Лот и ангелы

Глава 1

В мгновение город воссиял пылающим заревом. Казалось, солнце взошло около полуночи, нарушая всякий порядок бытия то ли по своей, то ли по чужой воле. Ясно было одно: это был свет чего-то непостижимого, и понять причины его сияния представлялось невозможным.

Это свечение освещало путь в радиусе нескольких километров, растворяясь во тьме ночи где-то там, вдали. Впечатляюще пугающей была жизнь неведомого пламени. Оно боролось с окружающей его тьмой, которая, словно осадив город, выжидала, когда у её противника иссякнут все запасы, чтобы взять неприступную крепость света, не поднимая меча.

Оставаться в осаждённом городе, в котором воцарился голод, значило быть съеденным, посему его жители, словно муравьи из разорённого муравейника, букашками стали разбредаться кто куда.

В самом же городе Божий суд обретал черты пиршества. Не желающее угасать пламя пожирало всё, что встречалось на его пути. Деревянные опоры, истлевая, рушились под весом возложенной на них против собственной воли тяжести. Людские жилища нисходили, словно куски масла, тающие от высокой температуры. Человеческие же тела — то по одиночке, то гроздьями, как выплюнутые косточки съеденных плодов, — хаотично валялись то тут, то там. Не успевшие стать съеденными пламенем валились из окон, словно пища с переполненного изобилием стола, стремившаяся сохранить свою неприкосновенность. Костей становилось всё больше, но пир и не думал приближаться к окончанию. Пир, устроенный для одного исхудалого старика, только начинался. А тот, в свою очередь, благословлял Господа с каждым съеденным куском.

Из тех, кто успевал покинуть город через обгрызанные смертью стены, превращались в приправу для столь горького ужина. Тысячи соляных столпов, обращённых лицом к своему тлеющему на глазах будущему, походили на изысканные скульптуры Фидия, что окаменелым взглядом смотрят вдаль, но ничего не видят. Это выглядело столь прекрасно и велико, сколь ужасно и мертво.

Под начавшимся проливным дождём мимо солевых статуй искусного творца брёл укутанный с ног до головы в тряпичную ветошь мужчина, державший за руку веретено человеческих душ, пошедших за ним, а в конце, по пятам, уныло брёл пёс, жалобно скуливший и озиравшийся на собственный опалённый хвост.

Помимо душераздирающих криков, доносившихся из Содома, скулящей за спиной собаки и траурной дроби переходящего в ливень дождя, всё стремилось сохранить благоговейное молчание ночи.

Отойдя от города на такое расстояние, что вызванный жаром обильный пот, струями стекающий по пылающей спине, превратился вдруг в прохладную дрожь, Лот, до этого идущий с бесстрастно каменным лицом, глядящим только вперёд, вдруг остановился на месте, взглянул себе под ноги и рухнул ниц в слезах. Мокрая же и грязная собака села недалеко от него и жалобно принялась вылизывать покрывшийся язвенными ожогами хвост.

Так рыдал под проливным дождём Лот, опершись слабыми руками в сырую землю, окружённый пасмурно-бледными женщинами, тупо смотревшими на своего бессильного в отчаянии спасителя, не умея проронить и капли с глазу. Настолько сильным было отчаяние этих бедных людей.

Казалось, что их отчаянию не будет конца, но вдруг перед поникшими в отчаянии явились двое. Пара прекрасных лицом и одеждами, сияющих чистотой мужчин по-матерински глядела на бедного Лота, оказавшегося уткнутым лбом к их ногам. Грязное в разводах слёз лицо Лота вдруг поднялось, учуяв запах благовоний, к благоговейному лицу одного из ангелов. Аккуратно склонившись к Лоту, один из мужчин поднёс к его щеке свою ладонь, нежно поглаживая большим пальцем лотову щеку, которая в ту же секунду воссияла чистой, как и весь Лот. Женщины, стоявшие за спиной вновь сияющего спасителя, отшатнулись то ли в ужасе, то ли от неожиданности, с широко раскрытыми глазами глядя на сие чудо.

Вдруг, озабоченный лишь собственным хвостом и не обращающий до этого момента никакого внимания на неожиданно появившихся из ниоткуда гостей, пёс встал на лапы и устремился в сторону Лота, желая втиснуть свою голову в ласкавшую Лотово лицо руку прекрасного мужчины. Он жалобно прыгал вокруг мужчин, желая обратить на себя их внимание. Но ангел был занят лишь Лотом и так говорил ему:

— Отчего на глазах твоих я слёзы застал твои, несчастный? Какое горе в сердце твоём обнаружило себя, дитя Божье, венец творения? Ведь спасён ты был, и жена твоя, и дети твои по воле Господа. Отчего же несчастен ты?

— О, прекрасный ангел, но ведь жена моя отстала на половине пути, и я не знаю, что с нею...

— Она больше не придёт, Лот. Она нарушила предостережение, посланное нами устами Господа твоего.

— Не вернётся? И ты, ангел мой, хранитель мой, спрашиваешь меня, отчего я так несчастен?

— Но разве ты не цел? Разве твои дочери не стоят позади тебя? Разве Бог покинул тебя?

— Но что за жизнь ждёт моих прекрасных детей, данных мне Богом моим? Как же они без матери? Как же я без любимой моей жены? На что нам несчастье такое?

— Отче наш не диктатор, Он мудрый правитель миров, дающий нам выбор, и лишь чистота наших сердец определяет нашу участь, прекрасный Лот. Ты думал о семье и настоящем, ты вёл их и себя к жизни, но жена твоя в сердце своём воспылала страстью к умершему в туманном забвении прошлому.

— Прости меня, ангел мой хранитель, но как истинны слова твои и жестоки...

Из глаз Лота вновь хлынули слёзы, и лицо его потемнело во мраке печали. Не нашедший внимания у двух говорящих, пёс нашёл своё пристанище в ногах недвижимого мужчины, стоявшего позади того, что общался с Лотом. В его стеклянных, карих глазах отражался пламенеющий город, словно свод кипарисовых деревьев, устремившихся каскадом своих макушек вверх. Пёс перестал скулить, его хвост вдруг зажил, шерсть заблестела, распушилась, и дождь не касался её и не мочил. Так блестело пламя, пожирающее город, отражённое в глазах ангела, и шёрстка пса, сидевшего в ногах прекрасного богоподобного существа.

Дочери, стоявшие за Лотовой спиной, усердно наблюдали за диалогом этих двоих, вслушиваясь в каждое слово, и сердца их сжимались в горе за отца. Лишь одна из дочерей, самая старшая из них, смотрела себе в ноги. Она думала о том, что всё бремя материнских забот теперь ляжет на неё, думала о том, как хорошо было бы, если б её мать не обернулась, думала о том, как хорошо было быть ребёнком, и сокрушалась в сердце о потере. Вдруг нечто вспыхнуло в глазах её, она стремительно подняла глаза, надеясь найти источник вспышки, и наткнулась на глаза ангела, смотревшего на пылающий город. В ту же секунду ужасный гром раздался с неба, и молодые девушки, сотрясаемые неожиданностью, вдруг обнаружили окаменевший в соли силуэт своей старшей сестры.

Взгляд глыбы с широко открытыми глазами в ужасе смотрел прямо в глаза одного из ангелов. Одна за другой, от самой старшей к самой младшей, они по очереди стали застывать во времени, следуя по траектории взгляда своей старшей сестры. И Лот возопил:

— Дети мои! Мои прекрасные дочери! Ведь Ты обещал мне! Род!... Как... Как песчинок... Песчинки....

— Несчастный мой, — отвечал Лоту ангел, — знай, что Господь не просто так уготовил тебе все эти испытания. Ты был избран Всемогущим!

— Избран?.. Но мои дети... Мои девочки...

— Лот, послушай, мы...

Лот вскочил с колен и, спотыкаясь, рванул к очам ангела, стоявшего за тем, с которым Лот говорил мгновение назад. Он упал перед ним на колени, пытаясь заглянуть ему в глаза, сжимая ладони в замок перед его лицом, но тот опустил свои глаза, и Лот увидел в их отражении бедного, стоящего на коленях, мокрого и вновь грязного, плачущего, одинокого мужчину...

Подойдя к Лоту сзади, второй ангел обращался к Лоту так:

— Ты был избран, Лот. Миссию никто не выбирает. Миссия — это предназначение, это неотвратимый рок, что грядёт и будет обязательно исполнен, как Он пожелал.

— Ты... Ты говорил, что Господь даёт нам выбор... — не оборачиваясь, глядя в землю, со слезами произнёс Лот.

— И я не врал тебе, но люди не всегда умеют сделать правильный выбор...

— Правильный выбор? Кто решает, что правильно, а что нет?

— Ты прекрасно знаешь, что Он, Лот.

— Почему я? Я разве выбирал быть миссией? Почему Он решил за меня?

— Твоё сердце смущено горем, Лот, поэтому ты забыл, какая это великая честь — быть избранным самим Создателем всего.

— Честь?.. Мой дом, мои дети, моя жена...

— Ты обращён к мирскому, это всё равно всё временно. Так или иначе они бы состарились, умерли и предстали бы перед судом. А ты бы покоился в вечном блаженстве рая, не знал бы ни горя, ни голода, ни жажды, ни печали, ни злобы...

— А они? Они кто обернулись? Они куда попадут? Где будет моя семья, пока я буду купаться в счастье, как овца на зеленистой лужайке? Что мне счастье, если Господь сделал меня одиноким? С кем мне разделить его?

— Ты требуешь ответов, но Господь не раскрывает своих планов даже нам. Пути Господни неисповедимы, Лот.

— Зачем Он дал мне надежду и тут же отобрал её?

— ...

— Где Его милосердие? Где прощение? Где спасение?

— Лот, прекрасный сын Божий, но ведь...

Лот вдруг поднялся с колен, выпрямившись в спине. Его тело содрогалось в ярости, но кулаки напрасно пытались сдержать напряжение, не находящее выхода. Он обернулся к говорившему лицом, его взгляд, сокрушаясь, провожал статуи застывших в вечности дочерей, поминая их в последний раз. Затем он с какой-то искажённой улыбкой взглянул ангелу, стоявшему напротив, прямо в глаза и сказал:

— Ты сказал, у нас есть выбор?

— Лот, ты погубишь историю, погубишь народы, цивилизации, города и культуры, которые без тебя так и не родятся, — спокойно и немного хладнокровно отвечал ангел.

— Всё по воле Божьей... — медленно протянул Лот, опустив глаза в ноги ангелу и разглядывая его пальцы.

Затем он резко кинул взгляд на пылающий Содом и окаменел...

Статуя из соли, бывшая секунду назад человеком, стоявшим в поле между двумя мужчинами, уже теперь одиноко стояла в окружении тысячи таких же статуй, обращённых, кроме его дочерей, лицом к пылающему Содому.

И была ночь, и был ливень, и наступило утро, и увидел Господь, что это хорошо, и было так.

Открыв глаза от того, что его солёное от дождя и пота лицо лизал бездомный пёс, патлатый старик с проседью в густой, растрёпанной бороде обнаружил вокруг себя толпу. Одни глазели на него с отвращением, другие — с состраданием, третьи просто проходили мимо, занятые своими делами, не желая обращать на очередного пьяницу никакого внимания. От него смердило похмельем и чем-то отвратительным ещё... Поднявшись корпусом, но продолжая сидеть, распластав вытянутые ноги, старик обнаружил бутылку дешёвого виски у себя в руке.

— Сэр, вам нужна помощь? — аккуратно наклоняясь над ним, спросил красивый, ухоженный юноша.

— Хватит с меня помощи... Хватит, я сказал, пошёл вон! — сквозь зубы процедил старик, отмахивая протянутую руку юноши в сторону.

Молодой человек выпрямился, хмыкнул и, отвернувшись, потопал туда, откуда пришёл.

Трясущийся в похмельной горячке старик неуклюже поднялся на ноги, потрепал пса за макушку и побрёл, не выпуская из руки бутылку, вдоль площади, в центре которой только что проснулся, сам не зная куда, и пёс пошёл за ним.