тогда Миша поставит ей колено между лопаток и будет ждать, пока соседка умрет. Делов-то…

Мысль была острая, как игла.

На лестничном пролете раздался громкий разухабистый лай. Миша больше ни о чем не думал. Выскочил из ванной к полке с инструментами. Взял молоток, нет, отвертку, нет, газовый ключ! Удобная штука, чтобы размозжить череп.

— Куда собрался? – спросила заспанным голосом Надя, показавшаяся из комнаты.

Миша застыл в коридоре с выпученными глазами, в трусах и тапочках. Ощутил во рту горький привкус зубной пасты, и сообразил, что забыл вынуть щетку. В руке газовый ключ. Под подбородком набирает силу, растекается колючий, невыносимый зуд, вперемешку с противоречивыми мыслями… и страхом.

— Проверить, — сказал он, – кое-что.

Ночью Мише приснилось, что он душит соседку собачьим поводком.

Мысль оказалась столь ясной, что Миша не сомневался: рано или поздно он именно так и сделает. Задушит.

Он не помнил, как оказался на улице ранним утром, но ноги сами понесли его в тату-салон. Почти час Миша прослонялся по округе, ожидая, когда девушка с пирсингом придет на работу и откроет двери. Зашел. Нервно поздоровался, попросил кофе. Когда пришел Толик, схватил его за руку и повел в кабинет, к стеклянному столику. Бросил взгляд на зеркало. Линии под кожей набухали и просились наружу.

Он поднял голову к потолку, разглядывая серые мазки дешевой штукатурки и ленты проводов, ткнул пальцем в зудящее пятнышко:

— Нарисуйте что-нибудь. Цветастое. Линии, там, узоры. Как в прошлый раз. С вдохновением.

— У тебя там снова какая-то хрень, вроде укуса, — сказал Толик.

— Я знаю. Постарайтесь набить так, чтобы не видно было. Побольнее. Не жалейте. Это вроде дезинфекции. Помогает.

Миша нервно хихикнул. Он очень надеялся, что все сработает, и мысли исчезнут.

В общем-то, так и случилось. Татуировка помогла. Но ненадолго.

***

Прошло два очень длинных и настороженных дня. Миша прислушивался к собственным мыслям, копошился, будто забрел в старую квартиру, заваленную хламом, и теперь старательно выискивал среди прелого тряпья свежую одежду.

По ночам он лежал без сна, ожидая, когда же, когда начнется очередной зуд. Вслушивался в темноту — казалось, что по комнате летают комары. Февральские, мать их, кровососы.

Внутри нарастало напряжение. Нет ничего хуже ожидания. Будто кто-то медленно натягивал струны на колки. Струны звенели, тянулись и готовы были в любое мгновение лопнуть. Но это мгновение не наступало. Только — скрип-скрип — крутились колки.

На третье утро, стоя под душем, он понял, что хочет убить своего директора. Эта догадка принесла облегчение. Струна со звоном лопнула, рассекая мысли надвое. Директор был мужик что надо. Но убить его следовало.

А убьет Миша его так: зайдет в кабинет, возьмет со стола золотую копию «Эйфелевой башни» и всадит директору в глаз острым концом. Потом можно чем-нибудь добить.

Зачесался локоть левой руки. Точно — по локтю растеклось красное зудящее пятно.

Миша выскочил из-под душа, захлебываясь от нахлынувшей эйфории, и бросился одеваться.

Сначала на работу, мимо охранников, на третий этаж, в кабинет к директору, схватить «Эйфелеву башню» и острым концом воткнуть как можно глубже — хрясь! — чтобы глаз вытек к чертям собачьим.

Уже на лестничном пролете Миша сообразил, что действительно собрался бежать на работу, чтобы убить директора. В бетонной прохладной коробке пролета было слышно, как лязгает и дребезжит лифт. Где-то лаяла собака. Доносился приглушенный бубнеж телевизора. Это были трезвые, рациональные звуки, а не фантазии, которыми оказалась набита Мишина голова.

Он так и остановился возле лифта, облокотился о стену и расчесывал локоть, не в силах унять зуд. Кожа на руке сделалась влажной от пота. Под ногти забились белые катышки грязи.

А мысль-то вертелась, не давая покоя. Острое желание воплотить фантазию в реальность.

В конце концов, он решил вернуться к проверенному способу. Поиграть в удачу. Вдруг получится снова?

Девушка в пирсинге, при виде Миши, удивленно заломила бровь.

— Вам не надоело?

Вот кого следовало бы убить. Хамка.

— Можно кофе? – устало бросил Миша и присел на кожаный диван.

Ему показалось, что он не помнит, куда дел газовый ключ.

Притащить бы сюда директора, уложить его на стол и втыкать бы в него иглы до тех пор, пока эта жирная бородатая туша не сдохнет. О, как он будет орать…

Толик освободился через полтора часа. Он усадил Мишу на табуретку и спросил:

— Ты серьезно? Еще одну татушку? Тебе к врачу не надо? — Увидев Мишин взгляд, Толик поправился. — Я имею в виду эти твои пятнышки на коже. Хрень какую-то подцепил. Это может плохо кончиться.

— Это плохо кончится, если вы мне не набьете ничего, — пробормотал Миша. Эйфория куда-то делась. Пришло четкое понимание, что от жажды убийства просто так никуда не деться.

Набьет он сейчас еще одно тату, и что дальше? Завтра придет мысль об еще одном убийстве. И послезавтра. И через неделю. Через месяц. Пятнышки расползутся по коже, будут зудеть и настаивать, чтобы их немедленно расчесали. А Миша будет ходить в тату-салон и старательно забивать зудящие кляксы разноцветными узорами. Игра в поддавки. Временное затишье. Кто кого?

Миша понял, что страшно вспотел. Капли пота стекали по переносице, по щекам и вискам.

— Бейте, — попросил он. – Вот здесь, на локте.

— Это действительно очень больно.

— Отлично. То, что нужно.

Иголки впились в кожу. Миша задрожал всем телом, едва сдерживаясь, чтобы не закричать. Закрыл глаза. В темноте вспыхивали разноцветные искорки, будто разряды тока, перемешивающиеся с хаотичными мыслями. Боль вышибала сознание. Боль отрезвляла. Боль не давала думать о страшном.

Укол!

Звонко клацнули зубы.

В какой-то переломный момент боли, Миша понял, что больше не хочет убивать своего директора.

Он хочет убить Люсю.

***

Зачесалось за левым ухом. Миша открыл глаза и посмотрел на сосредоточенное лицо Толика. Глаза у Толика были темно-коричневые, будто кто-то капнул в них горчицы.

Страшная, страшная мысль! Убить Люсю, дочурку, четырехлетнюю красавицу, в которой души не чаял. Любовь и ненависть перемешались внутри головы.

Свободной рукой Миша потянулся к уху, уже понимая, что там нащупает. Небольшая припухлость, из нутра которой разливался едкий раздражающий зуд. Захотелось расчесать кожу, прорваться сквозь ткани, найти источник зуда и вырвать его, чего бы это ни стоило.

А еще надо бы взять дочь и спустить ее в мусоропровод. Головой вперед. Как будто с горки в аквапарке, только с шестнадцатого этажа и прямиком в мусорный контейнер. Интересно, выживают ли люди после падения в мусоропровод?

Очень захотелось проверить.

Но это была неправильная мысль. Ужасная. Чудовищная.

— Не сработало, — пробормотал Миша, едва выталкивая слова сквозь пересохшие губы.

— Что?

— Я говорю, как закончите, сразу надо будет еще одну, — Миша ткнул пальцем за ухо. – Нужна татуировка. Вот здесь, видите? Очень нужна, прямо сейчас.

Толик отстранился, положил машинку на столик между баночек с красками. Целлофановые перчатки на его руках были покрыты разноцветными каплями.

— Ты точно рехнулся, — сказал он. – Я не буду ничего делать. У тебя проблемы какие-то, серьезно. Ты себя сейчас калечишь.

…можно набрать полную ванну холодной воды и положить дочку на дно. Держать крепко, чтобы не могла вынырнуть…

— Мне надо, понимаете? Я же не смогу домой вернуться с этими мыслями.

— А я-то тут причем?

Миша рванулся вперед, через стеклянный столик, роняя стул, попытался схватить Толика за ворот рубашки, но татуировщик ловко увернулся, перехватил Мишину руку, протащил по столику и уронил лицом на холодный пол. Прижал коленом шею.

— Вали отсюда нахрен, — сказал он. – Иначе я тебе сейчас руки переломаю.

— Я же серьезно говорю, — Миша едва не стонал. Пот заливал глаза. За ухом зудело, наполняя голову непонятной пустотой. – Не хочу никого убивать! Вернее, хочу, но не могу. Я не могу… этого… сделать. Вы не понимаете насколько вообще это страшно… такие мысли допускать. Доченьку мою родную, любимую…

Толик отпустил его, резко поднял за шиворот. От Толика пахло краской.

— Исчезни. Иначе сейчас вызываю охрану. Понимаешь нормальные слова?

Миша понял, насколько жалко он сейчас выглядит.

— Еще раз тебя здесь увижу, точно что-нибудь сломаю, — предупредил Толик и сильным тычком отправил Мишу в сторону двери. В спину прилетело. – Татуху где-нибудь в другом месте доделаешь.

Миша застыл перед дверью. Виски колола болезненная и недопустимая мысль. Он не мог убить собственную дочь. Черт побери, да он даже думать об этом боялся!.. Однако же, зуд за ухом не проходил. А желание взять дочку подмышку, отнести на балкон… это желание нарастало. Стремительно. Невыносимо.

— Вали, вали, — пробормотал Толик. – Чего стоишь?

Миша почесал за ухом, ногтями раздирая кожу – теперь уже нарочно, чтобы заболело сильнее, чтобы придало ярости. Еще одна струна натянулась и лопнула. Нельзя убивать дочь.

Толкнул плечом дверь, вышел.

Через пятнадцать минут зашел обратно.

Бросил взгляд на зеркало.

Он успел снять свитер и рубашку, обнажившись по пояс. Лицо было усеяно мелкими каплями крови. Руки, грудь, живот и брюки – тоже. Сквозь кожу особенно четко проступал странный узор-ребус. Если долго вглядываться, можно различить рисунок. Например, розу.

Миша разжал кулак, и на пол со звоном посыпались колечки пирсинга. На одном из них болтался оторванный темный сосок.

Толик, сидящий спиной к двери, за монитором, обернулся. Левое веко его дернулось. Толик начал медленно подниматься с табурета, но Миша рявкнул:

— Сидеть!

И Толик – этот огромный бородатый детина — рухнул обратно.

Миша подумал, как дико, наверное, выглядит со стороны. Маньяк-убийца, блин. Он никогда не убивал людей (да и не стремился этого делать). Не было навыков, опыта, каких-либо четких инструкций. Но зато были инстинкты. А еще мысль о дочери. Жгучее желание, которое следовало во чтобы то ни стало забить.

— Я вспомнил про газовый ключ, — сказал Миша. – Я же его тут в прошлый раз оставил. Не помню, зачем. Между диваном и тумбочкой, где у вас фикус стоит с цветами. Смешно, да?

Толику было совсем не смешно. У него дергалось веко.

— Берите краски, — продолжал Миша, подходя к столику. – Сначала сделаете тату за ухом, а там видно будет. Чуть что пойдет не так, я вашей девушке с ресепшена шею сломаю.

Толик выдавил:

— Ты что с ней сделал?

— Пока ничего, — солгал Миша. – Но там есть кому ею заняться, если будете мудрить. Ясно?

Никого больше в тату-салоне не было. Девушка лежала в туалете. Мише было наплевать, жива она или нет. По-хорошему, он даже не думал ее убивать. Просто в какой-то момент понял, что если не останется здесь, не дойдет до конца, то придется возвращаться в квартиру к семье. А там он точно не удержится.

Зуд за ухом становился невыносим. Мысль, похожая на сверло, с тихим жужжанием проделывала дырки в черепе.

Он вдруг понял, как именно убьет дочь. Страшная картинка встала перед глазами. Главное, успеть забрать Люсю из садика… Миша едва сдержал рвоту. Прохрипел, сглатывая:

— Чего сидим? Поторапливайтесь!

Толик рванул к шкафчику, принялся вытаскивать пластиковые стаканчики с красками, упаковки с иглами, резинки. Рассыпал все это добро на столике. Пальцы Толика дрожали, веко дергалось.

— Вы, главное, успокойтесь, — Миша тяжело опустился на табурет. Болели вывихнутые от ударов пальцы на руках. – Если все пойдет как надо, я сюда больше не приду. Честное слово.

Толик взял влажные салфетки, трясущимися руками стер с лица Миши кровь. Вперился взглядом в следы от укуса на скуле. Девчонка оказалась упрямой, пыталась несколько раз вырваться.

Зажужжала машинка. Миша прикрыл глаза. Он был готов к любой боли. Лишь бы выжечь злые мысли из головы.

Боль пришла, а мысли не уходили. Зудящие бляшки возникли под ребрами с обеих сторон и на бедре.

Миша выругался, пробормотал: «Теперь здесь. Живее!», и представил, что сделает с дочкой, если она вздумает сопротивляться.

Иглы коснулись кожи. Начали рисовать на теле новые разноцветные линии. Хотелось почесать те места, где вырастали, выпирали свежие татуировки.

Миша снова посмотрел в зеркало. Татуировки всегда были при нем. Эти странные разноцветные линии. Можно было сэкономить кучу времени, если бы догадка пришла раньше.

Зуд пройдет, как только рисунок освободиться полностью. Все верно.

Подумав об этом, Миша успокоился. Жужжание машинки вдруг показалось ему колыбельной. Надо бы закрыть глаза и вздремнуть, пока Толик занимается работой. И почему этот бородатый детина до сих пор не отправил его в нокаут мощным ударом? Наверное, все дело было в мыслях и желаниях. Толик не хотел никого убивать. А Миша хотел.

— Теперь вот здесь, — сказал он, указывая на стремительно набухающую красную кляксу у правого соска. — Сразу делайте до низа живота. Не мелочитесь.

— Ты чего добиваешься? — спросил Толик, вонзая иголку и выводя голубые волнистые линии.

— Я хочу, чтобы в голове была ясность, — ответил Миша. — Не хочу больше никого убивать. Конечно, бить гаечным ключом по чьему-то лицу приятно и даже в некотором роде захватывающе, но все же…

Миша нахмурился, потому что не мог вспомнить, почему притащил сюда газовый ключ. Разве он не положил его обратно, когда увидел Надю на пороге комнаты?

Он не помнил, что было потом. Отправился ли на лестничный пролет, чтобы забить до смерти собаку, а потом задушить ее хозяйку поводком? Вернулся ли обратно в квартиру?

И когда он вообще видел Надю в последний раз. Неужели тогда, когда зажимал ей рот ладонью?

Его отвлекала безжалостная и холодная мысль о дочери и газовой духовке.

Куда делась Люся? Почему последние дни он не забирал ее из садика?

Иголка скребла кожу, выводя новую – оранжевую – линию.

Миша свободной рукой достал телефон. Набрал Надю. Минуту вслушивался в короткие гудки. Перезвонил. Снова гудки. Набрал смс-ку: «Звякни, как освободишься»

В душе возникли струнки страха, намотались на колки и начал медленно, скрипуче натягиваться, вызывая боль. По телу пробежала дрожь. Толик даже остановился.

— Продолжайте, — пробормотал Миша срывающимся шепотом.

Трепетные мысли в голове наливались страхом и не давали трезво мыслить.

Неужели?..

Снова взгляд в зеркало. Из-под кожи высвобождался странный узор.

— Но я же не мог убить дочь раньше времени? – пробормотал Миша, ощущая, как пот течет по вискам, по шее и капает с подбородка. – Я ведь не мог убить их всех.

Вряд ли бы кто-нибудь мог дать ему внятный ответ.

Набрал Надю. Гудки. Сбросил. Набрал снова. Гудки. Сбросил. Набрал снова.

Жужжание машинки слилось с гудками, гудки превратились в сплошной зуд, зуд раздирал кожу. А из-под кожи с каждой секундой вылезали новые разноцветные линии непонятной, бессмысленной, но такой красивой татуировки.

Долго и счастливо

Я вытащил пацана из-под досок и понёс, извивающегося, через двор.

Мимо дачного дома, мимо припаркованного под навесом старого синего «Форда» и разбросанных в беспорядке игрушек: в сумеречной весенней дымке они походили на осколки забытого детского счастья.

Калитка скрипнула, когда мы вышли на улицу. Воскресным вечером дачный поселок в тридцати километрах от Москвы будто вымер. Кажется, с начала двухтысячных здесь постоянно живу только я. Остальные дачники заезжают на пару дней, на праздники, иногда остаются ненадолго, наслаждаются природой, жарят шашлыки, убирают огороды и просто безудержно пьют. Чистый воздух, говорят, отлично стимулирует к алкоголизму. А затем все разъезжаются, становится тихо и пустынно. Скрип калиток – редкое явление. Ещё реже что-то взрывается под самым носом.

– Пустите! – шипел мальчишка. – Зачем вы меня тащите? Что я вам сделал?

Он был белобрыс и костляв. Колотил меня кулаками в бок, дрыгал ногами, пытался вцепиться зубами в плечо. Я тряхнул его, чтобы успокоился, заспешил к своей калитке. Мимолетом подумал, что надо было возвращаться тем же путём, как и попал во двор соседского дома – через сетчатый забор на заднем дворе. Не стоило нестись, задыхаясь, в обход. Впрочем, я слишком стар, чтобы прыгать через заборы, как десятилетний, туда и обратно. Одного раза достаточно.

Толкнул калитку, протащил пацана через двор, поднялся на крыльцо. Мальчишка сразу затих.

В затылке расплылась тягучая, будто смола, боль. Это давление скакнуло. Куда уж мне, блин, геройствовать?

Рывком втянул пацана в темноту прихожей, захлопнул дверь. Пацан сразу как-то обмяк и больше не сопротивлялся. Понял, наверное, что не убежит.

По коридору налево, через зал, на кухню. Щелкнул выключателем, разгоняя наползающие тени. Усадил мальчишку на табуретку. Закрыл окно, задернул шторы.

Лицо у мальчишки было в крови. Влажные волосы взъерошены. Глаза выпучены.

Он положил руки на оцарапанные коленки (одет был в шорты не по погоде, рубашку с короткими рукавами и сандалии поверх носков). Впился в меня перепуганным взглядом.

– Вы для чего меня сюда притащили? – Голос у мальчишки срывался на шепот.

Я потер подбородок дрожащими пальцами. Пододвинул стул, тяжело на него рухнул.

– Услышал шум, крики, что-то у вас там взорвалось, ну я и… Сосед, как-никак. Забежал в дом, потом во двор, тебя заметил, схватил.

Мальчишка устало кивнул, растер пятерней нос, оставив на нем темно-бардовые мазки.

– То есть, вы маму с папой обнаружили. – Не спрашивал, а утверждал.

– Ага. Если можно так выразиться…

Мне было страшно. Я, наверное, никогда в жизни так не боялся. Надо бы вызвать полицию и скорую (хотя, какая там, к чёрту, скорая?). Через сколько они приедут? Часа через два-три? Проще самому сорваться в город, подальше отсюда.

Мальчишка шевельнул плечом, сказал:

– Это все Кристина.

– Твоя сестра?

– Ага. Ей шесть с половиной, она скоро в первый класс пойдёт.

– А тебя как зовут?

-– Яша. Мне двенадцать, и я уже в пятом.

Надо было немного успокоиться самому и успокоить пацана. Я походил по кухне, отыскивая телефон. Не нашёл. Видно, снова забросил его в комнате у телевизора. Но выходить сейчас и оставлять пацана одного не было никакого желания.

– Кристина думала, что она просто играет, понимаете? – внезапно слишком громко сказал Яша. – Я ей сразу сказал, что это опасная игра. А она знаете, что сделала?

– Что?

– Позвала людоеда.

Рука дрогнула, когда я проводил ладонью по подбородку. Я посмотрел на мальчишку.

Сидит, серьезный, трет оцарапанную щеку.

– Ты его знаешь? Людоеда. Знакомый какой-то ваш? Кличка такая, да?

– Он большой и лысый, – продолжил Яшка хмуро. – Кристина сказала, что он из сказки про Кота в Сапогах. Только настоящий и пришел ненадолго.

– Откуда пришел?

– Я же говорю, из сказки. Кристина его позвала. Мама пошла спать. Она быстро засыпает, когда выпьет. А папа сидел на кухне. Он сказал, что если мы будем шуметь, то будем наказаны. Папа включил телевизор и принялся с кем-то ругаться по телефону. Он, когда ругается, потом очень медленно успокаивается. Вот Кристина и позвала Людоеда, чтобы тот за нас заступился, в случае чего, – Яша сделал паузу, шмыгнул носом. – Но Людоед не стал ждать, а сразу пошел к папе. Он не заступается, а жрёт людей. Странно было бы ожидать от него другого…

***

Петра уволили в пятницу по банальнейшей причине – пил на работе. Ну кого, скажите, у нас в стране вообще увольняют за такое? Максимум – строгий выговор на ковре у начальства, просьба закодироваться и всё такое прочее. А тут, понимаешь, без долгих разговоров предложили написать заявление по собственному. Петр, конечно, взял лист бумаги, подтерся им, плюнул куда надо, да и был таков. Видали мы ваши работы, новые найдем!

В пятницу же вечером взял семью в охапку и отправился за город, на дачу, заливать водкой подступившую депрессию.

Надо было сообщить о произошедшем жене, обозначить, так сказать, позицию. А это значит что? Скандал, вопли, пощечины, угрозы о разводе и о том, что она, мать-перемать, заберет детей и уедет к теще в Калугу. Именно это Петра бесило больше всего. Маруся знала его больное место и постоянно пыталась уколоть сильнее. Чуть что: «Уеду к теще с детьми, Яшку с Кристинкой больше не увидишь, алкаш, будешь знать, так тебя, да растак!»

В первый же день на даче Петр пожарил шашлыки, натопил баньку, выкупал всех хорошенько, пробежал веником по мягким Маруськиным бокам. Она хоть двоих и родила, а красоты не утратила. Есть за что подержаться, где помять. Ну он и помял от души.

Затем с новыми силами навел порядок на заднем дворе, повесил спутниковую тарелку, выгреб из комнат килограммы разного хлама, который давно пора было сжечь. Правда, Маруська не дала выбросить кучу разных детских книжек, велела оставить Кристинке. Бабушка Нина – родная тётя Петра – жила тут последние десять лет и до самой аккуратно собирала детские книжки в мягкой обложке, которые получала каждый месяц по подписке. Надеялась, что дети заинтересуются, прочтут. Яшка читать не любил, а Кристинка еще не научилась. Бабушка Нина умерла год назад. Сумки с книжками пылились под зеркалом в коридоре. Петр их бы тоже сжег, не оглядывалась, но Маруська настояла. Мол, читать детям полезно. А то вырастут идиотами, в отца.

В воскресенье Петр накрыл стол на заднем дворе, под роскошным старым орехом. Съездил в ближайший поселок, закупил водки (Маринке её любимый вишневый сидр), красной икры, готовых салатов и маринованного мяса. Детям – мороженное и шоколадки. Гулять, так гулять. Расчехлил последнюю заначку, по старой русской привычке, в надежде, что дальше будет только лучше. Из динамиков автомобильного проигрывателя пел Стас Михайлов, от которого Маруська млела и становилась добрее. Распили первую бутылочку под жирное, горячее мясо. Потом Петр произнес тост за будущее и, выдохнув, во всем Маруське признался. Бил себя в грудь кулаком – признаю, виноват, но о будущем думаю!

Скандала избежать не удалось. Маруська, хоть и опустошила полторашку сидра, добрее не стала. Под заунывный медляк она влепила Петру пощечину, сообщила, что он алкаш и (как и предполагалось) пригрозила отвезти детей к тёще. Посиделки были окончены, мясо остывало в миске, Маруська психанула окончательно и ушла на второй этаж, спать. Раздосадованный Петр долго накручивал себя, отправился на кухню, врубил там телевизор и продолжил пить под аккомпанемент какой-то развесёлой музыкальной передачи. На душе скребли кошки. Будущее представлялось серым и безрадостным.

В какой-то момент Петр достал телефон, позвонил директору и принялся кричать в трубку, какой же директор козёл, мудак и вообще. Из телевизора гремел концерт Ваенги, в телефоне кричали, что вызовут полицию, Петр злился и угрожал. Краем глаза заметил какое-то движение. Длинная тень протянулась мимо стола, к телевизору. Повернулся, ожидая увидеть кого-то из детей или – в лучшем случае – раскаявшуюся и всё простившую Маруську.

В дверях стояло странное существо, отдаленно напоминающее человека: ноги короткие и кривоватые, тело большое, непропорциональное, а на плечах крохотная шишковатая голова, лысая, с длинным носом и кривыми зубами. Уродец был обнажен по пояс. Капли пота стекали по желтоватой коже между складок жира и по нависающему над ремнём рыхлому животу. Руки у уродца были длинные, худые и узловатые. По кухне медленно растёкся скверный запах сырой кошачьей шерсти.

– Ты кто такой? – удивился Петр, и это была последняя эмоция, которую он вообще успел испытать в жизни.

Уродец невероятно ловко бросился вперед, взмахнул руками, будто плетьми, толкнул Петра в плечи и повалил на пол между столом и плитой. Телефон выскользнул из потной ладони. Петр жалобно, по-детски вскрикнул, а уродец, навалившись сверху, нанес несколько сильных ударов по голове и вышиб из Петра дух.

Между пухлых потрескавшихся губ выскользнул мясистый язык, с кончика которого капала желтоватая слюна. Выставив вперед пальцы с острыми изогнутыми коготками, уродец принялся аккуратно, но быстро соскабливать кожу с лица Петра. Очерчивал линии, снимал лоскуты. Кожа сползала с щек, подбородка, с шеи и лба.

Работал профессионально, не позволяя коготкам погружаться слишком глубоко. Пыхтел и постанывал от удовольствия.

Пропихнул пальцы между зубов Петра, подхватил скользкий язык и вырвал его. Петр открыл глаза, придя в себя, но крепкая ладонь прижала его к полу и зажала рот. Уродец запихнул оторванный язык себе в рот, прожевал. Петр хрипел и извивался, захлебываясь кровью. Срезанная кожа сползала с его лица. Уродец же принялся подцеплять когтями кусочки мяса с щек, отрывать их и есть.

Прорвал когтем щеку, отрезал большой кусок, обнажив внутреннюю часть рта, зубы.

Чавк-чавк!

Облизнулся.

Вырезал еще один кусочек и тут же съел.

Петр елозил ногами по влажному кафельному полу. Он уже не хрипел, а слабо постанывал. На лице его оставалось все меньше кожи и плоти. Кое-где темнела кость.

В какой-то момент уродец приподнял правое веко Петра, надрезал его и сорвал. Потом всадил коготь прямо в мякоть глазного яблока. Глаз лопнул. Уродец наклонился, приоткрыл рот и выпил вытекающую жидкость, шумно чавкая и похрюкивая. Петр взвыл, забился в агонии, а уродец нащупал руками его горло и полоснул несколько раз, вскрывая артерии. Кровь забила фонтаном, но поток стремительно иссяк. Вместе с ним иссякли и силы Петра. Он несколько раз беспомощно вздрогнул, согнул в колене левую ногу и обмяк. Из легких с хрипом выскользнули остатки воздуха.

Уродец склонился над телом, прислушиваясь – жив или нет? – а затем еще минут десять ощипывал лицо мертвеца. Вырвал второй глаз, срезал и отбросил в сторону брови, избавился от остатков кожи. Он ел быстро. Зычно отрыгивал. К концу трапезы оставил на голове крохотные кусочки мяса, которые лень было выковыривать. Напоследок похлопал ладонью по влажному черепу, тяжело поднялся и направился к выходу, оставляя кровавые отпечатки босых ног.

***

Я понял, что стою с открытым ртом и пялюсь на пацана.

– Он просто растворился в воздухе, – сбивчиво бормотал Яшка. – Дошел до коридора и исчез в темноте. Вот так запросто. Мы видели с Кристинкой, а потом убежали наверх. Она не хотела больше никого звать.

– И все же позвала? – звуки, вырвавшиеся из моего горла, были хрипловатыми и сиплыми. Я растер онемевшие пальцы.

Яшка закивал, покосился на окно. Я тоже повернул голову, но ничего не заметил. В желтом свете лампы мое отраженье на стекле казалось вытянутым и непропорциональным. Слишком худой старик.

-– Она позвала всех разом. Не подумала. Вернее, Кристинка же верила, что это игра, сказка. До того, как появился уродец… А после Людоеда пришел Железный дровосек. Пока мы были внизу и смотрели, как Людоед ест папино лицо… Дровосек… Он пошел к маме…

Мальчишка всхлипнул.

– Давай разберемся, – начал я, понятия не имея, с чего начать. – Как твоя сестра кого-то вообще могла позвать? Что она делала?

– Читала книжки, которая принесла мама, – ответил Яшка. – Там всякие загадки, стихи, сказки. Кристина в них рылась целый день. Много же разных красивых. Я тоже себе нашел несколько, про фей и мушкетеров. А она в этом ворохе книг расакопала одну со сказками. Такая толстая, в мягкой обложке. «Лучшие сказки» или что-то в таком роде. На обложке нарисована Красная Шапочка с корзинкой. Кристина сразу сказала, что что-то чувствует, когда взяла книгу в руки.

– И что же?

– Не знаю. Что-то необычное. Я не могу объяснить.

– Ты тоже чувствовал?

Яшка кивнул, шмыгнул носом и растер окровавленные губы. Я подумал, что совсем забыл предложить ему умыться. Так и сидит, грязный, испуганный.

– Мне показалось, что книжка будто бьется током. Знаете, как если дотронуться языком до батарейки. Не сильно, но не очень приятно. Вот и книжка так же колола пальцы. Только… немного по-другому. Из нее как будто переходила энергия. Она подзаряжала… Как телефон.

– Хм. Подзарядила?

– Кристину. Она полистала несколько страниц и неожиданно сказала, что у неё есть силы, чтобы позвать тех персонажей, которые были нарисованы в книге. Показала мне картинку с людоедом из «Кота в сапогах». Голодный такой, злющий. Давай, говорит, его позовем. Он-то наведет порядок!

– А вы, стало быть, хотели, чтобы родители больше не ругались?

– И чтобы папа больше нас не бил, – отозвался Яшка. – Напугать его хотели, понятно?

Он насупился, стрельнул глазами куда-то в сторону.

На улице стремительно наступала ночь. Яшка заерзал на табурете и продолжил:

– Я сказал ей, что это плохая идея. Не надо даже пытаться. Я вообще не сильно верю во всякие сказки, снежных людей, там, вампиров. Но от книжки исходил какой-то заряд, точно говорю. И я сразу подумал, что Кристина может позвать людоеда. Почему-то я в это поверил. Попытался отговорить.

– Но она тебя не послушала и позвала, да?

– Да. И еще Железного Дровосека. Он был в следующей сказке. Красивый рисунок. Железный дровосек держал в руках шелковое сердце. Я читал «Волшебника Изумрудного города». Там именно так все и было. Дровосек же хороший.

– А зачем вы его позвали?

Яшка пожал плечами.

– Чтобы он показал нам, как надо любить.

***

Около часа назад я укрывал рассаду помидоров пленкой, когда услышал из дома соседей резкий женский вопль. Он взлетел стремительно до высокой ноты и оборвался. Следом зазвенело разбиваемое стекло.

Я выпрямился, чувствуя боль в пояснице. На секунду потемнело в глазах. В моем-то возрасте нельзя так резко вскакивать.

Соседи приехали в пятницу, шумно выпивали, включали музыку. Отец семейства – грузный мужик с огромным пивным животом, почти всю субботу возился во дворе, что-то там приколачивал, пилил, гремел, а ещё вешал спутниковую тарелку под хриплое пение Лепса.

Я, честно говоря, надеялся, что к вечеру воскресенья их шумная семейка вернётся в город. Но вышло совсем не так.

Окна кухни соседнего дома выходили стороной на мой огород – они разом лопнули изнутри и усыпали блестящими осколками асфальт на заднем дворе.

А потом показалось, что изнутри что-то выскочило. Нечто темное, размытое, бесформенное. Может быть, показалось. А, может, нет…

Я бросился к забору, перелез через него, не сильно-то заботясь теперь о боли в пояснице.

Думал, что у соседей взорвался газ. Грохнули баллоны, взрывом высадило стекла и разнесли кухню к чертовой матери. Такое случается иногда, когда нерадивые дачники перебираются жить в загородные дома, не удосужившись проверить всё, как следует.

Запахло гарью и паленой шерстью. Под ногами захрустело стекло.

Дверь на заднем крыльце была открыта. Я пересек крохотную прихожую, вошел в кухню. В клубах черного дыма подмигивал телевизор. Мерзкий, кисловатый запах проник в ноздри, и пришлось зажать нос рукой. Я сделал пару шагов и понял, что вступил во что-то влажное и вязкое. Нагнулся, и увидел человеческое тело с обглоданным черепом.

И еще много крови вокруг.

Кусочки кожи, похожие на свернувшихся кольцами червячков.

Лохмотья то ли мяса, то ли еще чего.

Оскал желтоватых зубов.

И две глазницы, заполненные до краев кровью. Два крохотных озера.

Меня все же стошнило тогда, на собственные колени. В животе болезненно затряслось и забулькало.

Нихрена это не взрыв баллона с газом! Так не бывает!

Я бросился из кухни в коридор. Дым вокруг взвился.

Скорее! Вздохнуть! Из коридора направо, прислонился к дверному косяку, тяжело дыша. Руки тряслись. Заболело в переносице и в висках. Проклятое старческое благородство. Почему, интересно, чем старше становишься, тем больше чувствуешь себя рыцарем на белом коне? Потому, наверное, что ближе к смерти все меньше возможностей совершить какой-нибудь подвиг. А так хочется…

Я побрел по коридору вглубь. Хотелось крикнуть что-нибудь вроде: «Есть кто живой?», но чувствовал, что это выйдет глупо. Заглянул в первую же комнату, толкнув дверь ногой.

Лучше бы не заглядывал.

Кто-то сильно постарался, пытаясь превратить человека в фарш.

Среди мешанины из крови, изрубленных конечностей, рваных простыней, вспоротых подушек, среди вывернутых внутренностей, торчащих ребер, разбросанных пальцев, я разглядел женскую голову с облепившими лицо длинные темными волосами. Изо рта женщины наполовину вывалилось сердце. Я не знаю точно, как выглядит настоящее человеческое сердце, но это, похоже, было именно оно.

В тот раз меня стошнило снова, и я ощутил, как рот наполняется острой и едкой желчью.

Показалось, что где-то за спиной раздался отдаленный звук.

Рычанье.

Я развернулся, вглядываясь в коридор, укрытый дымом, будто занавеской.

– Есть кто живой?

Действительно, глупо.

***

Больше не хотелось слушать окровавленного пацана с выпученными глазами. Хотелось позвонить в полицию и валить отсюда как можно быстрее. Я направился к двери.

– Хотите вызвать полицию? – спросил Яшка.

– А ты как думаешь?

– Правильное решение, но они ведь подумают, что это всё Кристина.

Я остановился, несколько секунд разглядывал худое, настороженное лицо. Спросил:

– Послушай, ты правда веришь, что твоя сестра каким-то образом вызвала персонажей со страниц книжки, и они убили и ее и твоих родителей? То есть, ты абсолютно уверен, что так случается?

– Вы же сами видели.

– Я видел труп твоего отца. И еще твою мать, которую изрубили на мелкие кусочки…

– Железный Дровосек достал сердце и научил ее любить, – возбужденно подхватил Яшка, сжимая руки в кулачки. – Как вы не понимаете? Они сделали то, что мы хотели! Папа больше не будет никого бить, а мама поняла, что значит любить! Всем сердцем!

– О, господи! – я потер виски. – Бред какой-то. А сейчас ты скажешь, что Кристина не смогла с ними справиться, и какой-нибудь сказочный злодей убил и ее?

Кулачки разжались и сжались снова. Яшка смотрел на меня, не мигая.

А я вдруг с особенной ясностью осознал, что происходит.

Это в какой-то другой реальности, в далеком прошлом и несуществующем будущем маленькие дети очень наивные и милые, добрые и покладистые. Все, без разбора. А в настоящем мире, где папа пьет водку на кухне и грозит вышибить сыну зубы за то, что он плохо следит за сестрой, где мама напивается до такой степени, что падает на кровать без чувств – так вот, в этом мире дети не такие хорошие, как может показаться. Они умеют затаивать злость, они чувствуют неблагодарность мира, они, в конце концов, жестокие и мстительные…

– Кристину никто не убивал, – произнес Яшка, поглядывая на запотевшее окно.

Я не удержался:

– Потому что ты не смог бы убить свою сестру? Нет никаких людоедов и дровосеков. Нет книжек-сказок, которые заряжают детскую фантазию, как батарейку. Просто одному мальчугану надоело жить с такими вот родителями. И он решил, что проще свалить все на сестру и монстров. Придумал бы что-нибудь занимательнее!

Он все еще смотрел на меня, сжимая и разжимая кулачки.

– Вы не верите?

– Какая разница? Полиции будешь рассказывать.

– Я не хочу полиции. Я хочу, чтобы мы жили, как в сказке. Долго и счастливо. Чтобы никто больше не трогал ни меня, ни Кристину.

– Пацан, если ты сейчас надумаешь бежать… – начал я, но не договорил.

Из коридора донеслось приглушенное рычание.

Я уже слышал его. Недавно.

От этого булькающего, угрожающего рыка у меня волосы на затылке встали дыбом.

А затем в кухню осторожно вошел волк. Это был огромный волк на мощных лапах, с густой черной шерстью и красными глазами. Пасть приоткрыта, на пол капала слюна, свисал язык.

Волк часто и тяжело дышал. Он повернул морду, будто осматривал помещение. Скользнул взглядом по мальчишке, посмотрел на меня и снова тихо зарычал, задирая верхнюю губу, обнажая длинные клыки. Шерсть на загривке встала дыбом.

– О, господи, – произнёс я и почувствовал, как в животе болезненно булькает.

– Я же говорю, что это сказки, – произнес мальчишка. – Кристина думала, что просто развлекается, а на самом деле позвала всяких злых существ. Зарядила, блин, фантазию. Они теперь просят у сестры всякое. Дровосек любит рубить. Людоед вечно голодный...

– Это же волк…

– Ага. Из Красной Шапочки. Он ест стариков. Вы же читали «Красную шапочку»?

До меня не сразу дошло, что сказал Яшка. Мальчишка соскочил с табуретки и направился к двери, мимо волка.

Потом я увидел девочку. Она выглянула из-за косматой волчьей спины: маленькая Кристина с голубыми глазами и двумя косичками, в которых вплетены красные банты. Подмышкой девочка сжимала книгу сказок.

– Яш, а там же была бабушка! – сказала девочка, когда мальчишка взял ее за руку.

– В жизни не все случается так, как в сказках, – отозвался Яшка.

Девочка посмотрела на меня и улыбнулась. Яшка молча потянул её в коридор. Через секунду они пропали за спиной волка.

А волк, продолжая глухо рычать, склонил голову и подался чуть вперед, готовясь к прыжку. Глаза налились голодной злобой.

Я метнулся к окну, в надежде выпрыгнуть, но запутался в шторе. Где-то неподалёку завибрировал телефон. Он всё это время был здесь. Я мог позвонить! Я мог позвонить!

Но чтобы это изменило?

Из-за спины раздалось рычание, и я закричал так, как не кричал никогда в жизни.

Навсегда

Стас помнил ее в мельчайших подробностях — дверь в пристройку около школы.

Она была деревянная, обитая с двух сторон неровными листами металла. Всюду торчали шляпки гвоздей (сейчас уже покрытых густой ржавчиной), кое-где гвозди свернулись, сделавшись похожими на высохших червячков. Дверь покрасили зеленой краской, оставив по углам светлые разводы от широкой кисти. Краска за двадцать лет выцвела, приобрела желтоватый оттенок, вздулась морщинистыми пятнышками и местами осыпалась.

Раньше наверху висела прямоугольная табличка, на которой было написано: «Секция по боксу». Никакой секции на самом деле там никогда не существовало. За дверью находился локальный подростковый рай.

Стас понял, что разглядывает белое пятно на месте таблички. Только сейчас до него дошло: он совершенно не понимает, что здесь делает. Каким ветром судьбы его вообще сюда приволокло?

Он отошел на несколько шагов, осмотрелся. Старая закрытая школа. Заиндевевшие ступеньки. Заколоченные двери и выбитые окна. Сетчатый забор, заклеенный афишами — с внутренней стороны были видны только кляксы клея на белой глянцевой поверхности.

В голове медленно рассеивался туман. Стас вспомнил, что получил письмо, а затем, будто обезумевший, спешил на Московский вокзал, покупал билеты и почти сутки ехал из Питера на поезде. В Мурманске прямо у платформы подхватил таксиста и за две тысячи примчался в этот крохотный и богом забытый городок на краю Кольского полуострова. Городок, где Стас родился и прожил шестнадцать лет.

Воспоминания.

Стас запустил руку в карман брюк, выудил легкий бумажный конверт, повертел его (тысячу раз уже, наверное, вертел), отогнул надорванный лохматый край, вытащил письмо. Всего одна страница в клеточку, а текста на ней — несколько предложений. Размытая губная помада внизу. Наташкина помада, чья же еще? И почерк ее. Невероятно, но факт.

Письмо принес курьер. Позвонил в полседьмого утра в дверь — настойчиво и терпеливо. Оглядел сонного Стаса от старых тапочек до короткого ежика волос, сказал:

— Распишитесь за получение, — а потом протянул конверт.

— Это от кого? — пробормотал Стас.

Курьер пожал плечами и был таков.

Обычно в полседьмого утра курьеры к Стасу не заглядывали. Да что там, последний раз он получал письма лет десять назад, когда еще была жива мать. С тех пор даже по телефону ему звонили исключительно из банка или по работе, а смски приходили только рекламные.

И вот конверт.

Сначала увидел фамилию отправителя — Егорова. Потом имя — Наталья. Нахмурился (бывают же совпадения), пробежал взглядом по адресу. Тут уже кольнуло в душе. Он вспомнил тот самый день, когда виделся с Наташкой в последний раз. Почувствовал холодные капли дождя на коже, запах горячего мокрого асфальта и пыли. Еще вспомнил вкус ее губ. Сладкий. Эхо голоса, когда она шептала на ухо:

— Это странное слово «навсегда».

Двадцать пять лет прошло с тех пор. Стас не был уверен, что сможет с точностью сказать, какого цвета были Наташкины волосы. Но тот самый поцелуй… те самые слова, которые она прошептала на прощание...

Трясущимися руками Стас вскрыл конверт, уронил его под ноги, развернул лист бумаги, и первое, что увидел — нежные очертания ее губ в розоватом отпечатке губной помады. Долго разглядывал, не в силах ничего понять. Перевел взгляд на первые строчки.

«Здравствуй…»

Мысли в голове были лохматыми, как край конверта. Всего двадцать минут назад Стас вышел из такси и направился по тропинке в сторону школы. Под ногами хрустела галька. Прохладный осенний ветер забирался под куртку. Стас знал в этом городе каждую подворотню, каждый подъезд и закоулок. Он мог дойти от продуктового магазина «Нерпа» до школы с закрытыми глазами. Но тут почему-то споткнулся, болезненно ударил мизинец о камень и остановился. Около серых панельных пятиэтажек за волнистые изгибы сопок заходило багровое солнце. Как в детстве. Много лет назад из детской комнаты Стаса был хорошо виден закат. Стас любил забираться на подоконник с ногами и, обхватив колени, смотреть, как солнце медленно ускользает за холм. Сходство с картинкой из прошлого так поразило Стаса, что он несколько секунд тер виски (все еще спрашивая сам себя — как я тут очутился?), а потом перевел взгляд на дверь в пристройку.

Она даже без таблички «Секция по боксу» казалась точно такой же, как прежде. Подумаешь, немного облупилась и вылиняла краска. Стас взялся за ручку, потянул. Дверь со скрипом приоткрылась. В образовавшемся проеме затрепетали обрывки паутины, пахнуло холодом и слякотью — совсем не детскими воспоминаниями. Показалось даже, будто что-то заворочалось в темноте, а потом из проема выпорхнул крохотный красногрудый снегирь. Он метнулся в сторону, взвился под козырек школьного крыльца, в невероятном пируэте изменил траекторию и был таков. Стас непроизвольно взмахнул рукой с конвертом, и бумага жалобно хрустнула, складываясь пополам.

Конверт и дверь. Две составляющие одной мозаики. Надо бы попробовать разогнать туман в голове, сосредоточиться, наконец, и сообразить, что происходит.

Сквозь дверную щель Стас разглядел (тот самый) узкий коридор, в котором раньше толпились мальчишки, в надежде купить билетик на сеанс после уроков. Несколько косых лучей света разрезали сумрак, освещая старую краску на стенах, грязные потеки влаги, куски штукатурки. И, конечно же, Стас увидел окошко кассы. Оно было заколочено квадратным куском фанеры. Один край топорщился щепками. На фанере кто-кто написал краской: «Марианна сосет!».

Стас раскрыл дверь шире — ее заклинило где-то на середине — и протиснулся внутрь. Под ногами захрустело стекло. Почти весь коридор занимал старый грязный матрас в окружении пустых пивных бутылок. Единственное окошко на улицу под потолком, будто штора, занавешивала паутина. Стены были исписаны, и среди подростковых каракулей слово «сосет» оказалось самым безобидным. На двери в конце коридора кто-то, безусловно, талантливый нарисовал гигантский красный член в пиджаке и при галстуке. Надпись внизу гласила: «Привет девяностые».

Точно. Привет.

В девяносто первом году в полуподвальном помещении у школы, за дверью с табличкой «Секция по боксу» появился видеосалон. Ходили слухи, что это директор привез из-за границы японский видеомагнитофон и кучу кассет. В помощники он взял физрука дядю Егора, который оборудовал зал — расставил в семь рядов стулья, повесил под потолком телевизор, туда же запихнул подмигивающий красной лампочкой видеомагнитофон. Еще дядя Егор сидел на кассе, продавал билеты, рассказывал, что за фильмы будет сейчас показывать, и гонял малолеток. Дядя Егор обожал фильмы, особенно с Брюсом Ли.

Физрук был лысеющий мужчина с темными мешками под глазами, с золотыми зубами и широким морщинистым лбом. Он всегда носил спортивный костюм, а на шее — свисток. Дядя Егор любил свистеть им три раза перед началом сеанса, прикрикивая в черноту зала: «Как в театре, ля… Сидим и не жужжим!». Смеялся дядя Егор противно, повизгивающим смехом, будто захлебывался воздухом.

Сейчас Стас был готов поклясться, что слышит эхо этого смеха. Слабые отзвуки его зародились внутри головы, расползлись по сырым стенам коридора, отразились от осколков стекла, покрывающих пол и грязный матрас.

Их-их-их-их.

Смех определенно доносился из-за фанеры. Сквозь крохотную щель был виден дрожащий свет, подмигивающий тенями.

Стас взялся за фанеру и принялся ее отдирать. Угол фанерного листа изогнулся и лопнул с сухим треском, выпуская свет острым клином в коридор. Закружились встревоженные пылинки. Стас отломил большой кусок и швырнул его в сторону.

В образовавшейся дыре он увидел вдруг дядю Егора. Тот сидел на том же самом месте, что и четверть века назад. За спиной его на щербатой от штукатурки стене висели плакаты — Фред Крюгер, Терминатор, Сталлоне из фильма «Кобра». Под Сталлоне на табуретке свистел чайник, пускающий носиком струйку пара.

— Здарова, корова! — подмигнул дядя Егор. Он сильно постарел за это время, облысел окончательно, потерял золотые зубы, обзавелся еще более глубокими морщинами и темными пятнами, облепившими лоб. На нем был такой же спортивный костюм, как и много лет назад, а на старческой шее в складках темной кожи на шнурке висел потертый до блеска свисток.

— Сто рублей два сеанса сразу. За один фильм — двести пятьдесят, — подмигнул дядя Егор.

— За какой фильм? — ошалело пробормотал Стас.

— За «Еву-разрушительницу», — отозвался дядя Егор. — А если вместе с «Чужими», тогда сто. Не тяни резину, щегол, устану ждать — хрен что получишь.

Стас на всякий случай осмотрелся. Заброшенный коридор. Паутина. Пыль. Дверь в зал покрыта метровым слоем пыли. Сюда, наверное, последний раз заглядывали миллион лет назад.

С тех пор, как видеосалон закрыли к чертовой бабушке в девяносто четвертом.

После того, как в городке пропали шестеро подростков.

— Ну? — спросил дядя Егор хрипловатым баском. — Долго ждать? У меня чайник кипит. Думай, идешь или нет?

Стас машинально достал кошелек, нашел сторублевую бумажку. «Чужих» он смотрел, а вот «Еву-разрушительницу» нет. Уже когда протягивал деньги сквозь щербатую от кусков фанеры щель, спохватился:

— А вы что здесь вообще делаете?

Холодные и влажные пальцы дотронулись до его кисти. Дядя Егор взял деньги. Подмигнул:

— Думаешь, брат, удивил вопросом? Я тут фильмы показываю. Кручу на видике по две трехчасовые кассеты за раз. Для желающих.

— Вас же закрыли.

Чайник у стены свистел, надрываясь. От этого тонкого свиста пронзительно кольнуло в висках.

— Кто б посмел! — отозвался дядя Егор. — Все в порядке, Стасян. Не парься.

— А вы… — Стас запнулся, мимолетно отметив, что дядя Егор назвал его по имени. Показал физруку конверт. — Вы не в курсе, что это такое может быть?

— В курсе, конечно. Это, брат, письмо твоей юности. — Дядя Егор тяжело поднялся, щелкнул выключателем чайника. Достал откуда-то граненый стакан и наполнил его кипятком. Потом запустил руку глубоко в карман, выудил пакетик кофе, надорвал край и высыпал содержимое в кипяток. — Письмо юности, брат.

Слова эти эхом отразились в голове Стаса. Он будто бы что-то вспомнил, но никак не мог сообразить, что именно.

…и какого черта я вообще здесь нахожусь?..

— На сеанс опоздаешь, идиот, — буркнул дядя Егор, размешивая кофе в стакане указательным пальцем. — Деньги-то заплочены.

Стас закивал, будто действительно собирался идти в кино. Направился к двери, давя ботинками куски штукатурки и осколки стекол. Из-за двери слышались какие-то звуки. Он взялся за ручку и потянул. Дверь приоткрылась на удивление легко. Звуки сделались четче. Играла музыка. Гнусавый переводчик из прошлого сбивчиво и бегло читал текст. Где-то скрипнул стул, кто-то негромко, но отчетливо захихикал.

Заглядывая внутрь, Стас уже знал, что там увидит. Вернее, он вспомнил — темный зал с рядами стульев. Телевизор под потолком. Две старые колонки на столе, откуда с грохотом льются звуки. Мальчишеские головы над стульями. Возня. Хихиканье. Блеск фонарика.

Невероятно.

Он сделал шаг в чарующую темноту прошлого. Дверь закрылась за его спиной, оставив один на один с квадратом света под потолком.

В девяносто третьем году родители Стаса решили переехать жить в Питер. Папу заманивали переходом на более высокую должность. Грех было не согласиться, тем более что с будущим крохотного северного города все обстояло довольно туманно. Тут мир вокруг рушится, что уж говорить о забытых всеми городках.

Стас и рад бы был уехать, но Наташка — любимая Наташка — оставалась здесь. Он обещал ей, что приедет при первой же возможности, что будет много писать, и как только поступит в училище, то сразу же приедет за Наташкой и заберет ее к себе. Наташка мягко соглашалась на все его предложения. В какой-то момент он даже сам стал верить, что все будет хорошо. Потом, правда, понял, что дело в Наташке. Она хотела, чтобы последние недели их первой влюбленности прошли как можно безболезненней. Оттягивала расставание. Ничего не обещала, но и не отказывала. Стас до последнего не замечал, как исчезают дни, как стремительно подбирается дата переезда.

А до переезда они бегали за город в сопки, жарили на костре кусочки колбасы, безуспешно ловили снегирей, сидели в кафе-мороженом «Сказка» и, конечно, ходили в видеосалон. Наташке нравились фильмы ужасов и мультики вроде «Тома и Джерри». Она с нетерпением ждала вечера, когда начинались сдвоенные сеансы, проверяла расписание фильмов и очень радовалась, если удавалось в очередной раз посмотреть «Челюсти», «Фантазм» или «Зловещих мертвецов». Стасу было все равно, что смотреть. Он больше любил второй зал — другую подростковую райскую комнату. В ней стояли игровые приставки «Денди», четыре штуки. Можно было развалиться перед телевизором прямо на полу (вернее, на мятой подстилке, похожей на старое полотенце) с джойстиками и сыграть на двоих в «Танчики» или «Double Dragon». Тут же за копейки можно было купить стакан холодного «Юпи». Особенно нравился виноградный, с кисловатым привкусом и осадком на небе.

Стас обожал, когда они с Наташкой садились бок о бок, задевая друг друга локтями, упирались спинами в стену. Вокруг них была чернота, а перед глазами — блеск телевизора. Стас чувствовал Наташкино дыхание, ощущал прохладу ее кожи (когда будто невзначай дотрагивался), а еще он мог незаметно поцеловать ее в ухо или в шею, уверенный, что никто вокруг не видит. Другим подросткам в самопальном игровом зале вряд ли было дело до двух влюбленных.

Однажды она спросила, не отрывая взгляда от экрана:

— Ты никогда не задумывался, почему в фильмах постоянно оправдывают всяких отрицательных героев?

— Наташ, — тихонько взвыл Стас. — Это же «Чип и Дейл» и супербосс, какие фильмы? Не зевай!

— Я про фильмы вообще, — продолжала она, ловко вдавливая кнопки джойстика. Надо отдать должное, Наташка умела играть в приставку не хуже любого парня в школе. — Всегда есть какое-то оправдание. Например, в человека вселился демон, и человек начал убивать. Ну, не виноват он. Его как бы подчинили себе, да? Или злые души начинают нашептывать что-то, и герой сходит с ума. Как в «Сиянии». Он же, по сути, сам бы никогда не убил. Его заставили. Показывают так, будто есть оправдание. Будто эти люди не просто так захотели убивать, а их склонили.

— Думаешь, акулу из «Челюстей» тоже склонили?

— Ага. Она из-за голода убивала. С животными вообще все просто. Я про людей. Мы подсознательно стараемся оправдать злодея, понимаешь? Каким бы он маньяком ни был, все равно в фильме есть мотивы и обстоятельства, которые подталкивают его к убийствам. Проблемы в семье, детские обиды, унижения одноклассниками, ну, много всего.

Стас не понимал, к чему она ведет, поэтому кивал, продолжая играть. Супербосс никак не желал умирать.

— Интересно, существуют ли в реальной жизни маньяки, которые убивают просто так? Ну, потому что им хочется. Без всякой причины.

— Всегда убивают ради чего-то. Или кого-то.

— Вот и я об этом думаю. Никто не рождается с желанием убивать. А, значит, любого злодея можно оправдать с точки зрения общества. Его заставили.

Стас вспомнил этот разговор с такой ясностью, будто только что поставил игру на паузу и вышел посмотреть фильм.

Разница была в том, что комната с телевизором оказалась пуста.

Телевизор под потолком показывал мелкую серую рябь.

Гнусавый голос Володарского доносился из динамиков обрывками малопонятных фраз.

Надпись на витрине: «Прачечная»

Послушай, Джо, я не думаю, что это хорошая идея

Давай решим, что вообще происходит?

На стульях никто не сидел. Стас подошел к одному, обнаружил вмятину на мягком сиденье, еще не успевшую распрямиться. Кто-то шикнул:

— Не мешайте!

Стас вытянул шею, пытаясь различить хоть кого-то, но успел заметить только блики фонарика.

Я много раз бывал в этом отеле

Капрал, позвольте вас представить

Его мамаша никуда не делась

По затылку пробежали холодные мурашки. Стас почувствовал зарождающийся в груди страх — то самое состояние, когда ноги делаются ватными, руки безвольно повисают вдоль тела, а сердце начинает колотиться в груди, будто перепугавшийся снегирь. Воспоминания закружились в голове, выплывая из потока мутных и лохматых мыслей.

Почему ты решил, что это письмо от девушки, которая пропала много лет назад?

Разве она не говорила тебе? Не рассказывала о своей бабушке?

А почему ты уехал? Сопливый маменькин сынок!

— Господи! — Стас вздрогнул, перевел взгляд на телевизор. Голос Володарского сделался тише, перешел в невнятное бормотание. Серая рябь на экране завораживала.

Тогда Стас бросился вдоль рядов, опрокидывая стулья, к двери во вторую комнату. Сердце заколотилось еще сильнее. Ему показалось, что в спину кто-то смотрит. Стас обернулся. Он знал, кого там увидит.

Наташку.

Но в зале было темно и пусто. Из темноты сказали:

— Не мешай смотреть, козлина!

Наташка проводила здесь все вечера. Ей попросту некуда было идти.

Стас толкнул плечом дверь и ввалился внутрь игрового зала.

Конечно, он вспомнил. Как вообще можно забыть такое?

Идиотское правило жизни — с каждым годом воспоминания тускнеют, стираются, будто буквы на бумаге, исчезают. Проходит десяток лет, и уже не вспомнить, как выглядели лица твоих одноклассников. Еще десять лет, и из памяти вычеркнуты имена, фамилии, адреса. К старости воспоминания становятся похожи на невзрачных рыбешек на мелководье; выуживаешь их с радостью младенца и не понимаешь, что всем на них наплевать.

У Наташки не было матери. Она умерла при родах. Отец привез из какого-то южного города свою мать — тучную пожилую женщину с огромным задом и сросшимися бровями. С Наташкиных слов выходило, что была она дурой, которая закатывала истерики по любому поводу. Бабушка визгливо кричала на Наташкиного отца:

— Я тебя вырастила! Я ради тебя сквозь огонь и воду! А ты, ты, сучонок этакий!..

А на саму Наташку вопила:

— Мелкая стерва! Знала бы ты, сколько нервов я на тебя угробила!

Бабушка жила с мнением, что если бы не она, то ни папа, ни Наташка не выжили бы в этом суровом мире. Она постоянно варила бульоны на мясе, от которых в кухне стоял приторный запашок, а стекла на окнах запотевали. На столе неизменно стоял чайных гриб в трехлитровой банке, и Наташка не садилась обедать, пока не выпивала стакан. Бабушка была уверена, что от телевизора, магнитофона, жвачек, джинсов и уж тем более от шоколада одни проблемы. Вредные излучения, слишком много сахара, ну и так далее. Поэтому в Наташкиной семье налегали на сырую тертую морковь, редис в масле, настойки из сока свеклы. Одежду Наташка носила ту, которую покупала ей бабушка (за очень редким исключением). Радио считалось устройством разрешенным, оно работало сутки напролет. В шесть утра Наташка просыпалась в своей комнате под звуки гимна. В такт торжественной мелодии скрипели пружины на диване — пробуждалась бабушка, которой предстояло поставить на плиту мясной бульон, натереть морковку, погладить Наташкину школьную форму (не беда, что форму отменили несколько лет назад), сварить папе несколько яиц и процедить два стакана грибного чая.

— Она вообще чокнутая, — рассказывала как-то Наташка, когда сидели вдвоем перед телевизором в игровом зале и пили на двоих «Юпи». — У нее что-то там в голове провернулось за последние десять лет. Считает себя чуть ли не спасителем. Будто бы папа вообще ничего не умеет, а она приехала и вытащила нас из пропасти.

— А это не так? — спрашивал Стас. — Она же у тебя вроде мамы?

Наташка неопределенно пожимала плечами:

— Я не знаю, как ведут себя мамы. А бабушка сбрендила. У нее все по расписанию. Меню на неделю, как в столовой, представляешь? Макароны с сахаром на завтрак в понедельник, омлет с молоком на ужин в четверг, всякая другая фигня. Во вторник я должна надевать красные носки, а в среду — белые. У папы галстуки тоже по дням недели висят в шкафу. Если он наденет другой, то бабушка закатывает истерику. Опять про то, как она жизнь на нас положила, ради нас живет и все такое. А костюмы у папы висят в целлофановых пакетах, чтобы дольше служили.

— Вы не пробовали отправить ее обратно, откуда привезли?

— Папа целыми днями работает. Бывает, по вечерам тоже уходит, и до утра его нет. Я думаю, он трахается с кем-то. Нашел себе симпатичную и сисястую.

Хорошо, что в темноте не было видно, как Стас покраснел.

— Ему-то вообще хорошо, — продолжала Наташка. — Готовить не надо, стирать и убирать тоже. Послушает иногда бабушкины истерики и снова уходит. А на меня наплевать. Я уже скоро вырасту и сама решу, что делать.

— Поэтому ты здесь все время проводишь?

Наташа снова дергала плечом:

— Не все время, понятно?

Стас не спорил. Последние три месяца они каждый вечер смотрели фильмы и играли на приставке. Он сдавал бутылки, чтобы наскрести денег на очередной сеанс, а еще научился виртуозно клянчить у родителей на книжки, благо, они так и не заметили, что книг у Стаса в комнате не прибавлялось.

Наташка могла просмотреть четыре фильма подряд. Стас любовался ее профилем, освещенным бледным светом экрана. Чуть вздернутый носик, большие ресницы, тонкие губки. А после фильмов они переходили в игровой зал и играли до тех пор, пока дядя Егор не свистел в свисток три рада и не орал из коридора:

— Закрываемся, слышите? Живо на свежий воздух, тунеядцы!

В приставках «Денди» была одна замечательная вещь: если не успел доиграть, назавтра приходилось начинать сначала. Стас обожал начинать сначала. Ему казалось, что пока игра не пройдена, время не движется. Замирает. И можно каждый день проживать, как предыдущий.

Стас каждую ночь провожал Наташку до дома. Они стояли у подъезда, спрятавшись от света фонарей, и долго, страстно целовались. Его руки скользили по ее волосам и шее, не решаясь опуститься ниже. Наташка водила языком по его губам.

За неделю до отъезда Стас сказал:

— Мы навсегда останемся вместе!

А она ответила:

— Это странное слово — «навсегда».

В одном из старых писем Наташка писала о бабушке.

Писала, что та совсем сбрендила. Заставила выбросить старую обувь и купила всем одинаковые ботинки и туфли. Темно-серого цвета. Это был цвет спокойствия, говорила бабушка, а в нашей семье необходимо быть предельно спокойным. Когда Наташка заявила, что не выбросит свои голубые туфли на молнии, бабушка взяла ножницы и изрезала туфли в лохмотья. Одной рукой бабушка не давала Наташке приблизиться, а второй щелкала ножницами

щелк-щелк!

распарывая ткань, ломая молнию. Седые волосы сползли ей на лоб и на глаза, на висках пульсировали вены.

«Я ее ненавижу! — писала Наташка. — Когда-нибудь убью и закопаю!»

В том же письме она сообщила, что даже папа не выдержал. Он назвал бабушку дурой и ушел, хлопнув дверью. Спустя десять минут Наташка выскочила за ним следом, намереваясь больше никогда не возвращаться.

Конечно, она вернулась. В крохотном городке не очень-то много мест, куда можно уйти навсегда. Наташка просидела в видеосалоне до закрытия, а потом побрела по ночному городу, вспоминая, как Стас провожал ее до дома.

«Мне так тебя не хватает!»

Это было одно из последних ее писем, вспомнил Стас, оглядываясь.

В игровом зале работали телевизоры. На трех из них по экрану бежала серая рябь. На четвертом одинокий танчик героически защищал орла в кирпичном квадрате. По залу разносился монотонный звук, имитирующий работающие гусеницы.

Стас различил в темноте приставку «Денди» с вставленным в нее желтым картриджем. Один джойстик валялся на краю табуретки, шнур от второго тянулся куда-то в сторону, и Стас проследил его глазами. У стены на куске тряпки сидела, поджав ноги, Наташка. Та самая Наташка из прошлого — семнадцатилетняя, светловолосая, с чуть вздернутым носиком и большими глазами. Сидела, закусив нижнюю губу и держа в руках джойстик.

— Привет, — сказала она, не отрывая взгляда от экрана. — Я думала, ты никогда не приедешь. Думала, не увижу больше.

— О господи, — шепнул Стас.

Внезапно он ощутил себя чрезвычайно, необратимо старым. Ему недавно стукнуло сорок два. Годы проредили его шевелюру, изрезали легкими морщинами лицо, округлили живот. Появилась одышка, замучила изжога, постоянно кололо в печени, а еще по вечерам дрожали от усталости кончики пальцев.

И вот он стоял перед молодой Наташкой, в которую был влюблен все это время, образ которой хранил в памяти, и чувствовал, что жизнь изменила его навсегда.

Это странное слово…

Конверт выскользнул из пальцев и упал у Наташкиных ног.

— Что ты здесь делаешь? Как ты вообще такая?..

— Какая?

— Молодая!

Она усмехнулась, поставила игру на паузу и в наступившей внезапно тишине с грохотом отбросила джойстик в сторону. Легко поднялась:

— Я очень по тебе скучала все это время. Размышляла, написать или нет. Пригласить ли.

— А почему не писала раньше? — Стас увидел, что одета Наташка была в свои любимые старые джинсы и рубашку в клеточку, которую завязывала узелком на пупке, как героиня сериала «Элен и ребята».

— Боялась разрушить твою жизнь.

— Какая там жизнь… Баловство одно.

— Видишь, как удачно совпало. Женат?

— Нет.

— Дети?

— Не случились.

— Скучаешь по прошлому?

Он пожал плечами:

— Странно все это.

— Ничего странного. Помнишь, мы говорили друг другу, что останемся вместе навсегда? Так вот, я решила, что это «навсегда» уже пришло. — Наташка протянула руки. — Давай обнимемся, что ли. Как в старые добрые времени.

— Я не понимаю. Почему ты не изменилась? Почему ты здесь? Почему не ответила на мое письмо, а теперь вот зовешь сюда, в старый заколоченный видеосалон. Он же не работает, верно? Давным-давно не работает…

— Ты ошибаешься.

— Мне мама рассказывала. Клуб закрыли, когда директора школы обвинили в том, что он изнасиловал и убил шестерых подростков! Дядю Егора арестовали. Я видел, что тут вокруг все разрушено и разбито. Только пустой зал… и ты, каким-то образом…

— Хочешь «Юпи»?

— Что происходит?

— Видеосалон работает, — ответила Наташка. — Можем посмотреть «Техасскую резню бензопилой» или «Хэллоуин». Двести пятьдесят рублей…

— Что, блин, происходит?

— Я скучала по тебе. Поэтому решила написать письмо. Я гадала, что будет, если ты приедешь. Понимаешь, если бы ты не приехал, если бы у тебя было все хорошо, и ты бы подумал, что письмо — это просто чей-то розыгрыш, я бы смирилась и еще сто лет проходила эти хреновы уровни в «Танчиках». А что делать, если ты будешь вот так стоять здесь? Я не ожидала. Не верила в такое счастье. Я ведь хотела остаться с тобой навсегда. С того самого вечера.

— Но ты так и не ответила на мое письмо!

— Глупый, — отозвалась Наташка и вдруг неуловимо быстро оказалась рядом со Стасом. Он заметил, какая нежная и молодая у нее кожа. Уловил легкий аромат духов. — Я бы с радостью написала, если бы могла. Но обстоятельства изменились.

Наташка положила руки Стасу на плечи и заглянула ему в глаза. Взгляд ее заставил Стаса задрожать — от жгучего желания прикоснуться губами к ее молодым губам.

Она проговорила:

— Я все расскажу, — и поцеловала Стаса так сладко, что он едва не потерял сознание.

Чем больше бабушка сходила с ума, тем чаще отсутствовал папа. Иногда его не было по несколько дней, и жизнь один на один с бабушкой делалась невыносимой. Наташка предпочитала возвращаться домой из видеосалона поздно, когда бабушка уже спала.

Папа приходил молчаливый и спокойный, подолгу лежал на диване в зале и смотрел телевизор, ни на что не реагируя. Послушно ел кашу из вареной тыквы и выслушивал причитания своей матери о том, какая Наташка растет неуправляемая, и что с этим надо делать. Бабушка считала, что Наташка вырастет или проституткой, или наркоманкой. Мнения самой Наташки при этом никто не спрашивал.

Потом папе надоедало, и он снова уходил, чтобы успокоиться. Наташка часто уходила следом. Он мечтала подойти к папе на улице и предложить ему вдвоем сбежать из городка, оставив бабушку. Однажды она даже едва это не сделала. В тот вечер она шла позади папы метрах в тридцати и, вдруг решившись на разговор, начала ускорять шаг, чтобы догнать его. Но когда Наташка была так близко, что могла взять отца за руку, тот неожиданно свернул в какую-то подворотню и растворился в темноте. Она последовала за ним, еще ни о чем не подозревая, но уже твердо решив проследить за папой до конца. Заметила, как он исчезает за следующим поворотом. Догнала, стыдливо прячась. Папа выныривал из одной подворотни и исчезал в другой. Петлял, бродил кругами, торопливо проходил мимо освещенных подъездов и старался избегать фонарей. На улице наступила ночь, папа кружил по городу уже второй час. Наконец он остановился у недостроенного здания спортивной школы, постоял немного, запустив руки в карманы, и зашел внутрь. Наташка, недолго думая, поспешила следом. Она часто играла тут с подругами в прятки, поэтому знала лабиринты недостроенных секций и залов наизусть.

Где-то в темноте заблестел огонек зажигалки. Наташка ориентировалась по нему. Она слышала, как папа идет впереди.

В какой-то момент стало светлее, зажигалка погасла. Наташка видела папин силуэт. Она шла осторожно и тихо, чтобы отец ее не заметил. Она не знала, что он тут делает и зачем пришел, но понятно же было, что просто так люди на заброшенные стройки не забираются.

Свет сделался ярче. Наташка различила бетонные стыки подвального помещения — небольшого закоулка, из которого был только один выход. На низком щербатом потолке раскачивалась электрическая лампочка. У одной из стен сидел подросток. Наташка его узнала, это был парень из девятого класса, он отлично играл в баскетбол. Мальчишка был обнажен по пояс, руки и ноги смотаны веревкой и завязаны между собой в смыкающий узелок спереди. Рот заткнут тряпкой. Левый глаз разбит и набух. Струйка крови текла по щеке к скуле.

Наташка застыла в темноте, пытаясь понять — додумать! — что здесь творится. Она увидела папу. Тот подошел к подростку и стоял над ним, не вынимая рук из карманов.

Папа сказал:

— Пожалуй, ты будешь пятым.

Он произнес это с небрежностью и даже ленцой в голосе. Будто расставлял на полке книги и решал, куда же поставить томик Эрла Стенли Гарднера.

Вот только дальнейшие его действия не отличались небрежностью и ленью.

Папа достал из кармана нож с откидным лезвием. Дома он этим ножом срезал с сала корочки, которые так любила грызть Наташка.

Папа нажал на кнопку. Лезвие бесшумно выскользнуло.

Папа взял подростка за волосы и несколькими быстрыми движениями срезал с его лица кожу. Он провел лезвием по часовой стрелке — по лбу, по щеке и скуле, под подбородком, по другой щеке. Будто счищал кожуру с апельсина. Брызнула кровь. Парень задергался, замычал истошно, до хрипа, захлебываясь криком.

Папа взялся пальцами за надрез над глазами и рванул кожу вниз.

От чавкающего, рвущегося звука Наташка вскрикнула. Вдруг скрутило живот, и ее стошнило. Перед глазами поплыло. Выпрямившись, она увидела, что папа смотрит на нее. В его глазах не было удивления или растерянности. Это был взгляд того самого папы, который приходит домой и валяется на диване перед телевизором. Того папы, который есть морковку и не обращает на бабушку внимания. Папы, которому все равно.

Тогда Наташка бросилась бежать. Во рту было кисло от рвоты, в животе кололо. Казалось, что она слышит за спиной хриплое дыхание отца.

Наташка выскочила на свежий воздух, ветер обжег ее разгоряченные щеки. Она бежала без остановки несколько кварталов, не оглядываясь и стараясь не думать о том, что папа может ее догнать. На глазах навернулись слезы. В какой-то момент она споткнулась и упала, содрав в кровь колени. Поднялась, побежала дальше, прихрамывая. В какой-то момент оказалась около школы и свернула к пристройке, к двери с надписью «Секция по боксу». Не раздумывая, почти не отдавая себе отчета в своих действиях, купила билет в видеосалон, прошмыгнула в темноту зала. Сеанс уже шел. Людей было немного, несколько рядов стульев пустовало. Здесь Наташка чувствовала себя в безопасности. Не первый год она прятала в видеосалоне свои несчастья. Тут можно было успокоиться и все хорошенько обдумать.

Наташка смотрела в телевизор, не понимая, что за фильм там идет. Был бы здесь Стас, он бы решил проблему. Он бы подсказал, как быть.

А ведь она до сих пор не ответила на его письмо…

Внезапно где-то сбоку вспыхнул тонкий луч фонарика, забегал по залу, кого-то выискивая. Наташка подавила острое желание вскочить и броситься прочь из видеосалона.

Мало ли кого могут искать в этой темноте?

Свет фонарика погас. С экрана гнусавый голос сказал:

— Мне искренне жаль вас!

В этот момент тяжелая рука легла на ее плечо. Сердце Наташки заколотилось. Она хотела закричать, но из горла вырвался лишь сдавленный тонкий писк.

— Прости меня, пожалуйста, — шепнул в ухо папа. — Я не могу так больше жить. Ты будешь у меня шестой.

Он зажал дочери рот ладонью и воткнул ей нож в сердце — прекрасно зная, где оно находится. Наташка почувствовала солоноватый привкус его потной ладони у себя на губах. Жизнь утекла стремительно, за считанные секунды. Наташка умерла, сидя на стуле в четвертом ряду, все остальные места в котором в тот вечер пустовали.

Так ее и нашли после окончания сеанса, в луже крови, с упавшей на грудь головой. Светлые волосы прилипли к щекам. Рот был приоткрыт.

— Мама рассказала тебе, что в городе исчезло шесть подростков, — шепнула Наташка на ухо. — Так вот, исчезло только пятеро. Шестой жертвой была я. Трупы пятерых мальчишек нашли позже, почти год спустя, в сопках. Их изнасиловали, а с лиц содрали кожу. Смертельные раны были нанесены в сердце — точно таким же ударом, каким убили и меня.

— А директор? — спросил Стас.

— Он попал под горячую руку. Сначала взялись за дядю Егора, ведь это он проводил сеанс, на котором меня убили. Но у него на момент моей смерти было алиби. Поэтому взяли директора. А пропавшие все мальчишки учились в одной школе, и директору уже было не выкрутиться. Правосудию все равно, кого наказывать. Главное, что убийства прекратились.

Она замолчала, ласково перебирая тонкими пальцами волосы Стаса.

— Я видел дядю Егора.

— Такой же мечтатель, как и мы с тобой. Вечный киноман и кинолюб. Ждет неприкаянные души и продает им билеты на последние сеансы.

— Я тоже, получается, пришел на последний сеанс?

Наташка спросила:

— А ты сам как думаешь? Ты же приехал. Бросил все и приехал.

— Было бы что бросать.

— И ты ведь сразу поверил…

— Не забывал ни на секунду…

Он осмотрел игровой зал — телевизоры, приставки, желтые картриджи, которыми была забита сетчатая коробка из-под мусора. Где-то на столе валялись пакетики «Юпи» — много виноградного напитка с характерным привкусом на небе.

— Я бы остался с тобой навсегда, — решил Стас.

Какая же все-таки Наташка молодая и красивая! Он снова залюбовался легкой прозрачностью ее кожи, тонкими чертами лица, изяществом ее движений. Немного сбивала с толку дыра в рубашке на уровне груди — дыра с лохматыми краями.

— Давай пройдем тот проклятый уровень в «Чипе и Дейле»? — предложила Наташка. — А потом вернемся в зал и досмотрим «Еву-разрушительницу». Фильм — полная чушь, но интересно, чем закончится.

— Всегда готов.

Что-то кольнуло сердце Стаса, когда он садился у стены. Наверное, это игла любви. Та самая, о которой он мечтал много-много лет.

Наташка села рядом, протянула второй джойстик.

Спустя мгновение они увлеченно играли, не обращая внимания на выбитые окна, на осколки стекол, лужи, мусор, грязных бомжей, спящих в углу, на то, как в рваную крышу заглядывает луна, на висящую на одной петле дверь, куски кирпичей на полу, разбитые телевизоры и горы пивных банок.

Двое были счастливы и связаны этим странным словом — навсегда.

Прилипчивая Маша

Говорили, что Маша – очень прилипчивая женщина. Тридцать два года, мужа нет, живёт одна, неудивительно.

С утра она ходила за кофе с двумя мужчинами-коллегами. Обсуждала к ними свой новый маникюр, рассказывала о том, как провела вечер, томно вздыхала и просила прикурить.

Обедала с другими мужчинами из отдела финансов. С ними можно было пошло шутить и рассказывать сплетни про девиц из других отделов.

С работы всегда ездила с разными парнями, напрашивалась к тем, у кого есть машины и кому по пути. В пробках курила, жаловалась на одиночество и скуку.

А еще она постоянно находилась в поиске. Ей позарез нужен был Тот Самый Мужчина. За которым, как за каменной стеной, добытчик и всё такое. Примерно раз в полгода Маша начинала проявлять активное внимание к какому-нибудь мужчине в офисе. Благо, компания была большая, на три этажа элитного бизнес-центра.

Маша выясняла телефон, писала в ватсаппе или в телеграмме по разным поводам, напрашивалась на совместный обед, звала в кино, обсуждала вина и сериалы. Её вкусы удивительным образом совпадали со вкусами выбранного мужчины. Маша умела подстраиваться.

В конце концов, они оказывались вдвоем в её квартире, ночью, пьяные и возбужденные. Маша занималась сексом так, будто это была последняя ночь в её жизни. Когда мужчина кончал, Маша переворачивала его на спину и впивалась зубами в позвонок чуть ниже затылка. Её зубы раздирали кожу и разгрызали хрящик, язык слизывал солёную кровь. Маша крепко держала мужчину. Её пальцы впивались в его плечи, бедра плотно обхватывали его бёдра. О, она действительно была излишне прилипчивая.

Из рта Маши сыпались мелкие светящиеся икринки. Они падали в рану и уносились по сосудам мужского тела. Через несколько месяцев из икринок должны были вылупиться Машины дети, которые будут расти в мужчине, развиваться и в конце концов выберутся из него, чтобы начать взрослую жизнь. Маша никогда не видела своих детей. Она не знала, как они выглядят и как живут дальше. Может быть, они были такими же одинокими и прилипчивыми женщинами. А, может быть и нет. Срабатывал инстинкт размножения, не более того. Маше было наплевать, что будет дальше.

Слюна Маши заживляла рану под затылком мужчины. Он приходил в сознания, не помня подробностей. Мужчина думал, что упал в обморок во время чудесного секса. Маша же выпроваживала его, обещая повторное свидание, любовь навеки и море удовольствия. Она ни с кем не встречалась дважды.

О Маше говорили, что она «слаба на передок», но это были слухи в офисных кухнях. Считалось, что она просто слишком прилипчивая. Мужчины провожали её взглядами, вспоминая пьяные ночи у неё в квартире. У кого-то зудело в затылке. А кто-то уволился и больше никогда не появлялся в бизнес-центре. Кто-то был уже мёртв, и его тело гнило на свалке, разодранные изнутри Машиными новыми детьми.

А она завтракала с мужчинами в столовой, пила кофе, просила закурить и жаловалась на проклятое одиночество.

Секрет узкого горлышка (18+)

Огромная стеклянная бутылка. Метра два в высоту, пузатая и с узким горлышком.

Юрка купил ее на барахолке всего за двести пятьдесят рублей, а потом бережно нес домой, обнимая, словно лучшую подругу. Бутылке нашлось место в гостиной, среди трех десятков других; похожих, но безусловно не таких Огромных.

Блики солнца играли на ее боках и скользили по выпуклому донышку.

Корабликами в бутылке Юрка увлекался с детства, когда впервые увидел одну такую штуковину у папиного друга в квартире. Это ж надо было догадаться – засунуть деревянный парусный кораблик сквозь узкое горлышко внутрь! Папин друг секрет не раскрыл, а только таинственно ухмылялся. Пришлось Юрке бежать в библиотеку. Несколько месяцев он изучал все хитрости и приемы, потом взял у папы пивную бутылку и попытался сконструировать для нее специальную крохотную бригантину. Весь фокус был в том, чтобы сторонний наблюдатель не заметил складывающиеся детали и зацепки для веревочек. Это была тонкая, почти ювелирная работа. Первые три бригантины Юрка успешно запорол, но потом все же справился. С тех пор корабли в бутылках прочно вошли в его жизнь.

Сначала Юрка заполнил ими детскую комнату, потом, когда умерли родители – гостиную и их спальню. Сейчас бутылки располагались, в основном, на кухне. Юрка давно сбился со счета – бутылки были большие и маленькие, кораблики покупались дешевые и не очень – однако же основной костяк коллекции был аккуратно расставлен вдоль стены, между шкафом и телевизором. Туда же скоро должна была отправиться новая бутылка.

Юрка тут же написал Алёнке – почти своей девушке. «Почти», потому что он был в нее сильно влюблен, а она настаивала на том, что дружба между мужчиной и женщиной существует безо всяких там поцелуев, обнимашек и секса. В общем, как любой влюбленный человек, Юрка пытался занять в ее жизни какое-то место, а Алёнка не отказывала.

Она оценила фотографию бутылки и порадовалась за находку. Юрка пригласил Аленку в гости, чтобы она помогла ему с корабликом. Алёнка ни разу не видела полную Юркину коллекцию и поэтому согласилась.

Через полтора часа Аленка приехала, Юрка ждал ее на лестничном пролете. Он закрыл за Аленкой дверь, помог ей снять куртку и шапку, а когда Аленка нагнулась, чтобы развязать шнурки, ударил ее по затылку молотком. Не слишком сильно, чтобы не повредить череп, но достаточно, чтобы оглушить.

Потом он пронес ее в гостиную, уложил на диван, аккуратно раздел, стараясь не обращать внимания на маленькую, но упругую грудь, гладко выбритый лобок и чуть приоткрытые губы. На полу была расстелена клеенка и лежали все необходимые инструменты.

Действовать следовало быстро. Юрка взял шприц, стряхнул пузырьки воздуха и вколол Аленке дозу обезболивающего.

Он управился за сорок минут, хотя в прошлом обычно возился около полутора часов. Сказывалось желание поскорее посмотреть на результат.

Самое сложное – вдеть мягкую проволоку под кожу, протянуть вдоль тела, с ключевыми узелками на местах сгибов, в коленных чашечках, в пояснице, на локтях и на шее. Это был сложный и кропотливый процесс. Алена дважды приходила в себя, но проверенное лекарство делало ее вялой и дезориентированной. Боли она пока не чувствовала.

Юрка весь измазался в крови и сукровице. Он долго сидел перед Алёнкой, размышляя, стоит ли отпиливать нос, а потом смазал бутылочное горлышко маслом и осторожно пропихнул Аленку в бутылку.

Нос прошел, едва слышно хрустнув. Веки Аленки затрепетали. Юрка поставил бутылку горизонтально, сжимая в руке кончики проволоки: наступал самый ответственный момент.

Секрет, как уже говорилось, в том, чтобы никто не заметил складывающихся деталей и зацепок.

Юрка потянул за проволоку, заставляя подпиленные суставы встать на свои места. Голова Аленки дернулась. Кончики зацепок открыли веки. Коленные чашечки хрустнули (Юрка с легким сожалением отметил, что правая чашечка встала не совсем ровно), руки раздвинулись в стороны. Аленка раскрылась в бутылке, словно бабочка, словно прекрасный парусный кораблик.

Юрка отошел на несколько шагов.

Алёнка без сомнения станет лучшим экспонатом в его коллекции. Остальные – мумифицированные родители (первая проба пера), два ребенка десяти и пятнадцати лет, женщина, с которой познакомился в интернете, несколько бомжей (тщательно отмытых и побритых) были всего лишь наработками, черновиками, материалом, на которых он тренировался долгие годы. Сколько же бутылок пришлось испортить, прежде чем добиться совершенства?

Это было завораживающее зрелище. Именно такую Аленку он любил всё время: ее скрытую под обыденностью красоту, бархатную кожу, кровь, сочащуюся сквозь изломанные и заново вставленные суставы, блеск света на вспотевшей коже. Именно ее обожал и о ней мечтал несколько лет, прежде чем решился упаковать под стекло не труп, а живого человека. Кое-где пришлось подрезать, кое-где сшить. Недочеты Юрка решил убрать позже.

Натянулись концы проволоки. Сквозь крепко зашитые губы слабо вырвался сдавленный хрип. Аленка приходила в себя.

Зимняя не сказка

Зима длилась вечность. Гораздо дольше, чем Тата себя вообще помнила. Ей недавно исполнилось пять, и каждое утро было новой страницей жизни, будто ничего и никогда не было до этого.

Рассветы были поздними, морозными. Солнце вставало ближе к полудню и казалось далеким размытым пятнышком, которое не способно не то, что греть, а даже светить. Небо всё время дрожало белой дымкой, и на земле, куда ни глянь, тоже было белым бело. Раньше вокруг дома стоял глухой лес, но отец вместе с соседями вырубил его на дрова – дерево за деревом, ветку за веткой, пока лес не исчез совсем.

А зима не заканчивалась.

− Скоро дров не будет, − ворчал отец каждый раз, как возвращался домой поздно вечером.

Он вваливался, покрытый снегом с головы до ног – и всё тут же начинало таять, от одежды шёл пар, отец шмыгал носом и растирал раскрасневшиеся щеки.

− Нечем будет топить, сдохнем, − ворчал он, укладывая свежие поленья в корзину около печи.

Тата крутилась вокруг отца. Ей было приятно, что он рядом, впитывает тепло дома, вернулся на целую ночь и не уйдет до рассвета.

А отец продолжал ворчать.

− Что делать будем? За лесом никто идти не собирается. Это почти два дня пути. Весны не дождемся…

Но Тата не боялась холодов, потому что с отцом ничего не было страшно.

Спустя еще много ночей дрова кончились, отец перестал приносить свежие поленья, и огонь в печи сделался крохотный, почти незаметный. Сразу же в доме появился холод. Сначала прокрался незаметно, стесняясь, затем осмелел и вскоре начал вести себя как полноправный хозяин. У Таты постоянно мёрзли руки, нос и ступни. Холод пробирался даже сквозь толстые вязанные носки. По ночам Тата укрывалась одеялом с головой – и вроде бы становилось тепло, но она знала, что это мнимая теплота, потому что холод обступил со всех сторон и способен был прокрасться даже в самую крохотную щелочку.

− Замёрзнем! – ворчал отец, вороша угли в печи.

Как-то раз он собрал вещи, поцеловал Тату в лоб и ушел. Его не было несколько дней. К Тате приходил дядя по матери, старик Коршун. Он приносил трухлявые куски пней и связки хвороста, топил печь. Тепла всё равно не хватало. Тата спала возле печи под двумя одеялами, не высовывая носа всю ночь.

Потом отец вернулся, и он был уже не такой мрачный, как раньше. С собой отец приволок огромную связку свежих сочных дров. Из них буквально сочилась густая тёмная смола. И где он нашёл такие деревья зимой?

− Заживем! – говорил теперь отец, растапливая печь до невероятного, блаженного жара.

В доме снова стало тепло и хорошо. Тата бегала без носков, потому что хотела голыми подошвами прочувствовать прелесть настоящего тепла.

Когда дрова заканчивались, отец приносил новые. Он больше не уходил на несколько дней, и непонятно было, откуда берутся дрова, но Тата и не задумывалась. Она помогала отцу снимать с дерева кору, раскладывать её для сушки, вытирала смолу с пола, собирала её в комки и жевала вечерами, сидя перед печью. Смола была вязкой и солёной.

Однажды ночью она проснулась от забытого уже ощущения холода, спустилась со второго этажа и обнаружила, что огонь в печи погас. Запас дров кончился, корзина была пуста. Проснувшийся отец прошел мимо, бормоча недовольно себе под нос, набросил шубу, взял топор и ушел в ночь. В тишине было слышно, как скрипит снег под его тяжелыми сапогами.

Тате стало любопытно, куда это ушел отец. Она тоже быстро оделась и выскользнула в морозную ночь. Под светом луны были хорошо видны следы отца. Они вели к старому сараю, что стоял в сотне метров от дома, укрытый старым забором и снежным холмом, который летом больше всего походил на кучу мусора. Дверь в сарай была приоткрыта. Оттуда носился методичный стук топора… и были еще какие-то звуки, которые Тата раньше не слышала.

Она тихонько прошмыгнула за дверь и замерла в темноте, невидимая.

Отец поставил на старый табурет лампу, её крохотный огонёк едва разгонял темноту, но света было достаточно, чтобы Тата увидела сначала запыхавшегося, раскрасневшегося отца, орудующего топор, а затем – гигантского монстра, занимающего почти весь сарай.

Монстр походил на дерево, на старый дуб с ногами и руками, похожими на корни, с огромным количеством ветвей, торчащих из его овальной головы. Всё тело монстра было покрыто мелкими ростками, но во многих местах торчали обрубки старых веток, покрытые чёрными кляксами от огня.

Отец ударил топором.

Он бил по одной из толстых ног чудовища. Из разруба толчками выходила густая тёмная смола. Чудовище стонало – стон этот походил на жалобный болезненный скрип.

Отец ударил еще раз, с треском переломил дерево, отбросил бревно в плетеную корзину, поверх таких же обрубков.

По телу чудовища прошла дрожь, и Тата заметила, что монстр плотно обмотан цепями, концы которых исчезали где-то в темноте.

− Ну вот, дружище леший, помог, − проворчал отец. – Повезло же на тебя наткнуться… Не думал, не гадал…

Он взялся за обрубленные конечности чудовища и аккуратно опустил их в тазики, наполненные какой-то жидкостью. Как будто опустил цветок в вазу с водой, чтобы тот дольше цвёл.

Закончив дело, отец взял корзину и побрел к дверям. Тата замерла в темноте. Она смотрела на чудовище, которое смотрело на неё. У чудовища было два крохотных красных глаза. Оба они внимательно разглядывали девочку.

− Тебе, должно быть, больно, − сказала Тата, когда шаги отца исчезли в темноте.

Чудовище не ответило, но и так было понятно, как оно мучается каждый раз, когда отец отрубает от него часть тела.

В сарае было холодно, а Тате не нравилось мёрзнуть. Она вспомнила, как спала под двумя одеялами, вспомнила шерстяные носки, вечный сквозняк, густые сопли из носа, и еще вспомнила тепло огня из печи.

− У тебя еще отрастет, − шепнула Тата. – Вон, сколько зелени. Извини.

Она выскользнула из сарая и пошла домой. Дома уже горел огонь. Отец сидел возле печки, кутаясь в старый плед. Тата села рядом, сковырнула с запястья отца кусок смолы и забросила его в рот.

Смола была вязкой и солёной на вкус.

Мусорный бак

- Вика, отойди от мусорки! - крикнула мама.

Вика не послушалась. Ей нужно было еще несколько секунд, чтобы затолкать под крышку мусорного бака пакет с остатками завтрака.

Потому что в баке кто-то жил. Вика была в этом уверена на сто процентов.

Несколько дней назад она увидела, как из-под крышки показались две грязные руки со скрюченными пальцами, ловко схватили зазевавшегося голубя и затащили внутрь.

Вике недавно исполнилось тринадцать, и она не верила в сказочных существ, живущих в мусоре или во всякие там страшилки. Понятно, что внутри был какой-нибудь бородатый вонючий бомж, который не мог выбраться. Например, застрял. Или был пьян и голоден.

Вчера она еще раз видела руки, которы вылезли из-под крышки и ощупывали пластиковый бок, будто пытались выяснить, где вообще находятся.

Бомж в мусорном баке - это круто! Это сотня лайков и инстаграмме, не меньше.

- Вика, опаздываем! - мама требовательно хлопнула дверцей автомобиля.

- Секундочку! - Вика побежала к машине.

Ей показалось, что внутри бака кто-то шевелится.

Вечером она тоже прихватила с собой еды, когда выгуливала собаку.

Остановилась у мусорного бака и сказала:

- Я тебе еды принесла. Покажись - и сразу отдам!

Зеленая крышка зашевелилась и приоткрылась. Наружу вывалились гнилые шкурки от банана, звякнула банка из-под горошка. Из темноты на Вику смотрели два жёлтых глаза.

- Целиком покажись! - произнесла Вика, доставая телефон. - Я друзьям о тебе рассказала, хотела фотку сделать, а то не верят. Прикинь, какой хайп! На всю школу!

Темнота не шевелилась. Глаза несколько раз моргнули.

- А, и так сойдет. - Вика сделала шаг вперед, сфотографировала.

Неожиданно из-под крышки выскользнули две руки, грязные, с жёлтыми ногтями, с какими-то бело-красными пятнами на коже. Они рванулись к Вике, удивительно удлинняясь. Пальцы скрючились, вцепились в пакет и дёрнули на себя. Вика едва не упала и испуганно отскочила назад. Снимок получился смазанным.

- Ну что за фигня! Всё испортил, блин!

Руки с пакетом исчезли в темноте. В щели между баком и крышкой теперь торчал только кусок банановой кожуры.

У Вики от волнения колотилось сердце.

- Проклятый бомж! - сказала она. - Помогай вам после этого!

Однако на следующий вечер она пришла к мусорному баку снова. Вокруг бака валялся мусор. Кто-то аккуратно положил на чёрные пластиковые пакеты трупик голубя без головы.

- Хочешь поесть? - спросила Вика осторожно.

Крышка бака поднялась и из темноты снова сверкнули два жёлтых глаза. Они внимательно следили за Викой.

- Я серьезно, - девочка показала кулёк, в котором лежали вареные сосиски, кусок курицы и два бутерброда с сыром. - В обмен на фотографию. Я обещала выложить фотку сегодня, иначе никто не поверит. Будь другом, а? Валька сказала, что если я вру, то она будет называть меня бомжом. Так и напишет в фэйсбуке, а что пишет Валька читают все - даже в десятых классах. Буду бомжом до выпускного! Давай обменяемся, идёт?

Из темноты показались руки, пальцы нервно перебирали воздух.

- Покажись весь, - попросила Вика. - Я сказала в классе, что ты бородатый. Все бомжи бородатые.

Крышка приоткрылась чуть повыше. Вика направила телефон. Экран сфокусировался на желтых глазах.

Щелк.

- Отлично! - успела сказать Вика, а потом рванувшиеся в её сторону удлиннившиеся руки зажали рот, обвили шею, дернули к себе и стремительно затащили девочку под крышку мусорного бака.

Телефон упал на кучку мусора, рядом с дохлым голубем. Бак затрясся, раздался короткий болезненный писк, что-то звонко хрустнуло, а затем стало тихо.

- Мама, смотри! - сказал Вадик, тыкая куда-то пальцем. - Смотри, какая интересная урна!

Возле подъезда действительно стояла маленькая новая урна. Кто-то нарисовал на её боку лицо девочки с курносым носом и веснушками. Очень реалистичный рисунок. Торчащие из урны шкурки банана и гнилые листья капусты как будто были растрепанными девочкиными волосами. А еще в урне была дырка, в том месте, где у нарисованной девочки должен был быть рот. Складывалось ощущение, что девочка кричит. Например, от ужаса.

- Действительно, интересно, - ответила мама Вадика, достала телефон и сделала несколько кадров. - Только жутковато как-то. Пойдем, быстрее.

Она потянула сына за руку. Вадик, повернувшись, чтобы еще раз посмотреть на урну, заметил, что из-под мусора вроде бы кто-то смотрит. Маленькие глазки в темноте.

Стоящий рядом с урной большой зеленый бак громыхнул крышкой. Вадик вздрогнул.

Видение исчезло.

Дауншифтинг

Отпуск начался отвратительно, потому что Клим заблевал детское кресло в такси. Водитель был настроен недружелюбно, пришлось совать ему две сотни, чтобы довез до аэропорта и не возмущался.

Впрочем, Манаев давно не ждал от отпусков ничего хорошего. Последний раз он шикарно отдыхал двенадцать лет назад, в середине девяностых – еще до свадьбы на Ольге и до рождения трех спиногрызов. Вот были времена! Арендовали с друзьями «Уаз», набросали полный багажник бухла, загрузили удочки, спальные мешки, палатки, да и рванули на неделю в глушь и дикость, на дальние северные озера. Бухали, рыбачили, жрали уху прямо с котелка, снова бухали, собирали грибы, орали песни под гитару, а потом в пьяном угаре пытались пробраться в воинскую часть, стоящую в лесу, и отобрать оружие у часовых. Как всех не перестреляли, до сих пор удивительно.

Куда подевались те счастливые времена? И, главное – как Манаев вообще допустил, чтобы в сером и беспросветном настоящем оказаться примерным семьянином, который каждый год покорно едет с женой и детьми в Адлер?

Тащил, стало быть, два чемодана, а еще на плечах – трехлетнего Стасика. Грузил в поезд, бегал за чаем, покорно ел доширак и вареную курицу. Слушал, как дети бесятся на верхней полке, разгадывал сканворды, уходил в тамбур курить, тоскливо предвкушая двухнедельный жаркий ад…

Последние семь лет конец июля проходил по одному и тому же сценарию. Оле на работе давали бесплатные билеты в санаторий. Оля их с радостью брала. В санатории разрешали плавать в бассейне с целебной водой синего цвета, три раза в день питаться разными диетическими блюдами, ходить на гимнастику и йогу, сидеть в сауне и смотреть телевизор. Манаев каждый год старательно пытался из санатория сбежать, но сначала появился первый сынишка – Клим, потом второй – Стасик, а год назад родилась дочь, зеленоглазая Варвара; и с появлением каждого нового ребенка внутренняя свобода Манаева сужалась, затягивалась в узелки. Сбежать от детей не получалось. Денег на поездки куда-либо, кроме проклятого санатория, не было. Из-за осознания этого Манаев напивался по ночам, а по утрам терзался похмельем и доедал за Варварой овощное пюре, которое спасало от головной боли.

В прошлом у Манаева были мечты. В настоящем он успешно избавился от фантазий и принял суровую реальность, как есть.

Иногда, конечно, прорывало, как старую ржавую трубу. Как-то раз, года четыре назад, раскуривая очередную сигарету в тамбуре поезда «Москва – Адлер», Манаев увидел безымянную остановку, освещенную двумя желтыми фонарями. На платформе стоял мужичок в военном бушлате, с рюкзаком на плечах, и смотрел что-то в телефоне. Лицо его, размытое бледным светом, было покрыто каплями дождя. Глядя на него, Манаев вспомнил, что мечтал о ВДВ; примерить форму, тельняшку, прыгнуть с парашюта, отправиться по контракту куда-нибудь в горячую точку, бить врагов из снайперской винтовки, а лучше – голыми руками. И так захотелось вернуться в прошлое, в молодость, так захотелось отмотать назад пленку жизни, что Манаев рванул через весь плацкард к выходу, разбрызгивая сигаретные искорки. Кричал:

− Постойте, постойте, я сойду!

Оля схватила его под локоть – а она была женщиной сильной и в теле – рванула к себе. Где-то на верхней полке захныкал Клим. Его укачивало в любом виде транспорта. Двое суток в поезде он блевал чуть ли не каждый час.

− Куда собрался? – зашипела на ухо Ольга. – Ну-ка живо сядь и сиди! Нашелся мне тут, беглец!

Манаев покорно сел, жуя губами сигаретку. Посмотрел в окно и встретился взглядом с мужичком-военным. Тот ухмылялся сквозь усы, будто знал о ценности упущенных возможностей лучше всех остальных.

…Этот отпуск был похож на предыдущие как две капли воды. Тот же старый поезд, те же сорок с лишним часов поездки: сначала в холоде, потом в духоте, с всё нарастающим желанием быстрее выбраться из вагона и размять ноги. Те же ноющие дети. Особенно старалась Варвара, которая хоть и была доченькой ненаглядной и всё такое, но первый раз ехала в поезде и потому вела себя отвратительно. Манаев спасался теплым пивом и частым хождением в тамбур. Курить в тамбуре с недавних пор строго запрещали, понавешали современных датчиков дыма, поэтому приходилось терпеть от остановки до остановки. Но зато в тамбуре Манаев мог десять-пятнадцать минут насладиться тишиной. О, как он ненавидел суету, замкнутые пространства, шум и гам плацкартных вагонов.

После поезда (Манаев знал) лучше не становилось. Вселение в санаторий проходило каждый раз по одному и тому же сценарию – длинная очередь перед ресепшеном, бегающие всюду дети, шум, гвалт, духота. Трехлетний Стас спал на руках, сильно мешая маневренности. Семилетний Клим, переставший, наконец, блевать, принимался бегать по холлу и требовал то воды, то шоколадки, то что-нибудь поесть, то купить вон-ту-штуковину-из-яркого-автомата. Оля же, занятая милой, ненаглядной Варей, переваливала все обязанности на Манаева. Манаев внутренне вскипал, но сопротивляться не мог. Взгляды десятков других отдыхающих были устремлены на него. А он, как настоящий глава семейства, выполнял свой бессмысленный долг. В смысле – стоял в очереди, регистрировался, держал на руках одного спящего сына и отвешивал тумаки второму. Оставалось тоскливо размышлять о том, во что превратились современные мужички: обросли жиром, отрастили бородки, научились совать таксистам деньги, стоять в очередях, улыбаться девочкам на ресепшене, самостоятельно разогревать ужин. Куда делись те, кто сражался на мечах, штурмовал Берлин, дрался на кулаках за школой, наконец? Вымерли, как вид. Остались только беззубые и бесхребетные, а единственная война у них – виртуальные танки в известной игрушке.

Третий этап персонального ада обычно начинался после вселения. Детям во что бы то ни стало нужно было попрыгать на кровати номера, проверить все шкафчики, тумбочки, полочки, пощелкать телевизор, включить и выключить кондиционер и завести общую истерику на тему того, что хочется кушать, пить, спать и так далее и тому подобное. У детей, заметил Манаев, постоянно существовали какие-то потребности. Причем эти потребности нужно было выполнять незамедлительно, иначе дети начинали вопить, орать, бить ногами и руками и вообще вести себя отвратительно. Примечательно, что тумаки, угрозы и крики в ответ ни капли не помогали. Приходилось сдаваться. Спиногрызы всегда побеждали.

Примерно в тот момент, когда Оле удавалось усадить пацанов перед телевизором, всучив йогурты, Манаев сбегал первый раз. Он делал вид, что нужно спуститься в холл по какому-нибудь важному делу, а Оля делала вид, что верит ему.

Манаев действительно спускался в холл, выходил на улицу, погружался в духоту адлеровского лета, шел через аллею, мимо отдыхающих, сворачивал к выходу из санатория, и по давно запомнившимся тропинкам выходил к пивным киоскам на берегу моря. В этот момент персональный ад становился чуть менее невыносимым. Манаев покупал пол-литровый бокал холодного пенного местного, выпивал его, будто воду, покупал второй бокал, закуривал, и в этот же самый миг проваливался в жаркую истому настоящего отпускного удовольствия. Стирался негатив от поездки, забывались дети, жена, потные подмышки, одышка, забывались черные мысли о прошедшей зря жизни. Всё было хорошо, всё замечательно.

Неторопливо выкуривалась сигарета, заканчивался бокал пива. Манаев раздевался до семейников (плавки он по обыкновению презирал, они натирали яйца и вообще), вальяжно заходил в море до колена, а потом, ухнув, нырял и плыл, плыл с раскрытыми глазами, под водой, мимо чьих-то ляжек и задниц, камешков, медуз и водорослей. Выныривал, подобревший, грёб до полной усталости, заплывая дальше всех отдыхающих.

Вдалеке от берега было тихо и спокойно. Манаев ложился на спину, звездочкой, подставив округлый волосатый живот солнцу. Так он лежал минут двадцать, а потом возвращался к берегу, в сутолоку отдыхающих, одевался, брел к санаторию, в номер.

С каждым шагом настроение его ухудшалось. Персональный ад возвращался.

Более-менее нормальная жизнь начиналась по вечерам. Оля укладывала спиногрызов спать, и Манаев мог свободно перемещаться по территории. Он покупал пиво, располагался у бассейна и наслаждался передышкой. Жаль, не разрешалось курить прямо у воды.

Темнело небо, рассыпались звезды, вокруг бассейна загорались фонари. Постепенно становилось тихо – ватаги детишек разбредались по номерам. Шезлонги и столики начинали занимать такие же, как Манаев, измученные семейной жизнью отцы.

Год назад к Манаеву присоединялась Оля, но сейчас милая, любимая Варечка висела, что называется, «на сиське», и жена была привязана к ней на всю ночь, как раб к веслу на галерах. Не сказать, что Манаева это обстоятельство расстраивало. То есть он, конечно, писал жене в ватсапп, как жаль, что ей приходится так мучиться, предлагал принести чего-нибудь в номер и даже пару раз выдавливал непривычное для себя «скучаю», но в целом был чрезвычайно доволен.

В первый же такой свободный вечер Манаев подсел к компании раскрасневшихся от жары мужичков и хорошенько с ними напился. Местное пиво шло под вареных раков, чипсы и креветки. Разговоры текли интересные, про футбол и женщин, про президента и машины, про детей (будь они неладны) и любимых жен. Кто-то включил караоке, Манаев исполнил «Третье сентября» Шуфутинского, потом что-то еще из шансона, потом выпил, кажется, седьмой литровый бокал и погрузился в сладкий алкогольный дурман. Напивался Манаев не быстро, но если уж попадал в лапы опьянения, то всерьез и надолго. Обычно он доверял Оле – она точно знала, когда надо говорить «стоп», а если вдруг случалось «перебрать», тащила Манаева под локоток и на бочок. В пьяные приключения Манаев не ввязывался, пожалуй, со свадьбы.

Сейчас же Манаев принялся нырять в бассейн «бомбочкой», потом гонялся за официантками, требовал включить в караоке песню про зайцев, травил пошлые анекдоты, складывал из шезлонгов слово «Псков», мял незнакомку за щуплую грудь и пытался найти море, потому что море – это бесплатный туалет! Но все это Манаев запомнил смутно, а большая часть вечера начисто выветрилась из памяти, едва он добрался до номера и рухнул на кровать, носом в подушку.

Спал он крепко, по обыкновению похрапывая, когда под ухом завибрировал мобильный телефон.

Манаев с трудом разлепил глаза, взялся за трубку, обнаружил пропущенный с неизвестного номера. Почти сразу пришло сообщение: «Мы у двери». И вот это было удивительно.

Манаев не помнил, кому он давал свой номер, и кто вообще мог стоять у двери. Часы в телефоне, если не врали, показывали половину пятого утра. В номере растёкся серый полумрак, сквозь шторы просачивались первые робкие лучи рассветного солнца.

В дверь осторожно поскреблись. Манаев сел на кровати, осмотрелся, увидел спящую рядом жену, а у неё под боком сопливую краснощекую Варю. Мальчишки развалились на двуспальной кровати у окна.

В дверь снова поскреблись. Мигнуло новое сообщение: «Как договаривались. Проснись».

В голове у Манаева, среди паров не выветрившегося алкоголя, забрезжили какие-то воспоминания, но они были смутные и неправдоподобные. Не мешало, в общем, подтвердить их фактами. Манаев натянул футболку, открыл дверь и обнаружил на пороге двух мужчин.

Первый был краснощекий, пузатый, с залысиной и потным лбом. Одет он был в армейскую форму, но без знаков отличия. Второй, в противовес, оказался худым, с бородкой и длинными волосами, собранные на затылке в хвост. Он больше всего напоминал Манаеву персонажа из какого-то фильма.

− Ну, готов? – спросил шепотом худой. – Выдвигаемся?

− Куда? – буркнул Манаев, не соображая.

− Как куда? Договаривались же. На природу. Утренняя охота. Утки, ну? – худой зажестикулировал. – Сорок километров отсюда. Лес. Озера. Ни одной живой души.

Что-то задвигалось в голове у Манаева. Он вдруг вспомнил, как крепко сжимал пухлое плечо вот этого вот, с залысиной, и жаловался ему на тяжелую жизнь обычного женатого мужика. Просрали, говорил, молодость… Потом вспомнил, как рассказывал о давней мечте пострелять их настоящего ружья, о том, как запорол поступление в военное училище, о больнице, в которой валялся целый месяц; в общем, жаловался на жизнь, как сопляк из провинции.

Худой тоже был в воспоминаниях. Он приглашал на охоту. Естественно, за деньги. Но зато на природе, вдали от спиногрызов. Обещал пострелять и отдохнуть. А Манаев, подогретый алкоголем, совал потную пятерню в пятерню худого и кричал: «По рукам, дружище! Я всегда готов!».

Сейчас пыл поубавился. Болела голова, чувствовалась усталость и дрожащая тяжесть во всем теле.

− Я это, − буркнул Манаев. – Я не смогу. Жена же…

Худой криво улыбнулся, будто подобное оправдание давно застряло у него в зубах.

− Одна нога здесь, другая там, − сказал он. – Жена позавтракать не успеет. Поэтому и называется – утренняя охота. Сечёшь?

Краснощекий тоже заулыбался, обнажая золотую фиксу на месте тринадцатого зуба. Ночью он угощал Манаева пивом. Что-то в нем было душевное. Звали его, кажется, Петром, Петей.

− Хорошо, мужики, − решился Манаев. – Минуту дайте.

Он быстро похватал одежду, выпотрошил кошелек, оставил Ольге денег на завтрак и на сладкое, после чего вынырнул за дверь. Будить жену не следовало, она могла закатить скандал. Лучше он ей позже напишет, часов в девять.

Втроем вышли из санатория на улицу. Было свежо до дрожи. Под ногами стелился туман, а трава на клумбах покрылась толстым слоем росы. Манаев вздохнул колкий воздух и едва не закашлялся. Давно он не вставал в такую рань.

− Сейчас еще Костяныча дождемся, − говорил худощавый. Манаев вспомнил, что его зовут Шуриком. – У него два ружья охотничьих в отличном состоянии. Закачаешься.

За забором санатория стоял черный «Патриот» с затонированными окнами и местными номерами. Уважаемая машина, патриотическая. Петр выудил из ее недр две банки пива, протянул, на опохмел.

Минут через десять подошел Костяныч. Он нес на плечах два ружья в чехлах.

− Здорово, мужики, − поприветствовал Костяныч. – Все в сборе, все готовы? Опоздавших не ждем. Дичь, знаете ли, ждать тоже не будет.

Был он моложавым стариком, лет пятидесяти. Выглядел опытным разводилой на деньги, которых Манаев давно научился различать среди местных.

− Местный профи, − шепнул Шурик, будто мысли прочел. – Организовывает охоту для туристов. Между прочим, два часа – два косаря. А нам пятидесятипроцентную скидку сделал, за вчерашнее.

Манаев не помнил ни Костяныча, ни причину, по которой получил скидку, но на всякий случай понятливо кивнул и отхлебнул живительного темного.

Потом загрузились в машину и тронулись в путь. Ехали около получаса по серпантину. За это время Манаев успел прикорнуть, добирая остатки сна. Проснулся и смотрел сквозь окно на лес, что извивался волнами с двух сторон. Такой чудный лес он видел разве что в фильмах.

Свернули с трассы на бездорожье, затряслись по ухабам и камням. Шурик, склонившись к уху Манаева, рассказывал:

− У Костяныча тут целый пакет развлечений. Называется «дауншифтинг». Сечешь, что значит? Типа, можно вырваться за пределы цивилизации, дикарем побыть. Ну, там, если хочешь, он тебе организует домик в деревне, где печка на дровах, вода и туалет на улице, а вокруг никого. Или вообще в шалаш на песчаный берег моря. Жрать будешь сырую рыбу и насекомых. Сечёшь? Популярное, между прочим, развлечение. Ты подумай…

Манаев не знал, нравится ему дауншифтинг или нет. Он, признаться, хотел спать. Однако же, когда доехали и высыпались на заросшую рыжим мелким кустарником поляну, Манаев сразу ощутил ту самую пресловутую разницу между городом и природой.

В лесу дышалось просторно, полной грудью. Утренний воздух проник в легкие, вызвал дрожь, а по спине пробежали мурашки. Манаев осмотрелся, смахнул ладонью росу с травы под ногами, провел влажной ладонью по лицу. Запахи тут стояли яркие, насыщенные; пахло, что называется, настоящим лесом.

− Это вам не город, ё-моё, − пробормотал Петр, будто мысли читал. – Была бы моя воля, махнул бы сюда на всю жизнь. Чтоб единение с природой. Мысли чище делаются.

Костяныч молча достал из чехлов ружья. Одно было двуствольное, как в старых фильмах. Шурик же открыл багажник, и оказалось, что сзади лежат еще два ружья и, почему-то, топор. Там же стояли рядками коробки с патронами.

− А топор зачем? – удивился Манаев.

− Это, брат, для ощущений, − объяснил Шурик, с любовью поглаживая двумя пальцами блестящее топорище. – Другой уровень дауншифтинга, если сечёшь, о чем я.

Манаев взял топор одной рукой, ощущая тяжесть – признак силы и уверенности. Таким топором дрова не рубят…

Петр и Костяныч тем временем переоделись в униформу. Манаеву Петр протянул брезентовую накидку цвета хаки и бейсболку.

− Места прикормленные, птицы много, но она вся пуганая, − сказал Костяныч, поглядывая на голубое, без облаков, небо. – Поэтому идем три километра на запад, много не болтаем. Там есть озерцо, вот в нём и засядем.

Три километра, прикинул Манаев, это час пути неторопливым шагом. С ружьем и припасами сквозь лес. Хорошего немного.

Впрочем, в суждениях он ошибся. Природа оказывала на Манаева какое-то одухотворяющее, положительное воздействие. Здесь было тихо. Никто не суетился, не вопил, не требовал внимания. Некому было говорить: «Паша, ну я же просила!», или «Подними свою задницу, будь добр, и присмотри за Климом!». Никто не блевал, не падал, не хватал без спросу чужие вещи и – главное – не испепелял взглядом за то, что Манаев пьет. Оля пыталась контролировать алкогольные возлияния Манаева, причем делала это весьма успешно. Дома можно было выпивать только по большим праздникам. На работе – вечером в пятницу, но не больше пары бокалов пива или двух-трех стопок водки. Выходные, футбольные матчи, дни рождения друзей – не оправдания. Оля почему-то подозревала, что Манаев алкоголик, хотя он ни разу не давал ей повода.

Даже в отпуске, куда, казалось бы, затем и едут, чтобы пить и отдыхать, Оля расслабляла гипотетический ошейник лишь на пару сантиметров. Манаев точно знал, что после вчерашних посиделок еще получит от жены нагоняй. А тут еще охота… Полный комплект.

Пиво появлялось из огромного рюкзака Петра, как из бездонного колодца. Не пил только Костяныч, который вообще был птицей серьезной. Манаеву он не понравился сразу.

Лес сделался гуще. Исчезли тропинки, в лицо постоянно лезла паутина. Деревья нависали, закрывая солнце, и воздух пропитался тяжелой утренней влагой. С непривычки Манаева бросало то в жар, то в холод. Он слышал пение птиц где-то над головой и представлял, как стреляет в какую-нибудь утку, приносит её домой – жирную, мясистую – и велит Оле сделать из нее бульон. А вот прямо на санаторской кухне. Пусть старается. Его дело мужское, пищу добывать. А домашний очаг, еда, все дела, это женское.

Ему захотелось настрелять много уток. Количество убитых птиц каким-то образом соотносилось с его собственной значимостью в глазах жены.

В какой-то момент деревья расступились и почти сразу начался песочный берег, густо усеянный камышами. Костяныч велел всем вести себя тихо, повел вдоль берега, потом указал на мало приметную тропинку в камышах и первый же пошел по ней.

Камыши были высокие, дрожали на ветру, издавая тихие шуршащие звуки. Манаев шел сквозь них, раздвигая тонкие стволы руками, и всё больше чувствовал единение с природой. Вот прямо нутром.

В одном месте камыши были примяты, образовывая круг, диаметром несколько метров. В его центре Костяныч расстелил бушлат, присел на одно колено и принялся заряжать ружье. Рядом с ним присел Шурик.

Ружье Манаеву зарядил Петр, а потом шепотом, но душевно, объяснил, как целиться, как стрелять и что делать, если утку удастся подстрелить. Манаев чувствовал азарт. Или это было опьянение.

Он взял накидку, отошел с ней подальше, расстелил, присел на колено и, обхватив тяжелое ружье обеими руками, взвил ствол к небу.

Наступила такая удивительная тишина, в которой вроде бы есть шепот ветра, шум камыша, плеск волн невидимого здесь озера, но при этом вроде бы не слышно вообще ничего. Будто в уши натолкали вату. Будто мир сузился до крохотного кусочка неба, пойманного в прицеле.

И еще бешено стучало сердце.

Костяныч достал из кармана какую-то изогнутую штуковину, приложил ее к губам и дунул. Тишину разорвал пронзительный утиный крик. Потом еще один. И еще. Где-то отозвались. Ветер принес встревоженное кряканье. Минута. Две. В небо взвились тени; много трепещущихся теней.

У Манаева перехватило дыхание от нахлынувшего восторга. Он водил стволом от одной птицы к другой, не решаясь нажать на спусковой крючок.

Громыхнул первый выстрел. Да так, что заложило уши. Запахло порохом. Манаев набрал в грудь побольше воздуха, прицелился и выстрелил тоже.

Он ввалился в номер, захлебываясь от восторга. Притащил трех уток в пакете, плавающих в крови. Полез целовать сначала дочь, потом жену. Едва не получил пощечину, но не обратил внимания, потому что ничто и никто не мог испортить ему этот день. Забрался в душ, разделся, минут пятнадцать смывал с себя запахи пота, пороха, дыма и солярки. Пыхтел от радости. Когда выбрался, обнаружил, что жена с детьми ушли; догнал их у столовой санатория. Приобнял жену, зашептал на ухо:

− Дорогая, ты не представляешь… там природа! Чистый воздух! Тишина! О, какая там тишина! Надо тебя свозить… надо показать.

Оля, кажется, не поняла. Отмахнулась:

− Иди, жри со своими дружками.

И вот это было по-настоящему обидно. Стас хихикнул, будто понимал, о чем речь. Манаев побагровел. Мир – такой интересный и приветливый всего час назад – вернулся в своё исходное состояние, то есть стал тусклым, заезженным и дурным.

− Папа просто трусит, − объяснил шепотом Клим брату. – Он маму боится, поэтому ничего ей не скажет!

− Папа у тебя на уток охотился, птиц убивал, − огрызнулся Манаев. – И вообще, разве у меня не отпуск? Возьму и уйду!

Тем не менее он никуда не ушел. Поплелся за женой в столовую и даже взял на плечи Клима, который тут же впился пальчиками в волосы и принялся драть их с неистовой силой.

Обед прошел в гробовой тишине. Оля демонстративно с кем-то переписывалась. Наверняка с мамой. Это у них была такая игра – жаловаться друг другу на мужей. Варвара ела носом пюре. Стас и Клим затеяли ленивую игру, кто кого быстрее заляпает соусом. Манаев лениво ворчал на детей, а сам был погружен в раздумья. Сидеть здесь было тягостно. Душа рвалась обратно, на природу, к шелесту камышей и листьев, к запаху леса, к влажному воздуху и чистому небу.

По телевизору, подвешенному к потолку, пела какая-то новая модная певичка. Вокруг жужжали мухи. Женщина за кассой щелкала семечки.

Манаев доел макароны с подливой, взял бокал пива и решился.

«Завтра с утра на охоту?» - написал он Шурику в ватсапп, хотя готов был сбежать из столовой прямо сейчас.

Оля, заметив, что муж с кем-то переписывается, нахмурилась и раскраснелась. Манаев её хорошо знал: через час-два рванет. Уложит детей на обеденный сон, вытащит Манаева в коридор и закатит такой скандал, что на всех этажах санатория будет слышно. В семейных скандалах Оля была мастер. Она умела залихватски обвинять, потом обижаться, потом рыдать, потом обижаться снова, потом завершать многоходовочку таким образом, что Манаев неизменно чувствовал себя виноватым и просил прощения.

Шурик ответил: «Можем по высшему разряду. Готов?»

«Всегда готов» - отозвался Манаев и убрал телефон от греха подальше.

Впрочем, от обеденного скандала это не спасло.

…на природе было фантастически хорошо.

Манаев лежал в траве, уткнувшись подбородком в комья влажной земли, и думал о жизни, которая ему перестала нравиться.

В той жизни он ходил на работу пять дней в неделю, по стандартному расписанию тысяч и тысяч таких же людей. Сливался с серой массой на дороге (чтобы хоть как-то выделяться, купил себе большой белый внедорожник и, скрепя зубами, вливал в него много денег, лишь бы быть хоть на полголовы выше тех, кто ехал на соседних полосах). Просиживал штаны то в офисе, то на встречах, то на мероприятиях. Старательно изображал улыбку, когда общался с теми, кто платил деньги. Тихо зверел наедине сам с собой. Смотрелся в зеркало в туалете бизнес-центра и замечал мешки под глазами, морщины, складки намечающегося второго подбородка. В начале месяца зарплата, в конце – аванс и премия. После работы – поход в магазин. По выходным – локальный ад, поскольку от детей не сбежать. Что еще? Чувствовал себя проституткой, вот что. Циничной и прожженной, а главное – не решающейся выбраться из сложившейся ситуации.

А ведь когда-то мечтал носить военную форму и служить Родине. Умереть за красивых женщин, которые, как известно, будущее нации.

Природа отрезвляла. Тишина позволяла посмотреть на свою жизнь со стороны. Хотел ли он быть проституткой с тремя детьми и женой на шее? Ладно, ладно, Ольга зарабатывала немногим меньше его, но все равно, во всяких жизненных ситуациях она играла роль слабого пола и перекладывала все решения на плечи Манаева.

Нормальной жизнью можно было если не жить, то хотя бы кратковременно насладиться. Охота на животное стоила всего пятнадцать тысяч. Шурик хвалился, что неделю назад пристрелил кабана, который весил полтонны! Петя же, положив большую ладонь на плечо Манаева, шептал на ухо, что только убийство того, кто сильнее, делает из мальчика мужика. Не видел, значит, крови, не нюхал адреналина - не имеешь права зваться мужчиной. Манаев был с ним согласен. Он понял, что испытывает острый недостаток тестостерона в крови. Хотелось стать мужиком прямо сейчас.

Ему дали ружье, отвели на поляну и велели следить за лесной опушкой, откуда выбредают кабаны.

− Мы все здесь неподалеку, − говорил Костяныч. – Просто надо лежать тихо. Кабан – зверь смекалистый. Услышит незнакомый шум, сразу сбежит. Поэтому не шумим, наблюдаем. Как появится, подпускаем ближе, а потом бьем.

− Как это – бьем? – не понял Манаев.

− Обыкновенно, увидишь. Как настоящие мужики.

А потом Манаев остался один. И это единение с природой очень его радовало.

Может, бросить все дела, уехать из города, поселиться в деревушке? Не даром же все бегут. В городе что? Депрессия, переработка, выхлопные газы, злые соседи. А в деревушке огород свой, запах скошенной травы, костры. Выйдешь утром, закуришь сигаретку на лавочке у забора, вдохнешь воздух… душа радуется. Никаких тебе отчетов, встреч, планирования, ненужного общения, нервов на дороге.

А еще бы развестись. Крамольная мысль пугала. Манаев начал распутывать её постепенно, чтобы рассмотреть хорошенько со всех сторон.

Оля в молодости была женщиной симпатичной. Грудь – троечка с плюсом, глазищи зеленые, уста сахарные. За ней все в офисе бегали, женатые и не женатые. А она выбрала Манаева. Сама взяла в оборот. Он не сильно-то сопротивлялся. Кто вообще в таких ситуациях отказывается? Походили по кафе и кинотеатрам, слово за слово, поцелуи за поцелуи, и вот уже свадьба, рождение первого ребенка, и пошло-поехало. Манаев, считай, и не жил нормальной жизнью. С двадцати пяти лет в счастливом, мать его, браке. Может, поэтому душа и тоскует по воле? Может, надо разводиться к чертям и наверстывать? Он ведь даже сегодня утром вставал со страхом, оглядывался на спящую Олю – мерещилось, что она притворяется, что сейчас откроет глаза и спросит, куда же Манаев снова собрался? На охоту? Вот и катись, не возвращайся больше! Он был уверен, что скоро прилетит на телефон смска. Смертельная обида и всё такое. Даже стал припоминать, что вроде бы жила у него какая-то то ли прабабушка, то ли кузина по матери в деревне под Москвой. Приехать бы к ней, поболтать о деревенской жизни, да и остаться там, без надоевшей жены и детей… задумался крепко и не сразу сообразил, что в трех метрах перед ним замер среди травы кабан.

Животное было здоровое, коренастое, с большой мордой и клыками, торчащими снизу в верх. Глубоко посаженные глазки смотрели на Манаева. Кабан ожесточенно хлестал себя по бокам хвостом.

Лоб Манаева пробила испарина. В затылке закололо. Он крепко сжал ружье, чувствуя, что начинают трястись руки – ствол ружья заходил ходуном.

Почему никого нет? Договаривались же, что залпом…

Кабан фыркнул, пуская ноздрями пар. Ударил копытом о траву. А потом бросился на Манаева, низко пригнув голову.

Сейчас ударит! Подцепит на рога! Затопчет! Перед глазами пробежали сотни картинок из интернета про животных-убийц. Какая все же нелепая выйдет смерть!

Манаев, пыхтя, присел на колено и выстрелил, не целясь. Грохот оглушил. Правую ладонь обожгло чем-то горячим. В следующую секунду кабан ударил Манаева в бок и повалил на землю. Мокрая слюнявая морда принялась беспорядочно тыкаться по телу, с треском вырывая куски из бушлата. Манаев заверещал, но воздух быстро вышел из легких, и верещание сменилось слабым хрипом. Он схватил кабана за бока, за жесткие короткие волосы, рванул, стащил с себя. Кабан бесновался, разорвал клыками плечо до крови, потом ударил по щеке. Манаев почувствовал боль, по шее потекла кровь, а в глазах посветлело.

− Да что б тебя!

От боли он будто сошел с ума. Выпустил из себя демонов, долгое время скрывающихся внутри. Поймал кабана за клык, ударил по морде, повалил и навалился сам сверху, всем своим сто двадцатикилограммовым телом. Кабан трепыхался, бил копытами по траве, вспарывая почву. Манаев придавил голову кабана коленом, огляделся, выискивая ружье. Нашел. Схватил. Кровь попала в горло. Рваные рукава бушлата мешали прицелиться.

− Держи! Так сподручнее! − Справа возник Шурик, протянул охотничий нож с зазубринами. – Под шею бей, справа. Сразу в сердце.

Манаев ударил. Лезвие с хрустом поломало ребра. Кабан под коленом напрягся, потом обмяк, будто ему разом перерезали все мышцы. Манаев ударил снова. Из раны толчками полилась на землю теплая дымящаяся кровь.

Кто-то радостно засмеялся. Петр, Петя. Манаев засмеялся тоже, выпуская вместе со смехом все остальные эмоции – страх, гнев, радость… всё, что накопилось за годы.

Как же хорошо!

Он слез с мертвого животного, продолжая смеяться. Ему протянули банку пива. Манаев опустошил её, клацая алюминием по зубам, смял, выбросил. Кабан казался маленьким и беззащитным. Из раскрытой клыкастой пасти торчал темный язык.

Манаева хлопали по плечу и поздравляли. А он думал о том, что хочет еще. Вот прям сейчас.

− Кого-нибудь постреляем? Хочу пострелять!

Костяныч неопределенно пожал плечами.

− Ну, если сильно хочешь… есть у меня кое-что. Но за хорошие деньги. Сам понимаешь.

− Понимаю! Отлично понимаю! Сколько? – Манаев лихорадочно вспоминал, что на карточке у него было тысяч тридцать. Растирал кровь по лицу. Рана на щеке болезненно жгла, но от этой боли Манаев раззадоривался еще больше.

Костяныч назвал цену. Выходило дорого, но приемлемо. Деньги – не важное. Деньги всегда можно заработать.

− Отлично, по рукам. Поехали!

Петр завернул кабана в пакет, забросил в багажник «Патриота». Шурик, щурясь, разглядывал восходящее солнце. Через час-полтора станет жарко, а в жару уже никто не охотится. Костяныч со скрипом почесывал щетину на шее.

− Не струсишь, дружище? – лениво поинтересовался он.

− Не в этой жизни, − ответил Манаев. – Что надо будет делать?

Ему объяснили по дороге. Манаев кивал, воодушевляясь, но когда услышал конечную цель, насторожился:

− Вы, ребята, серьезно? – спросил он. – Вот так, запросто?

− Ты же хотел, ну это, единение с природой, погружение, − объяснял Шурик. – Как, думаешь, жили древние люди? Выживали сильнейшие. Или ты природу, или она тебя. Постоянная борьба. За еду, за территорию, за женщин.

− Как на войне, − внимал Манаев.

Автомобиль мчался сквозь лес. Кое-где мелькали электрические столбы, но в целом вокруг началась несусветная глушь. Притормозили непонятно где, среди густых зарослей, колючих кустарников, высоких деревьев. Света тут было мало, воздух был влажный и едкий. Петр протянул Манаеву топор. Тот самый, с большим обухом и крепким топорищем, густо покрытым высохшими темными пятнышками.

− А вы уверены, что мне понравится? − спросил Манаев, выбираясь из машины.

Шурик и Костяныч уже стояли у ствола опрокинутого дерева, густо покрытого мхом. В руках у Костяныча было ружье.

− Всем нравится, − ответил Костяныч. – Это инстинкты. Убивать легко и приятно, нет никаких моральных проблем и мучений. Их придумали для драмы.

− Вся современная человеческая жизнь – это вообще драма, − хихикнул Шурик. – Ты видел хоть одно животное, которое трагически мучается, чтобы свозить детей на море? Или видел животное, которому жена запрещает пить пиво до десяти вечера?

− В дикой природе самец ни от кого не зависит, − поддержал Петр. – Он сам себе хозяин. Самки вокруг него бегают, дети берут с него пример. А самец живет по инстинктам. Надо убить врага – убивает. Надо найти еду – находит. Никаких тебе проблем. Только человек почему-то взял и отказался от инстинктов.

Манаев шмыгнул носом.

− Вы правы, мужики, − сказал он. – Вот здесь жизнь. На природе. Дикая и необузданная. Куда идти-то?

Ему показали, и Манаев побрел в лесную чащу, закинув топор на плечо. Вскоре автомобиль и товарищи исчезли за стволами деревьев. Кругом летала мошкара, щебетали птицы, туман под ногами рассеивался, хоть и было по-прежнему влажно и зябко до дрожи.

Манаев чувствовал эйфорию и запах крови, забившийся в ноздри. Когда-то давно он мечтал пойти в армию, на десантника. Не потому, что там учат прыгать с парашюта и разбивать о голову кирпичи. А потому, что там учили убивать. А Манаев страстно желал кого-нибудь убить. Не обычного человека, конечно же, а врага. Защитить Родину. Вышибить пулей мозги. Привязать к табурету фашиста и долго его пытать. Зубы, там, выдрать или глаза выколоть. В мире до сих пор существовало множество мест, где требовались защитники Родины. Какой-нибудь, гипотетической. Врагов тоже хватало… В десантуру Манаева не взяли по двум причинам: не прошел по весу и что-то у него было не в порядке с психикой. Пришлось даже пройти месячный диспансер в психоневрологической клинике для призывников. Там Манаев впервые отбил человеку селезенку и сломал нос. Впрочем, в обычную армию он тоже не попал, по тем же самым причинам.

Потом как-то забылось, стерлось, завертелся роман с Ольгой, появился Клим, и за его постоянным укачиванием и блевотиной Манаев настолько сильно отклонился от собственной мечты, что она перестала даже приходить ему во снах. А ведь раньше снилось всякое. Как убивает проклятых врагов голыми руками. Душит. Ломает позвоночники. Вырывает языки. Яркие кровавые сны. Манаев никому о них не рассказывал, хоть и не считал себя сумасшедшим. Потому что психи хотят убивать просто так, а у него была цель.

Манаев остановился у пенька, покрытого синим мхом. Из глубокой трещины тянулись к небу ядовито-желтые грибы на тонких ножках. Четыре гриба – один высокий, и три поменьше. Жена и дети. Отравляющие жизнь и уводящие от мечты. Тоже в своем роде враги.

Это, несомненно, был знак. Манаев развернулся и решительно направился обратно. Мечты, знаете ли, на то и мечты, чтобы рано или поздно исполняться.

Шурика и Петра он обнаружил сидящими на упавшем стволе дерева. Костяныч ковырялся в недрах «Патриота». Из динамиков автомобиля играл Стас Михайлов. Песня Манаеву не нравилась, к тому же лишний шум портил единение с природой, убивал её чистоту.

− Поехали обратно, к санаторию, − буркнул Манаев, приближаясь.

Костяныч выпрямился, вытирая масляные руки о брюки.

− Деньги не возвращаю, − быстро сказал он. – Не решился – твои проблемы.

− Иди к черту со своими деньгами. Заводи колымагу.

− Струсил что ли? – подал голос Шурик, вприпрыжку приближаясь со стороны дерева. – Серьезно? Медведя испугался? Там медвежонок-то во, по пояс. На два удара.

− Он крови боится, − ухмыльнулся Петр. – Я так и знал. Думал ты мужик. Там после медведя, вообще-то, можно было еще круче охоту устроить. Чуть ли не сафари. Всего за пятьдесят косарей.

Манаев скривился от внезапного презрения к этим алчным ублюдкам. Им нужны были только деньги. Заманивали туристов дауншифтингом, единением с природой, а истины, истины-то не видели!

− Нужно к мечте идти, мужики! – рявкнул он, расчесывая рану на щеке в кровь. – Только мечта делает из животного человека! И никаких преград!

Он ударил топором Шурика в плечо, с хрустом ломая ключицу. Выдернул не без усилия, развернулся и прочертил горизонтальную линию на шее Костяныча. Тот пытался отпрянуть, да не по получилось. Лезвие распороло горло, вошло под подбородок. Острый кончик вышел чуть выше правой скулы, раздирая щеку изнутри.

В глазах у Костяныча вспыхнул и тут же погас испуг. Манаев стряхнул тело с топора, отступил на шаг, снова развернулся. Шурик вопил, сидя на корточках, и пытался зажать рану рукой, но кровь хлестала сквозь растопыренные пыльцы. Манаев убил его двумя ударами по голове. Примерно так Манаев убивал врагов в полузабытых снах. Но вышло еще лучше, красочнее, да и природа кругом. Одно удовольствие.

Он осмотрелся и обнаружил Петра, бегущего вглубь леса. Петр был большим и тяжелым, бежать ему было трудно. Манаев догнал его за пару минут и ударил прямо на бегу в спину, между лопаток. Петр взвизгнул, как убитый час назад кабан, упал лицом в грязевую жижу и даже не сопротивлялся. Никто из троицы не был настоящим мужиком. Петра даже было противно убивать, настолько он оказался жалким. Но даже жалкие враги оставались врагами.

Чуть позже Манаев вернулся к автомобилю, достал свои вещи, сложенные в вещмешок на заднем сиденье. Проверил телефон. Три сообщение в ватсаппе от Ольги. Взбешенная жена писала «чтобы не возвращался», «ноги твоей тут больше не было» и «добираться будешь сам, как хочешь».

Манаев читал сообщения с легкой улыбкой. На экране телефона мутно отражалось его лицо, забрызганное кровью. Распоротая на щеке кожа свисала двумя лоскутками.

Нет уж. Теперь он точно вернется.

А потом – единение с природой, домик в деревне, свой огород, животина какая-нибудь, вроде коровы. Тихо и хорошо.

Он нашел ключи от машины в кармане куртки Костяныча, забрался в салон и завел мотор. В багажнике лежало три охотничьих ружья и несколько упаковок с патронами. На пассажирском сиденье слева уместился топор. Что еще нужно нормальному мужику, чтобы чувствовать себя уверенно? Манаев сунул в уголок рта сигаретку, вырубил Стаса Михайлова и настроил радио на нормальный человеческий шансон.

Вот теперь идеально. Пора возвращаться к жене и детям. Пора завершить дауншифтинг.

Секретики

Repost

Правила жизни от Оливии Джоулз (Как жить):

Не психуй. Только без паники. Затормози, подыши, подумай

ФОРУМ ЖУРНАЛА «LIFEFORWOMAN», ТЕМА «ЕСТЬ ЛИ ЖИЗНЬ ПОСЛЕ СОРОКА?»

22 апреля 2015 г.

23:10. Сообщение от Li4ino4ka

Девочки, всем привет! Мне, конечно, всего тридцать восемь, но, правда, интересно, как вам там живется, после сорока-то?)))

23:12. Сообщение от MasHa_Shaрilova

Хорошо живется, лучше всех ))

23:13. Сообщение от Lari$$ka

Знаете, мне несколько лет назад тоже казалось, что всё прям плохо. Боялась юбилея как огня)) Где-то читала, что сорок лет это такой кармический возраст, когда у женщины происходят необратимые изменения. Она вроде бы душой, сознанием стареть начинает. А на самом деле нет. Я как была молодой внутри, так и осталась. С мужем и сыночком едем завтра на лыжах кататься! Мне сорок два, мужу пятьдесят. И ничего, бес в ребро!

23:18. Сообщение от Kapusha

Я недавно с психологом общалась на одном сайте, он мне такую головомойку устроил, шо капец! Знаете, что говорит? Я нормально живу, потому что не заморачиваюсь)) Ну, это я и без него знала, конечно. Но он еще умную вещь сказал: человек молодой до того момента, пока правильно идет по жизни. Типа я молодец и умница))) Мужа вовремя нашла, сына родила, с карьерой все в порядке. Так что, девоньки, если вам еще нет сорока, срочно занимайтесь своей судьбой. Мужика к рукам прибирайте, все дела!

23:30. Сообщение от Li4ino4ka для Lari$$ka

А не подскажешь, что за психолог? Пара лет у меня есть в запасе )))) Шучу. Со знающими людьми поболтать охота. А то страшно, знаешь, уже скоро юбилей (тьфу-тьфу), надо готовиться, что ли… К реальному психологу идти не хочется, не знаю, боюсь. А тут, я так поняла, на сайте каком-то, да?

23:32. Сообщение от Lari$$ka для Li4ino4ka

Ничего страшного в психологах нет))) Сейчас в личку сброшу

ФОРУМ САЙТА «МОДНЫЙ ПСИХОЛОГ», ТЕМА «ЗАДАЙТЕ ВОПРОС»

23 апреля, 00:04

Сообщение от Li4ino4ka

Здравствуйте. Я тут недавно наткнулась на статью о «жизненном тупике». Это такое состояние, когда человек понимает, что больше не развивается, у него как бы жизнь катится под откос, и он не знает, что делать. Вам знаком такой термин? Как его преодолеть?

ЛИЧНОЕ СООБЩЕНИЕ ПОЛЬЗОВАТЕЛЮ LI4INO4KA ОТ ДОКТОР_МАЙКОВАЛЮБОВЬ НА САЙТЕ «МОДНЫЙ ПСИХОЛОГ»

23 апреля, 9:12

Здравствуйте. Спасибо, что обратились к нам. Позвольте добавить вас в беседу. На самом деле в психологии такого термина, как «жизненный тупик», не существует. Но я понимаю, о чем вы говорите. Можете записаться ко мне в виртуальную приемную, договоримся о времени, и я с удовольствием проведу с вами беседу. Как вам идея?

ЗАПИСЬ НА DIARY.RU ДНЕВНИК ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ LI4INO4KA (только для друзей)

23 апреля, 13:02

Правила жизни от Оливии Джоулз #1 (скачала из интернета, если интересно): «Не бывает так, чтобы было что-то настолько хреново или настолько хорошо, как кажется на первый взгляд».

Мудрая мысль.

Всё очень просто. У меня штука под названием «кризис как переживание». Я погуглила немного плюс пообщалась час с виртуальным психологом. Милая женщина.

В общем, есть такая форма кризиса, при которой ощущается душевный слом, потеря энергии и жизненных ориентиров. Мои ценности растворились, а новых нет! Психолог сказала, что нужна моральная метаморфоза. Типа головой измениться.

Мозгами!

Знаете, что самое смешное? Последние полгода я только и думаю о том, что надо двигаться вперед, а психолог взяла и посоветовала вернуться назад. Т. е. поискать причины в прошлом.

Может быть, я не способна развивать свою жизнь, потому что меня держит что-то вроде конфликтов детства. Или возрастные кризисы. Или, наоборот, когда-то я упустила момент, чтобы измениться (даже догадываюсь когда). А еще необходимо нащупать тот рычажок, за который я дерну и запущу механизм этой самой метаморфозы!

Не знаю, правильно ли ее поняла, но суть такова: поступки определяет прошлая жизнь.

У меня пальцы дрожат от возбуждения.

Пожелайте удачи.

ЗАПИСЬ НА DIARY.RU ДНЕВНИК ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ LI4INO4KA (только для друзей)

24 апреля, 11:50

Я инертная. Это плохо.

Это из-за ссоры с родителями в семнадцать лет.

Если вкратце: папа хотел, чтобы я после школы поступила в военную академию, пошла по его стопам. А мне вообще не хотелось учиться. Умотала в Геленджик на две недели, а когда вернулась – началось.

Мы два дня ругались. Орали. Я била посуду и запиралась в комнате. Просила дать мне год, чтобы отдохнуть от школы и понять, чем я хочу заниматься. Жалко, что ли?

Знаете, что он сделал? Дал мне вместо года неделю, чтобы передумать. Не передумаю – пойду с вещами на улицу. Мама не вмешивалась, кстати. Она вообще никогда и ни во что не вмешивалась. Безликая женщина (надеюсь, мне передалось только ее умение готовить вкусные завтраки).

В итоге я собрала вещи и съехала. В семнадцать лет! Навстречу двухлетней Самой Кошмарной Жизни.

Сняла комнату в «трешке» на юго-западе (еще сорок минут от метро). В двух других комнатах жили приезжие студенты: девушки, которые думали только о том, чтобы потрахаться, выпить, накуриться травы и петь песни под гитару до трех часов ночи. Меня трижды из-за них забирали в милицию. Сколько раз в комнату вламывались пьяные парни (с одной-единственной целью), я даже считать боюсь. До изнасилований дело не дошло (слава Богу), но страха натерпелась на сто лет вперед, пока не подкопила на съемную однушку.

В это же время устроилась на работу через знакомого парня – ловила бездомных животных на улицах и отвозила в приюты. Никакого волонтерства. Чистый бизнес. В этой работе мало хорошего. Животные, знаете ли, не очень любят, когда их ловят. Особенно тощие котяры с поломанными ушами и вытекающими глазами. Или дворняги, у которых клочья шерсти свисают по бокам так, что видны ребра сквозь черную кожу. Любая такая тварь может запросто откусить палец, заразить какой-нибудь болячкой, выцарапать глаза или разодрать в хлам кожу на руках. Я не любила животных. Это была просто работа. Иногда попадались отвратительные экземпляры, как будто выползшие из недр Ада. Их было проще убить, чем куда-то везти (за убийства диких котов ведь не сажают, правда?)

Жизнь два года шла так: с утра на «охоту», по вонючим проулкам и тупикам, в компании с Антоном (он был первый, с кем я переспала, между прочим, но это, тссс, секретик!), выискиваем в мусорках и по подвалам бродячих животных. Ловим, загружаем в клетки, везем в один из приютов. Вечером – в квартиру, где коридоры пропахли сладковатым дымом конопли, а из-за дверей доносятся звон бокалов, яростная музыка, чей-то смех, стоны, скрип кроватей, мужские голоса, женские голоса, «давайте поиграем на гитаре», «теперь ты сверху!», «такая, блин, вечная молодость».

То есть примерно понятно, как мне жилось в тот момент?

Эти два года Кошмарной Жизни сделали меня замкнутой, забитой, тихой девушкой (а потом женщиной), которая живет до сих пор. Это мое основное «эго». Где-то внутри есть другое. Я знаю это. Как в книге про Билли Миллигана. Одна из личностей подавила другую.

Инертная – это я внешняя и настоящая.

Деятельная, хорошая, энергичная, способная достигать целей – это я в голове.

Просто меня надо извлечь, и я знаю как.

ФОРУМ ЖУРНАЛА «LIFEFORWOMAN», ТЕМА «ЕСТЬ ЛИ ЖИЗНЬ ПОСЛЕ СОРОКА?»

24 апреля, 17:12

Сообщение от Li4ino4ka

Девочки, мне очень нужна помощь. Может, у кого-нибудь завалялось что-нибудь из списка ниже? С удовольствием приму в дар, ну или за небольшую плату. Почитайте, плз )

Список:

Пишущая машинка, старая, но чтобы рабочая, конечно

Сервизы хрустальные, можно не целиком, а, там, пару бокалов, ваза какая-нибудь. Знаете, такие были у наших родителей?

Электроника (где Волк ловит яйца - идеально)

Ковры на пол и на стену (хахаха, вряд ли кто не выкинул еще, да?)

Ламповый телевизор (можно даже не рабочий)

Гипсовые фигурки из киндер-сюрпризов, старые (львята, пингвинята, помните?)

Еще бы в идеале фотографию Сергея Есенина в рамке, как в советское время. и гипсовый бюст Ленина (помню, раньше везде их продавали)

И вообще старые вещи из начала девяностых, какие есть и не жалко. Ок?

Заранее всем спасибки!!)

24 АПРЕЛЯ 17.30 СТАТУС ВО «ВКОНТАКТЕ», ПОЛЬЗОВАТЕЛЬ LI4INO4KA

Найди тот миг, когда была счастлива, и думай о нем постоянно (с)

ПОСТ В ГРУППЕ «ВКОНТАКТЕ» «КАК ПЕРЕСТАТЬ ПАРИТЬСЯ И НАЧАТЬ ЖИТЬ»

Не понимаю телок, которые постоянно ноют про свою жизнь. Ну да, у вас гнилая работенка, вы живете в однушке на отшибе, котиков в подъезде подкармливаете, мемасики читаете и занимаетесь сексом раз в два года. Но кто в этом виноват? Только вы, и никто другой! Нехрен жаловаться и постить у себя на стенах тупые картинки о том, что все мужики сволочи. Попробуйте заняться самокритикой. Говорят, это полезно. Подумайте, что вам мешает красиво одеться, плюнуть на стереотипы и пойти в клуб, например. Или работу поищите нормальную, я не знаю. Только не жалуйтесь! Жалость не даст вам ничего хорошего. Она уничтожает.

(138 234 лайка за три недели)

ЗАПИСЬ НА DIARY.RU ДНЕВНИК ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ LI4INO4KA (только для друзей)

24 апреля, 21:34

Отличный пост, я считаю. Заскринила и выкладываю. Нехрен жаловаться.

А теперь к списку негатива: мне тридцать восемь лет, я одинокая (никогда не была замужем, кстати), животных не имею, живу в двухкомнатной квартире, которая осталась в наследство от родителей. Работа не фонтан – бухгалтер в одной дистрибьюторской конторке. Что еще? Машина в кредит. Жру много. То есть прям много. Наверняка это из-за депрессии. Ходила на фитнес, теперь похожа на гром-бабу. Могу одной левой шею сломать. Насильнику. Хахаха. Где бы еще таких насильников найти?..

Ctrl-A – Delete

Психолог посоветовала удалять негатив в прямом смысле. Записывать и удалять, как будто я вычеркиваю его из памяти.

О позитиве.

Я поняла, что необходимо делать.

Меня держат: а) квартира б) мусорная жизнь.

Это квартира родителей, как я и писала. Она пропитана негативом, потому что я сбежала отсюда в слезах и истерике и начала жить Кошмарной Жизнью. Переломный момент. Заново переступила порог в тридцать лет, чтобы ощутить тяжесть навалившейся ответственности еще раз. Мне пришлось организовывать похороны и три дня терпеть папиных друзей-военных, которые, будто сговорившись, напоминали о том, что видели меня «еще вот такой малышкой, когда под столом ходила». Хотелось каждого придушить.

Родители умерли в один день, как и хотели. На них упал потолок в супермаркете. Это была нашумевшая история. Девять погибших, все дела. Помню, как читала новости на работе и лениво пробежала взглядом по списку погибших. Увидела две знакомые (родные) фамилии. Мне иногда стыдно за эмоции, которые возникли в тот момент. Смесь радости и печали. Яростный сплав облегчения и грусти. Не знаю, чего было больше. Кажется, я улыбалась тогда.

Так вот, возвращаясь к квартире.

Я въехала сюда по праву наследства и с тех пор восемь лет живу в застывшем настоящем. Обстановочка та еще. Родители постарались вычеркнуть меня из жизни, поэтому в квартире не осталось ничего от юной «личиночки». Когда-то у меня была детская комната, увешанная вырезками из журналов (Женя Белоусов, мой любимчик. Еще Юра Шатунов, Олег Газманов и другие), с книжными полками, где преобладали подростковые романы о любви и сказки, и с целым шкафом разных игрушек. Ничего не осталось. Из комнаты сделали спальню – сухую, темную, с огромной кроватью и бордовыми шторами. Я в ней сплю по ночам восемь лет и часто просыпаюсь от льющегося сквозь шторы кровавого рассвета. Забавно, что в другой комнате у родителей тоже стоит кровать! Огромная и старая… ужас!

Как бы я иногда хотела, чтобы на меня тоже рухнул потолок.

С квартирой разобраться просто. Разве я никогда в жизни не делала ремонт? А вот с мусорной жизнью сложнее.

Может быть, натыкались в интернете на заметки о том, как люди «перезагружали» сами себя? Я все еще про тот самый жизненный тупик. Человек, значит, оказывается в ситуации, когда у него сильнейшая депрессия, кажется, что в мире всё против него, а двигаться дальше нет сил. Что делает человек? Стреляется (три раза «ха»). На самом деле он себя «перезагружает». Возвращается к тому моменту, когда жизнь дала трещину, и пробует запустить жизнь сначала.

Один парень в Живом Журнале вел блог на эту тему. Он разобрался в себе и понял, что когда ушел от любимой девушки, его жизнь полетела вверх тормашками. То есть уход был ключевой ошибкой. Он нашел девушку, выяснил с ней отношения и начал жить так, будто ничего после расставания не происходило.

Семь с половиной тысяч подписчиков у этого парня! Думаю, он чушь не скажет.

В общем, я решила сделать примерно то же самое. Хорошенько поразмыслила и, как уже писала, остановилась на моменте, когда ушла от родителей.

Это мой ключевой слом, понимаете?

(Правило жизни Оливии Джоулз #2: «Доверяй инстинктам, а не своему пылкому воображению»).

Сразу после школы раз – и я в трешке с девочками, наркоманами, а потом бегаю с ошейником в руках и снотворным в кармане по переулкам в поисках диких кошек и собак. Где первая любовь, романтические сопли, тонны печенек, подружки, с которыми можно обсудить миллион сплетен? Где мои плакаты с Андреем Губиным, жвачки Love is, дневники о жизни, валентинки? Ничего этого не было.

Я переспала с Антоном в уазике (удовольствие сомнительное), когда мы возвращались со смены. В клетках рядом сидело шесть бездомных котов. Вот и вся романтика. А до этого целовалась всего три раза.

Кажется, я перестала стремиться к чему-то в жизни, потому что у меня не было юности. Я ее потеряла. Меня ее лишили. Я просто повзрослела и… перегорела, что ли. Может быть, я немного преувеличиваю? Хотя, знаете, нет. К черту. Я хочу вернуть юность. Дайте мне розовых соплей и подростковых комедий!

СООБЩЕНИЕ ВО «ВКОНТАКТЕ» ОТ ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ LI4INO4KA ПОЛЬЗОВАТЕЛЮ АНТОН КОРОЛЕВ

28 апреля, 21:01

Антон, привет! Не забыл еще меня? Когда последний раз переписывались? Года три назад?))) Ужас, как летит время! Сейчас случайно увидела, что в сети, дай, думаю, напишу. Молодость вспомним, да? Ты все еще на Эдуардыча работаешь? Машину-то купил? Может, встретимся как-нибудь, кофеечку попьем, поболтаем?

СООБЩЕНИЕ ВО «ВКОНТАКТЕ» ОТ ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ АНТОН КОРОЛЕВ ПОЛЬЗОВАТЕЛЮ LI4INO4KA

29 апреля, 11:10

Привет, красавица! Действительно, давно не слышались, рад, что написала. Как дела? Машину купил. Эдуардыч уже год как копыта отбросил (туда ему и дорога), сейчас Ефимыч за старшего, так что раздолье и расслабон. Давай, правда, кофейку выпьем. Называй время и место, у меня график свободный, ты же знаешь.

СООБЩЕНИЕ НА ФОРУМЕ «ДИЗАЙН БЕЗ ГРАНИЦ» (анонимно)

29 апреля, 12:22

Здравствуйте! Подскажите, пожалуйста, сколько у вас будет стоить дизайн квартиры «под советский вариант». Как в начале девяностых примерно? Квартира – двушка, шестьдесят пять квадратов. В принципе, часть там уже готова, нужно одну из комнат хорошенько переделать, мебель перенести, все дела?..

ЗАПИСЬ НА DIARY.RU ДНЕВНИК ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ LI4INO4KA (только для друзей)

21 мая, 22:10

Я сделала это!

В общем, продала машину, отдала кредит, а на оставшиеся деньги организовала шикарнейший ремонт «под СССР»! Кто молодец? Я молодец!

И не просто ремонт, а такой, какой был в квартире до моего бегства от родителей. Пришлось повозиться, чтобы собрать кучу вещей, как в детстве. Благо, есть интернет и миллион барахолок. Народ освобождается от хлама с такой легкостью, что можно позавидовать. Мне бесплатно (!) отдали обувницу из дуба, лакированную, восемьдесят девятого года. Ею гвозди можно забивать, если что.

Итог: обувница, две люстры, обои в цветочек в кухне, два ковра, бархатные шторы, круглый стол и маленький столик с полками, множество книг, «Электроника», пишущая машинка, как у папы, ну и много-много всего. В Советском Союзе, благо, с разнообразием были проблемы. У огромного количества людей остались точно такие же вещи, какие были у моих родителей.

Знаете, что я испытала, когда вошла в свою старую/новую квартиру? Я чуть с ума не сошла от радости. Это было детство! Настоящее! Показалось, что из окна виден старый двор, где была асфальтовая площадка, а на ней стояли качели, металлический «петушок» и остов от футбольных ворот. (Конечно, за окном давно вырос магазин «Всё для дома» и платная парковка).

В моей детской комнатке - крохотная кровать, на стенах плакаты из «Огонька» и «Ровесника» и полки с книгами. Я прошла по мягкому ковру зеленого цвета, села на пол у стола (как любила делать в детстве), поджала ноги и обхватила руками колени.

Неописуемое ощущение.

Я снова была юной девушкой, у которой вся жизнь впереди. Будто мир подернулся дымкой настоящего, и сквозь него я ощутила всеми фибрами души прошлое. Оно было тут же, никуда не ушло, просто оказалось завалено всеми этими признаками бытия: сотовыми телефонами, новыми обоями, стеклопакетами, микроволновками и электроутюгами, сушилками для обуви с автоподогревом, теплыми полами и тапочками с головами свинюшек. Эти предметы были мне не нужны. Не в этой постмусорной жизни.

Я, знаете, вернулась домой. Мне было комфортно и хорошо. Где-то за стенами квартиры меня ждали подружки-одноклассницы и Вадик из параллельного класса, а еще домашка по физике и секция по легкой атлетике (когда-то я бегала, о боги, боги, боги, сто метров за пятнадцать секунд!) Всё это тоже было реальным, осязаемым. А, значит, без проблем могла распоряжаться своей новой жизнью.

P.S. Я вообще-то так и собираюсь сделать.

ПЕРЕПИСКА В VIBER. ПОЛЬЗОВАТЕЛИ LI4INO4KA И TOSHICH2104

12 июня, 22:30 – 22:44

Li4ino4ka: Прекрасный, прекрасный, прекрасный вечер, спасибо!)))

Toshich2104: Да ладно. Норм. Мне приятно, что тебе нравится.

Li4ino4ka: Ты крутой!) Я не шучу. Помнишь, когда мы мотались под Москву за грибами? Какая-то хрень вроде медведя на нас полезла?

Toshich2104: Помню. То собака была дикая.

Li4ino4ka: Но ты же не испугался, да?))

Toshich2104: А чего бояться-то? Палку взял – и промеж глаз.

Li4ino4ka: Ну вот ты и сейчас такой. Скромный и отважный… мой герой. Сорри…

Toshich2104: Мда… ну ты ж уже написала, чего «сорри»?

Li4ino4ka: Я уже слишком старая, чтобы вот эти вот вещи писать. Веду себя, как пятнадцатилетняя дурочка… И чтоб ты не заморачивался, у меня вопрос есть. Вернее даже просьба.

Toshich2104: Не томи, старушка))

Li4ino4ka: Слушай, ты мне можешь кота найти? У меня в детстве был кот Томас. С родителями жил еще с моего рождения. Белый, но на левом боку черное пятно. И хвост сломан, такой, кривой. Я хочу сейчас такого же. Представляешь, все приюты знакомые обзвонила, не нашла. Поможешь?

Toshich2104: Ты имеешь в виду, если найду случайно по работе, к тебе принести?

Li4ino4ka: Ага. Это очень для меня важно.

Toshich2104: Зачем тебе вообще?

Li4ino4ka: Эй! Должны же быть у девушки свои секретики?

Toshich2104: Ок, я ж не против. Только мыть его сама будешь. Ну и прививки, все дела.

Li4ino4ka: Знаю, знаю, знаю!! Спасибо огромное))) С меня ценный приз какой-нибудь! И чем раньше найдешь, тем раньше получишь))

ЗАПИСЬ НА DIARY.RU ДНЕВНИК ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ LI4INO4KA (только для друзей)

17 июня, 9:12

У меня есть кот Томас, как в детстве! Антоша принес!

Правила жизни от Оливии Джоулз #3: «На самом деле важных вещей в жизни действительно мало».

Так вот Томас – важный! Он такой же белый, с черным пятном на боку, разве что хвост не сломан. Сидит сейчас под кроватью в комнате и шипит. Я его хорошенько вымыла, пусть сохнет.

Это такой пунктик (ставлю галочку). Я почти месяц ложилась спать с мыслью, что в квартире чего-то не хватает для полного погружения. Решила, что надо найти кота, и будет всё в порядке. Мне нужно ужиться с мыслью, что квартира – обитель девушки из прошлого. Я захожу сюда и стираю границу. Мне семнадцать, я молодая, красивая, целеустремленная, немного нагловатая.

Просто у меня кота не было, с которым я росла в детстве.

Сейчас, пока Томас сушится, составила список Коренного Изменения Жизни.

Надо сменить работу

Улыбаться чаще

Записаться на курсы английского

Заняться бегом и сесть на диету

Потрахаться с Антошей. Он у меня был первым, он станет постоянным. Одинокий нормальный мужик. Почему бы и нет? Где еще найти такого в тридцать восемь-то?

Засим поехала на работу. Пожелайте удачи.

ЗАПИСЬ НА DIARY.RU ДНЕВНИК ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ LI4INO4KA (только для друзей)

21 июня, 13:44

Я полна сил и энергии.

Уволилась без отработки, получила расчет, компенсацию за отпуск и ушла.

Ищу новое, полезное. По удаленке, может, поработаю.

Антоша стесняется, но я в свои семнадцать знаю толк в соблазнениях. Через пару дней заглянет, а тут музыка, свечи, красивое платье, вино, всё как положено. Устрою мужику праздник. У меня секса не было… дайте подумать… хреналион лет. Вот сколько. Пора брать быка за рога.

Томас крутой кот. Только хвост его меня смущает. У Томаса моей юности хвост был другой. И еще этот котяра орет по-другому. Хрипло, нагло. Сучонок дворовой (ласково называю).

Бег по утрам – плюсик

Английский – минусик

Решила дать себе неделю насладиться атмосферой детства. Брожу по квартире и схожу с ума от счастья. Это и имел в виду психолог. Чувствую невероятный подъем и желание жить. Еще немного, и окажусь в том состоянии, когда все проблемы покажутся никчемными. Старая работа кажется дурным сном. О, эти подъемы в шесть тридцать утра, поездки по пробкам, духота, отчеты, бланки, документы… Тошнит. Хорошо, что закончилось. И как люди живут от звонка до звонка? Как я раньше так жила?

Жаль, что мне уже тридцать восемь (вычеркну, вычеркну).

Осталось немного!

Улыбаюсь!

СООБЩЕНИЕ ВО «ВКОНТАКТЕ» ОТ ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ LI4INO4KA ПОЛЬЗОВАТЕЛЮ АНТОН КОРОЛЕВ

25 июня. 22.17

Антош, можно тебя попросить кое о чем? Найди мне другого кота, плз) Этот сбежал, чертяка. Я дверь открыла, а он драпанул и след простыл. Пару дней подожду, но думаю, не вернется. Дикий же.

Чмок в щеку!

СТАТУС ВО «ВКОНТАКТЕ», ПОЛЬЗОВАТЕЛЬ LI4INO4KA

30 июня, 14:10

Поймал счастье – держи при себе (с)

ЛИСТ БУМАГИ. НАПИСАНО НА ПИШУЩЕЙ МАШИНКЕ

Как обычно пишут в книгах: сейчас два часа ночи, я сижу в пустой и темной квартире и отчаянно бью по тугим клавишам пишущей машинки.

Машинка, кстати, работает нормально. Даже лента не высохла. Буквы черные, жирные, размазываются от сильных ударов, а буква «О» кое-где прорвала лист.

Несколько минут назад мне было до одури страшно.

На меня падал потолок.

Предыстория: я не могу ночевать в детской. Новая кроватка слишком маленькая, поэтому пришлось занять бывшую родительскую койку. Я уже упоминала, что это жуткий двуспальный монстр, у которого сквозь бугристый матрас торчат пружины? Кровать металлическая, с жестким каркасом, а ножки вкручены прямо в пол (мои родители увлекались БДСМ или просто сэкономили на чем-то?). А еще она пропитана запахом сигаретного дыма.

Не все воспоминания из детства могут радовать.

Несколько дней назад я стала замечать, что мне некомфортно ночевать в квартире одной. Когда квартира погружается в темноту, я лежу на спине и прислушиваюсь. У нас панельный дом, слышно, как ходят соседи, где-то лает собака, бубнит телевизор, шумит лифт и хлопают двери.

Но еще кажется, что я слышу звуки внутри квартиры.

С тех пор, как ушел Томас № 3, ходить здесь стало некому (кроме меня).

Антона нет уже третий день, умотал в командировку.

Вчера я оставила включенным свет на кухне, закрыла глаза и представила, что вернулась в детство. Папа работал на кухне допоздна, свет всегда лился под дверью, создавая причудливые тени в комнате. Потом я открыла глаза и поняла, что в реальности тоже детство! Те же шкаф, телевизор, сервант, кресло, стол, занавески, тумбочка у кровати со стопкой журналов. Только папы на кухне нет. А кто там тогда? Почему я слышала шелест бумаг и ощутила запах сигаретного дыма?

В конце концов, утром списала на разыгравшуюся фантазию.

А сегодня упал потолок.

Это не шутка. Он рухнул, словно был настоящим. Я видела трещины и ощутила на губах вкус влажной бетонной крошки. Кусок бетона с торчащими в стороны жгутами арматуры свалился на кровать и раздавил меня к чертовой матери.

Кажется, весь дом слышал, как я визжала.

Я не буду писать об этом в Дневнике. Не хочу, чтобы два с половиной друга решили, что я спятила.

Почему я вообще села за пишущую машинку? Наверное, потому что в детстве часто так делала. Писала дневники. Эти розовые сопли, которые исчезли, стоило собрать вещи и «выметаться отсюда к чертовой матери».

Нравится, когда заканчивается лист бумаги. Как будто поставила точку и можно начинать заново.

Что-то у меня не получается поставить точку в жизни. Даже коты были не те. Они орали, шипели, отказывались быть нормальными котами из детства. А как я в полной мере воссоздам квартиру, если в ней нет кота?

Кто вообще должен здесь быть?

Мертвые родители?

У меня есть предположение. Самое верное: точка жизни – моя первая любовь. Красавчик Вадик. Я с ним целовалась три раза.

Надо попробовать вернуться к первому поцелую. Поможет?..

ЗАПИСЬ НА DIARY.RU ОТ ДНЕВНИК ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ LI4INO4KA (только для друзей)

12 июля, 11:44

Немножечко идет не так, как хотелось, но я справлюсь. Я же сильная и независимая.

Квартира в порядке. Обожаю ее. По телевизору начался какой-то сериал, французский, про подростков. Не оторваться. Жалко, что телевизор черно-белый, но цветной у родителей появился уже после моего отъезда.

Есть своя прелесть в том, чтобы переключать каналы при помощи тумблера. Поднимаю жирную задницу с кресла.

Бег – минусик. Запарило вставать по утрам.

Кот – плюсик. Хвост сломан, черное пятно на боку, жрет не в себя, спит на подоконнике.

Работа – минусик. Кто же знал, что в семнадцать лет так сложно найти работу по вкусу?

А еще (секрет, секрет!) я скоро обрету полноценное счастье. потому что ко мне придет Вадик!

Он так и остался красавчиком: темные густые волосы, голубые глаза, очаровательная улыбка. Ходит на фитнес, умеет себя держать, отлично одевается. Еще от Вадика приятно пахнет.

Если бы у меня с ним всё заладилось в школе… кто знает?..

Мы сидели в кафе, ели пирожки с черникой и пили густой крепкий кофе. О, это время воспоминаний. Школьные годы, влюбленности, одноклассники. Нет ничего приятнее сплетен. В тот момент я поняла, что мне нужен тот самый первый поцелуй. Его не хватает в квартире, где бродит кот и шипит на плите старый советский чайник.

Я спросила у Вадика, помнит ли он о наших отношениях? От ответил, что прекрасно помнит (вкус моих губ!) Вскружил голову. Захотела его обнять и потискать. У женщин есть такое: будто любимый мужчина превратился на мгновение в плюшевого мишку.

Знаете что? Вадика даже не надо было уговаривать. Он согласился приехать в гости «как-нибудь на неделе».

Мне кажется, дело в том, что я действительно стала лучше выглядеть после возращения к прошлому.

Высыпаюсь – это раз. Стала более разборчива в еде – это два. Много гуляю – это три.

И не забываем об улыбке. Я все время улыбаюсь.

Черт возьми. Неужели остался один шаг до того, чтобы стать счастливой?

ЗАПИСЬ НА DIARY.RU ОТ ДНЕВНИК ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ LI4INO4KA (только для друзей)

17 июля, 20:10

Вадик мудак.

Весь день сегодня лежала в детской на кроватке и играла в «Ну, погоди». В школе ходила легенда, что если набрать девятьсот девяносто девять очков, то покажут секретный мультфильм.

Играла, играла, но максимальный рекорд – семьсот очков. Потом яйца начинают сыпаться так, словно началась война. Я думаю, что никакого мультика в «Электронике» нет.

У меня затекли ноги, а еще закончились жвачки «Love is». Хорошо, что их можно заказать в интернете.

Странная вещь. В семнадцать лет депрессия лечится очень просто: можно поплакать, напиться и послушать любимую музыку, а наутро грусть как рукой снимает. В тридцать восемь всё гораздо сложнее. Как будто с возрастом мысли становятся тяжелыми и липкими, и просто так от них не избавиться. Игра в «Электронику» не помогает.

Так вот: Вадик мудак.

Мы с ним не поцеловались. У меня нет слов, одни эмоции.

Сначала вроде бы всё шло как надо. Он пришел – улыбчивый, радостный, с порога подарил мне букет роз, принес с собой бутылку красного вина и торт. Признаться, я уже забыла, как умеют ухаживать настоящие кавалеры (да, я растаяла, стыдиться нечего. Антон за два месяца купил один раз ликер и пачку засахаренных эклеров).

Вадику очень понравилась квартира. Он долго бродил по ней и разглядывал каждую деталь. Еще бы. Это ведь квартира из прошлого. Сюда можно экскурсии водить.

Его слова: не комната, а музей.

Я показала детскую и кухню. Потом мы вернулись в бывшую комнату родителей, сели прямо на полу и стали пить вино и болтать ни о чем. Как в кафе, только атмосфера уютнее. Сквозь занавески лился мягкий свет заката, приглушенно бубнило радио, поскрипывал паркет под ковром. Вино было сладким на губах, с чуть горьковатым послевкусием на нёбе. Вадик после двух бокалов раскраснелся, расстегнул верхние пуговицы на рубашке и принялся горячо рассказывать о своей (успешной) жизни.

А я подумала, что не хочу рассказывать ему о своей.

В уголке сознания назойливо вертелись старые работы, прочитанные книги и просмотренные сериалы, знакомства и встречи, бухгалтерские отчетности, запахи сигаретного дыма и дешевого алкоголя, тяжелое дыхание Антона, когда он наваливался на меня на древней родительской кровати, первые седые волоски на висках, морщинки вокруг глаз и на уголках губ, подруги из интернета, форумы для тех, кому почти сорок, сайты знакомств, тяжелые пробуждения и долгие засыпания. Узелки, которые мы расставляем на протяжении всей жизни, чтобы цепляться за них и спускаться, словно по канату, в черные воды памяти.

Так вот, мне не хотелось спускаться. Хорошо было на поверхности, в юности и даже в детстве, когда узелки не нужны, когда память забита настоящим, а не прошлым. Когда хочется двигаться вперед, а не кувыркаться назад.

Я тоже расстегнула пуговицу на блузке, потому что хотела быстрее проскочить этот неловкий момент пустых разговоров. Воспоминания –- слишком тяжелая для меня штуковина.

А потом вмешался Томас.

Он прыгнул с дивана между мной и Вадиком, опрокинул бутылку вина и разворотил весь импровизированный стол. Я не говорю уже об испорченной атмосфере!

Пришлось схватить его за шиворот и отнести в кухню. О, как этот жирный котяра извивался и шипел. Хотелось сломать ему хвост еще раз, чтобы заткнулся.

Когда вернулась в комнату, от романтики не осталось и следа. Вадик выглядел испуганным и растерянным. Он спросил, всё ли в порядке. Я отмахнулась, мол, это всего лишь кот, который не привык к хорошему обращению. У Томаса вообще сложный характер. Помню, как он однажды ночью забрался мне на лицо и оцарапал когтями щеки. Мама еще водила меня к врачу, проверяли на бешенство.

Наверное, этот рассказ был лишним. Вадик засобирался домой, а я как дура промакивала салфетками вино на ковре, чтобы не осталось пятен.

Знаете, что я поняла в тот момент? Если Вадик уйдет, не останется больше мостика между мной прежней и мной настоящей. Квартира превратится в склеп из воспоминаний, куда я буду возвращаться по вечерам, чтобы каждый раз окунаться в море неиспользованных возможностей и нечистоты провалившихся ожиданий (как литературно-то, блин). Мое старое эго потирает руки от удовольствия!

Я сидела на полу с пачкой влажных салфеток в руке, рядом валялась бутылка из-под вина, стояли тарелки с кусочками торта, в воздухе все еще терпко пахло туалетной водой и чайными духами. Это и есть вариация меня – разбитая, разбросанная, невыносимо старая, но вкусно пахнущая…

Я, в общем, решилась.

Секретики-секретики.

Мне нужен этот первый поцелуй, понимаете? Очень нужен.

Я уже говорила, что мне нравится, когда в пишущей машинке заканчивается бумага?

Как будто поставила точку.

А сейчас напишу с «чистого листа» про безумие, которое мной овладело.

Правило жизни выдуманной женщины из интернета #4: «Жизнь – не пикничок на травке. Не жди, что всё будет справедливо и замечательно».

Я и не ждала. Взяла бутылку из-под вина за горлышко, вышла следом за Вадиком в коридор и со всей силы ударила его по голове. Во мне не было злости или разочарования. Я просто поняла, что обратной дороги нет. Или я – нервная, слабая, забитая женщина, или – довольная, целеустремленная девушка.

Бутылка не разбилась, а как-то упруго и с гулким стуком отскочила от головы Вадика. Он начал разворачиваться – медленно и неуверенно. Я увидела его испуганный взгляд… и ударила снова. На этот раз наотмашь, угодила бутылкой по щеке и скуле. Что-то хрустнуло (или мне показалось). Вадик поднял руки, защищаясь, но я била снова и снова, пока бутылка, наконец, не разлетелась звонко на осколки, оставив в кулаке горлышко.

В тот же момент Вадик упал (рухнул!) лицом вниз, и я увидела кровь, растекающуюся по половику.

Вадик дышал, и это придало мне сил. Я взяла его подмышки и оттащила в комнату родителей.

(Надо бы убрать кровавый след на полу).

Сердце колотилось так, будто кто-то провернул механизм завода до упора и сломал ключ.

Дальше я всё сделала как надо. Даже раны ему обработала. Нашла в кладовой веревку, привязала. Теперь дождусь, пока придет в себя, и пообщаюсь. Думаю, мы найдем общий язык.

У меня чертовски болит голова, виски колет, а перед глазами бегают пятна. Я погуглила и поняла, что у меня стресс или сердечный приступ. Может быть, даже рак. В интернет лучше вообще не заглядывать, иначе можно сойти с ума.

Буква «О» рвется от каждого удара. Мне срочно нужно выпить ромашковой настойки, как в детстве.

Вадик – хороший человек. Он поймет мою ситуацию.

Сейчас я сижу в детской на полу, у окна. В комнате темно и тихо, но теперь мне не одиноко.

Есть кот.

Есть любимый человек.

Кто-то снова шелестит газетой на кухне.

Пахнет сигаретным дымом.

ПОИСКОВЫЕ ЗАПРОСЫ ОТ ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ GOOGLE+ LI4INO4KA

17 июля, 13:10 – 13:44

заказ еды на дом

как проверить есть ли сотрясение мозга

правильно вставить кляп чтобы не задохнул

еда для кошек купить мск

ЛИСТ БУМАГИ. НАПИСАНО НА ПИШУЩЕЙ МАШИНКЕ

Еще мне приснилась мама. Я у нее спросила, правильно ли поступаю с первым поцелуем, и она ответила, что всё в порядке. Не сказать, чтобы я сильно уважала мамино мнение, но больше спросить не у кого.

Последние пару дней мне казалось, что я чудовище. Занимаюсь самокопанием, играю в «Электронику», смотрю о том, как расследуют убийство Влада Листьева, читаю этот замечательный журнал, где много смешных картинок, а в комнате за стеной лежит связанный и раненый человек.

После разговора с мамой я успокоилась.

Вадик жив-здоров, я его кормлю и пою, как положено. Мне даже приходится держать его член, чтобы направлять «вы сами понимаете что» в ведро. Он, конечно, жалуется на головные боли (это из-за удара бутылкой), но там всего лишь шишка, никаких переломов. Гораздо хуже у Вадика с разбитым лицом и порезами, но я тоже их тщательно обрабатываю по видеоинструкциям.

В общем, он выйдет от меня в лучшем виде.

Как только мы поцелуемся по-настоящему. То есть как в первый раз.

Мы вчера долго беседовали. Я рассказала Вадику про родителей и про кота, про свою жизнь и классную квартиру. Я Вадику всё объяснила. Он привязан к кровати только для того, чтобы я могла контролировать ситуацию. Мне надоело, знаете ли, сражаться со своим эго.

От Вадика нужен поцелуй, и потом я его отпущу.

Он вроде бы понял, но мы не спешим. Надо подготовиться и воссоздать атмосферу, чтоб без фальши. С первыми поцелуями всегда так – это импульсные решения, они возникают как бы сами собой, ведомые обстоятельствами. Так вот я жду этих обстоятельств. Пока же Вадик предлагал поцеловаться, и мы даже прикоснулись губами (они у него разбитые и сухие, мне не понравилось), но ощущения были… неверными. Мне нужны другие, как двадцать лет назад. Чтобы с чувствами.

Пожелайте удачи.

22 июля 2015 (зачеркнуто). Верная дата будет: 22 июля 1995

ЗАПИСЬ НА DIARY.RU ОТ ДНЕВНИК ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ LI4INO4KA (только для друзей)

23 июля, 19.10

Попросила Антошу пока ко мне не приходить.

Почему? Секретик.

Надо решить один вопрос (особенно с поцелуем).

Антоша всё понял. Он замечательный. Подумываю остаться с ним. А что? Вся жизнь впереди.

ЛИЧНОЕ СООБЩЕНИЕ ПОЛЬЗОВАТЕЛЮ ДОКТОР_МАЙКОВАЛЮБОВЬ ОТ LI4INO4KA

24 июля, 19:10

Здравствуйте! Хотела сказать Вам спасибо! Ваши советы очень помогли выйти из жизненного тупика. Я переделала свою жизнь и чувствую энергию и стремление развиваться дальше!

Мне снова семнадцать, благодаря вам!

ФОРУМ ЖУРНАЛА «LIFEFORWOMAN», ТЕМА «ЕСТЬ ЛИ ЖИЗНЬ ПОСЛЕ СОРОКА?»

27 июля, 21:44

Сообщение от li4inо4ka

Девочки, я счастлива! Мы поцеловались! Помните, я писала, что нашла, наконец, мужчину, который вернет мне молодость? Так вот, у нас первый поцелуй! Все как положено! Атмосфера, музычка, эмоции, сладкий вкус губ, мимими. Мама сказала, что это просто супер! Заберу мужчинку к себе под крыло, и будем с ним счастливы!

21:46. Сообщение от Kapusha:

Рада за тебя, солнце! Человек должен быть счастлив в любом возрасте )

21:48. Сообщение от $$lava:

Красавица, уважаю! Расскажи, как свезло-то?)) Где познакомились, как встретились? Он уже к тебе ласты намылил, или у него своя квартира? Машину имеет? Золото, а не мужик?

22:10. Сообщение от li4inо4ka

Девочки, я просто, по-человечески, счастлива. А остальное – секретики, секретики!)) Сейчас у нас романтический вечер при свечах, будем обсуждать нашу совместную жизнь! Я так хочу пожить с ним долго и счастливо, вы не поверите! Прям хочу! Чтобы потом написать, как же отлично у меня сложилась жизнь! Пожелайте удачи!

ЛИСТ БУМАГИ. НАПИСАНО НА ПИШУЩЕЙ МАШИНКЕ

Дорогой дневник. У меня все хорошо.

Я молода и красива, есть классный кот, квартира и отличные отношения с любимым молодым человеком.

Скажу по секрету, у меня даже два молодых человека, но они друг о друге не знают. Когда приходит один – второй остается в комнате и помалкивает (с моей помощью).

Антоша – взрослый, мужественный, решительный. У нас с ним просто шикарный секс (ой!)

Вадик – молодой, умный, красивый. С ним можно болтать обо всем на свете. И еще он классно целуется!

Вадик как-то сказал, что он никогда не видел человека, более настойчивого, чем я. То есть я настойчивая, понимаешь? Это комплимент!

Иногда мне снится, что я превратилась в безвольную слабохарактерную стерву, у которой вся жизнь пронеслась как один миг. Эта стерва похожа на старуху, живет только прошлым, у нее воняет изо рта, а мысли только о том, как бы не проспать на работу. Машина в кредит, квартира без ремонта, на завтрак хлопья с молоком… Фи!

Я просыпаюсь и понимаю, что это был сон. Прям облегчение! И как можно жить, не имея цели?

Оказывается, по телевизору показывают много интересных вещей. Могу вечерами смотреть «Взгляд», «Элен и ребята», «Матадор», «Поле чудес». Жаль, что изображение черно-белое и какое-то мутноватое. В «Электронике» добралась до восемьсот двадцати двух очков. Осталось немного до мультика. Очень хочу его посмотреть!

А еще мы разговариваем с Вадиком. Он приятный собеседник (когда не умоляет его отпустить). Нам есть что вспомнить о школьных годах. Столько всего было пережито вместе! Каждый раз, когда наши разговоры затягиваются до глубокой ночи, я понимаю, что всё сильнее влюбляюсь в него.

Вадик почти идеал, если не считать, что он меня не любит. Иногда так случается. Но мне кажется, что нужно набраться терпения. Как только он поймет, какая я чудесная девушка, сразу влюбится. И вот тогда настанет настоящая Счастливая Жизнь.

Просто нужно подождать.

Был еще один сон. Страшный. Я убивала котов, как раньше, на старой работе с Антошей. Мерзкое ощущение от этого сна… Всё происходило как в тумане. Почему-то Антоша приносил мне кота и говорил, что это новый Томас. Но как это может быть новый Томас, если есть старый? Коты были даже не похожи. Там, во сне, я стеснялась сказать об этом Антоше, а когда он уходил, я их убивала.

Для этого есть отличная старая мясорубка. Очень тяжелая. Голову коту разбивает «на раз».

Я убила одного «томаса», но не смогла проснуться.

Потом убила второго.

Когда я ломала голову третьему, то сообразила, что это сон. Капли крови разлетелись по всей кухне. Если бы я так сделала в реальности, то пришлось бы убирать. Просто кошмар какой-то!

Настоящий Томас всё это видел. Он сидел около раковины и вилял поломанным хвостом, будто собирался на кого-нибудь поохотиться (например, снова расцарапать мне щеки!)

Страшный, страшный сон. Я никому о нем не расскажу.

Но есть кое-что, что меня тревожит…

Недавно Антоша спросил, зачем я держу на кухне миску с кошачьей едой.

Вадик тоже как-то упомянул, что у меня нет кота. Я смеялась над его словами. А кто же тогда прыгнул к нам на стол и опрокинул бутылку с вином? Вадик иногда ведет себя как сумасшедший. Он сказал, что это была я. Я вдруг разметала еду и питье, швырнула бокал о стену и стала кричать что-то о проклятом коте, который лезет не в свое дело!

(как же я смеялась над Вадиком, как же смеялась!)

Может быть, он начнет утверждать, что и родителей у меня нет? Папа не курит на кухне по ночам, а мама не готовит вкусные завтраки?

Вадик, конечно, умный и красивый, но иногда на него находит.

(он иногда кричит, едва я вынимаю кляп, и хочет откусить мне пальцы. Сучонок (ласково)).

Но это всё частности, и мы справимся. В хороших семьях всегда справляются с проблемами.

Главное, дорогой дневник, что я живу полноценной счастливой жизнью! Наконец-то наступил тот момент, когда закончился «жизненный тупик». Или как он там назывался?

Теперь главное, чтобы мне перестал, наконец, сниться падающий потолок. Из-за него у меня постоянное томительное ощущение горечи и радости… А там, кто знает, как закрутится мироздание?

13 октября

Пользователь li4inо4ka удалил(а) контакт с форума журнала «LIFEFORWOMAN»

Пользователь li4inо4ka удалил(а) свою страницу из VK.com

Пользователь li4inо4ka удалил(а) профиль с сайта Diary.ru

Желание

1.

Живов почувствовал желание, когда ехать до Москвы оставалось чуть больше пятидесяти километров.

Тяжелый плацкартный вагон трясло, и где-то в глубине, в такт тряски глухо подвывал ветер. Сквозь заиндевевшие с внешней стороны окна мелькали желтоватые пятна фонарей, словно кто-то кидал в ночную черноту яйца, и те разбивались, выплескивая желтки в глаза смотрящим.

Осознание того, что придется продираться сквозь метель по ночной Москве, портило Живову настроение. Минут через двадцать - прибытие на Ленинградский, оттуда на метро черт знает куда, потом еще на маршрутке с полчаса, и пешком к гостинице на краю столицы. Нормальные люди в такую погоду дома сидят, а не по столицам ездят. Зачем он вообще согласился на эту авантюру?

Вдобавок ко всему, вдруг неистово (как это часто у него бывало с тринадцати лет) захотелось найти укромное местечко, спустить штаны и заняться онанизмом.

Живов был художником. Причем отличным художником. В силу какого-то дара или, может, природных способностей, он мгновенно запоминал в мельчайших подробностях человеческие лица, и даже спустя несколько недель мог по памяти нарисовать портрет с невероятным сходством. И вот тут крылась проблема. Живову хватало мимолетного взгляда на фото какой-нибудь девушки, чтобы впитать в себя ее красоту, сохранить образ в памяти… и мгновенно возбудиться.

Желание это казалось Живову постыдным и не совсем здоровым, но поделать он ничего не мог. Что-то щелкало в голове, мозг запускал механизм, приводящий в движение потаенное, спрятанное в глубине подсознания, неконтролируемое чувство.

Если сдерживаться – в уголках глаз начнут пульсировать болезненные искорки, а член останется неприятно твердым до тех пор, пока не закончить дело. Мало того, если не закончить быстро, мир вокруг становился мутным, вязким, превращался в размытые дождём акварельные наброски. Ощущения, прямо скажем, страшные. Живов подозревал, что это было какое-то психическое заболевание. В интернете информация подавалась противоречивая. Кто-то советовал лечиться корнем подорожника, кто-то отправлял к гадалкам, ведьмам и на Первый канал, а самые знающие уверенно писали о неизлечимости подобного заболевания и предлагали относиться к жизни позитивно, дрочить без стеснения где угодно и наслаждаться моментом. Но Живов был воспитан еще в другое время, в другой стране, где хотя и курили на кухне, пили водку при детях и ругались матом, будто дышали, но к онанизму относились строго отрицательно. В школе, помнил Живов, некоторое время была популярная шутка, когда какой-нибудь пацан мог внезапно закричать: «Смотрите, у онаниста волосы на ладонях растут!» и тут главное было удержаться, не вытаскивать руки из карманов и не рассматривать собственные ладони. А вдруг и правда волосы?..

В больницу идти не хотелось просто потому, что слишком реалистичной представлялась картинка посещения врача. «На что жалуетесь?» – спросит врач, седоватый, умудренный годами пожилой человек в очках, а Живов, краснея и запинаясь, ответит: «На онанизм». Выходило комично и глупо.

Поэтому Живов справлялся, как мог. Сдерживался до последнего, а когда не получалось -стыдливо онанировал.

Он точно знал, почему возбудился в этот раз. Косвенным виновником был молчаливый продавец журналов, который сновал по вагонам от самого Петербурга. Он оставлял на краю нижней полки стопку журналов и газет и уходил, чтобы, вернувшись, с надеждой проверить – не захотел ли кто купить «Комсомольскую правду» или свежий номер «Жизни». В последний такой заход продавец положил стопку едва ли не на колени сидящему Живову, и тот, бросив любопытный взгляд, увидел на обложке верхнего журнала девушку.

Она была какой-то невероятной красоты, эта девушка. Круглое личико, аккуратный носик, тонкие губы и тонкие же брови. А эти большие светло-зеленые глазищи… наверняка линзы.

Молчаливый продавец, проходя мимо, смахнул журналы привычным жестом и исчез в полумраке плацкарта.

А вот образ девушки остался.

Живов торопливо выудил из сумки потертый скетчбук, карандаши и тут же, на коленях, набросал черновик. Длинные линии прямых тёмных волос, запятые ноздрей, правильный подбородок, симметричные овалы глаз… В этот момент желание стрельнуло в висках, пронеслось по телу и заставило член резко рвануть вверх. Живов даже закинул ногу на ногу, стыдливо поглядывая на двух парней напротив.

Поезд тряхнуло, и одна жирная линия неровно расчертила рисунок надвое. Живов, пыхтя и отдуваясь, принялся исправлять. Образ девушки с обложки журнала горел перед глазами. Желание сделалось невыносимым – да и не хотел в этот раз Живов сопротивляться.

Он вскочил со своего места и бросился к туалету. Как раз открывалась дверь. Распихивая локтями небольшую очередь, которая в обязательном порядке скапливается перед остановкой на любой станции, Живов бормотал возбужденно:

-Плохо мне, пропустите, плохо, дайте пройти. Стошнит сейчас, понимаете?..

Люди расступались. Влетев в тесную кабинку, внутри которой пахло, по обыкновению, хлоркой и дешевым освежителем, Живов заперся, спустил штаны, плюхнулся голым задом на холодную и влажную сидушку и занялся делом. С листа скетчбука на него смотрела самая красивая девушка на свете. Кажется, она одобряла.

2.

В тринадцать лет Живов обнаружил себя в туалете родителей, активно теребящим член над унитазом. В ноздри плыл запах сигарет вперемешку с какими-то туалетными химикатами. За дверью шаркали, где-то далеко играло радио, вальс про утомленных солнцем. Было душно, по тощей обнаженной груди Живова, по его вискам и между лопаток стекали капельки пота.

Этажом выше смыли воду, и она с шипением и бульканьем устремилась по трубам, выводя Живова из состояния транса. Мир уже тогда казался ему каким-то мутным и нереалистичным, будто дешёвой картинкой, нарисованной пьяной рукой.

В свободной руке Живов держал лист из тетради, на котором зеленым карандашом час назад нарисовал лицо девушки.

Он увидел её у кинотеатра, когда проходил мимо с папой. Девушка эта была зажата в лапе гигантской обезьяны, висевшей на небоскребе – плакат нового фильма, который собирались показывать.

Живов бросил мимолетный взгляд… и вдруг почувствовал резкое, ни с чем ранее не сравнимое возбуждение. В уголках глаз начали пульсировать искорки, а по коже пробежал холодок. Захотелось как можно скорее остаться один на один с фантазиями, которые, которые… К тому времени Живов знал, что и как происходит в его организме. Кажется, он несколько раз уже успел заняться «этим» в туалете и в ванной – но ни разу не доводил дело до конца.

Девушка в лапе обезьяны вызвала в нем новые, необыкновенные, дерзкие чувства. Живов буквально потащил папу домой, забыв о том, что несколько минут назад выпрашивал мороженое и хотел покататься на аттракционах. Перед глазами стояла картинка с плаката. Девушка облизывала губы и подмигивала ему, Живову. Как будто только и ждала, чтобы он перерисовал ее на листике в клеточку первым подвернувшимся карандашом и заперся в туалете…

Он завершил дело, старясь по возможности не постанывать. Затем выскользнул из квартиры на лестничную площадку, поднялся на два этажа выше и там, укрывшись за трубой мусоропровода, сжег рисунок. Пламя пожирало лист сначала медленно, с уголка, затем поднялось выше, заторопилось, словно ощутило вдруг голод, и поглотило рисунок целиком. В этот же момент давление в уголках глазах прошло, а дрожь унялась.

Живов лёг прямо на пол, раскинув руки, и долго так лежал, прислушиваясь к ощущениям. Ему показалось, что что-то должно было произойти. Что-то важное. Но мир вокруг как будто не изменился. Тяжело загудел механизм лифта. Где-то внизу хлопнула дверь. Пахло варёной курицей.

Огонь как будто забрал всё необыкновенное вместе с тетрадным листом.

С тех пор Живов рисунки не сжигал. Он их прятал.

3.

Живов вышел из вокзала в колючие объятия метели. Снег был везде – чавкал под ногами, забивался в глаза, под ворот пальто, прилипал к щекам и ресницам. Ветер тоже не отставал и норовил содрать с Живова одежду. Погода сходила с ума.

Живов сто раз пожалел о том, что согласился поехать на Форум молодых художников России, да еще и под Новый год. Ну, позвали, и что? Мог бы отказаться, не забивать голову. На шее висело несколько заказов (деньги, между прочим, неплохие), а тут ехать, выступать, время тратить. Еще и метель эта проклятая, взялась из ниоткуда. Погоду в телефоне обещали солнечную и морозную. Хотя бы со вторым пунктом не ошиблись.

Он достал из сумки пачку «Парламента» и обнаружил, что осталась всего одна сигарета. Выкурил её сразу же, у метро, разглядывая огоньки гирлянд, развешанных на киосках с шаурмой. Люди вокруг, погруженные в предпраздничную суету, как будто не замечали ни ветра, ни снега. Метрах в двух от Живова на металлической оградке, будто птичка, сидел бомж в красном новогоднем колпаке и с красным же шарфом (правда, шарф был Спартаковский, но неплохо сочетался с колпаком и с цветом лица явно подвыпившего бомжа).

Докурив, Живов спустился в метро. Сразу стало легче. Он пристроился в уголке вагона и все следующие сорок минут дороги то и дело возвращался к образу девушки с обложки журнала. Живов как бы дорабатывал портрет воображаемыми карандашами. Добавлял тени, менял интонации рисунка, обозначал детали, уточнял композицию. Осталось добраться до гостиницы, взять блокнот и завершить этот ее странный, чуть задумчивый взгляд, шрамик на носу, излом тонких пальцев, касающихся подбородка. Добиться идеальной схожести, а потом – спрятать!

Из метро, в потоке людей, выплыл к остановке, дождался маршрутки и еще с полчаса ехал сквозь ночь и метель в неведомые дали. В маршрутке было душно и потно. Хотелось распахнуть какое-нибудь окно и глотнуть свежего воздуха, пусть даже и со снегом.

На нужной остановке выбрался на улицу и стоял несколько минут, не в силах отдышаться. В людском потоке ему едва не отодрали лямку рюкзака (Живов слышал, как трещали швы). Проверил – вроде держится. Тут же, не удержавшись, присел на лавочку под козырьком, выудил эскиз и карандаш. Добавил несколько штрихов, сделал выразительнее взгляд, пока не замерзли пальцы.

Неожиданно вновь возникло желание. Словно во второй раз за час решил заняться сексом. С настоящими девушками у Живова, конечно, такое бывало. Но чтобы с воображаемой?.. Обычно хватало одного раза, а потом Живов терял к рисунку интерес, прятал его и забывал. После онанизма казавшиеся живыми образы девушек превращались в обычные карандашные линии, нарисованные не слишком-то талантливо и даже неряшливо. Не было в них больше жизни, словно Живов выплескивал вдохновение вместе со спермой.

Но сейчас всё было наоборот. Девушка с рисунка не только не утратила своей живости, но стала как будто еще более реалистичной, как будто в ней появилось что-то такое, что Живов и не думал рисовать. Неуловимое и таинственное.

Живов несколько минут разглядывал рисунок, а вернее – не мог оторвать взгляда от взгляда нарисованной девушки. Член стоял колом, побаливая от напряжения. Наконец, Живов отвлекся, огляделся, соображая, что если быстрее найти гостиницу, то можно будет запереться в номере, а там – туалет. Или сразу на кровати. Стащить штаны, взять лист с рисунком, ну и…

4.

На Форум молодых художников его пригласили около месяца назад. На почту свалилось письмо от старого друга из Москвы, который был личностью творческой и увлеченной: много рисовал в непонятных стилях, устраивал перформансы при помощи банок с красками и обнаженных женских тел, ел одежду из конопли и даже один раз облил себя кефиром в вагоне метро, предварительно раздевшись до семейных трусов. В общем, Живов с ним хоть и дружил еще со студенческой скамьи, но предпочитал тесно не связываться. Мало ли что. Ходили слухи, что друг однажды сидел за мошенничество – подстрекал людей продавать ему свои души, а платил гнилыми яблоками. Мол, какая душа, такая и плата. Сгорел он на фотографиях в инстаграме, где его разоблачили специалисты по чёрной магии.

О, времена.

В письме друг писал о том, что является учредителем крупнейшего Форума молодых художников России и приглашает, значит, Живова принять участие как почетного гостя и эксперта. Художников в России много, а талантливых мало, писал друг, поэтому хоть Живов не попадает под категорию «молодых», его все равно на этом Форуме ждут с распростертыми объятиями, чтобы поделился, значит, опытом и показать молодежи, где скрывается истинный талант.

Живов был польщен. То есть, конечно, он и так знал, что хорошие художники на дороге не валяются, но как всякий творческий человек был склонен к тщеславию и падок на лесть.

Форум, конечно, был не крупнейшим и даже не средним. Деньги выделял какой-то округ Москвы, дабы поставить галочку в расходе бюджетных средств на развитие культуры.

Друг пообещал бесплатный проезд в обе стороны и проживание с питанием.

Перед поездкой Живов отобрал несколько работ для презентации. Взял эскизы, завершенные картины и, подумав, достал из-под матраса папки с рисунками женских лиц. Это была вся его спрятанная коллекция за десяток лет. Во взгляде каждой девушки сохранились искорки того удовольствия, которое получал Живов, онанируя. Зарисовки сокровенных желаний. Интимные карандашные линии. Во всяком случае, так ему казалось.

Живов перебрал портреты, подолгу вглядываясь и вороша прекрасные мгновения в памяти. Как будто общался с бывшими любовницами, с которыми расстался по обоюдному согласию, без обид и упреков. С портретами невозможно было поссориться. Они ничего не требовали, а просто смотрели на Живова. Причем тем взглядом, который он нарисовал сам. И хотя ни с одной из этих женщин он больше не проведет ни минуты в туалете, ванной или на кровати – все они были ему дороги. Всех он хранил в памяти и на бумаге, пусть даже небрежными набросками и безжизненными эскизами.

Спустя два часа отобрал одно лицо – красивую блондинку с пышными, закрученными локонами. Попытался вспомнить, когда и где нарисовал её, но, увы, образ выветрился из памяти.

На следующий день Живов сел в старый, лязгающий, тяжелый плацкартный вагон и помчался в Москву.

5.

Гостиница выплыла из темноты и снега, словно черновой набросок из-под карандаша обезумевшего художника. Мутные пятнышки горящих фонарей у крыльца разгоняли ночь. Стены старого здания ощетинились осколками кирпичей и чернели трещинами. Свет горел всего в трех окнах на третьем и пятом этажах.

Что-то похожее Живов и ожидал увидеть. Слишком долго он брел сквозь ночь, отмахиваясь от снега, словно от комарья, слишком сильно устал и замерз, чтобы наткнуться вдруг на нормальный современный отель. Нет, именно старое, потрепанное, грязное и наверняка сгнившее до фундамента здание должно было предстать перед ним.

Живов быстро поднялся по ступенькам, стараясь не поскользнуться на наледи. За входной дверью обнаружился уютный холл, резко контрастирующий с внешним видом здания. Как-то все было ухожено, залатано и вполне даже по-европейски.

У стойки регистрации стоял тот самый старый друг. Был он растрепан, неказист, сутул и взбудоражен.

− Живов! Собственной персоной! – воскликнул друг хрипловатым булькающим басом, и Живов вспомнил, почему не любил общаться с другом по телефону: всегда казалось, что кто-то опустил трубку в кипящую воду.

Друг в два шага оказался рядом, заботливо стряхнул с плеч снег, потрепал по волосам, подхватил тубус, сумку, взял под локоть и подвел к стойке. При этом он не забывал тараторить в ухо:

− Сколько лет, значит, сколько зим! Не виделись, дай подумать, с две тысячи восьмого? Или с десятого? Хрен разберешь. Живов, ты вообще не изменился. Такой же худой, остроносый, бородка эта твоя, козлиная, х-ха, ты не обижайся, я же шучу…

На стойке стояла кружка с кофе. Друг подхватил ее, сделал пару глотков. Глазки его, глубоко посаженные под большим творческим лбом, бегали по холлу.

− Куда ж запропастилась? Девочка тут, симпатичная… сиськи – во! – бегала же… Эх, ведьма этакая! Вечно летают тут, жопами сверкают! Короче, Живов, пошли. Я знаю твой номер. У нас под форум весь второй этаж забронирован. У тебя там рядом фотограф из Сыктывкара. Вот такой парень! Не фотограф, а дьявол. В душу, сученок, заглядывает!

Похлопывая Живова по плечу, друг повел его на второй этаж. В тишине гостиницы особенно звонко разносилось щелканье каблуков по кафельному полу.

Друг всегда был таким: характер зеркально отражался в его поступках и творчестве. Картины, перформансы, импровизации – все это носило взрывной, суетливый, сумасшедший оттенок. Некоторые критики приписывали его творчеству заносчивость и желание поиграть на публику, но Живов знал, что это не так. Друг просто был из тех людей, которые не умеют притворяться. Раз уж совершать ошибки и пошлости – так совершать искренне. Если бы у друга было желание, как у Живова, друг бы устроил из этого представление. Забрался бы на небоскрёб, пригласил журналистов и онанировал бы под ярким светом софитов, спустив клетчатые семейные трусы до колен. Словил бы хайп, как говорится. Набрал бы лайков и, заодно, пару контрактов от любителей глянцевого эпатажа.

− Я, значит, даже не раздумывал, приглашать или нет. Сразу знал, что приедешь. Твои картины, Живов, они… они, я не знаю. Мне до тебя, как до луны. Ты же как будто сканируешь человека, как будто насквозь его видишь. Завидую белой завистью!

Остановились у номера, друг выудил откуда-то ключ с брелоком, провернул замок, толкнул дверь.

− Всё по высшему разряду! – сообщил он, проходя в номер первым. − Устал, наверное, с дороги, да? Приходи в себя, через полчаса у нас сбор в столовой. Ужин и представление. Организаторы будут толкать речь. Шведский стол, между прочим.

Он снова похлопал по плечу (Живов еще раз вспомнил с десяток причин, почему не любил общаться с этим человеком лично) и был таков.

В наступившей мягкой тишине Живов как будто слышал собственное сердцебиение. Номер был небольшой, заставленный вещами, и вещи эти – две тумбочки, шкаф, узкая кровать, холодильник, круглый стол, диванчик, плотные занавески, нижние края которых почему-то укрывали старый выпуклый телевизор – они делали номер неуютным, ненастоящим что ли? Отсюда хотелось убраться как можно быстрее.

Но было еще одно желание, более сильное.

Живов вытряхнул из рюкзака скетчбук, карандаши, схватил всё и пошел в туалет.

Усевшись на унитаз, нашел нужный лист. Очаровательная девушка смотрела на него с укоризной и легкой ноткой брезгливости. Ее взгляд как будто говорил: «Ну, почему ты не можешь вести себя достойно?».

А как достойно-то?

В уголках глаз начало жечь, словно туда капнули лимоном. Как-то раз Живов пил текилу, выдавливая в глаза капли лимона. Это была какая-то то ли традиция, то ли творческая шизофрения, не вспомнить. Только с тех пор Живов текилу не пил, а к лимонам относился с подозрением. А вот шизофрения, кажется, не отступала.

Последняя реальная девушка у Живова была года три назад. Вика. Или Вера. Может быть даже Алена. Он плохо запоминал имена. Секс с ними был хоть и интересен, но даже близко не походил на то, что испытывал Живов, запираясь вот так с портретами незнакомок. Стыдливая похоть, раздирающая его сознание, накладывалась на острые ощущения, смешивалась с необычайно ярким оргазмом, и вся эта смесь выплескивалась из него с невероятной силой.

Шизофрения во всей красе.

Девушка с рисунка изогнула тонкую бровь.

«Даже сейчас не можешь уняться?»

Живов взял карандаш, добавил несколько штрихов. Подушечкой большого пальца углубил тени. Работа захватила его на несколько минут. Лицо девушки становилось все более реалистичным.

Волосы…

Тень от пальцев.

Выражение ее лица…

«Ну, что. Спусти уже, наконец. Расслабься!»

В самом деле? Второй раз за день?

Впрочем, он не сопротивлялся. Скетчбук, лежащий на коленях, дрожал в такт. С уголка губы сорвалась капля слюны и упала на изображение в тот момент, когда Живов кончил. На листе расползлась темная влажная капля, но не стерла карандашные линии и словно впиталась в них.

«Все хорошо, мой милый. Все хорошо»

В больших нарисованных глазах читалось удовольствие. Девушке нравилось наблюдать.

Перед глазами у Живова потемнело. Так часто бывало от сильного удовольствия. Кровь ударяла в голову, все дела. Он посидел несколько минут, шумно сопя. В воображении возникали совсем уж пошлые картинки. Хотя на фотографии (и на портрете тоже) было запечатлено лишь лицо девушки, Живов с яркостью талантливого художника нарисовал в уме ее всю, от шеи до пяток. Обнаженную. У девушки без сомнения было отличное тело: немного широкие плечи, узкая талия, небольшой животик и аккуратная грудь. Ноги хоть и не росли от ушей, но тоже были изящными и стройными, с роскошными бедрами и великолепной круглой попой – мечтой любой девушки. Все у неё было гладко выбрито, кожа блестела, словно намазанная кремом… и как это она смогла снова залезть в голову? Ведь только что… После онанизма на него нападала усталость и сонливость. Но чтобы фантазии возникли с новой силой? В третий раз?

Он посмотрел на портрет.

Девушка улыбалась, едва приподняв верхнюю губу. Были видны ровные белые зубки.

Живов не помнил, чтобы рисовал зубы.

За дверью что-то шумно упало и лязгнуло. Кто-то постучал в дверь.

Живов вздрогнул и выдавил внезапно осипшим голосом:

− Кто там? – хотя, казалось бы, вопрос был глупый и неуместный.

Из-за двери не ответили. А затем раздался звук, словно кто-то шел босыми ногами по кафелю.

Шлёп.

Шлёп.

Вот только в номере был ковёр.

Шлёп.

Звук, сначала далекий, резко приблизился. За дверью засопели, завозились. Кругляш ручки медленно провернулся и щелкнул. Благо, Живов рефлекторно закрылся на замок.

− Я же спрашиваю – кто там? – спросил Живов негромко.

Может быть, уборщица. Или друг вернулся. Забыл что-то. Некстати подумалось о том, откуда вообще у друга был ключ от номера? Как будто друг ждал только его, Живова.

Глупо было вот так сидеть на унитазе, обхватив голые колени. Скетчбук соскользнул на пол и упал рисунком вниз.

Из-за двери не ответили, а лишь снова коротко, осторожно постучали.

Живов внезапно догадался. Это была она. Девушка с обложки.

Темноволосая, глазастая, обнаженная. Всё, как Живов представлял: аккуратная грудь с небольшими сосками, округлый животик, стройные ноги. Ногти на ногах покрашены в фиолетовый. Роста девушка была небольшого, на две головы ниже его.

У Живова заныло в районе паха. Он открыл рот, но не смог ничего сказать.

Шлёп.

Стало тихо. Живов снова услышал собственное сердцебиение, а затем выдавил из себя нездоровый смешок.

Ну, чего, спрашивается, испугался? Наверняка же уборщица приходила.

Вот только зачем уборщице приходить в десятом часу ночи?

Он быстро заправился, но сперва не решался открыть дверь, ощущая в глубине души древний холодный страх, инстинкт самосохранения, который подсказывал не высовываться. Но потом, конечно же, Живов открыл, выглянул, обнаружил, что в номере никого нет. Шевелились занавески от сквозняка. Кто-то открыл окно. Или оно уже было открыто, еще до прихода Живова. В номере было прохладно. Снежинки падали на пол у батареи и мгновенно таяли.

Живов коротко усмехнулся, словно старался убедить кого-то невидимого, что ни черта не боится.

Он неторопливо переоделся, привёл себя в порядок и уже когда вышел из номера и пошел по узкому и плохо освещенному коридору к лестнице, вспомнил об обронённом в туалете скетчбуке и карандашах. Хорошо было бы вернуться и убрать за собой, но с другой стороны…

На лестничном пролёте его, замешкавшегося, перехватил старый друг. У друга в руках был пластиковый стаканчик с пивом. Друг был уже слегка навеселе.

− Праздник начинается! – возвестил он. – Если бы ты знал, брат, как я долго ждал этого момента! Дело всей моей жизни! Собрать, значит, вас всех вместе! Организовать!

В его речи, как обычно, было слишком много восклицательных знаков. Живова передергивало от напора старого друга, но он старался не перебивать. Лишь один раз вклинился с вопросом – кого это «вас всех» на что получил краткий ответ: «Гениев!»

После чего Живов был подхвачен под локоть, увлечен на первый этаж, мимо пустующей стойки регистрации, налево по коридору, мимо туалета и хозяйственной комнаты к распахнутым дверям столовой.

В столовой находилось человек двадцать. Люди разных возрастов, но почему-то одни мужчины. Кто-то сидел за столиками, кто-то стоял в очереди за едой, некоторые разбились на группы и о чем-то беседовали. Слева от столов возвышалась небольшая сцена на деревянных подмостках. На сцене стоял обычный табурет, а больше ничего не было. Вдобавок, на сцену не падал свет и казалось, что сразу за табуреткой начинается темнота, в которой кто-то мог скрываться – невидимый для всех в столовой. Живова это почему-то смутило.

Старый друг тем временем поволок его в конец очереди, попутно знакомя с людьми вокруг. Друг всех знал. Его тоже все знали. С каждым он перекинулся хотя бы парой слов, кивал, жал руки и всюду раскидывал восклицательные знаки, убеждая окружающих, что действие их ждет невероятное и, значит, грандиозное.

Живов пригляделся и обнаружил, что из еды на шведском столе только овощи, причём, в основном, свежие. У организаторов фестиваля был своеобразный вкус.

Пока друг наливал сок, Живов ухватил на тарелку несколько долек огурцов, веточку помидоров черри и оливки без косточек. В животе заурчало, и будто бы это услышали все вокруг. Люди повернули головы. Живову сделалось неловко, но он тут же сообразил, что смотрят не на него, а в сторону двери.

Тогда Живов тоже обернулся и, будто в дурном фильме, выронил тарелку из внезапно задрожавших рук. Тарелка разбилась с оглушительным звоном, потому что вокруг внезапно наступила тишина. Оливки покатились под столы. Живов этого не заметил. Он не мог отвести взгляда от черноволосой девушки с небольшим шрамом на носу. Она была абсолютно обнаженной, гладкой, красивой, чистой – это была девушка из его рисунка.

Девушка неторопливо двигалась в сторону сцены, кивая людям вокруг, будто старым знакомым. Кому-то улыбнулась, обнажив зубы, которые Живов не рисовал – но они были именно такими, как на рисунке! – кого-то похлопала по плечу, а проходя мимо Живова провела длинными пальцами с фиолетовыми ноготками по его небритому подбородку и встретилась взглядом с его взглядом. Она безмолвно сказала: «Я знаю, что мы делали. О, это было забавно!».

Живов же задрожал всем телом и вмиг почувствовал себя тем самым подростком, который много лет назад нарисовал портрет девушки с плаката: подростком, который возбудился так стремительно, будто от скорости эрекции зависела его жизнь.

Девушка поднялась на сцену, и темнота одела её в невидимое платье, заключила в свои объятия.

− Что происходит? – пробормотал Живов, едва к нему вернулась способность что-либо говорить. – Кто это?

− Богиня, − ответил друг и добавил, − Организатор фестиваля. Это всё её.

− В каком смысле?

− Гостиница, еда, номера, вы. И я в том числе.

Девушка села на стул, закинув ногу на ногу, положила руки на колено и молча осматривала столовую, вертя головой и улыбаясь. Свет внезапно сделался тусклым, будто лампочки решили светить вполсилы. Мало того, свет этот задрожал и зашевелился, по полу и по стенам вытянулись тени.

Старый друг тихонько засмеялся, но на лбу у него разлилась блестящая испарина.

− Какая мастерица, а? − прошептал он. – Эффектно!

− Добрый вечер, − сказала девушка. Голос у неё был такой же прекрасный, как и внешность. Он звучал особенно громко во всеобщей тишине. – Рада вас сегодня здесь видеть. Рада, что все приехали, никто не опоздал. Именно так и было задумано. Двадцать два человека. Верно?

− Верно! – крикнул друг и заторопился к сцене, расталкивая людей локтями. – Позвольте! Как и просили. Со всех концов света. Наиталантливейшие! Ярчайшие! У всех дар. По ягодке собирал, значит, чистый сорт!

Торопливо поднявшись, он изогнулся в какой-то странной позе: упал на колени, уперся вытянутыми руками в пол и так и застыл, осматривая людей. Глаза у друга странно заблестели, рот приоткрылся, и сквозь зубы на губах проступила вязкая пузырящаяся слюна.

− Ну что ж. Раз все в сборе, предлагаю начать! – сказала девушка и звонко шлепнула себя ладонями по обнаженным бёдрам.

Живову стало страшно. Именно это самый ШЛЁП он слышал в собственном номере. Звук этот наложился на странность происходящего, на бесстыдную обнаженность, дурное освещение, сырые овощи, разбитую тарелку, и захотелось немедленно выскочить из столовой, подальше от людей, в пустоту коридора, или еще лучше – рвануть на улицу, в метель, где холодно и тоже темно, но темнота какая-то другая, своя, живая. Живов даже начал разворачиваться, оттолкнул носком ботинка оливку, как вдруг его окликнул звонкий голос девушки.

− Живов, уже уходите?

Он оглянулся, неосознанно и испуганно, увидел, что на него смотрят со всех сторон – теперь уже точно именно на него. И в первую очередь смотрит девушка со сцены. Она сидела, раздвинув ноги, подавшись вперед, но в этой её позе почему-то не было ничего вульгарного, а даже наоборот – к Живову вернулось саднящее сладкое желание. В уголке обеих глаз закололо и мир вокруг обернулся дымкой.

− Снова дрочить уходите? – спросила девушка таким будничным тоном, будто обсуждала с Живовым погоду. – Но я ведь здесь, перед вами. Зачем бежать в туалет или на холод? Оставайтесь. Начните прямо сейчас, а?

− Что? – выдавил Живов, окончательно запутавшись в ощущениях.

Член его, при этом, торчал колом.

Девушка ухмыльнулась, перевела взгляд на кого-то еще.

− А вы, Кондратьев, не сдерживайтесь. Сфотографируйте обнаженную девочку, как обычно делаете. А потом можете достать своё дилдо и заняться, чем вы там занимаетесь, разглядывая фотографии.

Живов попытался определить, что это за Кондратьев, но вокруг стало слишком темно.

− Уважаемый Гранин, не скромничайте, − продолжала девушка, снова к кому-то обращаясь. – Вы же не просто так ехали трое суток, чтобы жевать овощи и пить сок. Можете подойти, потрогать меня за грудь. А дальше, ну, вы знаете… Хотя нет. Потрогайте за грудь моих помощниц. Так надежнее. Вам же всё равно, да? Главное, чтобы было желание. А дальше разберетесь.

Зашевелились тени. В столовую начали входить девушки. Обнаженные. Прекрасные. Рыжеволосые и блондинки, худенькие и полноватые, высокие и низкие, разных оттенков кожи и разрезов глаз. Из сгустков образов выплыла и направилась к Живову блондинка с пышными локонами. Живов с ужасом узнал в ней ту, которую привёз с собой в тубусе, нарисованную много лет назад. И вот блондинка стояла перед ним, воскресшая из грёз. У блондинки была крупная родинка на левой груди. Морщинки вокруг губ. О, она была не слишком молода, но очаровательно сексуальна.

В руках девушка держала блокнот для рисования в твёрдом переплете и простой карандаш.

Живов безвольно мотнул головой и увидел, что обнаженные девушки разошлись по мужчинам, слились с ними в темноте, а та, что сидела на сцене, наблюдала за происходящим с улыбкой. Старый же друг так и стоял в собачьей позе, не двигаясь, только глаза его бегали туда-сюда, да слюна капала из распахнутого рта на дощатый пол.

− Давай помогу, − сказала блондинка, всучила Живову блокнот с карандашом, а сама встала на колени. Её пальцы коснулись его ремня. Это было какое-то чудовищное наваждение. – Ты ведь всегда хотел. С каждой из нас, да?

− Что происходит? – снова выдавил из себя Живов.

Он всё еще хотел сбежать, но страх и желание смешались внутри его головы в ярчайший коктейль, от чего тело сделалось безвольным; теперь это было сломавшееся и неподконтрольное ему тело.

Блондинка расстегнула ремень, молнию, стянула брюки и трусы, освободив член. В уголках глаз Живова вспыхнуло так остро, будто по векам провели лезвием.

− Нам нужно твоё желание, − сказала блондинка. – Рисуй.

− Кого?..

− Глупый. Конечно же её.

Где-то совсем рядом белым пятном размазалась и погасла вспышка. Белый свет разорвал тени. По столовой разнесся общий вздох. Живов увидел всё вокруг разом.

Люди предавались оргии. Обнаженные вспотевшие тела шевелились, похожие на червей – женщин сверху, женщины снизу, мужчины сзади – да и много всего такого, чего Живову никогда бы не хотелось видеть. А еще будто прорвало кокон из тишины, в уши Живову полились стоны, крики, шёпот, равномерное хлюпкое чавканье, чей-то животный рык, ритмичное похрюкивание.

− Рисуй! – повторила блондинка и её губы плотно обхватили головку члена Живова.

− Кого?! – завопил Живов срывающимся голосом.

Снова вспыхнул свет. Кто-то что-то сфотографировал. Живов увидел человека, лежащего на столе. На его обнаженной груди сидела девушка и раздирала ногтями собственное тело. Кровь текла между крохотных грудей, заливалась в пупок и еще ниже – на фотографа. Но он, казалось, не замечал этого. В руках его был фотоаппарат, направленный куда-то вверх.

Лица всех мужчин были направлены вверх. Они видели что-то. Видели кого-то.

Блондинка впилась пальцами Живову в зад, насаживаясь ртом на его член так глубоко, как не делала ни одна его бывшая девушка. Живов застонал, задрал голову и сквозь проступившие внезапно слёзы увидел под потолком огромное лицо женщины. Оно было соткано из дрожащих теней – невероятная оптическая иллюзия. И хотя никаких деталей в этих полосках тени и света не было, Живов понял, что это лицо прекрасно. В нём нет изъянов. Его срочно надо зарисовать.

Он принялся за набросок, неосознанно двигаясь нижней частью тела, ощущая дрожащую похоть и наслаждение. Рисовал почти вслепую, боясь оторвать взгляд от лица под потолком. Казалось, что лицо смотрит на всех разом и на него в частности. Почему-то от осознания этого Живов возбуждался еще больше.

Он создал эскиз за несколько минут, обвел контуры, набросал детали. Шриховкой обозначил тени, придал объем и вот уже последними мелкими штрихами как будто оживил это лицо и вдохнул в него жизнь.

Блондинка коснулась носом его живота, и Живов кончил одновременно с последней дрожащей линией. Из его горла вырвался громкий стон. Где-то засверкала вспышка. Кто-то закричал тоже – непонятно от боли или от наслаждения. Черноволосая девушка на сцене смеялась и шлепала себя по голым бёдрам. Старый друг то ли подвывал, то ли кричал; взгляд у него был безумный и испуганный. Лицо под потолком смялось и превратилось в неразборчивые переплетения теней. Живов выронил блокнот и карандаш, схватил блондинку за плечи, чтобы не упасть и почувствовал под пальцами не теплоту молодого тела, а влажный холод.

6.

Живов открыл глаза и пару секунд разглядывал штукатурку на потолке. В номере горел свет, но за окнами всё еще была ночь. Раскалывалась голова, и он вспомнил, как старый друг, забрызганный слюной, с блестящим от пота лбом, в расстегнутой рубашке, поил Живова тёмным пивом из пластикового стаканчика и что-то рассказывал. Что-то насчёт ведьм, древнего обряда, извлечения душ, реинкарнацию. Одним словом, нёс пьяную беспросветную чушь.

А вот были ли обнаженные девушки на самом деле Живов не помнил. В голове мелькали смутные образы, и казалось, что реальность и сновидения перемешались между собой в едкий болезненный коктейль. Ну, понятно, что не существовало никакой нарисованной блондинки, делающей минет. И черноволосой красотки тоже не существовало, потому что ей просто неоткуда взяться. А вот старый друг вполне мог напиться и изображать то ли козла, то ли верного пса перед какой-нибудь особо впечатлительной художницей. А потом что случилось? Сумбур и суматоха.

Живов побрел в ванную комнату, чтобы умыться и отправиться в повторный сон до самого утра. За окном бушевала метель, в желтом свете фонаря бесновались снежинки, и от ветра дрожало стекло.

Слёт длился три дня, а Живову было плохо уже сейчас. Он предчувствовал, что завтра не выспится, будет рассеян и хмур, а на каких-нибудь лекциях и круглых столах будет мечтать о холодной минералке или бокале пива, чтобы спастись от похмелья.

Он зашел в ванную комнату и увидел, что забыл у унитаза скетчбук и карандаши. Скетчбук лежал листом верх, и лист этот был чист. Живов присел на корточки, перелистал несколько страниц, не обнаружил на матовой шершавой поверхности ни единого рисунка, ни одной чёрточки, даже следов ластика не было, будто никто никогда не рисовал в этом блокноте.

− Как же это…

Он быстро вернулся к кровати, достал тубус, вытряхнул на одеяло ватман, раздвинул его и обнаружил, что на ватмане тоже никто больше не нарисован. Блондинка пропала. Её не стёрли, нет. Она просто ожила, выбралась из бумажного плена и отсосала Живову в обмен на новый рисунок.

Живов сообразил, что нервно хихикает. Почему-то захотелось забраться под одеяло – как есть, в одежде, уснуть и проснуться как ни в чём не бывало, чтобы всё произошедшее ночью забылось, а его девушки оказались там, где им должно быть, то есть на бумаге.

Вместо этого Живов пошел к двери. Рванул, обнаружил, что дверь не поддается. Заперта. Ткнул ключом в замочную скважину, но ключ не подходил, не желал вставляться и чиркал металлом по дереву. Тогда Живов подергал за ручку, постучал и в конце концов пнул дверь ногой несколько раз. Удары вышли громкими, раскатистыми. Живов приник к двери, прислушиваясь, не идёт ли кто по коридору. Он никак не мог сообразить, что делать в сложившейся ситуации: звать ли на помощь, нужно ли вообще кричать, или, может, действовать хладнокровно и расчетливо. На ум лезли только американские фильмы ужасов, но в них герои всегда действовали глупо. К слову, дерево вокруг замка оказалось сплошь покрыто мелкими царапинками, будто кто-то уже не раз пытался отсюда выбраться, да ключ не подходил…

Живов поскребся о дверь еще немного и догадался позвонить старому другу.

Трубку взяли через пять долгих гудков.

− Проснулся, значит! – сказал старый друг. Фоном у него шли какие-то помехи, какой-то треск, словно пилили дерево или что-то в таком роде. Показалось, что кто-то кричит там, в эфире, но крик был далёким, почти неслышным, и мог быть просто обманом слуха.

− Я тут заперт, − выдохнул Живов. Он начал ходить по кругу, мимо кровати, тумбочки, обронённого блокнота. – Меня кто-то запер, на ключ, снаружи. Шутка такая, да?

− Хорошо, что заперт, − ответил друг. – Хорошо, что живой. Значит, сгодился.

− Сгодился для чего?

− Ну, это… − друг замялся, и вдруг в эфир влетел истошный болезненный вопль, что-то вроде: «ПО-МО-ГААА…» и мгновенно оборвался, утащив с собой в неизвестность все остальные звуки, все эти потрескивания, гудения и шуршания.

− Алло? – спросил Живов в тишину трубки. – Ты тут вообще?

− Хороший ты человек, Живов, − сказал в трубку старый друг. – А я – подонок. Безвольное, значит, трепло. Выменял себе вечную жизнь на предательство. Заманиваю таких, как ты. Продаю ваши талантливые души, заставляю, значит, мучится. Нельзя так.

− Ты о чём?

− У тебя, Живов, талант. – голос друга будто звучал отдельно от его тела. Живов не мог представить почему-то друга, говорящего в трубку. Телесная оболочка исчезла, и в телефоне каким-то образом поселился только этой голос, сделавшийся вдруг тоскливым. – Какой-то потусторонний дар. Вот что ты делаешь, извращенец хренов? Онанируешь на рисунки женщин. А есть еще Кондратьев. Он фотографирует понравившихся людей, потом развешивает фото в спальне и орудует у себя в заднице во-от таким дилдо. Удовольствие получает. – Старый друг вздохнул. – Только это нихрена не удовольствие. Вы своим даром и желанием замыкаете цепи. Как гальваническими батареями, помнишь? Выуживаешь в наш мир тех, кого здесь быть не должно.

Живов присел на край кровати, ощущая, как бьется сердце. А еще по вискам обильно пошёл пот. Душно стало в номере. Хоть вешайся.

− Ты пьян? – спросил он с надеждой.

− Если бы. Жалко мне тебя, Живов. Я до последнего им ничего о тебе не говорил. Тянул время. Думал, закончится всё это. Насытятся. А вот не закончилось. Ты здесь. Самый талантливый и желанный. Знаешь, почему? Ты единственный, кто может рисовать ведьм. Этим своим онанизмом. Замыкаешь цепь и – вуа-ля! – новенькая ведьма готова. Гений ведь в этом и заключается. Из воображения выуживать что-то реальное. Через желание, через искорку…

− Ты пьян, − повторил Живов. – Проспишь, дружище, завтра поговорим. Ну нельзя же такое по трезвости придумать.

Старый друг помолчал, а потом сказал негромко:

− За тобой пришли. Не бойся, жить будешь. Не так хорошо, как раньше, но будешь. Другим меньше повезло. Тем, кто просто извращенцы, а не таланты. Их больше нет. Бывай.

Он отключился, и Живов пару секунд тупо смотрел на телефон, пытаясь собрать мысли в кучу.

Он вспомнил свой самый первый раз. То самое желание. Хлорка в туалете, звук кипящего чайника на кухне, а еще – запах сожженной бумаги. Он уничтожил рисунок, устыдившись сделанного. Уничтожил образ.

За дверью раздались шаги, и Живов суетливо подскочил с кровати.

Провернулся замок.

− Наконец! Я уж думал…

В коридоре стояла обнаженная зеленоглазая блондинка, улыбалась и пожимала плечами, будто в том, что она обнажена, нет её вины.

Яркий коридорный свет облизывал её прекрасную кожу. На щеках, вокруг губ, на шее и в впадинке между грудей краснели мелкие пятнышки.

− Так и бывает, − сказала блондинка. – Дрочишь, дрочишь, а потом оказывается, что ты талант, да?

У Живова, казалось, подломились колени. Он рухнул обратно на кровать. В паху заныло от внезапного и острого желания.

− …я не хочу еще раз, − пробормотал он, догадываясь, что будет сейчас происходить.

− Никто и не заставляет. Не сразу. – блондинка шевельнула плечом. – Пойдём.

− Куда?

Блондинка вдруг оказалась возле него. Колено уперлось Живову в промежность, пальцы обвили плечи, а грудь, слегка укрытая завитыми локонами, покачивалась аккурат перед лицом.

Живов почувствовал жжение в глазах.

− Давай без вопросов, милый, − попросила блондинка. От неё пахло чем-то мягким и тёплым.

− Мне надо уехать, − сказал Живов. Ему невероятно хотелось смять ладонями красивую грудь, прикоснуться пальцами до аккуратных тёмно-красных сосков. – Чтобы тут ни происходило, мне не нравится.

− Так уж и не нравится?

Она как будто прильнула ближе. У Живова перехватило дыхание. Блондинка завозилась, одной рукой расстегивая Живову ремень и отработанным движением выуживая из брюк и трусов набухший член. – А что, если мы предложим вечную жизнь, полную наслаждения с теми, кто застрял у тебя в голове? Сколько там образов? Десятки? Милые лица с фотографий, красавицы с открыток и с обложек журналов, с плакатов и афиш. Мимолётные видения, оставшиеся в памяти. С каждой из них ты хотел бы заняться сексом. Не дрочить вот так в туалете гостиницы, а по-настоящему, а?

Всё это время блондинка мягко двигала ладонью, заставляя Живова дрожать от нарастающего возбуждения. Он закрыл глаза, ожидая, что морок рассеется, но этого не произошло, а ощущения, наоборот, стали еще больше, еще глубже.

− Это будет вечное наслаждение, − продолжала блондинка негромко. – Считай, персональный рай.

− А… − Живов сглотнул. – А что взамен?

− То, что ты любишь. Рисовать. Мы будем приносить тебе образы, а ты их будешь рисовать. Делов-то.

Блондинка хмыкнула, и в этот момент Живов как-то внезапно и ярко кончил.

− Господи! – он вскочил.

Сидящая перед ним на коленях блондинка захохотала. Её груди и локоны задрожали. Капельки крови – а ведь это наверняка была кровь! – размазались по щекам и шее. В какой-то короткий, едва уловимый миг, сразу после эякуляции, Живов вдруг увидел настоящее лицо этой блондинки. Оно было гниющее, отвратительного болотного цвета, блестящее от слизи, густо покрывающей потрескавшуюся кожу. То было лицо мертвеца, зачем-то выбравшегося из могилы.

Затем видение исчезло. Живов заторопился.

− Мне надо, это, отлить и умыться, − пробормотал он и рванул в туалет.

Провернул замок, схватил с кафеля оброненные карандаши, скетчбук и принялся лихорадочно рисовать. То самое лицо, которое видел сейчас.

Быстро. Быстрее. Длинными линиями, почти без штриховки. Размазывал тени подушечкой большого пальца.

− Ты скоро? – спросила из-за двери гниющая мертвая тварь.

− С-секунду! – прошептал он. – Немного осталось…

Запах хлорки. Запах сожжённой бумаги.

В дверь осторожно постучали. Кажется, ноготками.

− Заперся от меня?

− Я не нарочно.

− Нам пора идти. Выходи, дурачок.

Он дорисовал. Как есть. Небрежно, но похоже. Очень похоже. Похлопал себя по карманам и с замиранием сердца вспомнил, что выкурил последнюю сигарету миллион лет назад.

Стук-стук.

Сигаретная пачка обнаружилась во внутреннем кармане. А в пачке среди оставшихся катышков влажного табака – старая верная зажигалка.

Страшный удар сотряс дверь. Петли с хрустом вышли из коробки, звеня разлетелись шурупы.

− Мне надоело ждать, − сказала блондинка.

В этот же момент Живов щелкнул зажигалкой и поднес язычок пламени к рисунку.

Несколько долгих мгновений казалось, что лист не загорится. Пламя лениво лизало его уголок, а потом вдруг набросилось с невероятной жадностью.

Блондинка, оказавшаяся в дверном проеме, вспыхнула тоже. Огонь будто разорвал её изнутри, вырвался сквозь кожу, сожрал волосы. Живов видел, как лопаются глаза и губы, как с шипением пузырится жир, как сползают на пол куски то ли мяса, то ли сала. Остро запахло болотной гнилью, от которой захотелось стошнить.

Огонь обжег пальцы, Живов отбросил лист в сторону и вжался в угол где-то между унитазом и батареей. Блондинка сгорела быстро, будто она была не настоящим человеком, а куклой из соломы, какие делают на масленицу. Тело её шумно упало, разбрасывая искры. Огонь мгновенно перекинулся на ворсистый ковер и одеяло на кровати.

Внезапно затрещал телефон, стоящий на тумбочке у телевизора. Звук этот вывел Живова из транса.

Пора было бежать.

Он обошел тело, сжимая в руках скетчбук, и вышел в коридор. За спиной трещал телефон. Живов закрыл дверь, и почти сразу из-под двери потянулись в коридор струйки белого дыма.

Интересно, есть ли здесь детекторы дыма?

Дверь напротив внезапно отворилась. На Живова смотрела обнаженная женщина с огромными черными глазами. Женщина была гладко выбрита, а еще она была с ног до головы измазана в крови. За её спиной Живов разглядел номер, а в номере кровать – и на этой кровати лежал истерзанный мужчина с кишками наружу, с раскрытыми рёбрами, изломанным черепом и раздвинутыми руками и ногами. На полу около кровати валялись фотоаппараты – тоже изломанные и истерзанные.

Живова стошнило, прямо к ногам женщины. Он зажал рот, и бросился по коридору к лестнице.

− Стой! – завопила женщина. – Убегает! Стой, говорю!

Живов не оглядывался. Коридор казался таким длинным, что по нему можно было бегать полумарафоны. Сзади раздались торопливые шаги. Хлопнуло несколько дверей. Резко дыхнуло болотным смрадом, вперемешку с дымом.

− Стой! – голос оказался невероятно близко.

Кто-то попытался схватить Живова за руку, Живов пихнул локтем что-то мягкое, податливое, полуобернулся, ударил, не глядя, потом скатился по лестнице на первый этаж, свернул к холлу, к спасительной двери в холод, в зиму.

А у двери стояла черноволосая девушка из его недавних грёз.

Живов остановился, потому что понял – она разорвёт его на куски голыми руками. Выпотрошит. Высосет до остатка.

Со второго этажа сбежало еще несколько девушек, все обнаженные и окровавленные. С какого-то чёрного ведьминого шабаша.

− Зачем же уходить? – спросила черноволосая. – Все же хорошо шло, ну?

− Мне здесь не нравится. – выдохнул запыхавшийся Живов.

− А тебя никто и не спрашивает.

За спиной девушки на деревянном обороте двери проступили тёмные линии и слились в размытое лицо.

− Людей не спрашивают, кому счастье, кому смерть, а кому вечная жизнь, − продолжила девушка. – Нет выбора. Ты родился с талантом, и с того момента, когда впервые нарисовал чье-то лицо, превратился в человека, которому повезло. Пойми. Ты не стал закуской. Не стал чьим-то персональным рабом – а девочки любят рабов! Тебя не использовали как пса. Твой талант раскрылся ярче, и потому мы обещаем тебе вечное наслаждение. Непроходимое желание. Всё, что захочешь от любой из нас.

Девушки, обступившие Живова, протянули руки и принялись поглаживать его плечи, спину, дотрагиваться до лица и живота.

− Они все хотят тебя. Подумай об этом, − сказала девушка.

Живов и рад бы был подумать. Но он отчётливо запомнил лицо блондинки. Её истинное лицо в гниющих влажных струпьях на губах и щеках.

Показалось, что руки, ощупывающие его, тоже гниющие, старые, разлагающие. Это были руки давно умерших старух, которые успели сгнить еще при жизни. Руки лезли в ноздри, в рот, в ширинку, хватали Живова, тащили за собой. А черноволосая девушка в дверях улыбалась. И рисунок женщины на двери тоже улыбался.

Живов заорал, рванулся из цепких объятий. Пихнул кого-то, потом ударил. В два шага оказался у окна, прыгнул, словно в фильмах, запутался в занавеске, проломил телом раму, слыша, как звенит разлетевшееся на осколки стекло.

Зима подхватила его колючим ветром, холодом и темнотой. Живов глотнул свежего воздуха, от которого закружилась голова. Поднялся, побежал, не разбирая дороги. Под ногами ломался снег. Где-то было скользко, Живов едва не упал, взмахнул руками, словно птица, развернулся и увидел, что отбежал не так уж и далеко.

Гостиница находилась метрах в ста за спиной. Во всех без исключения окнах горел яркий белый свет. На втором этаже из окон валил дым, и Живову вдруг сделалось приятно от того, что он убил ту мерзкую тварь в номере.

Приятно и невероятно жутко.

Внезапно на крыльце показался силуэт, одетый в огонь, словно в яркие развивающиеся одеяния. Он прыгнул, приземлился в снег и тут же вскочил, разгоняя темноту. Кружащийся огненный вихрь.

Еще один силуэт спрыгнул вниз.

Ночь внезапно растворилась в болезненный воплях, скрипах, чудовищных, невообразимых звуках. На всех этажах открывались окна и из них выпрыгивали светящиеся силуэты. Они сливались в единое тело, в какую-то невероятную огненную диву, с головой, руками и ногами, с огромными дрожащими грудями и хищно распахнутой промежностью.

Лицо у этого существа состояло из чёрных линий.

Живов понял, что убежать не получится. Он достал скетчбук, карандаш и принялся рисовать.

Огромная огненная дива сделала шаг в его сторону. Зашипел тающий снег, подняв облака густого пара.

Кончик карандаша сломался. Живов впился зубами в дерево, сгрызая его, обнажая кусочек грифеля, продолжил рисование дрожащими руками. Линии выходили размытые, неправильные. А и плевать.

У Живова не было времени. Он не успевал.

Сигаретная пачка запуталась во внутреннем кармане. Зажигалка выскользнула в снег. Живов наклонился, и понял, что вокруг очень ярко и жарко. Вокруг тает снег. Вокруг слышны крики, вопли, стоны.

Что будет, отстраненно подумал Живов, когда огненная дева дотронется до него?

Что сделает с ним? Какую страсть сможет показать? В какие миры наслаждения отправит?

Пальцы обняли зажигалку, но Живов больше не торопился. Чёрные линии гигантского лица надвинулись на него.

В уголках глаз искорками начало вспыхивать новое желание.

Это было желание подождать.

И проверить.

Дрёма

За день до Нового года Бурцев заболел.

От жара, накатывающего ленивыми волнами, бросало то в зябкую дрожь, то, наоборот, в духоту преисподней – хотелось провалиться окончательно в сон или хотя бы найти то положение, место под тяжелым ватным одеялом, пахнущим почему-то сыростью и кошками, чтобы замереть в нём и не двигаться, пока болезнь не отступит.

Бурцев ворочался, вытягивался, обнажая ноги в шерстяных носках, в которые пару часов назад засыпал сухой горчицы - как учила мама - но, когда становилось особенно холодно, заползал обратно под складки одеяла, как в берлогу.

Тяжело было, в глубине горла скопилась влажная слякоть, в ноздрях набухло что-то мерзкое, влажное. А еще стучало сердце, вообще везде от пяток до висков. Болезненно и неприятно.

В горячечной полудреме Бурцеву вспомнился тот Новый год, который он в последний раз отмечал с родителями.

Бурцеву тогда было восемь или девять лет. Он вот так же лежал на кровати, укрывшись одеялом с головой. Одеяло было новое, ватное, зеленого цвета, и от него ничем дурным не пахло, а кровать казалась огромной – на ней можно было вытянуться в струнку, и всё равно не касаться пальцами ног до фанерной спинки с рисунком поросят и соломенного домика.

В комнате – вспоминал Бурцев – было серо, потому что за окнами наступила блёклая зимняя ночь, а из-под двери скользила полоска тёплого лампового света. Свет этот, смешиваясь с ночью, очерчивал удивительные линии и тени, растянувшиеся по полу. Бурцев наблюдал за тенями от книжного шкафа, от колыхающихся занавесок, от стола и стула, от полок, занимающий всю стену напротив – и ждал, когда же одна из теней обретет плоть и обернемся Дедом Морозом с мешком подарков. Он тогда еще верил в Деда Мороза, хоть и начинал подумывать о странных совпадениях, происходящих с его появлением: папа исчезал незадолго до того, как кто-то стучал в дверь; очки у Деда Мороза подозрительно походили на папины, были такие же большие, круглые, с толстой оправой синего цвета; пахло от Деда так же, как обычно в праздники пахло от папы – чем-то кислым и острым одновременно. Но в восемь лет, как ни странно, всё еще хотелось верить в чудо, и Бурцев где-то на подсознательном уровне отталкивал от себя скверную мысль о ненастоящести Деда Мороза. Такого просто не могло быть и всё.

В новогоднюю ночь они всей семьей спали до десяти часов вечера. Мама готовила заранее: чистила, резала, варила, жарила, запекала, раскладывала по хрустальным глубоким тарелкам – всё-всё делала, разве что не сервировала стол. Этим обычно занимались папа с сыном перед самым Новым годом. В десять где-то за стеной гремел папин будильник, квартира оживала, загорался свет, кто-то ходил по коридору (мама, конечно же), включался телевизор, а папа деловито кому-то говорил в телефонную трубку: «Значит, в час ждите! Ага. Мы со своим холодцом. С вас, значит, наливочка, с нас – закусочка». Расписание у папы было составлено на всю ночь.

Бурцев особенно любил эти шумные прогулки по шумному же ночному городу. От одной квартиры к другой, на машине или пешком, в дома, набитые радостными и счастливыми людьми. В квартирах щипало глаза от сигаретного дыма, пахло – как от папы – кислым и острым, людей было много и люди эти дарили Бурцеву конфеты и зеленые мандаринки. Папа обнимался со всеми подряд, поздравлял с праздником, тут же на пороге выпивал поднесенную рюмку и требовал продолжения банкета. В жаре квартир папа краснел, потел, волосы его становились мокрыми, он оттягивал кольца тяжелого синего шарфа и расстегивал верхнюю пуговицу пальто: правда только затем, чтобы, вынырнув на лестничный пролёт через несколько минут, тут же плотно застегнуться, закутаться, поправить на Бурцеве шапку-ушанку и отправиться к следующим гостям, на другой конец города.

Но сначала всегда была встреча Нового года дома, с мамой, непосредственно за праздничным столом, перед новеньким черно-белым телевизором. Этот едва уловимый момент праздника Бурцев любил больше всего.

На выпуклом экране телевизора появлялась чья-то голова и начинала что-то торжественно говорить. Папа разливал по бокалам шампанское. Бурцеву в граненный стакан наливали минералку с пузырьками. Все трое вставали из-за стола и слушали, как голова рассказывает про жизнь, которая несомненно будет лучше, чем в прошедшем году, и всем будет счастье, и все будут счастливы.

Бурцев пропитывался торжественностью момента, как торт пропитывается мёдом. Ему нравилось смотреть на маму и папу. Мама в красивом платье, надевшая бусы и кольца, намазавшая губы красным, и с яркой какой-то завивающейся причёской. Папа в пиджаке поверх рубашки, с приглаженными и еще не намокшими от пота волосами, не раскрасневшийся, непривычно молчаливый. У обоих в глазах мелькают чёрно-белые пятнышки. Оба улыбаются, будто голова из телевизора обращается именно к ним. Все ведь хотят быть счастливыми, верно?

Какой-то неуловимый и трогательный момент был во всем этом. То, что Бурцев любил до безумия и о чём вспоминал часто после развода родителей, исчезновения Деда Мороза, прекращения бесконечных прогулок по друзьям в ночном шумном городе.

Момент, когда казалось, что в квартире пахнет настоящим волшебством.

В болезненном бреду мысли ворочались тяжело и казались скользкими и влажными, будто огромные гусеницы. Бурцев то жалел, что родители развелись и лишили его настоящего Нового года, то радовался, что теперь стал взрослым и сам может устраивать своим детям нормальный праздник, с Дедом Морозом, прогулками по городу, с друзьями, пьянками, весельем и всем тем, что вообще положено в Новый год.

Ему предвиделась старшая дочка Лена – пухленькая, розовощекая, в мать – которая открыла дверь комнаты, впуская в комнату свет из коридора, и позвала помогать на кухне. Бурцев умел шинковать картошку, а еще резать лук и готовить запеканку – это все в семье знали.

Бурцеву показалось, что он выпорхнул из-под одеяла, будто был восьмилетним мальчиком, и что температура спала. На лбу выступили крупные капли пота, сердце трепетало, но в общем Бурцев был здоров для своих пятидесяти двух лет, полон сил и предвкушения праздника.

Он не мог сообразить, есть ли в происходящем что-то от болезненного бреда. Его сознание словно раздвоилось: где-то на кровати под одеялом кутался простуженный старик, выпивший сразу три таблетки давно просроченного аспирина, но в тоже время этот же старик вышел в коридор следом за Леной, пошутил про её длинные косы и веганство и отправился на кухню, предвкушая веселье.

Сомнительно было верить, что давно повзрослевшие дочери, обе рано выскочившие замуж и разъехавшиеся по крупным городам, вообще в его старую однушку и решили отпраздновать Новый год «как раньше». Скорее всего, это разгоряченное сознание подкидывало иллюзию праздника, выдавало желаемое за действительное.

Осознав это, Бурцев даже слегка расслабился. Если сознание решило отправить его в отпуск таким вот приятным и неожиданным способом, пока организм борется с болезнью, тем лучше.

В животе громко заурчало, потому что отовсюду накинулись запахи, какие появляются непосредственно перед наступлением праздника и исчезают едва ли не сразу после боя курантов. Пахло вареной картошкой, жарящейся курицей, малосольными огурцами; пахло открытой бутылкой то ли вина, то ли шампанского, а еще пахло порохом, от хлопушек и бенгальских огней.

В кухне оказалось три человека: вторая дочь Галя, внучка Мариночка и муж Гали – Владимир. Все, как и положено в бреду, неуловимо другие, нежели в жизни. Галя, например, всегда носила короткую стрижку, «каре», а тут у неё оказались волосы до плеч, да еще и не каштановые, а покрашенные в тёмно-бордовый, с фиолетовым отливом, как у мамы в далеких семидесятых.

Мариночка, которой осенью исполнилось десять, крутилась на табуретке, укладывая в стеклянную миску только что вымытые мандарины. Мариночка была толстенькой, в той неприятной пропорции, когда в глаза особенно хорошо бросаются складки под подбородком, складки на изгибах локтей и выпуклый рыхловатый живот, которого у детей вообще не должно быть. Бурцев переживал за полноту Мариночки, но Галя и Владимир наперебой утверждали, что полнота пройдёт, это возрастное, да и в современном мире никто на полноту внимания не обращает. Главное, что Мариночка была девочкой подвижной, открытой миру и доброй.

− Что где порезать и нашинковать? – бодро спросил Бурцев, заходя на кухню, следом за Леной.

В руке у него оказался кухонный нож. Галя ткнула пальцем в картошку, сваленную в раковине. Картошка была сплошь перемёрзлая, в бурых пятнах и чёрных точках. Из такой пюре получается невкусное, пресное.

− Ну кто такую берет? – участливо поинтересовался Бурцев. – Вы бы спросили, что ли. Тут магазин есть недалеко, хороший, продуктовый.

Все виновато молчали, но Бурцев никого, конечно же, не винил. Ему было приятно, что кухня наполнена людьми, что нет давно приевшейся тишины. Если честно, Бурцев уже несколько лет волком выл от одиночества. Ладно бы, ему было за семьдесят, когда людям положено замыкаться в себе, когда мир сужается до коротких шагов, которые можно пересчитать без труда – но в его-то возрасте наступает почти осязаемая вторая молодость, а с нею приходит желание общаться, делиться опытом, вклиниваться в разговоры и по житейски так, с высоты лет, вещать о чём-то умном.

Однако же на работе было не до разговоров – Бурцев десять (а то и двенадцать) часов в день устанавливал входные и межкомнатные двери у совершенно незнакомых ему людей. Среди них попадались, конечно, болтливые и участливые. Кое-кто предлагал выпить чаю, кто-то лез каждую секунду в работу, пытаясь разобраться в тонкостях установки, колибровки, толщины петель и прочем. Были у Бурцева два напарника, молодых и молчаливых. Их главное развлечение – сидеть на сайтах знакомств и поливать грязью фотографии одиноких девушек, которые не ответили на их запросы. Так что разговоров тоже как-то не получалось.

Дома его никто не ждал. Дети почти не звонили, но он их и не винил. У детей были свои жизни, почти не пересекающиеся. Мир стал маленьким раньше времени. Может быть поэтому Бурцеву так остро не хватало какого-то чуда, какого-то милого новогоднего волшебства. Из-за этого проклятого желания он постоянно заболевал, причём как раз перед праздниками, и валялся в постели с температурой, в носках, с прилипающей к ногам горчицей, выпивая литрами тёплую воду и гомеопатию, которую постоянно рекламируют по телевизору. Надеялся сдохнуть быстрее, но выздоравливал, проходила тоска по волшебству, а стало быть, снова можно было жить.

…Он быстро почистил и нарубил картошку, велел Лене забросить её в кастрюлю, приговаривая: «Тебе, вон, пару сырых картофелин приберег, не благодари».

Из зала доносился бубнёж телевизора. Бурцев знал, что в зале никого сейчас нет, все на кухне, а по телевизору идёт какая-то советская предновогодняя комедия. Наверняка с Абдуловым, Караченцовым, Леоновым или Мироновым. Занимаясь нарезкой овощей, он краем уха выхватывал долетающие фразы, узнавал их, улыбался, погружаясь в ностальгические воспоминания, когда смотрел все эти комедии по черно-белому телевизору. В кухне много лет назад пахло точно так же: солёными огурцами, зеленым горошком, тушенным и жарящимся мясом. От кастрюли поднимался влажный картофельный пар, который, по слухам, прочищал горло и убивал микробов в носу. Между делом Бурцев вспомнил, что неплохо бы полечиться чем-то кроме бесполезных таблеток, но то была мысль старого Бурцева, а молодой и здоровый ловко орудовал ножом, кромсая оливье в алюминиевую кастрюльку.

Родственники расселись кто где. Лена и Галя заняли стулья у холодильника. Перед ними на столе стояла миска с вареными яйцами, а еще в пиале лежали сырые и неразделанные селедки, рядом примостилась банка оливкового майонеза с белыми пятнышками на боку, а возле неё валялись две булки свежего хлеба. Лена чистила яйца, ногти у неё были длинные, ухоженные, с тёмно-красным лаком. Такими ногтями неудобно было чистить, и Бурцев отпустил пару шуток про то, что красота требует жертв и про совсем не домашний маникюр. У Гали же, наоборот, ноготки были ухоженные, короткие – видно было, что она мать, а не, прости Господи, баба безродная. Галя заправляла салат, похожий на селедку под шубой. Ложка её звонко стучала по стеклянному краю глубокой миски.

− Можно в туалет? – спросил Мариночка, слезая со стула. Владимир подхватил её под локоть, помог спуститься.

− А кто же запрещает? – удивился Бурцев, дорезая солёные огурцы. – Беги, конечно. Не в трусики же дуть!

Мариночка исчезла в коридоре, а следом за ней Владимир. Бурцев же, обнаружив, что резать больше нечего, вытер руки о брюки, огляделся, сообразил, что чего-то не хватает.

− Спиртное где, барышни? – оживился он. – Покупали же, вроде!

Горячечное сознание подсказало, что действительно же покупал и принес две бутылки водки, бутылку шампанского и пакет сока, мультивитамин, для Мариночки. Всё это забылось то ли в коридоре, то ли в зале.

Он вышел в коридор, увидел распахнутую дверь в туалет – из туалета лился свет и урчала в бачке набираемая вода.

У входной же двери топтался Владимир, одетый в пальто, обутый, торопливо одевающий Мариночку. На неё всё никак не налезала мохнатая чёрная шуба с белым пояском и варежками, торчащими из рукавов.

− Вы куда это? – взмахнул руками Бурцев, и где-то в глубине сознания промелькнула тревога, какая бывает перед скорым пробуждением.

Он не хотел просыпаться, потому что из реальности повеяло старым одеялом и пустой квартирой.

− За соком, − буркнул Владимир. – Сок забыли. Сбегаем быстро, тут через дорогу.

− Да зачем же! Пакет был, я помню, приносил. Должен быть!

Бурцев засуетился, ощупывая взглядом коридор, оттеснил Владимира и Мариночку от двери, запустил руки в горы одежды на вешалке, осмотрел тумбочку с обувью и под шапками действительно обнаружил шуршащий пакет с водкой, шампанским и соком.

− Вот, видите!

Этот праздник ничто не могло испортить!

Он прекрасно помнил ощущения от Нового года, с волшебством и искорками какого-то неподдельного счастья. Бурцев скучал по этим ощущениям. Он давно забыл о многих вещах из жизни, детали стирались из его памяти, а целые года будто попадали в шредер и превращались в бессмысленные изрезанные лоскутки, из которых уже никогда не получилось бы цельной картинки.

Он забыл, как звали его прабабушку, которая два года жила у них в квартире, потому что сломала шейку бедра, готовилась умереть, но отказывалась ложиться в больницу, пока однажды не упала ночью с кровати, чтобы больше не подняться.

Он не помнил, как увлекался в школе боксом, а потом ушу и карате, пока однажды не столкнулся в тёмной арке с трёмя широкоплечими пацанами из соседнего района. Они без проблем отразили все удары, вышибли Бурцева из стойки, уронили лицом на землю и долго били, пока им не надоело. Боль от ударов по голове, по спине, по почкам Бурцев помнил, а вот увлечения – нет.

Из памяти выветрился отец – после того, как ушел из семьи. Бурцев виделся с ним, сначала раз в неделю, потом раз в месяц, а где-то с седьмого или восьмого класса перестал видеться совсем, потому что отец с новой семьей переехал в другой город. Бурцев же успешно его забыл, оставив в памяти лишь образ молодого бородатого мужчины, одетого в футболку песочного цвета, курящего, с раскрасневшимися щеками – отца из Нового года, того самого, последнего. А дальше – не было его. Вырезали хирургическим путём.

Отец как бы оказался вплетен в ощущение праздника, который Бурцев ждал каждый год и в котором неизменно разочаровывался, потому что невозможно было повторить то, что уже однажды было.

Сейчас же, ощущая всю нереальность происходящего, выдумку, случившуюся в пустой квартире, он надеялся, что ощущения каким-то образом вернутся. В больной полудрёме еще и не такое может вернуться.

Где-то тянуло сквозняком, но Бурцев не находил в себе сил подняться с кровати. Он продолжил воображать, и его сознание, перепрыгнув через ряд незначимых эпизодов, ворвалось в зал, где уже был накрыт праздничный стол, где за столом собрались родственники, работал телевизор – не толстый чёрно-белый, а большой, плоский и цветной.

− Где Владимир? – спрашивал Бурцев, осматриваясь.

Действительно, справа сидела Лена, а слева – Мариночка и Галя. Еще два стула были свободные. Сам Бурцев почему-то стоял, сжимая в руке хрустальный бокал, наполненный шампанским. Пузырьки бесновались в золотистой жидкости.

Бурцеву казалось, что квартира та же самая, что в его детстве. Как-то всё смешалось в этой фантазии. В углу стояла искусственная елка, обмотанная мигающими гирляндами, и на её мохнатых ветках висели старенькие советские игрушки. Разные там ёжики, деды морозы, стеклянные шарики и звезды. На макушке у ёлки тоже была звезда, которая вроде бы горела, а вроде бы и нет. Бурцев смотрел на неё и замечал, как внутри под пластмассой вспыхивают лампочки, звезда на секунду становится красной, а потом снова гаснет. Это мигание что-то Бурцеву напоминало, но он никак не мог вспомнить что именно.

− Где же Владимир? – снова спросил он у присутствующих. – Без него не начинаем.

Взгляд блуждал по столу, по салатам, по каким-то сырным и колбасным нарезкам, кускам мяса в блюде, по богатому разнообразию, которое в детстве Бурцеву и не снилось.

Из коридора донёсся приглушенный звонок, и Бурцев сообразил, что происходит.

Владимир вышел, чтобы вернуться в образе Деда Мороза!

На нём будут борода из ваты, огромные очки в роговой оправе синего цвета, красный тулуп, красная же шапка! От него будет пахнуть чем-то кислым. Он будет говорить голосом отца, шутить шутками отца, посадит Бурцева на колено и попросит рассказать стишок, который тот учил вместе с отцом, а потом вытащит из бездонного мешка набор оловянных солдатиков – исключительно советских военных времен Второй Мировой, шесть штук – и после этого уйдёт, потому что хороших детей много, а времени мало.

Звонок повторился и Бурцев, поставив хрустальный бокал, воскликнул:

− Я открою!

Он заторопился, но время – как это бывает в снах – внезапно замедлило свой бег.

Бурцев успел увидеть лица сидящих за столом – все они были встревоженные и какие-то напряженные, даже у Мариночки. А еще он заметил, что на столе нет приборов. Руками что ли есть? А по телевизору показали ту самую голову, из прошлого, которая поздравляла всех с новым годом перед тем, как папа ушел из семьи. На большом телевизоре голова была неестественно растянута, застыла с раскрытым ртом, вперилась взглядом в Бурцева, будто специально решила дождаться его возвращения из коридора.

Нереальность происходящего снова накрыла Бурцева, он с горечью вспомнил, что даже плоского телевизора у него дома нет, потому что зарплаты едва хватало на еду; и таких красивых занавесок тоже нет, и вообще мебель в квартире не его – она новенькая, дорогая, такая, какую он хотел купить, но позволить не мог.

«Сейчас я увижу Деда Мороза, и всё станет на свои места» - подумал Бурцев, отгоняя горечь.

Он почти молился, чтобы за дверью оказался отец, и чтобы его можно было потянуть за бороду и увидеть бородатое лицо. Чтобы отец тут же полез обниматься, а потом взялся бы за телефон и принялся обзванивать друзей по своему ночному расписанию… Ну или хотя бы пусть это будет Владимир, зять, но очень похожий на отца. Бурцев согласен был на этот визуальный обман, он хотел очнуться в пустой квартире, с пересохшим ртом, с раскрасневшимися глазами, с вспотевшими ногами и болью в висках – но, чтобы с улыбкой на губах и с ощущением утраченного чувства праздника.

Хотя бы на минутку, а?

Дверь в ванную была приоткрыта, и оттуда тянулся по полу яично-желтый, тёплый свет. Дверь была знакомая, будто именно Бурцев устанавливал её. Точно, ламинат, орех, наружные петли.

Он запнулся в коридоре, что-то вспоминая. Потом перевел взгляд на входную дверь и снова вспомнил, что уже был здесь, сбивал, значит, старую коробку, сверлил новые дырки в бетоне…

Звонок повторился, и Бурцев рванул вперед, в боязни растерять остатки волшебной дрёмы, выудил из кармана ключ, провернул, распахнул дверь и увидел на пороге не Деда Мороза, а женщину лет сорока пяти, черноволосую, худенькую, с острым раскрасневшимся носом и тонкими губами.

Это была его бывшая жена, Оксана.

Мир рухнул в глубокую беспросветную пропасть.

Всё всегда заканчивалось дурно, если появлялась Оксана.

Бурцев схватил её за плечо, ощущая под пальто что-то тонкое и хрупкое, затащил в коридор, захлопнул дверь. Прижал Оксану к стене и сбивчиво забормотал прямо в лицо.

− Зачем ты пришла? Кто тебя пригласил? Мне здесь тебя не надо… Явилась, видите ли… Как же так? А где Дед Мороз?

Оксана открывала и закрывала рот, будто рыба, и пялилась большими коричневыми глазами на Бурцева.

− Не надо мне тут! – продолжал он, чувствуя, как гнев накатывает большими болезненными шарами. – Я не тебя ждал, поняла? Думаешь, если дети здесь, то я сдерживаться буду? Нет, моя дорогая! Не буду! Никогда не сдерживался и тут не собираюсь!

Обиднее всего, конечно, было за то, что не появился Дед Мороз. Бурцев снова метнулся к двери, выглянул – лестничный пролёт был пуст. Вернулся к Оксане и втолкнул её в комнату, не давая ни разуться, ни снять пальто.

− Вот вам ваша мама и бабушка. Звали? – мрачно произнёс он.

Ощущение праздника растерялось стремительно. Голова в телевизоре, всё еще застывшая с открытым ртом, теперь вызывала стойкое раздражение. Голова своим безмолвием напоминала о том, что всё вокруг ненастоящее, фантомная боль подсознания.

Лена вскочила, с грохотом роняя стул, подбежала к Оксане, обхватила её за плечи и повела к столу.

Дочери всегда больше любили Оксану. После развода Лена и Галя переехали жить к маме, и именно тогда мир начал сужаться в проклятые сорок квадратов одиночества. Оксана отговаривала дочерей общаться с отцом. Называла его трутнем, алкашом, эгоистом – кем только ни называла – а он считал себя слишком гордым, чтобы что-то кому-то доказывать и опровергать.

Бурцев тяжело сглотнул. Горло саднило. Из носа потекли сопли. Болезнь просочилась из реального мира в дрёму. Не так всё должно было произойти, ох, совсем не так.

Что же это за жизнь такая, если даже во сне ничего нельзя изменить? Он чувствовал, что вот-вот придёт в себя под тяжелым ватным одеялом, глубоко больной и несчастный. Где-то за окном будут грохотать фейерверки, соседи, все как один, выползут из квартир и начнут шумно поздравлять друг друга на лестничной клетке, сотовая сеть перегрузится и начнёт сбоить, а вот Бурцеву никто не позвонит.

Он вышел из комнаты, остановился в коридоре, отчаянно желая оказаться в реальности, но никак не мог вынырнуть из липких объятий странного бреда. Колко и гулко застучало в висках.

− Испорчен праздник, − бормотал Бурцев, направляясь в кухню, в объятия еще не рассеявшихся запахов жареного мяса и варёной картошки.

Хоть бы напиться что ли. Отодрал крышечку от бутылки с водкой, выпил из горлышка несколько больших глотков. По горлу будто пронеслись черти с раскаленными трезубцами, где-то под подбородком всё болезненно сжалось, перехватило дыхание, а потом лёгкие расширились, и Бурцев выдохнул, вместе со слезами, с соплями, с гулкой горячей отрыжкой.

В руках оказался кухонный нож с налипшим на лезвие квадратиком вареной колбасы.

Волшебства не будет. Сказочная дрёма превращалась в кошмар. Дед Мороз и в детстве был ненастоящим, и сейчас оказался точно таким же. Семья тоже – одни воспоминания. В реальности давно никто к нему не приезжал. Лет пять точно. От осознания этого сделалось еще горше. Бурцев вышел из кухни, увидел, что в коридоре у двери стоит Оксана, дергает за ручку, открывает… Мелькнуло в голове: он забыл запереть дверь! Следом: а зачем вообще запираться?

Потом Оксана повернулась, и взгляд у неё был полон страха; нечеловеческий, затравленный взгляд. Бурцев отметил, что женщина эта совсем не похожа на Оксану, в сущности, это вообще какая-то чужая женщина, совершенно ему незнакомая, видимо, как только он перестал ждать праздника, всё вокруг сделалось чужим, как это бывает в дурных снах.

А потом он бросился к ней, схватил, потащил обратно в квартиру. Затрещал рукав пальто, щёку обожгло чем-то горячим – это незнакомка ударила Бурцева ногтями. Тогда уже Бурцев не сдержался, швырнул женщину на пол, навалился сверху и принялся душить. Лицо её, с расплывшейся тушью, с искривленным безобразным ртом, с морщинками вокруг ярких губ, то становилось лицом Оксаны, то изменялось в нечто незнакомое, то вообще преображалось в какую-то карнавальную маску, какую Бурцев видел в молодости на маме на одной из школьных новогодних ёлок. Он надеялся, что сон оборвётся, а женщина под ним либо исчезнет вовсе, либо превратится, наконец, хотя бы в Деда Мороза или в отца – вот уж кого хотелось задушить в юности! – но этого не происходило. Даже наоборот, незнакомка как-то очень реалистично кривила рот с размазанной по губам помадой, и из её горла вырывался сдавленный сиплый стон, какой нарочно во сне не придумаешь.

Кто-то ударил его сзади. Бурцев отмахнулся рукой с ножом, заметил, что лезвие покрыто густой тёмной кровью. Его ударили снова, по голове, больно, и он упал на бок, упершись плечом в стенку. На него налетела Галя, сжимающая в руках бутылку шампанского. Бурцев едва успел подставить руку, и рука хрустнула от удара, где-то внутри что-то сместилось, боль взлетела к зубам, к вискам, вырвалась протяжным хрипом.

− Галя! Галечка! – заорал он. – Прости дурака! Что я тебе сделал?

А потом:

− Я не хочу больше здесь оставаться! Это не праздник, а чёрте что!

Он почти заплакал – от боли и отчаяния. Дрёма не выпускала его, из этого кошмара нельзя было выбраться. У ног дергалась и хрипела незнакомка, под её дорогим пальто растекалась по линолеуму лужа крови. Бурцев поднялся, слепо размахивая ножом. Вторая рука безвольно болталась.

Из дверного проема на него снова бросилась Галя, но это была уже не Галя, а какая-то другая молодая женщина, и Бурцев понял, что дрёма уносит его прочь из этой квартиры в какую-то другую, где он был год назад, и где тоже была какая-то женщина, которая могла бы быть его младшей дочерью, но на самом деле таковой не была. Всё это наслоилось в голове, будто размазалось маслом по хрустящей корке хлеба.

Бурцев уклонился от удара, полоснул лезвием женщину по запястью, потом, уже не сдерживаясь, пнул её ногой, вталкивая обратно в комнату.

Скрипнула дверь в ванную. Она уже давно была открыта. Бурцев посмотрел внутрь, и в бледной полумраке царства кафеля разглядел то, что привело Оксану-незнакомку в ужас. В ванной лежал мёртвый Владимир. Голова у него была откинута назад, почти отделенная от шеи. Всё вокруг было в крови. Тут вообще было слишком много крови.

Бурцев перевёл взгляд на комнату. Женщины жались в углу между телевизором и старой «стенкой», за стеклянными дверцами которой блестели хрустальные бокалы. Девочка пряталась за ними, громко всхлипывая. Люди были не родные, незнакомые. В квартире ничего не осталось от праздника, и вообще это был ужасный праздник, потому что Бурцев в него больше не верил. Голова в телевизоре оставалась без движения, на паузе. Это была запись. Точно. Иллюзия нового года. Ещё один обман.

− Какой-то кошмар, − пробормотал Бурцев. – Дайте мне из него выбраться.

Он действительно выбрался через какое-то время. Наверное, когда отступила самая яростная волна болезни. Кровавая дрёма сменилась умиротворенным тихим сновидением, в котором Бурцев шел по заснеженной Москве, и было очень тихо, только-только начинался рассвет, вокруг кляксами чернели остатки новогодних фейерверков, сугробы были усыпаны конфетти и использованными бенгальскими огнями, но понятно было, что праздник уже закончился, люди спят, наступил тот самый короткий промежуток времени, когда даже коммунальщики не выходят на работу и мир как будто застыл, наслаждаясь наступившим новым годом.

С бледного серого неба посыпала мелкая крупа. Бурцев подставлял под неё разгоряченное лицо, ловил языком колючие снежинки.

В этом сне он был спокоен и мудр. Он ощущал себя почти восьмилетним мальчишкой, которому для счастья нужен был только ломкий снег под ногами.

Очнулся Бурцев уже утром, потный, отяжелевший и какой-то уставший. Но болезнь, вроде бы, отступила.

Он отбросил тяжелое одеяло, стащил носки и побрел в душ, где минут двадцать откисал под струями тёплой воды. К пяткам прилипли куски светло-желтой горчицы. К этой желтизне примешивалось что-то красное, стекающее с лица Бурцева и с его запястий.

Бурцев прислушивался к себе, как в детстве, когда ему представлялось, что он может почувствовать и посмотреть работу каждого органа внутри тела. Вот равномерно трепещет сердце, вот сокращается желудок, вот распахиваются, будто два крыла, лёгкие. Всё работало ровно, без проблем.

Выбравшись из-под душа, Бурцев, по обыкновению, заварил кофе и сделал манную кашу. Проверил телефон – шевельнулась надежда, что пропустил звонок кого-нибудь из родственников – но никто ему в новогоднюю ночь не звонил. Повзрослевшие дочери давно не занимались подобной ерундой, да и общались они с отцом едва ли чаще раза в полгода.

За завтраком он пролистал новостную ленту, остановился на заметке, где сообщалось о массовом убийстве на западе города. Кто-то зарезал семью и их гостей прямо в Новогоднюю ночь. В прошлом году, писалось в статье, такое же массовое убийство произошло на западе, в двух километрах от конечной станции метро зеленой ветки. Были убиты две женщины средних лет и шестилетняя девочка.

Бурцев покачал головой. Он всегда расстраивался, читая подобные новости. Для кого-то Новый год так и не наступил. Так же, как для него праздник закончился много лет назад.

Всё хорошее в жизни когда-нибудь заканчивается. Даже жизнь.

Он бегло дочитал новости и засобирался в аптеку. Чувствовалась какая-то слабость, а еще ужасно болела левая рука – в районе локтя она распухла и посинела. Видно, в горячечной дрёме Бурцев как-то неудачно покалечил сам себя.

Перед выходом от посмотрелся в зеркало, отметил царапины на щеке, седую небритость, мешки под глазами. Из него бы вышел ужасный Дед Мороз. Просто чудовищный.

Сплетенница

Глава первая

1.

Тётя Зина приходила по пятницам.

Они с мамой усаживались в кухне и за чашкой чая принимались обсуждать всё на свете.

В первую очередь, конечно, разговор шёл о соседях. Алёнка, когда заходила за печеньем, а потом за йогуртом (и потом еще за какой-нибудь вкусняшкой, потому что у мамы в пятницу можно было выпросить что-нибудь совершенно экзотическое) слышала обрывки разговоров.

«…Антон этот, из сорок пятой! У него жена, рыженькая такая, щупленькая… уехала в командировку, а он привёл сучку крашеную, длинноногую, блондинку!»

«А Наталью из девяносто третьей видела? Купила новую машину. Она же училка, откуда такие деньги? Мужик к ней захаживать стал, такой, лысоватый, мерзкий, потный всё время…»

«Пацану этому из двадцать седьмой уже сто раз говорили, чтобы на собаку намордник надел. Дождётся, что ему ноги переломают, а пса отравят. У нас это умеют делать…»

«Валька замуж вышла, говорят! Ага, из шестидесятой. Мужа привезла в квартиру, теперь с мамой всё время кусаются. Ох, боюсь, выживет Валька мать. Вперед ногами отправит!..»

И так до поздней ночи. На кухне горел свет, тусклая полоска его ползла в щель под дверью. Было слышно монотонное бубнение, из которого то и дело взмывали отдельные словечки, ахи и вздохи: «Да ты что?», «На самом деле?», «Не поверю!»

Никого у мамы из друзей больше не было, кроме тёти Зины, которая жила то ли на шестом, то ли на девятом этаже. Отец, с которым мама развелась два года назад, больше не появлялся («Ну и бог с ним!»).

Тётя Зина своей пятничной болтовнёй будто заряжала маму позитивной энергией. Мама стирала с лица привычную усталость, много шутила и даже напевала что-то под нос. Такая мама Алёнке нравилась. Однако флёр хорошего настроения вился за мамой недолго, уже к среде он начинал потихоньку растворяться, и к вечеру четверга исчезал совершенно. Пятница оказывалась самым тяжелым днём. В пятницу, до прихода тёти Зины, мама могла прикрикнуть без повода, а то и подзатыльник отвесить.

− Вечно мне с тобой мучиться! – ворчала мама, намывая в раковине посуду. Хлопья пены прилипали у неё к рукам, будто белые пористые пиявки. – В отца, что ли, такая уродилась? Ни мозгов, ни красоты…

Алёнка не отвечала. Она ждала, когда же на пороге появится тётя Зина – небольшого роста, широкоплечая, еще не слишком старая, но уже и не молодая, одетая броско и ярко, с платком на голове, этакая бабушка, которой у Алёнки никогда не было. Появление тёти Зины означало хороший пятничный вечер и такие же хорошие выходные.

Уходила тётя Зина за полночь. Алёнка не спала, ждала, когда сухо щелкнет дверной замок. Мама тихо шла по коридору. Включался душ. Где-то дребезжало и позвякивало. Алёнке каждый раз казалось, что это взбираются по водосточной трубе чудовища.

Скрипела дверь. Мама уходила на кухню, прибиралась. Алёнка лежала в кровати, спрятав руки под одеяло, прислушивалась. В тишине ночной квартиры можно было услышать, как мама что-то тихонечко бормочет.

«Это надо же, Шурка из сорок пятой… зале-е-тела, красавица…»

В конце концов, гас свет – сначала в коридоре, потом на кухне. Маму было слышно за стенкой. Она расстилала кровать, укладывалась спать. Алёнка ждала еще минут двадцать. В кухне тикали часы. Алёнке было уже девять, она без труда могла отсчитать минуты.

Пора.

Возле кровати лежали игрушечное пластмассовое ведёрко и игрушечная же лопатка. Алёнка брала их и тихонько выходила в коридор.

В коридоре же – от кухни до входной двери – висели обрывки сплетен. Они были еще свежие, набухшие, сочные. Алёнка знала, что через два-три часа сплетни увянут, начнут разлагаться, растекутся по стенам и обоям влажными и скверно пахнущими подтёками, а к утру исчезнут вовсе. Поэтому их и нужно было собирать прямо сейчас.

Алёнка бралась за упругий обрывок, прилипший к обоям, отдирала его, чувствуя на пальцах холодную влагу, сминала и укладывала на дно ведёрка. Потом отдирала еще, с пола. Выбирала самые сочные плетни. Они напоминали Алёнке размазанные подсохшие сопли, только вкусно пахнущие.

Иногда казалось, что завитые обрывки извиваются, будто червяки, и хотят вырваться.

Алёнка терпеливо собирала сплетни в коридоре, переходила в кухню. Она срывала с умывальника тонкие подсыхающие струйки. Скребла лопаткой по полу, отдирая еще чуть-чуть. Ведёрко было уже полным.

Алёнка выходила в коридор, доставала из маминой сумочки ключ от двери, вставляла его в замок, проворачивала. Самое сложное – выйти из квартиры. Всего один шаг через порог, но почему-то этот шаг давался с большим трудом, со страхом и сомнениями.

А точно ли надо выходить?

Где-то на лестничном пролёте гулко грохотал лифт. Кто-то смеялся, и было слышно эхо, разлетевшееся по всем десяти этажам дома.

Она выходила. Сначала, на короткую секунду было темно, но потом вспыхивала лампа у лифта, реагирующая на движение – Алёнка жмурилась и шагала к лестнице, крепко сжимая в руках лопатку и ведёрко, наполненное сплетнями.

2.

Вовка прикрыл за собой дверь, направился к лестнице. На лифте спускаться он боялся.

К груди крепко прижимал старый потёртый ранец, с которым ходил в первые классы. Сейчас, перейдя в пятый, Вовка получил другой ранец – тоже старый, из «сэкондхенда», но хотя бы без дырок.

Было слышно, как где-то на лестничном пролёте смеются и тихо переговариваются. Между перил пролетел вниз окурок, брызнувший затухающими искорками. Звякнули бутылки. Женский голосок: «Эй, аккуратнее!»

Вовка замер между этажами, вглядываясь в темноту наверху. Он с папой жил на пятом. Над головой еще столько же. И на каждом этаже какие-то люди со своими жизнями, судьбами, переживаниями, страхами. У Вовки тоже были страхи.

Это в школе можно изображать сорвиголову, пацана по понятиям, бесстрашного оторву, драться на переменах, плевать сквозь щель в зубах и стрелять сигареты у старшеклассников. Дома Вовка был другой. Особенно, когда тащил в ранце свежие сплетни.

В пятницу в гости к папе заглядывал дядя Эдик из соседнего, кажется, подъезда. Был это большой широкоплечий мужик, с синими татуировками на плечах (на левом – длинноволосая дама, на правом – двуглавый орёл), абсолютно лысый, всегда одетый в тельняшку и армейские брюки с потертостями на коленях. Дядя Эдик приносил с собой пакет с водкой и закусками. Увидев Вовку, он неизменно доставал из кармана пачку мармеладок или шоколадку вроде «Сникерса», протягивал и говорил: «Эт самое, помяни солдатиков!».

Кажется, дядя Эдик когда-то был военным. При виде гостя папа всегда оживлялся и становился как-то добрее что ли? Не то, чтобы папа всегда ходил злым, но работа на заводе его сильно выматывала, сил к вечеру не оставалось. Всё, что папа мог делать после работы – это лежать на диване и щелкать пультом от телевизора, переключая каналы. Раньше ужинами, уборкой, стиркой и всеми иными бытовыми делами занималась мама, но год назад она куда-то исчезла, и папе пришлось воспитывать сына одному. Вовка, честно говоря, уже устал слушать от папы упрёки о том, что «цени, шкет, что папка делает!» или «не станет папки – сдохнешь!». Если папе приходилось вставать с дивана, чтобы приготовить ужин или забросить вещи в стиральную машину, он начинал злиться. А злой папа не стеснялся в выражениях, мог влепить Вовке подзатыльник, чтобы не путался под ногами или вообще накидывался с кулаками, вымещая на сыне горечь свалившихся житейских проблем.

Дядя Эдик сглаживал ситуацию. Он утаскивал папу на кухню, разливал водку по аккуратным стопочкам, раскладывал нехитрую закуску и начинал вести длинные разговоры о машинах, футболе, войне, политике, Украине – обо всём подряд, без разбору. Папа любил поболтать под алкоголь, да ещё и в приятной компании. Немудрено, что он становился мягче и несколько дней не обращал на Вовку внимания.

А что еще надо пацану?

…Правую щеку пекло. Час назад папа крепко ухватил её двумя пальцами и оттягивал, приговаривая: «Ты у меня самый лучший сын, да? Вовка, вырастешь президентом! Все Вовки президенты и большие люди!».

У папы случалось два редких проявления любви. Трезвым он трепала Вовку по голове. Будучи пьяным – тискал за щеки. Но пусть уж щека горит, чем задница от папиного ремня с огромной бляхой. В последнее время папа мог схватиться за ремень по любому мелкому поводу.

Вглядываясь в темноту, Вовка и сам не заметил, что старательно растирает щеку до болезненной, жгучей красноты. Придётся завтра рассказывать одноклассникам, как дрался с пацаном после уроков…

На шестом этаже мелькнул огонёк сигареты. Кто-то снова захихикал.

Вовка заспешил вниз, стараясь не шуметь.

Ему казалось, что в рюкзаке, крепко прижатом к груди, шевелятся живые сплетни. Их извивающиеся розоватые тельца напоминали Вовке дождевых червей, отрастивших вдруг тонкие ложноножки. Сплетни появлялись в квартире после ухода дяди Эдика. Это были живительные сплетни, питательные, вроде удобрения.

На первом этаже не горел свет, но Вовка знал тут всё чуть ли не на ощупь. Справа на расстоянии вытянутой руки выстроились рядки почтовых ящиков. Рядом с ними корзина для мусора, всегда заполненная под завязку рекламными буклетами, газетами, поддельными счетами ЖКХ, использованными презервативами и сигаретными окурками. Слева – поворот к лифту. Вон светится красный огонёк на кнопке домофона. Из дверей квартир сквозь глазки скользят лучи света.

Вовка прошёл мимо ящиков, свернул под лестницу, в темноту, протянул руку, дотронулся ладонью до шершавой поверхности двери в подвал. Днём можно было увидеть, что дверь окрашена в синий цвет, но краска давно высохла и облупилась. Еще днём на двери висел огромный навесной замок, постоянно закрытый, потому что ключ был неведомо где. То ли в сорок седьмой квартире, то ли в восемьдесят какой-то.

Ночью замка не было. Вовка ухватился пальцами за холодную щеколду, потянул на себя. Щеколда тяжело скрипнула, отошла в сторону, а вместе с неё скрипнули петли, дверь в подвал приоткрылась, выпуская привычный для Вовки запах перегноя, влажной земли, предчувствия дождя.

Откуда-то сверху прилетел сверкающий окурок, шлепнулся на пол, разбрызгав искры, и тут же погас.

Вовка зашел в подвал.

3.

У Ани колотилось сердце – каждый раз, когда она поднималась с первого этажа на свой родной, седьмой. Стоять в лифте было страшно и невыносимо. Разыгрывалась внезапная клаустрофобия. Казалось, лифт сейчас дёрнется, застрянет в каком-нибудь косом и кривом положении, так, что часть его накренится под углом и Аня поедем вниз, скользя тапочками по влажному полу. А еще замигают эти вот мутные желтые лампочки под пластиковым козырьком. Они же всегда мигают, а потом гаснут? Аня останется в темноте и в тишине, боясь издать любой, даже самый негромкий, звук.

Конечно, лифт не застревал. Дверцы распахивались, Аня выскакивала, как из клетки, бежала к двери, отпирала её и проваливалась в яркий свет коридора.

В квартире было пусто. Никто не встречал. Родители умерли, бабушка наведывалась два раза в неделю, и почти всё остальное время Аня оставалась одна.

В пятницу к ней приходили подруги – Тома и Ира. Втроём они пили мартини с соком и бесконечно, до рези в животе, смеялись над лекторами, студентами, над тем очкариком Сашкой, который, помните, в среду притащил на пары две самокрутки с анашой и закурил одну из них прямо на лекции по философии. Много над кем смеялись, много кого обсуждали.

Аня, которая с понедельника вскакивала в шесть утра, бежала на пары, после пар – на работу в кофейню, а потом приезжала домой в полдвенадцатого ночи, быстро готовила что-то из чего-то на ужин, мылась (через день) и валилась на кровать, лицом в подушку, чтобы с утра снова вскочить и побежать на пары, к пятнице чувствовала себя измотанной, выдохшейся, а то и кем-то проклятой, потому что не бывает так, чтобы на восемнадцатилетнюю девушку обрушивалось сразу столько всего!

Подруги приводили её в чувство, встряхивали. Мартини с соком и канапе действовали как антибиотики, мгновенно убивающие депрессию. Действовали хоть и на короткий срок, но эффективно.

Слишком огромная для одного человека двухкомнатная квартира наполнялась смехом, разговорами, сплетнями – важными спутниками в жизни любого человека. С подругами легко можно было забыть о проблемах на работе и учёбе, о накопившихся долгах и о больной бабушке. Подруги поддерживали и одобряли, а ещё напоминали о том, что тяжелая жизнь ведь не навсегда. Пройдёт время – и всё наладится. А это самое главное, в это хотелось верить.

Когда Тома и Ира уходили, Аня доставала из шкафа кожаную сумочку, которую ей на шестнадцать лет подарили родители, и начинала методично заполнять её влажными сплетнями, которые успели прорасти на кухне и в коридоре.

Аня не любила сплетни. Они напоминали ей кишки. Но важнее всего была их польза, и поэтому Аня отдирала комочки слизи от стен и от пола, скручивала отростки, укладывала в сумку.

Она спускалась в подвал по лестнице. Где-то между этажами, над головой, тихо смеялись и бросали окурки в пролёт.

Поднималась на лифте, потому что так было быстрее – боялась до одури, но торопилась. Ей хотелось спрятаться в квартире, запереться на два замка, запрыгнуть в кровать под одеяло и, как в детстве, бормотать скороговоркой разные стишки, отпугивающие чудовищ.

По квартире вился сладковатый запах перегноя. Он исчезал к утру, и примерно в это же время Аня засыпала, чтобы проснуться счастливой и отдохнувшей – пусть всего лишь до понедельника.

Глава вторая.

1.

В одну из пятниц всё пошло наперекосяк.

Сначала пришла бабушка, проведать. Она всегда появлялась деликатно, тихонько стучала в дверь, тихонько же раздевалась в коридоре, проскальзывала на кухню и там застывала на табуретке у окошка. Бабушка словно боялась чем-то потревожить единственную внучку. Может быть, думала, что Аня прогонит её за какое-нибудь неосторожное слово.

− Как дела? – спрашивала обычно бабушка. Это был первый вопрос в длинной череде, которые она произносила с паузами, негромко, заученным образом.

Аня за год привыкла к бабушкиному поведению. До того, как родители погибли, бабушка вела себя по-другому. Она была бойкой, жизнерадостной, болтливой и чрезвычайно шумной. Столько энергии у пожилого человека Аня не видела никогда. Бабушка участвовала в заседаниях ЖКХ, активно помогала другим пожилым людям, бегала по утрам, учила английский язык.

Но потом бабушка изменилась. Это произошло не сразу, а постепенно, будто где-то внутри бабушки один за другим выключались какие-то важные жизненные датчики. Сначала она начала горбиться, затряслись руки и подбородок. Потом куда-то делся её громкий голос, обмелел смех, всё чаще бабушка подолгу молчала, глядя заставшим взглядом непонятно куда. Она стала медленно передвигаться, осторожничала, купила себе трость. На здоровье не жаловалась, но Аня-то видела, как сильно бабушка сдаёт. Активный образ жизни растворился, уступив место классическому старческому поведению.

− У меня всё хорошо, − ответила Аня (как обычно отвечала в понедельник и в пятницу), поглаживая бабушкину руку. – Хочешь чай?

Бабушка не отказывалась. Иногда она приносила с собой печенье или пряники. Иногда забывала и виновато пожимала плечами, порывалась встать и немедленно пойти, купить. Аня её, конечно же, останавливала.

− Ба, у меня есть!

В холодильнике на дверце лежала как минимум плитка шоколада (а как максимум – хорошие конфеты).

Бабушка любила крепкий зелёный чай с молоком.

− Всё еще работаешь в кофейне? – спросила она, вздохнув и оглядывая кухню медленным взглядом.

− Да, куда деваться.

Пауза.

− Высыпаешься?

Вопросы Аня знала наизусть.

Иногда её было невыносимо скучно сидеть вот так с бабушкой после работы, тратить драгоценные крохи времени, которые она могла бы провести в ванной или в постели, приходя в себя после очередного суетливого дня. А иногда подкатывал к горлу комок, потому что мама была очень похожа на бабушку внешне, и казалось, что это мама пришла в гости, и жизнь такая же, как год назад, ничего не изменилось. В такие моменты Аня едва сдерживалась, чтобы не зареветь и как-то по-детски хотела, чтобы бабушка никогда не уходила, чтобы в этой квартире был еще хоть кто-нибудь.

− Кое-как высыпаюсь.

Пауза.

− Через две недели год, как они умерли.

Бабушка отсчитывала часы, дни, недели, месяцы. Ставила мысленные засечки в воображаемом календаре.

Родители зашли в старый лифт на седьмом этаже, нажали на кнопку, лифт вздрогнул и у него внезапно провалился пол. Мама и папа разбились в шахте, шансов на спасение не было. Их вытаскивали несколько часов. Аня, приехавшая после университета, не подозревала, что произошло. Она заметила «скорую», спасателей, кучку зевак, забивших крыльцо и пролёт первого этажа, и только потом увидела – вдруг совершенно чётко – папу, лежащего на носилках. Его лицо было закрыто белой тканью, но Аня узнала брюки, ботинки, руки, обручальное кольцо на безымянном пальце, шрам на запястье. Мелькнула мысль: «А где мама?», и следом вынесли маму.

Аня упала в обморок, потом смутно помнила, как кто-то смазывал ей виски чем-то холодным, а полностью пришла в сознание на кухне, сидящая за столом, перед кружкой чая. В кухне суетилась бабушка, тревожно что-то расспрашивающая, собирающая вещи, разыскивающая документы. Тогда она была еще полна сил. Тогда еще не пришло осознание, что двух близких людей больше нет на свете.

Сейчас бабушка была лишь серой тенью той. Дурная постаревшая копия.

− Я давно хотела тебе сказать… − она запнулась. – Это тяжело. Но ты должна знать. Лучше сейчас, чем потом. Знаешь, я…

Бабушка как будто запнулась снова, не в силах подобрать нужных слов. Она смотрела на Аню немигающим взглядом, открыла и закрыла рот, шлепнула губами и вдруг начала заваливаться на бок.

− Ба!

Аня бросила на помощь, подхватила за локоть, но не успела – бабушка глухо, с размаху, ударилась головой об пол. По телу побежали судороги. Пальцы вцепились Ане в плечо и сжали так сильно, что Аня взвизгнула от боли. Губы всё еще шлепали друг о дружку, изо рта пошла густая серая слюна. Аня заметила, что изгибы локтей у бабушки густо усеяны синеватыми точками от уколов.

Схватилась за телефон, набрала скорую, закричала – нет, заорала! – в трубку адрес. Потом ухватила бабушку за талию, кое-как потащила из кухни в комнату, роняя стулья. Бабушкины ноги цеплялись за ковролин в коридоре, задрали его, поволокли за собой.

Положить на бок, не дать языку запасть, не дать захлебнуться, не дать… Что еще надо сделать?

– Не умирай! Не умирай, пожалуйста! Куда еще одна… – Аня что-то делала, но совершенно не запомнила, что именно. Помнила только боль в плече и хрипы, стоны, покашливания, крики.

Затем она увидела врача, который сидел на краю кровати и протирал бабушкину худую руку ваткой на изгибе локтя. Медсестра сидела на стуле у компьютерного столика и смотрела в телефон.

– Жить будет, – сказал врач, обращаясь к Ане. – Выкарабкается.

Бабушка вроде бы спала. Пена вокруг рта высохла и превратилась в тонкую желтую корочку.

Когда врачи ушли, Аня заварила чай, вернулась в комнату и села возле кровати, держа бабушку за руку.

Если бабушка умрет, подумала она отстраненно, то не останется больше никого. Вообще.

В дверь позвонили. Аня вздрогнула, не сразу сообразив, что звонят ей, а потом еще и стучат, нетерпеливо. Точно, пятница. Так не вовремя.

На пороге стояли подруги по работе, пухленькая блондинка Ира и худенькая, аристократичная Тома. Обе с бутылками шампанского, веселые, хихикающие, в предвкушении.

– Машка уволилась! – сообщила Ира, – Змеюка эта, из бухгалтерии. Наконец-то! Гитлер в юбке!

Она шагнула была в коридор, но Аня преградила порог, хмуро покачала головой.

– Не сегодня, девочки. Никак. У меня бабушка больная…

– Что значит никак. – хмыкнула Тома. – Я через полгорода ехала по пробкам.

– Давайте без меня, хорошо? Сегодня как-нибудь сами.

Ира фыркнула, покосилась на Тому.

– А как же сплетни? – спросила Тома, – Как же полная сумка? Пятница же.

– Как-нибудь в другой раз.

Аня вдруг подумала, что не помнит, где работают эти Тома и Ира. В каком отделе? В офисе всего сидело двадцать четыре человека, в двух кабинетах. Аня знала почти всех.

Когда она познакомилась с Томой? А когда с Ирой? Откуда они взялись и почему вдруг стали приезжать по пятницам сразу же после смерти родителей?

– Вы кто такие? – спросила она негромко.

– Обижаешь, – насупилась Тома. – Мы твои лучшие подруги. Ты всегда нас рада видеть. Мы тебя, это, подкармливаем позитивной энергией. Помнишь?

Голова закружилась. Конечно, она все помнила. Но как-то отстраненно, будто это происходило не с ней, а с кем-то другим.

– Мне надо идти, – сказала Аня. – Выпейте сегодня с кем-нибудь другим. Хорошо?

Она начала закрывать дверь, когда увидела, как Тома ловко перехватывает бутылку шампанского за горлышко, донышком вверх. Тома замахнулась. Аня хлопнула дверью, резко провернув замок, и в это время с обратной стороны ударило, со звоном, с шипением, гулко и громко. Кто-то засмеялся. Аня отпрянула, зацепилась за подёрнутый ковролин и шлепнулась на задницу.

За дверью все еще смеялись. Кто-то заскребся, будто ногтями по металлу.

– Уходите, – прошептала Аня. – Не сегодня.

Она вспомнила, где видела Тому и Иру раньше. Еще до того, как они впервые пришли к ней выпить мартини с соком и обсудить офисные сплетни.

В подвале. На ветвях.

2.

Дядя Эдик как-то показал Вовке открытый подвал.

Это произошло через неделю после того, как мама сбежала (со слов папы), не выдержав ответственности (со слов папы).

Вовка запомнил маму такой, какой видел в последний раз – она была не накрашеная, помятая, с растрепанными волосами, только что проснувшаяся. Мама с папой и друзьями выпивали всю ночь, отмечали какой-то праздник. После таких ночей Вовка сам себе готовил завтрак и собирался в школу. Удивительно, что мама вообще проснулась и вышла поцеловать его. Из её рта гадко пахло, а губы были сухими и потрескавшимися.

– Хорошего дня, – сказала она тогда, в последний раз.

А потом собрала вещи и сбежала.

После этого папа беспробудно пил несколько дней. Пил, звал друзей, прогонял друзей, а мимоходом вымещал на Вовке накопившуюся злость. Вовка быстро понял, что на глаза папке лучше не попадаться, убегал из дома пораньше, приходил позже. Иногда всё же получал подзатыльники и затрещины. Иногда папа, наоборот, нуждался в нём, садил напротив и долго изливал душу, жаловался на жизнь и спрашивал, что же они теперь вдвоём будут делать. Вовка не знал, ему тоже было тяжело, он хотел, что жизнь вернулась хотя бы такая, как была раньше. Пусть родители пили, пусть не всегда ему давали денег на обеды в школе, пусть он носил одежду из «сэкондхенда», но хотя бы не нужно было проводить целые дни на улице или на лестничной площадке, боясь зайти в квартиру.

Вот так на площадке его и обнаружил дядя Эдик. Вовка почему-то сразу понял, что незнакомец пришел к папе. Кажется, он видел его несколько раз раньше.

Дядя Эдик остановился перед Вовкой, который сидел на батарее и смотрел мультфильмы по телефону.

– Настолько всё плохо? – спросил он, будто знал, что творится у Вовки в семье.

– Угу.

– Папа всё еще в запое?

Вовка посмотрел на дядю Эдика, оценил его блестящую лысину, щетину вокруг губ, потрепанную и засаленную армейскую форму, закатанные в истёртые берцы брюки, синие наколки на костяшках пальцев. Типичный папин друг, ни убавить, ни прибавить.

– А вам какое дело? – спросил он.

– Мне не нравится, когда детям плохо, – ответил дядя Эдик. – Не должны они, понимаешь? Это не вина детей, что родители так себя ведут. Хочешь, покажу как всё исправить?

– Маму вернете, что ли?

Дядя Эдик усмехнулся.

– Нет, конечно. Поздно верить в сказки. Но кое-чем могу помочь. Так что?

Вовка неопределенно пожал плечами. Честно говоря, он замучился вот так сидеть на батарее целыми днями. Где-то в глубине души зрела противная мысль о бегстве из дома. Куда угодно, лишь бы не заходить в квартиру, где коридор заполнен пустыми бутылками, а из комнаты доносятся звуки работающего телевизора. День за днём.

– Пойдёмте.

Дядя Эдик спускался по ступенькам, а Вовка шёл за ним. Навстречу поднимались две хихикающие дамы с бутылками мартини в руках и еще, кажется, с тортиком, перевязанным ленточкой.

– Веселятся все, – произнес дядя Эдик, не оборачиваясь. – Видишь? Жизнь хорошая штука, просто надо уметь получать правильное удовольствие.

Возле двери в подвал они остановились. На двери не было замка, на петле висела ржавая щеколда.

– Нам туда? – уточнил Вовка.

По-хорошему, ему следовало бы развернуться и уйти. Ну или убежать. Потому что ни один нормальный ребенок не сунется с незнакомцем в подвал. Но Вовка медлил, и сам не знал почему. Дядя Эдик улыбнулся, обнажая две золотые коронки на передних зубах. Он потянул за ручку двери, заскрипели петли, из образовавшейся щели потянуло холодным воздухом с запахом перегноя и дождя, с запахом свежей травы и гнили. А еще что-то вывалилось из темноты и шлёпнулось к Вовкиным ногам. Что-то похожее на тугой стебель или отросток…

– Свежая сплетня! – продолжал улыбаться дядя Эдик. – Надо бы её занести внутрь и положить, куда следует. Там и договоритесь.

Договоритесь?

Дядя Эдик протянул руку, крепко сжал Вовкино плечо и подтолкнул мальчишку к двери. Ноги не слушались, двигались будто сами собой.

– Дело не сложное, – говорил дядя Эдик, и слова его казались далёкими и тягучими. – Всего-то собирать сплетни, спускать сюда, удобрять, следить, выращивать. А взамен, о, мой мальчик, взамен ты получишь то, о чём давно мечтаешь. Нормальную жизнь.

3.

– Алёнка?

Мама проснулась. Виной всему был оглушительный звон, стремительно разнёсшийся по этажам и пролётам. Очень не вовремя – как раз в тот момент, когда Алёнка открывала входную дверь.

– Что происходит, дочь?

На часах было без пяти двенадцать ночи. Кажется, Алёнка поторопилась и не дождалась, пока мама уснёт достаточно крепко. Хотелось быстрее отнести ведёрко со сплетнями в подвал, вернуться, прошмыгнуть в детскую, в кровать и дождаться, наконец, чтобы быстрее наступила суббота. А ещё этот звон…

В субботу мама обещала свозить Алёнку в парк развлечений. При условии, что у мамы будет хорошее настроение. Это был ключевой фактор. Вот Алёнка и не удержалась. Весь вечер она изнывала от нетерпения, заглядывала на кухню, ожидая, когда же, наконец, тётя Зина допьёт чай и уйдёт («А ты слышала, что Валька из сто двадцатой отдала своего породистого, вислоуха, дочери, а та его потеряла на первой же прогулке. Убежал, зараза!» «Вовка, пацан, с пятого этажа снова с кем-то подрался в школе. Говорят, зуб вышиб. Ну, это нормально. У него отец алкаш, а какой отец, такой и сын» «Вчера вышла на улицу, а там на лавочке бабка эта, которой девяносто три. Сидит и как будто померла. Я ей на лицо дунула, чтобы проверить, а она глаза-то и открыла. Вот смеху было!»)

Забравшись уже под одеяло – в одежде и с детской лопаткой в руках – она прислушивалась к звукам в квартире. Алёнка представляла, как завтра сядет в вагончик самой большой горки (кажется, она называлась – Адская Горка) и помчится на огромной скорости, да так, что ветер будет хлестать в лицо, все вокруг будут визжать, а к горлу подкатит горький комок тошноты. Оно того стоило!

Алёнке не терпелось. Она едва дождалась, когда мама выключит свет в своей спальной, почти сразу же вскочила и пошла на кухню отдирать сплетни. Пока ещё они были свежими, сочными, мясистыми. Ведёрко наполнилось быстро. Алёнка надела сандалики, завозилась с замком и тут раздался тот самый грохот, вперемешку со звоном, будто кто-то где-то разбил бутылку, в общем, Алёнка с ужасом заметила, как у мамы в спальне включился мутный свет прикроватной лампы.

Входная дверь была уже открыта. Алёнка выскочила на лестничный пролёт.

Где-то наверху посмеивались, будто над ней. Сердце колотилось. Хоть бы мама не стала проверять. Хоть бы уснула снова!

- Алёна!

Мамин крик разнёсся по этажам, будто стая перепуганных воробьёв.

– Ты куда бежишь? Что случилось? Стой, кому говорят!

Было уже поздно останавливаться. Алёнка ускорилась, перепрыгивала через две ступеньки. Ведёрко больно ударялось о бедро. Один пролёт, второй, третий… Она оказалась у почтовых ящиков, свернула под лестницу, к двери. Из горла вырвался сдавленный разгоряченный выдох. Еще чуть-чуть. Ухватиться за ручку…

Она дернула дверь ровно в тот момент, когда сзади появилась мама, ухватила дочь под локоть и дёрнула тоже. Дверь со скрипом распахнулась, выпуская небывалую, слепящую черноту.

– Ты с ума сошла что ли? – заорала мама, пытаясь отодрать Алёнку от дверной ручки. – Ты куда собралась? Ночь на дворе! Что за шутки вообще? Какой тебе аттракцион, к чертям?

Мама кричала так, будто не приходила тётя Зина, будто не должна была быть пятница, когда всё хорошо и никто ни на кого не ругается. Алёнка заплакала, навзрыд, и это, судя по всему, обескуражило маму. Она выпустила локоть. Алёнка тут же рванула внутрь, в черноту, к знакомому месту.

– Стой, паршивка!

Мама бросилась следом. Дверь со скрипом захлопнулась.

И в это мгновение в подвале загорелся яркий белый свет.

Алёнка остановилась, моргая. На глазах выступили слёзы. Повернулась, увидела маму. Та успела накинуть халат поверх ночнушки, но всё равно стояла босая.

– Что это?..

Конечно. Она увидела Дерево.

Его огромный светящийся ствол прорастал сквозь землю, раздробив и разбросав в стороны куски бетона. Мясистая шапка густых белых листьев подпирала потолок, закрывая его почти целиком. Кривые тонкие ветки тянулись в стороны. А с ветвей свисали люди. Они были похожи на мертвецов, болтались, вытянув вдоль тел руки, низко опустив головы, а из затылков росли толстые белые черенки, прикреплённые к веткам. Лица людей были чёрные, гнилые. Тут висели мужчины и мальчики, женщины и девушки. Только детей не было. Все одеты в разное. Кто-то в деловые костюмы, кто-то в армейскую форму, кто-то в домашний халат и тапочки.

Алёнка знала только одного человека – тётю Зину. Вон она болталась на ветке слева, едва касалась кончиками ног пола. Платок сполз ей на лицо.

– Что это?.. – маму трясло. Она указывала на Дерево рукой.

Маме было страшно. Её рот искривился, глаза расширились, вытянутый указательный палец дрожал.

А ведь Алёнке говорили, что сюда взрослым заходить нельзя. Взрослые не верят в чудеса и в сказки. Им подавай реальность.

– Я объясню, – терпеливо сказала Алёнка. – Мама, это Дерево счастья. Оно делает нашу жизнь, ну, хорошей. Как раньше. Чтобы ты не ругалась, чтобы не плакала без папы, а я чтобы хорошо училась в школе, потому что, ну, я тоже счастливая, понимаешь?

Мама, судя по всему, не понимала. Она обводила взглядом высокие ветки, болтающихся людей с чёрными лицами. Да, страшное зрелище поначалу, пока не понимаешь, что это на самом деле не люди, а плоды.

– Это дерево надо удобрять, помогать ему расти, и тогда оно делает хорошее дело. К тебе же приходит тётя Зина. Вон она. Вы сплетничаете, все дела. А потом я собираю ваши сплетни и отношу сюда. Вываливаю…

Алёнка подошла к стволу, вокруг которого земля была рыхлой и влажной. Она перевернула ведёрко и высыпала сплетни под ствол, притоптала ногой, для верности. Всегда так делала.

По стволу пробежала дрожь. Сквозь землю вытянулись корни и начали медленно затаскивать вниз сплетни. Задрожали ветки, листья, а вместе с ними люди. Они ударялись друг о дружку с сухим тяжелым стуком.

– А потом я ухожу, – пробормотала Алёнка, всё ещё глядя на маму. – Нам пора, понимаешь? До следующей пятницы.

Она шагнула к маме, и та словно вышла из оцепенения, схватила дочь за руки, подтянула к себе, рванула, подняла, перекинула через плечо, как мешок, и бросилась к выходу. Дверь распахнулась от тяжелого толчка. В пролёте было холодно, пахло сигаретами и мочой. Мама побежала к дверям квартир, принялась колотить в них и вдруг закричала испуганно, громко, даже с хрипом:

– Помогите! Кто-нибудь! Вызовите полицию! Скорее! Помогите!

Двери никто не открывал. Дверные глазки оставались тёмными.

Мама побежала на второй этаж и там тоже стучалась в двери, безрезультатно, крича и прося о помощи. Алёнка заколотила кулачками маме по спине.

– Перестань! Перестань, пожалуйста! Я так и знала, что не поверишь!

Мама не слушала. Третий этаж. Никто не хотел помогать в полночь кричащей безумной женщине. Крики гулким эхом разносились по десятиэтажному дому.

Четвёртый этаж. Пятый. Алёнка выскользнула из хватки, шлепнулась на холодный пол и заплакала от боли.

– Мамочка, ну пожалуйста!

У мамы были какие-то совершенно безумные глаза. Она колотила в обитую дерматином дверь и уже даже не кричала, а только шептала что-то неразборчивое.

Раздались шаги. Кто-то осторожно и быстро посмотрел в глазок. Щелкнул замок и дверь распахнулась.

Глава третья

1.

Вовка слышал крики, будто врывающиеся сквозь окна, стены, через дверь, из батарей и труб.

Кричали, колотили, били.

Вспыхнул свет в коридоре: проснувшийся папа шёл к входной двери. Было слышно, как щёлкнул замок. Глухой папин голос спросил:

– Что случилось?

Наверняка, ему что-то ответили. Вовка с нарастающей тревогой понял, что речь идёт о Дереве. Что ещё могло случиться в половину первого ночи?

Рюкзак лежал у кровати. Вовка ждал удобного момента, чтобы выйти и собрать сплетни на кухне. Дядя Эдик ушел минут сорок назад, прихватив с собой пакет со звякающими пустыми бутылками. Вовка всё это время лежал и ждал, когда же из комнаты отца раздастся характерный храп. А вместо храпа в дверь заколотили…

– Дерево? – спросил папа глухо. – Какое дерево?

Вовка вскочил с кровати, приоткрыл дверь и увидел папу. Тот был одет в семейные трусы и старую майку-тельняшку. Папа, наполовину высунувшись в пролёт, с кем-то разговаривал. Был слышен женский испуганный голос, который что-то тараторил.

– Подождите. Успокойтесь. Да погодите, говорю, дайте сообразить… Сейчас оденусь, сходим, посмотрим, что там у вас.

Папа направился по коридору в свою комнату. Вовка увидел, что в приоткрытую дверь заглядывает незнакомая женщина. Взгляд у неё был испуганный, губы дрожали. Вовка вспомнил, что тоже испугался в первый раз, когда увидел Дерево, его огромный ствол, могучие ветви, с концов которых свисали люди-плоды. Сложно было вот так сразу понять, что это не настоящие люди, а лишь оболочки, внутри которых скрываются соки счастья.

Дядя Эдик говорил: у взрослых нет фантазии, поэтому они видят гнилые трупы, свисающие с веток. И ничего больше. А вы, дети, способны заглянуть в самую суть. Вам не надо втолковывать и разжёвывать. Верно же?

О, да. Он всё сразу понял. Папа счастлив, когда ему есть с кем поговорить. А когда счастлив папа, хорошо и Вовке. И это – главное.

Папа вернулся, одетый в шорты и футболку. В руках держал наперевес газовый ключ. У папы напрочь отсутствовала фантазия, и сразу стало понятно, что он может сделать с Деревом, когда его увидит.

Вовка выскочил из комнаты, едва за папой закрылась дверь. Он не знал, что делать, как поступить, как спасти Дерево. В животе затрепетали бабочки, рванули к горлу, заставили колотиться сердце.

Как остановить папу?

Как, блин, вообще остановить взрослого человека?

В отчаянии Вовка выбежал на лестничный пролёт. Где-то внизу слышались громкие испуганные голоса. Кто-то плакал. Кажется, девочка.

– Успокойтесь! – папин голос.

Вовка рванул вниз по лестнице, задыхаясь от быстрого бега. В голове вихрем неслись мысли.

Заскрипели петли подвальной двери. Вовка был на втором этаже.

– Ох ты, чёрт!

Первый этаж. Налево, мимо почтовых ящиков. Он зацепил плечом девочку, стоящую в темноте. Она взвизгнула. Вспыхнул яркий, знакомый, белый свет. Такой родной и любимый. Пятничный.

Вовка ворвался в подвал и сразу же увидел папу. Тот стоял перед Деревом, высоко задрав голову. Люди-плоды болтались на черенках, с глухим стуком ударяясь друг о дружку. Дядя Эдик висел совсем низко. Ветка под тяжестью его тела прогнулась. При каждом движении с конца ветки слетали на пол крохотные белые листья.

– Что это такое? – пробормотал папа, и в его голосе чувствовался дикий, животный страх.

Рядом с Вовкой показалась та самая девочка. Она взмахнула детской пластмассовой лопаткой и взвизгнула:

– Уходите отсюда! Это моё! Взрослым сюда нельзя!

Её визг будто вывел всех из оцепенения. В слепящем белом свете вдруг появилась босая женщина в распахнутом халате. Она подбежала к дереву и со всей силы ударила кулаками по стволу. Папа же замахнулся газовым ключом, шагнул в сторону дяди Эдика и ударил его над головой, по яркому пульсирующему черенку. Ударил раз, второй.

– Папа! Не надо!

Вовка бросился вперед, но папа ударил еще раз, черенок хрустнул, дядя Эдик кулем упал на бетонный пол и лопнул. Лопнул, как воздушный шар, наполненный водой. Кожа его порвалась и разлетелась ошметками, а вместе с ними – тёмная вязкая жидкость, расплескавшаяся вокруг ствола дерева, оросившая ноги папы, каплями осевшая на Вовкином лице. В ноздри ударил скверный запах, от которого на глазах проступили слёзы. Что-то шлёпнулось, какой-то бесформенный шевелящийся клубок, и из него расплылись по полу крупные влажные семена.

Истошно завопила девочка. Папа отступил на несколько шагов, обернулся. Лицо его было сплошь в каплях, белели вытаращенные глаза.

– Ты что здесь делаешь? – хрипло спросил он у Вовки. – Марш домой! Или ты знал?.. Впрочем…

Тяжелый газовый ключ упал на пол. Папа обогнул Вовку и исчез в дверном проёме.

2.

Мама вытащила сопротивляющуюся Алёнку из подвала. Алёнка вопила, выкручивала руки, упиралась. Мама выдохлась, она бы уже не смогла просто так взять дочь и отнести в квартиру. Значит, можно было сопротивляться.

– Пусти, пусти, пусти!

Тут произошло странное. Двери квартир на первом этаже вдруг синхронно отворились. Из коридоров в пролёт хлынул ослепительный белый свет, а вместе с ним знакомые по подвалу запахи и шелест звуков, слов, предложений.

«…видела вчера, как Ольга Викторовна, которая пенсионерка из двадцать второй, тащила в пакете самогонный аппарат. Трубка эта, кручёная торчала, меня не обманешь…»

«…Пал Палыч, бородатый, снова напился до потери пульса. Схватил жену за нос и так сжал, что…»

«…слышали, в соседнем подъезде парень повесился? Двадцать лет что ли. Молодой еще совсем. А все потому, что влюбился в тётку, которая его на двадцать лет старше. А она замужем, все дела…»

«… три дня назад в семьдесят девятой…»

«…он так кричал, так кричал…»

Звуки обволакивали, как густой туман. Шепчущие осторожные голоса проникали в уши, порождали образы людей, которые могли говорить этими голосами. Безликие пожилые соседки, старушки, пьяные мужички, компании наркоманов. Их тени показались в дверных проёмах, нечёткие силуэты, заставшие и говорящие, говорящие, говорящие.

– Мне страшно, – пискнула Алёнка и теперь уже сама крепко ухватилась за мамину руку. – Побежали отсюда, скорее!

– Да. Скорее. – Сказала мама, хотя не двинулась с места.

Она завороженно слушала голоса, погружалась в них, как муха в мёд.

«Наташу бросил муж! Потому что задолбала!»

«А у Верки, слыхали, сифилис или что-то вроде того! Как можно-то!»

– Мамочка?

Алёнка дёрнула маму за руку, безрезультатно.

Было слышно, как распахиваются двери на втором этаже, на третьем, и ещё выше, выше. Шум голосов усилился. Где-то посмеивались. Звенели бутылки. В пролёт упал окурок.

Дверцы лифта распахнулись, и Алёнка увидела, что кабины там нет, а есть тот самый белый свет из подвала. Откуда-то снизу, из шахты, полезли корни Дерева, вывалились наружу толстыми клубками.

Кто-то поднимался по этим корням, цеплялся, пыхтел и сопел. Показались руки, затем голова в платке, а затем тётя Зина выбралась целиком и сказала, устало стряхивая с юбки светящиеся листочки.

– Думала опоздаю! Уф, всё самое интересное пропустила бы. Как вы тут, мои дорогие? Что у вас нового? Есть какие сплетни?

У неё было чёрное, гниющее лицо.

Алёнка вспомнила, как тётя Зина водила её в подвал, показала Дерево, объяснила про счастье и плоды, про то, что мама должна быть доброй. Про первый плод, который упал в шахту и пророс. Про то, как он питался, набирался сил и крепко пустил корни в этот дом. Про другие плоды, что помогают людям жить в обмен на сочные, свежие, хорошие сплетни. Они всюду, в каждом доме вокруг. Надо только дать им время прорости.

Тётя Зина протянула руку.

– Пойдёмте. Чего застыли, как неживые? Чаёк есть у вас? Так и быть, часик посижу, поболтаем. А потом спать!

Тётя Зина знала, что говорит. Она умела успокаивать. Алёнка сразу перестала бояться и сделала шаг в её сторону, протягивая руку. Шелест голосов вокруг почти затих, тени растворились, только где-то из распахнутых дверей вроде бы глядел кто-то.

Краем глаза Алёнка заметила движение сбоку. Со ступеней второго этажа прыгнул незнакомец в шортах, тот самый, который спускался в подвал. Обеими руками он держал топор с короткой ручкой. Лицо у незнакомца всё еще было в тёмных каплях. Рот приоткрыт. Он размахнулся и что есть силы ударил топором про протянутой руке тёти Зины.

Кто-то закричал. К нему присоединились. Один крик, другой, третий. Слились воедино и взвились под потолок, ещё дальше, по лестнице вверх на все десять этажей.

3.

Тома и Ира шептали из-за двери:

– Кто бы ты была без нас? Во чтобы превратилась?

Их голоса звучали как будто раздельно, но в тоже время были едины. К ним присоединялись другие голоса, тоже шептали, вклинивались, рубили обрывками фраз.

«Помнишь Элеонору Викторовну из шестой? Повеси…»

«В девяносто второй, говорят, проститутки, да еще и эти, как их, пид…»

«На него уже три раза заявление писали, а всё бес…»

Тома и Ира шептали:

– Ты уже взрослая. Тебе не по пути с нами. Признайся. Тебе противно было собирать сплетни. У тебя иссякла фантазия. Или ты просто не хотела быть счастливой.

Шептали:

– Как тебе Дерево? Ты же боишься его, да? Всегда боялась. Тебе не удалось влюбиться в его величие, познать его силу. Только слабый страх внизу живота, когда видела белый свет, могучие ветви и плоды, что Дерево даёт каждому из вас, несчастных.

Аня сидела в коридоре, обхватив голову руками. Она не могла уйти, не могла перебороть себя и отвязаться от голосов из-за двери. Они были правы: Аня устала каждую пятницу проводить в компании двух странных девиц, которые только и делали, что сплетничали о коллегах по работе. Ей не хотелось пить, не хотелось сидеть до поздней ночи. И уж тем более Аня не хотела больше собирать скользкие сплетни, похожие на червей. Она больше не верила в них, а Дерево казалось плодом больной фантазии.

Но, с другой стороны.

Если подумать.

Когда еще Аня чувствовала себя по-настоящему хорошо и расслабленно? Когда ей удавалось уйти от давящих мыслей?

В соседней комнате, бывшей спальной родителей, лежала бабушка. Стоит пойти к ней – и начнутся хлопоты, начнётся та самая жизнь, от которой Аня то и дело сбегала. Хочется этого?

– Если решишься, – шептали из-за двери, – мы покажем тебе настоящую жизнь. Раз тебе не надоело. Суровую, тэк скзть, реальность. А?..

Внезапно кто-то закричал. Потом еще раз и еще. Оба женских голоса поперхнулись и взвизгнули. Что-то ударило по двери, заскребло. Аня увидела, как вздулась пузырями обивка и вдруг изогнулся сверху металлический лист. Глазок с треском вылетел, упал к Аниным ногам, и из круглого отверстия полыхнуло ярким белым светом.

Полыхнуло – и угасло.

Где-то кричали, но крики эти были далёкими и затухающими.

Аня поднялась, подошла к двери, осторожно дотронулась до защелки. Замочная личинка вывалилась Ане в ладонь, цепочка, звеня, упала на пол. Дверь приоткрылась от лёгкого порыва ветра.

У порога лежали лопнувшие Тома и Ира. По лестничному пролёту разлетелись ошметки их одежды и кожи. Вывалившиеся глаза смотрели в разные стороны. В густой жиже, растёкшейся из их животов, валил пар, а ещё вывалились плотные белые семена в прозрачной плёнке с прожилками.

Где-то громко захихикали, хотя пролёт был пуст. Гулко загрохотал лифт, и Аня поняла, что он едет сюда, к ней. Сейчас подъедет, распахнет дверцы, и Аня увидит, что в кабинке лежат её родители. Такие же вот лопнувшие, со светящими черенками, торчащими из голов, со сползающей с лиц кожей и с семенами Дерева внутри.

Аня шагнула обратно в квартиру, но что-то удержало её, вытолкнуло обратно. Вспомнив о Дереве, Аня не могла больше ни о чём думать. Надо было спуститься и посмотреть, что там происходит. Никогда ещё за год Аня не позволяла себе заходить в подвал просто так, без свежих сплетен. Сейчас же Тома и Ира были «мертвы». А что с Деревом?

Лифт замер, дверцы его действительно отворились, но внутри никого и ничего не было, только ослепляющий белый свет, как в подвале. В этот момент из квартир на этаже стали выходить люди, похожие на тени. Это были люди из сплетен, сплетенные сплетнями, живущие за счёт сплетен. Они бежали к лестнице, бежали вниз. Всё вокруг наполнилось голосами, звучащими внутри Аниной головы.

«А я говорила, что ничем хорошим её свидание не кончится!»

«Татуировку себе сделала знаете где?..»

«Правильно ей муж зубы-то вышиб. Я бы за её слова и не то сделала!»

«А Ванька-то, Ванька! В проститутку влюбился!»

Аня побежала за людьми. На лестницах не горел свет, между этажами тоже было темно. Кое-где мелькали огоньки сигарет да светились экранчики телефонов.

«Фоткай, фоткай скорее!»

«Запощу сейчас, как эта обрыблая блюёт!»

«Посмотри в чат, дурочка, там всё написано о счастье!»

На последней ступеньке первого этажа Аня запнулась, едва не подвернула ногу. Пол под ногами был покрыт чем-то влажным, чавкающим. Пахло сыростью и было душно.

У почтовых ящиков жалась к стене девочка. У неё в руках подмигивал телефончик, свет от экрана делал лицо бледным и большеглазым.

Мимо неё и даже как будто сквозь неё проходили безликие люди – к распахнутой двери в подвал. В подвале не было привычного белого света, а только мелькали блики телефонов и в этих бликах судорожно извивались тени. Аня зашла, пригнувшись и увидела вокруг опавшие листья, обрубки ветвей, лопнувшие плоды и много-много семян. По полу растекались тёмные вязкие лужи. Кругом суетились безликие люди, фотографировали, курили, смеялись, охали, кричали, а все вместе – сплетничали.

У Дерева стоял мужчина в шортах и резкими быстрыми ударами рубил ствол. На плечах его сидел пацан. Он царапал мужчине лицо, рвал волосы, грыз зубами уши и шею. Он кричал:

– Не надо пап! Не надо! Зачем? Не надо!

Аня тоже хотела броситься на мужчину, потому что нельзя было рубить Дерево, нельзя было лишать людей того, что давала его сила. Взрослые не понимают. Им не объяснить.

Она сделала шаг вперед, что-то вцепилось ей в щиколотку, и Аня увидела обрубок руки, торчащей из влажной шевелящейся массы. Несколько кривых пальцев оцарапали кожу, оставив на щиколотке до стопы глубокие царапины. В этот момент Аня вспомнила, как же она на самом деле ненавидит собирать сплетни!

Где-то наверху лежала больная бабушка, и ей требовалась помощь. Это – важнее. А не подвал и Дерево. Господи, ну, когда же я уже вырасту!

Она наступила на обрубок руки, ломая скрюченные пальцы. Люди-тени вокруг закричали в унисон, замелькали вспышки фотокамер. Мужчина на секунду обернулся, у него было страшное искаженное лицо, всё в тёмных каплях.

– Рубите! – весело закричала Аня и побежала из подвала прочь, к бабушке.

***

Когда папа понял, что не удастся перерубить толстый ствол, он принялся за ветки и плоды. Срубал, ломал, отшвыривал, кромсал, топтал, мял.

Вовка хотел его остановить. Бесполезно.

Вовка слышал, как кричат тени вокруг, как лопаются плоды, лишенные поддержки Дерева. Подвал наполнился душными влажными испражнениями плодов, а папа вершил своё дело, свихнувшийся или, наоборот, прозревший.

Он перестал рубить, когда у Дерева не осталось больше ветвей, все листья опали, а плоды были уничтожены. Искромсанный ствол дрожал. Света больше не было. Только какие-то мелкие назойливые вспышки мелькали вокруг, будто светлячки.

Сразу стало тихо.

Вовка сполз с папиной спины. У него болели пальцы, два ногтя были содраны. Губы лопнули от криков, и по подбородку текла кровь.

– Пойдём, – коротко сказал папа. – Надо убираться из этого места. Валить на хрен.

Он взял Вовку за руку и поволок за собой, распихивая ногами остатки людей-плодов. С особенным удовольствием наступил на чью-то голову, и она с хрустом расплющилась.

– Папа, ты не понимаешь. Папа, ты уничтожил что-то очень хорошее! Что-то такое… – тараторил Вовка, впрочем, негромко и скорее самому себе.

Вышли из подвала, папа завозился с телефоном, включил фонарик. Луч света выхватил старые ржавые почтовые ящики. Они торчали из стены как редкие зубы. Дверцы распахнуты, лежал толстый слой пыли.

Перил на лестнице не было, только торчали изогнутые куски металла, а ступеньки большей частью давно раскрошились. На стенах Вовка заметил пятна грязи, кривые рисунки краской, множество надписей, наслаивающихся одна на другую. Пахло мочой и сигаретным дымом.

Как будто дом был давно заброшен. Никто в нём сейчас не жил.

– Я вспомнил, – сказал папа. – Как я вообще мог забыть? Мама сбежала из нашего старого жилья, на заброшке. Мы долго пили или что-то вроде того. Я с друзьями… Мы её искали и потом нашли. Там, в проулке между Боровой и Марата. Холодно было, помнишь? Осень, злой ветер. А потом мы отправились ночью искать ночлег. Вдвоем. Потому что в старую заброшку уже не было смысла возвращаться. Зашли сюда. Поднялись на пятый этаж, чтобы повыше, чтобы теплее было. Уснули на матрасе, там ещё плед старый был…

Вовка тоже вспомнил. Только это были не настоящие воспоминания, а как будто выдумка. Будто он взял реальный мир и наложил на него фантазию.

– Мы проснулись в нормальной квартире, я помню, – продолжал бубнеть папа. Он, наверное, рассказывал самому себе, потому что больше некому было рассказыть в этом мёртвом доме. – Да, да. Это была обычная квартира, будто мы всегда тут жили. Телевизор. Шкаф-купе. Совмещенный санузел. Кровать в комнате и диван в кухне. Микроволновка. Ковёр. Стиральная машина. И старый приятель, дядя Эдик…

Они поднялись на пятый этаж. Дверей в квартире давно не было. Из коридора, пол которого оказался усеян обрывками бумаги и бутылочными осколками, тянулся по полу сизый свет луны.

Казалось, что кто-то тихо хихикает на лестничном пролёте парой этажей выше. Звякнули бутылки. Пролетел сверкающий окурок.

Папа зашел в квартиру, потянул за собой Вовку. В квартире было пусто и грязно. На кухне валялся перевернутый стол с тремя торчащими вверх ножками. В комнате в углу примостился драный матрас из которого торчали клочья серой ваты. А ещё везде стояло много-много пустых бутылок.

– Пойдём отсюда. Делать тут больше нечего.

У лифта стояла девушка лет, может, восемнадцати. Она выглядела растерянной.

– Я не знаю, где моя бабушка, – сказала она. – Вы из какой квартиры?

– Из этой. – шевельнул плечом папа.

– Понятно. Слышали, в сорок второй потоп был? Новосёлы какие-то, трубы поменяли, прокладки купили дешёвые и всё потекло. Ха-ха.

Девушка не двигалась с места. За её спиной чернел провал лифта с распахнутыми дверцами.

– А ещё, говорят, в двадцать девятой одна девушка четыре года назад, ещё до аварийного расселения, подсела на героин. Сначала были лёгкие наркотики, потом уже героин. Ей тут закладку рядом оставляли, представляете? Так вот она как-то кольнула лишнего и ей казаться разное начало. Родители, говорят, казались ей какими-то демонами. Она дождалась, когда они уснут, задушила их подушками, а потом вообще хитрость придумала – сбросила тела в шахту лифта. Уж как-то дверцы распахнула и сбросила. Ха-ха. А потом сбежала. С тех пор где-то и бродит. Из двадцать девятой.

Девушка всплеснула руками и побрела по лестнице наверх, к невидимым смеющимся.

Папа крепче сжал Вовку за руку. Они оба ничего друг другу больше не сказали, пока не спустились и не вышли на улицу.

Осенний мороз мгновенно забрался под одежду. Вовку затрясло от холода, он спрятал руки в карманы.

Улица была знакомой, привычной. Горели фонари, по дороге проезжали редкие автомобили, в домах напротив кое-где светились окна. Вовка обернулся и обнаружил самое главное отличие: дом, из которого они только что вышли, был пуст и заброшен. Левая его стена скрывалась под зеленой строительной сеткой. Окна большей частью были заколочены. Ветер трепал желто-белую аварийную ленту, которая опоясывала крыльцо.

Неподалеку Вовка увидел женщину в халате и девочку. Они тоже смотрели на дом. У женщины была очень бледная кожа, а ещё большие чёрные круги под глазами. Женщина едва держалась на ногах. Длинными пальцами она сжимала девочку за плечо, будто думала, что девочка сейчас вырвется и убежит.

– Вы изрубили дерево? – спросила женщина. – Убили это?

Папа кивнул. Его лицо всё еще было в густых чёрных каплях.

– Мы как-то сюда забрели… – продолжила женщина неуверенно. Её голос дрожал. – Я не помню, на самом деле… Спать хотелось. Господи, да я была пьяна. Это надо же. Белая горячка, точно…

Она замолчала и пошла по тротуару в темноту, ведя за собой девочку. Та захныкала, прижимая к груди пластмассовую лопатку.

– Нам тоже пора, – сказал папа. – Я его изрубил. Теперь надо убраться подальше… И найти бы что-нибудь на опохмел. Голова раскалывается страшно.

Он пошёл наискосок через дорогу, в сторону круглосуточного магазинчика, жавшегося к углу многоэтажного дома, на ходу выгребая из кармана шорт мелочь.

Вовка поспешил за ним, всё еще пряча руки в карманы. В кулаках он сжимал тугие влажные семена, которые успел взять с собой из подвала.

Потому что Вовке нравилось жить нормально. Он не хотел отказываться от счастья.

Изоляция

На Таганскую-кольцевую я перешел в привычном потоке беспокойных людей. Не час пик, конечно, но для Москвы полдесятого вечера – это еще не ночь.

Легко побаливали виски, как всегда бывало к концу рабочей смены. Осталось всего несколько вагонов, потом быстро домой и под душ, смывать налипшую за день безнадежную душевную грязь.

В закружившемся вихре сухого теплого ветра прогрохотал состав. Открылись двери, я поспешил первым, протиснулся между двух девочек-красавиц, одетых в короткие юбчонки и легкие курточки. Снял рюкзак, чтобы не мешал.

«Следующая станция - Курская»

Я двинулся в центр вагона, ухватился рукой за поручень, споткнулся о чью-то ногу, зацепил кого-то плечом, буркнул извинения, остановился лицом к окну, за которым мелькала неровная чернота с редкими вкраплениями желтых пятнышек. Люди вокруг сидели, читали, дремали, слушали музыку. Все, как обычно.

Люблю умиротворение вечернего метро. До поры, до времени.

Огляделся.

Нужная мне девушка стояла на расстоянии вытянутой руки, ближе к центральным дверям. Лет семнадцати, в короткой джинсовой юбке и в черных колготках. Еще куртка старая, болоньевая, совсем не по сезону. На ногах «шузы». Рыжие немытые волосы растрепаны. Зеленоглазая.

И что она успела натворить в свои-то годы? Какие страшные вещи?

Я с интересом наблюдал за ней, за ее взглядом, хаотично мечущимся между людьми. Представил, что творится сейчас в ее душе. Буря! Адреналин! Хаос!

Сколько она здесь? Третий день. Не понимает ничего, надеется, что розыгрыш, что скоро все закончится. Придут, значит, и освободят.

Наивная.

Поезд начал притормаживать. Рыженькая торопливо двинулась вперед, к дверям. Всего два человека преграждали ей дорогу: коренастый мужичок и дама с электронной книжкой. Типовой набор вагонного бульона.

Один шаг, дорогая, и ты окажешься на станции Комсомольская. Вроде бы крохотный шажок, миллион раз так делала, да?

Из черноты выкатилась платформа, заполненная людьми. Поезд остановился. Рыженькая занервничала, попыталась обогнуть даму с книжкой. В эту секунду, я знал, она испытала самый острый в своей жизни приступ надежды.

Дверцы зашипели, пытаясь раздвинуться, но застряли, обнажив узкую, сантиметров в пятьдесят, щель. Коренастый мужичок внезапно передумал выходить и двинулся спиной назад, отталкивая и даму с книжкой, и рыженькую. Слева потянулась вереница людей, пытавшихся выйти. Они протискивались в щель, ругались, скалились друг на друга, словно дикие звери.

Я наблюдал за рыженькой. Рыженькая не сдавалась.

Она бросилась вперед, толкая даму с книжкой, бесцеремонно отпихнула локтем коренастого мужчину… давай, милая, еще пара шагов… Но тут вдруг резво подпрыгнул с ближайшего к двери сиденья старичок с тростью, задел меня плечом, оттеснил рыженькую – и следом за старичком заспешили еще люди, и все они как-то ненавязчиво, незлобно, но очень старательно отталкивали рыженькую от выхода. А она барахталась на одном месте, словно угодила в человеческую воронку, размахивала руками, толкалась… но еще не кричала. Слишком рано. Кричать начинают неделе на третьей.

Секунда-две - и в полуоткрытые двери устремились уже люди с платформы. Беспощадный поток. Рыженькую смяли, едва не сбили с ног и утащили в середину вагона. Кто-то прикрикнул:

- Эй, смотри, куда машешь! Отрастила, блин, махалки!

Двери резко сошлись. Поезд тронулся. Люди расступились, расселись, освободив место в центре, и я увидел рыженькую в углу вагона, под плакатом правил поведения в метрополитене. Рыженькая опустилась на пол, поджав ноги.

Очень больно потерять надежду. Но еще больнее, в конце концов, понять, что никакой надежды не было.

Замелькали огоньки в черноте.

Я прошел к крайнему свободному сиденью, положил рюкзак на колени, расстегнул молнию и вытащил сначала сверток с едой, потом пакет с яблоками и мандаринами.

Есть люди, которые заходят в метро и больше никогда из него не выходят. Так бывает. Встаешь утром, одеваешься, спешишь на работу или на учебу, а может, еще по каким-то чрезвычайно неотложным делам. Спускаешься по эскалатору, считаешь лампы, ползущие вверх. Подбегаешь к составу, едва успевая заскочить в последнюю дверь последнего вагона.

Осторожно, иногда они закрываются.

И всё. Обратно уже не выйти.

Это кольцевая, которая никогда не уходит в тупик. Бесконечные поезда, мчащиеся по кругу.

Можно попытаться нажать стоп-кран – но он не сработает или заклинит.

Можно попытаться вышибить стекло – ни одно не разобьется, как ни пытайся.

Можно спровоцировать толпу, чтобы люди сами выпихнули тебя на остановке – но люди не выпихнут. Они очень торопятся по своим делам. Они никого и никогда не замечают. Вошли – вышли. Короткая пересадка на поезде жизни.

Можно, конечно, раз за разом стоять у дверей, в надежде, что выскочишь первым, что никто не успеет оттеснить, затащить обратно, схватить, не пустить. Но это та самая ложная надежда. Она быстро умирает.

И спустя какое-то время человек слышит только шум колес, гул ветра, скрежет открываемых дверей…

Я положил еду и пакет с фруктами под сиденье. Через двадцать минут, ровно в десять, состав высадит последних пассажиров на всеравнокакой станции и умчится в черноту, где будет нарезать круги без остановки до самого утра. Рыженькая найдет еду и прикончит ее в полчаса, не думая о том, что следующая порция появится только завтра вечером. Она еще не сообразила распределять запасы. Она еще не научилась тут жить.

Поезд начал притормаживать. Я поднялся, мельком взглянул на рыженькую. Она даже не подняла голову.

Дня через три, может быть, подойду и поговорю с ней. Объясню, что и как. Заодно спрошу – за что? Наверняка она знает. Каждый знает, но многие не говорят.

На платформе я дождался следующего состава. Отыскал нужный вагон. Зашел. Внутри было немноголюдно.

Человек развалился сразу на трех сиденьях, закинув ногу за ногу, читал газету. Был он бородат, седовлас. На фалангах пальцев правой руки синели выпуклые буквы «Ж.О.Р.И.К». Где-то человек разжился коричневой кожаной барсеткой. Неделю назад ее не было.

- Сигареты привезли? – спросил человек, не поднимая головы.

- Вы бы хоть поздоровались, - отозвался я, сел у его ног, выудил из рюкзака блок «Нашей марки» с фильтром и зажигалку.

- Дел у меня больше нет, с вашим братом здороваться.

Он нехотя сел, отложил газету, взял и распечатал пачку, воткнул сигарету в уголок рта и раскурил.

- Мужчина! – тут же завопила женщина у дверей. – Мужчина, курить запрещено!

- А вы на меня пожалуйтесь, - посоветовал седовласый, пуская дым двумя струйками из ноздрей, - вот сразу, как выйдете на Проспекте, так и жалуйтесь. Пусть за мной придут и высадят. Ага. Я готов.

Конечно, он знал, что никто его не высадит. Седовласого попросту не найдут. Ни в этом вагоне, ни в каком. Никто не замечает застрявших в метро людей. Разве что увидят краем глаза какого-то странного человека, или на мгновение испытают легкое раздражение оттого, что кто-то пытается выбраться из вагона раньше остальных, ведет себя не так, как другие… но это быстро забывается. Нужно всего лишь выйти.

Он повернулся ко мне, беззаботно разглядывая. Сказал:

- Вот, свернуть бы вам шею за такие дела. Честного человека взяли и засунули черт-те во что! Это же форменная тюрьма!

Я достал из рюкзака сверток с едой, пакет с яблоками и мандаринами. Произнес давно заученное:

- Это не тюрьма, Георгий Юрьевич, это изолятор временного содержания. Вас поместили сюда до вынесения приговора.

- А кто это решил? За какие такие грехи?

Я не ответил, положил еду и фрукты на сиденье.

Никто не застревает в метро просто так.

Изолятор – он для таких, как Георгий Юрьевич. Для тех, кого надо изъять из человеческого мира ради безопасности других людей.

В Москве изолятором служит кольцевая. В Питере – маршрут по каналам и рекам (человек приходит на экскурсию, садится в катер, укутывается в теплый плед… и кружит по водной глади, по Мойке, каналу Грибоедова, по Фонтанке и Неве, оставшись один-одинешенек, не в силах даже встать с места). Скоро, впрочем, и в Питере запустят свое подземное кольцо. В других городах есть чертовы колёса, карусели, закольцованные туристические трассы.

Это места, где размыто начало пути и совсем нет конца. Идеальный вариант бесконечности.

- Я пять лет кручусь здесь, не имея возможности выйти, - произнес седовласый, сминая фильтр большим и указательным пальцами. – Я моюсь из ведра воды, хожу в туалет вон в том углу. Я расчесывался последний раз на прошлый Новый год. Вы думаете, этого недостаточно для искупления каких-то грехов?

А ведь он убил человека. Перед этим отсидел три года за грабеж, вышел по досрочке, доехал до Москвы и в первый же вечер вольной жизни решил разжиться легкими деньгами. Подкараулил одинокого паренька в подворотне, не рассчитал сил, приложил его головой об асфальт. Открытая черепно-мозговая, полтора часа без сознания на холоде – и вот вам невинная смерть. А Георгий, наш, Юрьевич спустился в метро, еще не зная, что застрял.

- Нет, не искупили, - сказал я, - пока не было приговора, вы будете сидеть здесь. Сами же знаете.

Он опытный зэк. Дохнул мне в лицо сизым дымом:

- А и пошел ты... - выхватил из барсетки короткий блестящий штырь, прыгнул в мою сторону – невероятно ловко для своего возраста. Штырь вошел мне под кадык почти до основания. Я почувствовал горячую потную ладонь на своей шее. В висках закололо.

Лицо Георгия исказилось, сигарета выпала изо рта:

- Почему не сдыхаешь? Почему не сдыхаешь? – шипел он мне в ухо, проворачивая штырь.

А я улыбнулся. Ему надо было попытаться. Этот человек просто так не сдается. Уважаю.

- Мне не положено, - сказал, - умирать.

Потом взял Георгия за шею, легко надавил и вырубил его к едрене фене. Георгий обмяк, я уложил его на сиденья, около свертка с едой и блоком сигарет.

Люди поглядывали на нас, бросали любопытные взгляды, но как только отворачивались – забывали.

Остановка – Проспект Мира. Увы, мне пора.

Завтра Георгий будет снова ждать меня с сигареткой в зубах, словно ничего и не было. С ним приятно было болтать о смысле жизни. Но я знал, что скоро упадет приговор и по его душу.

Я вышел, на ходу вытаскивая из шеи штырь. Повертел, разглядывая. Хорошая работа. Старался. Оставлю на память, в коллекцию бесчисленных мелких атрибутов смерти. Кто-то пытается покончить жизнь самоубийством, кто-то пытается убить меня. Люди так шаблонны в своих мыслях…

Посмотрел на часы – без десяти десять.

Следующий поезд – финальная часть сегодняшнего пути.

В вагоне кроме меня находилось только два человека.

Первый – парень двадцати двух лет. Он в изоляции всего две недели. Пользуясь моментом, попытался выскочить – людей-то нет. Но двери перед ним попросту не открылись. Он метнулся в мою сторону, споткнулся, опоздал.

Поезд тронулся без объявления следующей остановки.

Второй – мужчина, чуть лысоватый, представительный. Ездит по кругу второй год. Еще не успел износить до дыр темный дорогой пиджак. Как-то попросил щетку и черный крем для обуви. С тех пор постоянно натирает остроносые ботинки.

Оба увидели меня, оживились. Еще бы. Яблоки и мандарины.

Но сегодня у меня нет для них фруктов. Только два проездных на метро в кармане. Два готовых приговора.

- Знаете, что это за чернота за окнами? – спросил я, нащупывая рукой проездные. – Это бесконечный мрак Преисподней. А мелькающие в ней огоньки – это души, которые завязли в нем навсегда. Тюрьма для людей, которым уже ничего не поможет. Вечная ссылка. Поэтично звучит?

Паренек сразу все понял. Две недели назад он задушил мать, распилил ее на части, упаковал в пакеты и выбросил за городом на свалку. Ему нужна была квартира для того, чтобы устроить бордель – совместный бизнес с двумя корешами по подъезду. Правда, делиться он тоже не захотел, и в тот же вечер напоил, а потом забил друзей молотком. Всю ночь старательно распиливал тела, упаковывал, складывал в багажник старенькой «шестерки». Паренек бросил автомобиль неподалеку от загородной свалки, доехал до города на электричке и спустился в метро.

Терять ему было нечего.

Он бросился на меня, повизгивая, с выпученными глазами. Я поймал его за руку, вывернул и уронил лицом в пол. Паренек завопил, когда я сломал ему кисть и вложил в дрожащую потную ладонь прямоугольник проездного.

- Вам вынесен приговор, - говорил я неторопливо, - за совершенные на Земле злодеяния вы наказываетесь бесконечным сроком в Преисподней, где ваша душа будет подвергнута принудительному очищению.

Я оттолкнул паренька ногой, и тот уполз в угол, к крайним дверям, вжался в сиденья, постанывая и держа сломанную руку.

Иногда ненавижу свою работу. Сам себя чувствую потерянным среди этих… потерявшихся.

- Теперь вы, - сказал я, поворачиваясь к человеку в дорогом костюме. Кажется, его звали Влад.

Человек никого в своей жизни не убил. Он любил унижать. Всех вокруг. Детей и женщин. Коллег по работе и проституток. Официантов. Продавцов. Таксистов. Он пользовался властью, как средством для унижения, и получал от своих действий физическое наслаждение. Душа его сгнила. Ему нечего было делать среди людей.

Человек молча протянул руку.

- Я могу рассчитывать на более мягкое наказание? – холодно спросил он.

Я покачал головой:

- Если бы вы вовремя одумались, то не оказались бы здесь.

- И что меня ждет?

Я неопределенно пожал плечами:

- Сначала вам придется очиститься, а потом - кто знает? За пределы кольцевой я не заглядывал.

- И вы думаете, это справедливо?

- Я думаю, что любое преступление требует наказания.

В этот момент поезд стал тормозить. Я ухватился за перекладину.

Влад пытался сохранить чувство собственного достоинства, убрал руки в карманы пиджака и разглядывал носки отполированных ботинок.

Остановка.

Двери распахнулись, и в вагон хлынула чернота. Она сформировалась силуэтами людей, когда-то давно тоже зашедших в метро и не вернувшихся обратно. Беспросветно черный людской поток – дети, подростки, мужчины и женщины – со сверкающими огоньками души. Чернота подмяла под себя паренька, закружила его. Паренек пытался сопротивляться, но черные силуэты тащили, вдавливали его в желтую стенку вагона. Паренек заорал от боли. Силуэты столпились так плотно, как бывает в самый час пик на любой кольцевой станции. Крик оборвался на высокой ноте, и следом за ним раздался чавкающий и трескучий звук. Так высвобождалась душа.

А чернота пребывала, наплывала волнами торопливых силуэтов.

Я повернулся к представительному мужчине. Он побледнел. Челюсть его дрожала.

- Я не хочу так… Я не готов… За что? Что я такого сделал?

Я чувствовал, как теплая чернота огибает меня, как мимо скользят вечные силуэты пассажиров метро. Они накинулись на мужчину со всех сторон, сжали его, повалили на пол, захлестнули, зажали.

И тут человек начал кричать.

Я поправил лямку рюкзака. Завтра мне снова надо будет спускаться в метро. В каждом вагоне каждого кольцевого поезда сидят такие же, как этот представительный мужчина. Они почти незаметны обычным пассажирам и вызывают только чувство легкого раздражения.

Я снова буду разносить обязательный сверток с едой. Вступать в диалоги. Слушать жалобы и причитания. Равнодушно отвечать заученными фразами. Потом я возьму очередные проездные, которые стопками выдают на судебных заседаниях, и пройдусь по вечерним вагонам, вынося приговоры.

«Изоляция заканчивается, - буду говорить я. - Время чистить души».

Чернота обтекала меня со всех сторон.

А человек все кричал и кричал.