Локальный апокалипсис

Глава 1. Хлоровка

"...сей же род изгоняется только молитвою и постом"

(Евангелие от Матфея, глава 17, стих 21).

* * *

– Эй! Поп! - крикнул водитель автобуса, наклонившись в кресле. - Хлоровка! Тебе выходить!

Пухлый мужчина, с неаккуратной, клочками поседевшей бородой в черной, островерхой шапочке вздрогнул, открыв мутные, заспанные глаза.

– Что? - пискнул он. - Хлоровка? Приехали?- в отличие от водителя, он поставил ударение в названии деревни правильно, на вторую О.

Поднялся, крякнув, закинул на спину рюкзак, недовольно бурча извинения пассажирам, достал с полки старый, потертый чемодан, и стал пробираться к дверям древнего как мамонт автобуса.

Выходить пришлось в обширную лужу, простирающуюся вдоль дороги едва ли не до горизонта. Последствие ночного ливня.

Чихнув, автобус уехал, оставив отца Киприана одного. Проводив взглядом автобус, он посмотрел туда, откуда приехал. Дорога выныривала из редкого соснового бора, а за ним остался ставший уже родным храм, маленькая, но уютная комнатка в доме причта, Клавдия Степановна, приходящая по понедельникам, чтобы навести порядок в холостяцком жилище и оставить свежеиспеченных пирогов или жаренных карасей, купленных накануне на рынке, библиотека, которую отец Киприан собирал почти двадцать лет, и... и любимый самогонный аппарат.

Сто двадцать верст.

Отцу Киприану стало безумно жалко себя. Он поднял глаза к пасмурному, тяжелому, осеннему небу и тяжело вздохнул.

Захотелось выпить. В рюкзаке его ждала поллитровая фляжка с приличным, собственноручно изготовленным и любовно настоянным на лимонной цедре и орехах самогоном. Отец Киприан уже было решился достать фляжку. Для этого надо было освободить вторую руку, держащую древний кожаный чемодан, но не в лужу же было его ставить...

Еще раз жалобно вздохнув, отец Киприан посмотрел на дорожный знак, возле которого его высадили.

"Хлоровка". И стрелка в поля.

Подобрав подол черного подрясника он стал спускаться с насыпи давно не ремонтированной, но асфальтированной дороги на проселочную, по всей видимости редко видевшей автомобили, заросшей колючками дороги, сейчас больше похожую на грязевую ленту, петляющей по заброшенному полю. Поле поросло сорняком выше пояса и клочками кустарника. Последний раз тут проезжал комбайн не иначе как в прошлом тысячелетии.

– Шестнадцать километров, - сказал Киприан вслух, достал из кармана и посмотрел на телефон, добавил: - часа за три - четыре дойду.

Телефон показывал 17:28. В октябре темнеет рано.

– Если дойду.

Думать о том, что в темноте ночи он легко заблудится и будет вынужден ночевать в грязном поле, замерзая в легкой своей осенней курточке, не хотелось.

– Господи, мой Господи, радость Ты моя, - буркнул он свою обычную присказку и зашагал по дороге, нисколько не переживая о том, что черная, жирная грязь налипает на подол подрясника.

Каждые пятнадцать-двадцать минут мысли возвращались к жестяной фляге, но Киприан отгонял помысел, шипя сквозь зубы ругательства.

Ругал он себя, благочинного, отца Сергия, отправившего его в отдаленную деревню, даже не подумав довести на своем драндулете, епископа, сославшего его в эту... anus mundi, Клавдию Степановну, женщину всего лет на пять старше его, но относившегося к отцу Киприану как сыну, инфантильному и неразумному. И даже, почему-то, Римского папу.

"Вот, - сказал третьего дня благочинный, - Указ". Он положил на стол бумагу с гербом - епископской митрой и перекрещенными под ней архиерейским посохом и крестом. Киприан помнил как поднял на отца Сергия равнодушные и красные после вчерашнего глаза. "Хлоровка. Церковь Флора и Лавра, - как бы извиняясь пожал плечами отец Сергий. - Храм начала XIX века , - благочинный был краеведом, - его привели в божеский вид, так что не на руины тебя направляют. Служил я там пару раз... в прошлом году. Да и деревня большая. Не пропадешь".

Стало совсем темно. Дорога очередной раз вильнула и вывела Киприана к деревне, разбросавшей свои домишки между двух невысоких холмов. Дорога пошла вниз и только по бесконечному милосердию Божьему, или, как принято говорить, по счастливой случайности, Киприан ни разу не рухнул в грязь, хотя несколько раз опасно подскальзывался.

Храм Флора и Лавра, а именно по имени святого Флора, в этом Киприан был уверен, Хлоровка получила свое неблагозвучное название, располагался на дальнем краю деревни. Едва переставляя ноги от усталости и налипшей на насквозь промокшие ботинки комья грязи, Киприан добрел до мрачной громады храма. В темноте ничего было и надеяться что-то рассмотреть. Только черный силуэт с пятью куполами и огрызком колокольни.

Рядом стоял домишко, пожертвованный Церкви в прошлом году помершей старухой, чье имя называл отец Сергий, но Киприан не удосужился его запомнить.

В прорехе черных облаков, затянувших небо, появилась половинка луны, в ее свете Киприан рассмотрел маленький деревянный дом, единственным окном смотревший на улицу, и заросший, в этом Киприан был почему-то уверен, одичалыми яблонями.

Покопавшись в кармане Киприан достал связку ключей, врученных ему благочинным, и направился к двери.

Если бы не луна, он бы ее не нашел, до того она была низкая.

Долгая битва с подржавевшим навесным замком закончилась победой Киприана уже давно исчерпавшим свой скудный запас ругательств. В сенях, ожидаемо, темно, как говорится, хоть выколи глаз. Киприан, подсвечивая фонариком телефона, нашел дверь и вновь начал долгую борьбу с еще одним замком, подбирая ключ.

– О, Господи, слава Тебе! - не удержался от восклицания Киприан увидев в свете фонаря старинный выключатель справа от двери. Щелчок и лампочка под низким потолком вспыхнула, осветив крошечную кухоньку, большую русскую печь, стол у окошка, умывальник с ведром в углу и шкафчик с посудой на стене.

Оставив чемодан и рюкзак, скинув превратившиеся в грязевые колоды ботинки, он в мокрых носках прошел в комнату. Поискал на ощупь выключатель и зажег свет. Комната метров в двенадцать, в красном углу иконы, у стены кровать, у того, окна, что выходит на улицу, стол, на нем аккуратно сложены стопочкой книги: пузатое Евангелие, Псалтирь, молитвослов, рядом толстая тетрадь. В сердце боролись два желания: упасть на кровать и поспать, устал Киприан как никогда; и приложиться наконец к заветной фляжке. Но вместо этого он открыл Евангелие. Старинная книга, дореволюционная, с ятями и ерами, Издательство Российского библейского общества, 1823 год. Тетрадь полностью заполнена именами, записанными в два столбца кривым старушачьим подчерком. "Об успокоении", - надписана каждая страница и рядом нарисован неуверенный восьмиконечный крест.

– А бабка-то была молитвенницей, - сказал Киприан. Последние пару лет он нередко разговаривал сам с собою.

Внезапно он понял, что сильно замерз. В мокрых носках да на холодном полу.

Оставляя влажные следы Киприан вернулся в кухоньку, поковырялся в рюкзаке и достал фляжку. Суетливо открутил пробку и сделал долгожданный глоток.

Дверь, пронзительно заскрипев, открылась .

Киприан поперхнулся самогоном.

В дверном проеме появился невысокий, но очень широкий мужик в распахнутой фуфайке и с топором в руке.

– Кто таков? - зло прорычал он.

Прокашлявшись (самогон пошел не в то горло и обжог дыхалку, в желудок, видимо, даже не попав), Киприан вытянул вперед руки в испуганном жесте.

– Священник! - не своим голосом прохрипел он, - Я отец Киприан.

Хотел сказать еще что-то, и даже открыл уже рот, но слов не нашлось.

Мужик опустил топор и почесал седую щетину, внимательно изучив пришельца от остроконечной поповской шапочки, скуфьи, до измазанного грязью подола подрясника.

– Не предупреждали, - сказал он наконец, остановив взгляд на фляжке.

Киприан пожал плечами.

– Я ваш новый настоятель.

– Настоятель, - повторил мужик хмуро, - накой оно нам?

Киприан не знал накой оно ему самому, но делиться этими мыслями не стал.

– Сыро здесь, - мужик продолжал хмуриться, - печь протопи.

Киприан поежился. Холодно и сыро.

– Ага, - глупо согласился он, посмотрев на печь. С русской печью он дел никогда не имел.

Мужик ловко засунул топор за ремень и молча вышел в ночь. Киприан облегченно вздохнул и хотел было вновь приложиться к фляжке, но не успел. Мужик вернулся с небольшой охапкой дров.

– На, - он бросил дрова у печи, и повернулся к двери.

Постоял несколько секунд в нерешительности и подойдя к печной трубе потянул какую-то задвижку.

– Не угори только... Нам оно надо?

– Спаси Господи, добрый человек, - сказал Киприан. Получилось как-то нелепо, по-булгаковски.

– "Добрый человек", - повторил мужик, - Ага. Я.

– Как вам имя, брат? - спросил Киприан, вновь отметив, что говорит в несвойственной ему нарочитой, искусственной манере.

– Был у меня брат. Да помер, - буркнул мужик уже из сеней, - А звать меня Рустэм, - и добавил, подождав. - Фарисович.

Глава 2. Тайная монахиня

Высокий молодой человек стоял и смотрел на иконы.

Иисус Христос и Богородица. Между ними горела лампадка.

– Переживаешь? - миниатюрная девушка в коротеньком халатике подошла к мужу и взяла его за руку.

Молодой человек опустил взгляд на ту, кто всего две недели назад стала его законной супругой. Длинными пальцами поправил прядь ее черных волос, нежно прикоснулся к щеке. Ей было девятнадцать, совсем еще девчонка. Он любил ее.

– Очень, - признался он.

– Но все же будет хорошо? - Спросила она заглядывая мужу в глаза.

– Все будет хорошо, - помедлив, ответил он.

– Какой ты у меня! - улыбнулась она. - Ба-а-атюшка, - произнесла она деланным тоненьким голоском, растягивая слова как мультяшный персонаж, и рассмеялась.

– Завтра стану.

– И как мне тебя называть? - она обворожительно улыбалась, - Отец Иван?

– Отец Иоанн, - поправил, гордо приосанился, скорчил надменную мину, но не удержался и тоже заулыбался.

– "Отец Иоанн", - повторила она, словно пробуя на вкус новое имя молодого мужа. - Не, мне не нравится. Буду называть тебя "ба-а-атюшка".

* * *

Петухи орали, надрываясь до хрипа. Один, второй, третий... Да сколько же их в этой Богом забытой деревне?

Киприан попытался сесть, ударился головой о потолок и рухнул обратно на неприятно пахнущую подушку.

Вчера Киприан растопив печь, хотел было лечь спать на кровати, но тонкое шерстяное одеяло, подушки и старый полосатый матрас отсырели. Три глотка самогона на голодный желудок немного согрели и привычно умиротворили Киприана, но не до такой степени, чтобы не понимать: спать на кровати значило гарантированно замерзнуть. А начинать знакомство с новым местом служения сопливым, да с температурой очень не хотелось.

Опьяневший, засыпающий от усталости разум напомнил то ли увиденное в старом детском кино, то ли прочитанное в сказке с черно-белыми иллюстрациями: спать можно и на печи. Там тепло.

Выбрав менее влажную подушку, Киприан взобрался на печь и тотчас выключился, не успев ни снять мокрые носки, ни устроиться поудобнее на жесткой лежанке.

Петухи горланили так, словно предупреждали не о восходящем солнце, а о нашествии жестоких галлов. Все тело болело, особенно спина, хотелось еще часок-другой поваляться, но под страстные вопли проклятых птиц ни о каком отдыхе и речи не шло. Да и печь за ночь остыла...

Выбравшись из узкой щели под потолком, где провел ночь, Киприан понял, что безумно голоден. Взять с собой хоть булку хлеба, хоть пачку китайской лапши не хватило ума. Порыскав по кухоньке, обнаружил на полке в жестяных банках соль, лаврушку, горсть перца в зернах, в сундуке одиноко забился в угол мешок с превратившемся в камень сахаром. Не нашлось даже самого завалящего пакетика с дешевым чаем.

– Но в деревне же должен быть магазин, - неуверенно предположил Киприан, - Как его? Сельпо.

Достал телефон, посмотрел на часы. Около семи.

Положил было телефон в карман, и тотчас достал. Ожидаемо, сети нет. Что же, будет трудно, но придется потерпеть. Шок-терапия лечения интернет-зависимости. Для сорокалетнего монаха как-то неуместно столько времени проводить в социальных сетях, даже если оправдываешь себя, называя этот таймкиллинг "православной интернет-миссией".

– Господи, мой Господи, радость Ты моя, - невесело пробубнил Киприан и направился в храм.

В свете восходящего солнца церковь не казалась такой уж мрачной. Да, двухсотлетний красный кирпич потемнел, купола без крестов стали и вовсе черными, колокольню с одного бока словно обгрызла исполинская крыса и даже чахлое деревце выросло там, где должны быть колокола. Но окна застекленные, входные двери новые, с современным замком. И табличка с большими блестящими буквами: "Русская Православная Церковь. Храм святых Флора и Лавра. 1804 год" и ниже мелким шрифтом: "Памятник архитектуры. Охраняется государством".

Внутри храм казался даже больше, чем снаружи. Человек на пятьсот, никак не меньше. Очевидно, Хлоровка два века назад была несколько более многолюдной. Пахло сыростью и запустением. Полы хорошие, местами щербатые, потертые древние плиты еще с легкостью могут прослужить не один десяток лет. Фрески сбиты. На высоте десяти метров из стен торчат неуместные здесь ржавые кронштейны, вероятно, в годы советской власти храм был разделен на два этажа. Во что его превратили безбожники? Склад? Клуб? Иконостаса, понятно, нет. Алтарь обозначают две напечатанные на промышленном принтере и натянутые на деревянные рамы двухметровые ростовые иконы Иисуса Христа и Божией Матери.

Киприан перекрестился и поднялся в Алтарь.

Фанерный куб, покрытый потертой белой скатертью с вручную вышитым крестами и простенькими узорами по краю - Престол. Старый комод - Жертвенник.

Киприан исследовал содержимое ящиков комода. Упаковка свечей, банка лампадного масла и две пластиковые лампадки, большой эмалированный ковш и (величайшая ценность!) четыре бутылки, на которых поверх родных этикеток скотчем приклеены странички, вырванные из карманной записной книжки, с торопливыми буквами "Богослужебное вино". Достав одну бутылку Киприан облизнулся. До дрожи захотелось откупорить и сделать хоть один глоточек. тяжело вздохнув, он вернул бутылку на место и поспешно закрыл дверцу.

"Господи, мой Господи, радость Ты моя", - безрадостно пробормотал Киприан.

– Батюшка, - послышалось от дверей.

В храме стояла старушка. Вся в черном. Длинное платье, безрукавка из плотного сукна, платок повязанный как-то по-особому. Старушка опиралась на лыжную палку. Лет тридцать назад у Киприана были советские деревянные лыжи, красные, с белой надписью "Марий Эл" и именно такими вот палками.

– Батюшка, - старушка переломилась на пополам, низко кланяясь, - благослови.

Киприан подошел к ней и осенил крестным знамением. Хотел положить благословляющую руку на склоненную голову, но старушка с неожиданной ловкостью поймала его ладонь и, крепко сжимая, подтянула к иссохшим губам, чтобы страстно облобызать.

– Как ты вовремя, батюшка, - голос старушки хрипел, словно она сдерживала застрявший в горле кашель, - Как ты вовремя!

– Что случилось? - спросил Киприан без энтузиазма.

– Хрол Фомич помирает. Исповедуй его, - старушка говорила тоном, к которому Киприан не привык. Она не просила: "Исповедуйте", не спрашивала совета: "Исповедовать бы", она повелевала тоном не требующим возражений.

Киприан подумал, что в известное время старушка была первым секретарем райкома партии или председателем колхоза, не иначе.

– Кто вы, бабушка? - спросил он елейным голосом. - Как ваше святое имя?

– Тайная монахиня Устинья, - в хриплом старушачьем голосе слышалась сила. Не ответила - отрапортовала.

– Тайная? - Киприан даже не подумал сдержать ироническую улыбку.

В годы советских гонений такое явление как "тайные монахи" имело место быть. Монастыри разгонялись, монахи преследовались, атеистическая власть стремилась задушить Церковь, в том числе и через тотальный контроль за рукоположениями и постригами. Пытающиеся сохранить духовную независимость от руководящей и направляющей роли Коммунистической партии Советского Союза, бывало, принимали тайные рукоположения или тайные постриги. Ярким примером такого был великий философ Лосев Алексей Федорович, тайный монах Андроник. Но, насколько был осведомлен Киприан, вот уже как три десятка лет нет ни Советского Союза, ни гонений, ни удушающего контроля Коммунистической партии.

Да и в чем тайна, если представляешься первому встречному попу как "тайная монахиня"?

– А я иеромонах Киприан, ваш новый настоятель, - представился Киприан.

– Пойдем, - Устинья решительно развернулась и резво похромала к выходу. Лыжную палку она просто несла, перехватив за середину, как жезл или посох, не имея ни малейшей необходимости на нее опираться. - Надо спешить.

– Подождите, - крикнул Киприан в спину старушке, - я возьму епитрахиль и крест!

Глава 3. Хлор Фомич

– Далеко живет Флор Фомич? - спросил Киприан торопливую старушку.

– Хлор, - твердо сказала старушка не поворачивая головы, - дом Хлора Фомича за мостом.

Объяснять ей, что Хлор - это неверное произнесение древнего имени Флор, Киприан не стал. Прожив последние восемь лет в районном центре истинный горожанин Киприан только там встретил по-настоящему упрямых, прямо скажем, упертых бабок. Решив что-то для себя они готовы были стоять до конца, и ни доводы разума, ни апелляция к свидетельству святых или постановлениям Соборов никак не могли повлиять на их зачастую самые нелепые убеждения. Такое упрямство в собственных заблуждениях было характерно именно для людей преклонного возраста, у молодежи его уже нет. Впрочем и не удивительно. Эти старухи пережили войну, восстанавливали из руин страну, трудились на комсомольских стройках и были свидетелями агонии конца восьмидесятых и мучительного разложения начала девяностых годов той страны, которой отдавали силы, пот, да и саму жизнь. А если это были церковные старухи, то - вообще не подходи. Их некогда пытались столкнуть с избранного ими пути все силы комсомола и десанты атеистических проповедников, вся мощь государственной пропаганды и осуждение советской трудовой общественности. В этом горниле были выкованы несгибаемые, удивительные упрямцы, готовые скорее умереть, чем позволить себя убедить. Даже в малом.

Что же, Хлор, значит Хлор.

Как Киприан выяснил вчера вечером, Хлоровка располагалась в лощине между двух невысоких холмов, а при свете утреннего солнца увидел, что ее разрезает на две неравные части ленивая узкая речушка. На этом берегу возвышался над деревней храм, шла дорога изредко видевшая автомобили. По обе стороны дороги умирали деревянные, почерневшие от времени, с трухлявыми узорами наличников, покосившиеся от усталости дома. Некоторые все еще обитаемые, с огородами и плодовыми деревьями, с курятниками и свинарниками. Несколько заброшенных. Слепые заколоченные окна без стекол, провалившиеся крыши, заросшие бурьяном... черные трупы изб. На том берегу, насколько смог рассмотреть Киприан, все дома шли в одну линию вдоль бережка, и все они давно оставлены умершими или уехавшими хозяевами.

– А как речка называется? - спросил Киприан.

Устинья долго не отвечала, не сбавляя шаг приближаясь к дому Хлора Фомича.

– Малая Ивовка, - наконец сказала она.

Киприан решил, что название соответствует речушке. Во-первых, она Малая - не шире двух метров, а во-вторых, поросла ивами, склонившимися над ней, в тщетной попытке перебраться на противоположный берег.

Навстречу шли по-солдатски строем дюжина белых гусей, увидев тайную монахиню Устинью они решительно перешли на другую сторону, и недовольно загоготали.

– О! Сельпо! - Киприан заметил единственное кирпичное здание с двумя входами. Над одним вывеска "Продукты", над другим "Почта". - А когда магазин откроется?

Есть захотелось смертельно.

– Во вторник, - раздражительно сказала Устинья.

– Как во вторник? - разочарованно выходнул Киприан. Сегодня только пятница, до вторника он точно с голоду опухнет.

– Магазин - по вторникам, - пояснять что-либо Устинья не пожелала, - Почта - раз в месяц, когда пенсии привезут.

Единственный мост через Ивовку оказался на самом въезде в деревню. Вчера вечером Киприан его не заметил, и понятно почему: деревянный, ветхий мост, едва ли способный выдержать вес даже самого легкого автомобиля, прятался в ветвях двух огромных ив, наклонившихся друг к другу с противоположных берегов.

Пройдя по мосту, Устинья буквально рванула к единственному обитаемому дому на этой стороне реки. Хромая, почти прыжками, так она торопилась, подбежала к окну, заглянула в комнату и постучала по стеклу резиновой рукояткой своей лыжной палки.

– Должны успеть, - кашлянула Устинья, и быстрым шагом, уже не галопом, устремилась с калитке.

Забор местами завалился, однако калитка выглядела если не новой, то крепкой. Два мощных столба с перекладиной, украшенные замысловатой резьбой, массивные петли - калитку скорее можно было назвать вратами или даже порталом.

Киприан улыбнулся своим мыслям.

Устинья подошла к калитке, но вместо того, чтобы просто войти, остановилась, сложила пальцы обеих рук в неведомые мудры, чем-то похожие на фиги, и, что-то пробормотав, толкнула дверь концом лыжной палки. Войдя во двор она, схватив свою палку двумя руками, замерла, как если бы ожидала нападения собак или какой другой опасности.

На пороге появилась женщина, по виду, лет около шестидесяти. В простеньком в цветочек халате, переднике, белом платке и галошах.

– У, ведьма! - прошипела Устинья.

Вообще-то на старую безумную ведьму скорее походила она, "тайная монахиня", а не эта полная, курносая, с добрыми голубыми глазами, прямо-таки архетипическая русская деревенская бабушка.

– Иди отсюда, - беззлобно сказала она.

– Пусти, - потребовала Устинья, поднимая палку, - прокляну!

– Никто никого проклинать не будет! - решительно заявил Киприан, выступая вперед, - Простите, меня зовут отец Киприан, я ваш новый настоятель. Эта добрая старушка сказала мне, что некий Фрол Фомич нуждается в исповеди. Как священник я был обязан...

На него даже не посмотрели.

Бабушка и старуха не меньше минуты смотрели друг другу в глаза. Потом бабушка отступила.

– Входи, - разрешила она упавшим голосом.

И старуха вошла, бросив Киприану через плечо:

– Что встал? Время не ждет.

Проходя мимо бабушки, Киприан пробормотал извинения, но его снова не одарили и мимолетным взглядом. Словно и не было его.

Вообще-то Киприан не стал бы играть в эти бабьи игры с гляделками и проклятьями, если бы его не ждал умирающий, нуждающийся в последней исповеди. Последние пару лет Киприан пил, последние полгода - сильно. Но совесть не пропил. А она, христианская совесть, требовала от Киприана выполнить его священническую обязанность.

В большой комнате на лавке за пустым столом сидели три одинаковые старушки. То ли возраст их сделал одинаковыми, морщинистыми, маленькими, согбенными, то ли они были сестрами.

– Здравствуйте, - приветствовал их Киприан, но и они не взглянули на него.

В маленькой комнате с крошечным, закрытым ставнями окном, на массивной кровати, словно по ошибке попавшей сюда со съемок плохого отечественного фэнтези, лежал старый дед. Киприан решил, что кровать заинтересовала бы любого этнографа и краеведа, а эпигоны академика Рыбакова написали бы еще с дюжину статей. Не ножки - четыре пня прямо с корнями, высокая спинка, все покрыто столь же замысловатой как и столбы врат резьбой.

"А старик-то был мастером-краснодеревщиком", - решил для себя Киприан.

Сам старик был не менее интересным. Благородное белое лицо с аристократическим носом, длинные седые волосы тщательно расчесаны, тонкие пальцы сложенных на животе рук. Так должен выглядеть граф или английский лорд, владелец сложного титула, а не дед по имени Хлор Фомич.

Он полулежал на подушках, до груди закрытый простым шерстяным одеялом. Мирно спал.

– Исповедуй его! - приказала Устинья.

Киприан подошел к кровати.

– Флор Фомич, - негромко позвал он, дотронувшись до сухой руки старика.

Никакой реакции.

– Флор Фомич! - чуть громче.

Старик спал.

Или уже мертв?

Киприан склонился послушать, дышит ли.

Старик дышал.

– Исповедуй его! - повторила приказ Устинья.

– Спящего? - иронично улыбнулся Киприан. Первый день на новом месте служения ему решительно не нравился. Ввязала его безумная старуха в глупейшую историю.

– А ты что, ждешь пока он проснется? - зло спросила Устинья, - Исповедуй! Пока спит...

– Вы в своем уме? - искренне удивился Киприан. Одно дело люди, глубоко невежественные в вопросах веры, не умеющие даже сложить пальцы для крестного знамения, не говоря о высокой метафизике, но ты то, старуха, монахиней себя назвала.

Несмотря на то, что Киприан и Устинья говорили вслух и довольно громко, спящий дед даже не поморщился. Спал он крепко.

Киприан решительно повернулся к выходу, намереваясь еще раз просить прощения за внезапное вторжение, объясниться, расспросить о состоянии здоровья Хлора Фомича, и почти столкнулся с архетипической бабушкой. Расширенными от удивления глазами она смотрела на Киприана.

– Кто вы такой?! - недобро спросила она.

Киприан вновь представился, извиняющимся тоном.

Бабушка несколько раз моргнула, как если бы не совсем поняла.

– Понимаете ли, - продолжал Киприан, - мне сказали, что Флор Фомич умирает и просит о последней исповеди. Я все бросил и бегом сюда. Понимаете ли, это мой священный долг...

– Просит? - переспросила бабушка, - Это уж вряд-ли. Дед не был окрещен и в Бога вашего не верил.

"Старая дура!", - Киприан зло выругался про себя на "тайную монахиню". И тут мысленно же запнулся: "Вашего?".

– Вы Касьяновне не верьте, она просто старая дура, - очень по-доброму сказала бабушка, и отступила в большую комнату, приглашая и Киприана выйти из спальни.

Киприан обернулся, взглядом поискал свой портфель. Всегда на требы он ездил со своим старым кожаным портфелем, в котором было все необходимое: Евангелие, Требник, святая вода, кропило, масло и кисточка для елеосвящения, кадило. Обернулся по привычке. И краем глаза заметил письменный стол с чернильницей и перьями, не гусиными, а такими, какие можно было встретить на почтамте провинциальных городков года так до 85-го, стопку листов плотной серой бумаги, исписанных мелким почерком, и две полки на стене, совсем простые, едва оструганные, что показалось странным в спальне искусного краснодеревщика, на них стояли и лежали несколько книг. "Волшебная гора", "Шаманизм" Элиаде и "Примитивные формы религии" Токарева. За те секунды, что Киприан осматривал спальню, пока не вспомнил, что портфеля с собой не брал, он бы не смог прочитать названия на корешках книг, если бы в его библиотеке не было точно таких же.

Киприан всегда был уверен, что о человеке очень многое можно сказать по его библиотеке. Если библиотеки нет - это тоже очень о многом говорит. Предположить же, что старый дед в глухой, отрезанной от мира деревне читает классиков религиоведения, Элиаде и Токарева, он не мог никак. По правде говоря, да и не поверил бы, если ему про такое кто-либо рассказал.

– Я провожу вас, отец Киприан, - напомнила о себе бабушка.

Киприан вышел из спальни и посмотрел на трех старушек. Они все так же безучастно сидели за столом и смотрели на дверь спальни выцветшими от времени некогда голубыми глазами.

– Фрол Фомич ваш отец? - спросил Киприан, чтобы ни к чему не обязывающим разговором смягчить неловкость от вторжения.

– Хрол Фомич мой отец, - подтвердила бабушка.

– А как ваше имя, позвольте поинтересоваться?

– Лилия Тимофеевна.

Киприан прикусил язык, вопрос "Почему Тимофеевна, если отец Хрол?".

"Ты, болван, никогда не слышал про приемных детей?!".

– А как его здоровье? Ус... хм... Касьяновна сказала, что он, буквально "помирает", - Киприан решил называть "тайную монахиню" так, как ее назвала Лилия Тимофеевна.

– Болеет, - бабушка взяла Киприана под локоть и повела к выходу из дома, - того и гляди, помрет. Так ведь сто лет почти.

– Сто? - удивился Киприан, - А как так вышло, что не крещен? Сто лет назад, читал, всех крестили...

"Может сектанты какие? Вспоминай! Кто здесь в царское время обитал? Баптисты? Хлысты? Меннониты-колонисты какие-нибудь? Да только баптисты-то в "нашего" Бога веруют", - промелькнула мысль.

– Всех, - ответила Лилия Тимофеевна доверительно, - и Хрола Фомича хотели, да только дед его предупредил родню: "Убью, - говорит, - любого, кто попробует. И попа заодно". А вот матушку мою, младшую сестру Хрола Фомича, крестили, он тогда и слова не сказал.

Лилия Тимофеевна вывела Киприана во двор и отворила калитку.

– А Касьяновну не слушайте. Она давно из ума выжила.

Выйдя на улицу, Киприан не без улыбки подумал: "Сложное у них генеалогическое древо", и пошел к мосту.

Глава 4. Легенды и мифы Хлоровки

Киприан вышел со двора и стал рассматривать резной портал. Резьба, покрывавшая столбы и перекладину врат, оказалась переплетением таинственных символов, среди которых угадывались и скандинавские руны, и закрученные свастики с закорючками санскрита, и элементы традиционного марийского и мордовского орнамента, и нарочито грубые фигурки хвостатых, рогатых или крылатых людей с большими головами, но еще больше символов Киприан опознать не смог. Тысячи значков из десятка религий были переплетены так, что невероятным образом не казались нелепым нагромождением случайных и разрозненных элементов.

- А Хлор то наш Фомич, не на шутку интересуется религиоведением, - ухмыльнулся в усы Киприан, - самолетиков только и священных аббревиатур USA из меланезийского карго-культа только что не хватает.

Смысла во всей этой мешанине не было, но автор был убежден в обратном. "Сколько же сотен часов он потратил, на то чтобы вырезать такую красоту?!"

- А Хлор Фомич очень не прост, - сказал Киприан громче, обращаясь к Касьяновне. Но ее и след простыл.

Сделав с десяток фотографий на телефон, Киприан направился в обратный путь.

На другом берегу у моста его поджидала тайная монахиня. Ну, как поджидала? Она, скрытая в ветвях ивы, по-старообрядчески скоро метала земные поклоны в сторону дома деревенского религиоведа.

- Крестись! - приказала старуха. Зло и не допуская возражений.

Киприан подошел ближе. Старуха яростно взирала на него, не спешащего выполнить приказ.

У моста, спрятанный в густых ветвях ивы прятался крест. Простой, неумело сколоченный из четырех потемневших от времени и рассохшихся досок. Если его специально не искать, то и не заметишь. На кресте, там где должен быть Распятый Христос, прибитая двумя ржавыми гвоздями висела небольшая икона. Современная, ламинированная. На иконе Киприан смог рассмотреть две фигуры выцветшие до неразличимости. Не было возможности даже понять, эти двое святых мужеского полу или женского: Петр и Павел? Адриан и Наталья? Елисавета и Варвара? Да может и не икона это вовсе, а фотография. От безумной старухи и этого можно было ожидать.

Не желая получить лыжной палкой, Киприан громко произнес молитву:

- Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня, грешнаго.

И широко перекрестился.

Пламя в глазах старухи погасло.

- Что ты там так долго? - потребовала она отчета.

- Ворота уж больно интересные, - и повторил: - А Хлор Фомич ваш очень не прост.

- Колдун он, - прошипела Касьяновна, - но через реку он не пройдет, тут нет его силы.

- Колду-у-ун? - протянул Киприан, едва сдерживая саркастическую ухмылку.

- Коли не знаешь ничего, зачем скалишься?

- Да я, как бы, - Киприан развел руками, - в колдунов не верю.

- Как? - Касьяновна едва не поперхнулась. Глаза ее округлились, а через мгновение она еще сильнее постарела, словно единственное, что заставляло ее жить - это уверенность: именно в нем, в Киприане, она найдет последнего соратника в непримиримой борьбе с силами зла, персонифицированными в деревенском колдуне Хлоре Фомиче.

- Так не положено мне, - примиряюще улыбнулся Киприан, - в Бога я верю, в заступничество святых, в Христово воскресение и жизнь будущего века. А вот в колдунов, - он вновь развел руками, - нет. Такому нас в семинариях не обучают.

- Ясно, - решительно заявила Касьяновна, превращаясь во властного председателя колхоза, - ты просто молод и бестолков.

Последний раз посмотрев на крест, она с удивительным проворством упала на колени и тотчас вскочила на ноги. Подобрав свою палку, старуха вцепилась в локоть Киприана и заглянула в глаза.

- Вот ты, батюшка, думаешь, я дура старая?

Киприан хотел было что-то сказать, но Касьяновна не позволила.

- Да, старая, но не дура.

Оглянувшись, не подслушивает ли кто, старуха зашептала.

- До пострига была я Октябриной Касьяновной, главным агрономом колхоза нашего. А колхоз большой! Целых четыре деревни: Хлоровка, Старые овраги, Красный яр и Исаковка. В Москве училась, и не где-нибудь, а в Сельхозакадемии имени Климента Аркадьевича Тимирязева! Научный атеизм и диалектический материализм не хуже Дулумана знала.

"Тимирязевка? Дулуман? - про себя удивился Киприан. - Да что за деревня такая! Тут обычные простецы вообще встречаются?"

Тайная монахиня Устинья повела Киприана к деревне, продолжая сжимать его локоть.

- Такой же как и ты сейчас бестолочью была. Самоуверенная. И по небу на самолете летала, и в метро под землю спускалась, но ни Бога, ни черта там не увидала.

Старуха покаянно вздохнула и покачала головой.

- Да только Хлор Фомич самоуверенность мою пошатнул. Ведь когда я сюда приехала в 63-м... молодая комсомолка, кровь с молоком... он уже стариком был! Вот точно таким же каким ты его сегодня увидел.

- Даже так? - удивился Киприан.

Старуха остановилась и, дернув монаха за рукав, заставила посмотреть ей в глаза.

- Даже так, - повторила она с нажимом.

- Всего не расскажу, не поверишь, хоть и батюшка, - продолжала Касьяновна влача за собой монаха, - но столько чертовщины здесь произошло, сколько и Гоголь не напридумывал бы! Хлор Фомич не простой колдун. Ящур на коровник наслать или колхозные сады червями поесть - то он мог, но страшно другое. Со смертью знается. Потому и не помер до сих пор. Страшные силы ему повинуются. А раз в год, в самую безлунную ночь с Макошем разговоры ведет.

"Еще и Макошь?" - подумал Киприан.

Неоязыческой чепухой сейчас никого не удивить, в сети тысячи сайтов, групп и сообществ рассказывают об "исконных древнерусских богах", густо замешивая собственные фантазии с высосанными из пальца "реконструкциями" матерых советских религиоведов, вроде Рыбакова, Иванова и Топорова. В любом сколько нибудь крупном городе есть и магазины, где можно купить идолов любого размера, древнейшие сокровенные трактаты, написанные аж в конце ХХ века, или посконно русские шкуры волка, в которых волхвам камлать надо, выбивая ритмы на шаманском бубне. Но это же молодежные игры, в худшем случае, для запутавшихся в кризисе среднего возраста и нашедших в вышитых свастиками косоворотках альтернативу тихому алкоголизму. Даже предположить, что в глухой, почти вымершей деревне, завелась секта родноверов во времена Хрущева и Брежнева - безумие. Ну не придумали тогда еще родноверие!

- Сама видела. Да не я одна! - продолжала старуха злым шепотом. - В ночь на 9 апреля 1988 года сама видела как по небу Макош-змей летел, и прямо к колдуну!

- А Макошь - это змей? - переспросил Киприан, удивленно подняв брови.

- А то кто? И есть огненный змей из глубин геенских.

- Вон оно что... Огненный змей, значит, летел? Может, метеор?

- Ты мне, еще лекцию по астрономии тут прочитай, умник! - старуха замахнулась на монаха своей лыжной палкой.

Мимо Киприана и "тайной монахини" проехал кто-то толстый на мотоцикле с коляской. "Ну, слава Богу! - возрадовался про себя Киприан. - Кроме ведьм, колдунов и огненных змеев есть тут и мотоциклисты, а значит шанс не сойти с ума все еще есть!"

- Дальше слушай - то важно! - старуха не унималась. - Как прилетит Макош-змей, так и случаются в колхозе несчастья! И с каждым годом все более страшные... Не знаю, чем бы все кончилось, но в 92-м послал Бог нам святого человека. Странника. Смиренного инока Иисуса...

Киприан не удержался:

- Смиренного?

Нет в русском православии традиции давать имя Иисус детям в крещении или монахам в постриге. Киприан знал только один исключительный случай: преподобный Иов Анзерский, подвижник Соловецкого монастыря. В начале XVIII века он совершал свой духовный подвиг в Гефсиманском скиту на острове Анзер, и в глубокой старости принял великую схиму с именем Иисус, в честь ветхозаветного святого Иисуса Навина.

- Смиренного, - с нажимом повторила тайная монахиня, - он крестным ходом обошел Хлоровку и воду в речке нашей освятил, так и запер колдуна. Но предупредил: то не навсегда.

- А про инока того что еще известно? Ну, кроме того, что он смиренный? - эта часть рассказа Киприану показалась более интересной.

Касьяновна сбилась, в задумчивости остановилась.

- Странник он. Говорил, с Украины откуда-то, кажется с Почаева идет до Свердловска. У святого царя Николая Великомученника прощение для России вымаливать. За предательство, значит, и за убийство...

- У, - со значением сказал Киприан, а сам подумал: "сектант-царебожник".

- Говорил, в ангельский чин постриг его тайный епископ блаженный Саваоф. И преподал ему великие благословения.

"Час от часу не легче! - покачал головой Киприан, - Саваоф! Небось, тоже "смиренный"! Очевидно, катакомбники в оккультную секту выродившиеся. Какие только секты в 90-е Россию не наводнили! Скольким людям мозги поломали!".

- Тогда он меня в монахини тайные и поставил, - продолжала старуха, - И велел крестным ходом вокруг деревни ходить. Обязательно в первое полнолуние после весеннего равноденствия. Сильную молитовку читать. И крест у моста поставить.

- Сильную? - переспросил Киприан.

- Сильную! - обозлилась старуха. - Как видишь, до сего дня заперт колдун! Все кто на том берегу жили - сгинули, а речка освященная нас уберегла... Но стара я уже. Скоро помирать, и некому меня заменить... Все безбожники! Или такие как ты - бестолочи.

Киприан вспомнил тетрадки-помянники в доме, где ночевал.

- Все ли безбожники? А та молитвенная старушка, которая дом свой Церкви отписала? Упокой ее душу, Господи.

- Катерина то? Ну ее! - Касьяновна сплюнула.

- Враждовали?

- Да не то слово! Фельдшером нашим была, пока на старости лет умом не повредилась.

"Что за напасть? Просто эпидемия повреждения умом. Может тут вода плохая?"

- А говорила я ей! И про Хлора Фомича говорила! И про Макоша! И про смиренного инока Иисуса говорила, - в голосе несчастной Касьяновны прорезались истерические нотки. - А она вместо того, чтобы тайной моей молитовке обучиться, все в епархию ездила да про какого-то владыку рассказывала. Что за владыка - того не знаю.

- Православный епископ, - подсказал Киприан, вспоминая, кто же был архиереем в 90-е.

- Того не знаю. Говорю же, повредилась она. А все потому что мне не поверила и не захотела помогать крест новый поставить, когда предыдущий ветром сломало.

- А зачем вы мне, Октябрина Касьяновна, все это расскали? - Киприан решил, что будет называть старуху именно так, катакомбных, то есть сектантских, постригов он не признавал и монахиней ее больше считать не мог.

- Да чтобы ты понял, бестолковый, исповедовать Хлора Фомича надо пока не помер! Ведь как помрет - недолго ему - так вырвется вся злоба смиренным иноком Иисусом запертая! Великим бедам быть! Упырем он станет, и с упырицами своими, - видел тех мертвых старух? - лютый ад всем устроит!

- А... теперь понятно, - прошептал Киприан.

- Что понятно тебе, бестолковый?

- Если он со смертью знается и бессмертный, то зачем ему помирать?

- Потому что время его пришло. Иконочку видел?

Киприан посмотрел далеко ли еще до храма идти, только там он мог бы вырваться из цепких старухиных рук и скрыться от ее безумного шепота.

- Видел? - взвизгнула старуха.

- Видел.

- Совсем побледнела, значит скоро. Он как и дед его должен был силу свою колдовскую внуку некрещенному передать, да с Макошем познакомить! Но Коленька как ушел в армию, так и не хочет больше с Хлором Фомичем знаться. Каждый месяц Лилька-ведьма ему письма пишет, пару раз в райцентр ездила, телеграмму слала - зовет. Но Коленька теперь, как говорят, полковник, а то и целый генерал, ему недосуг...

Киприан закатил глаза. Историю еще и про генерала он вытерпеть уже не мог.

- Хватит, Октябрина Касьяновна! Мне надо церковь к службе готовить. До свидания! - вырвал рукав из цепких пальцев старухи и как мог быстро направился к храму.